ТРИНАДЦАТЬ ЯЩИКОВ ПАНДОРЫ

Сборник

От составителя

Эта книга, дорогой читатель, — о неожиданностях и сюрпризах. И, разумеется, о любопытстве, которое, как все мы помним, кошку сгубило.

Сгубило оно и первую (если верить древним грекам) женщину — Пандору, жену Эпиметея, невестку Прометея. Зевс вознамерился отомстить Прометею за то, что тот выкрал для людей огонь, и создал некий сосуд, который запрещено было открывать — иначе на человечество обрушились бы беды неисчислимые.

Сосуд этот хранился в доме у Прометея — и Пандора, снедаемая любопытством, разумеется, его открыла. Как оказалось, те самые беды неисчислимые и были заточены в сосуде — теперь же вырвались на волю и обрушились на человечество.

В позднейших пересказах сосуд превратился в ящик, а Пандора стала символом несдержанного, чреватого опасностями любопытства. Справедливо это или нет — вопрос другой, но «ящик Пандоры» навсегда вошел в нашу культуру как нечто манящее, притягательное, неизвестное. Грозное и карающее.

Наши «Тринадцать ящиков Пандоры» именно таковы: это тринадцать историй, рассказанных писателями из Великобритании, Польши, России, США, Украины, Чехии. Львиная доля текстов написана специально для нашей антологии или же специально для нее переведена.

Так, впервые наши читатели смогут познакомиться с еще одним рассказом блистательного Терри Пратчетта: «Верхние меги» приглашают нас в опасное путешествие по параллельным Землям. Это история, которая положила начало его циклу о Долгой Земле, но была написана задолго до него и может читаться как совершенно самостоятельная.

Марию Галину нет нужды особо представлять читателям серии наших антологий: самобытный поэт, блистательный прозаик и вдумчивый критик, она в равной степени удачно существует в нескольких литературных «измерениях». Ее произведения не раз переводились на зарубежные языки, получали престижные премии. В «Дриаде» Галина показывает, как легко (и ужасно) обыденное может обернуться чем-то совершенно иным… а впрочем, таким ли уж неожиданным и столь ли уж страшным?..

Среди современных польских авторов нынешней антологии Томаш Колодзейчак в представлении уже не нуждается. На этот раз он предлагает нам историю, которая происходит не во вселенной Солярного Доминиона и не на пустошах Последней Речи Посполитой. Рассказ о фомолях — внецикловый, и напоминает он фантастику семидесятых-восьмидесятых: по-настоящему добрую, но с ироничным прищуром.

К тому же поколению, что и Колодзейчак, принадлежит Рафал Кошик. У себя на родине он знаменит в первую очередь популярнейшим подростковым циклом о Феликсе, Нете и Нике, но взрослые читатели не меньше ценят его взрослые романы и повести. Кошик неоднократно получал престижные жанровые премии, в том числе в 2018 году за свой новейший НФ-роман «Четки». Небольшая повесть «Прыжок» — не только история о загадочных происшествиях, в которые оказывается втянут обычный архитектор, но и — в первую очередь! — история о любви.

Анна Каньтох — еще одна многажды награжденная в Польше писательница — в рассказе «Портрет семьи в зеркале» снова возвращается в магический мир Доменика Жордана. Этот рассказ — первый по внутренней хронологии цикла, и читать его можно отдельно от других, но если вам понравится — не забудьте о «Черной Сессе» из сборника «Эпоха единорогов».

Впервые на страницах нашей серии — коллега из Чехии. Юлия Новакова уже хорошо известна не только у себя в стране, но и англоязычным читателям: ее рассказы не раз выходили в таких журналах, как «Clarkesworld» и «Azimov’s», а также в антологиях, где рядом с нею публиковались Питер Уоттс, Гper Иган, Кен Лю и другие ведущие мастера жанра. «Заклинатель корабля» — небольшая, но полная интересных идей и концепций история об опасных открытиях и парадоксальных решениях.

Собственно, о ящиках Пандоры — в прямом, буквальном смысле этого словосочетания — и рассказ американца Алекса Шварцмана. Алекс — многолетний редактор антологий юмористической фантастики «UFO», автор рассказов и миниатюр, и его «Интернет для фэйри» посвящен весьма необычной лавочке, а также ее экзотическим клиентам.

Новый рассказ предлагает нашим читателям и «нечаянный патриарх» славянского фэнтези Святослав Логинов. Как всегда, это небольшая, но полная точных деталей и остроумная история о том, как опасны бывают порой наши желания…

А вот рассказ Кира Булычева уже несколько раз публиковался, но относится, пожалуй, не к самым известным его произведениям, — а жаль. Автор книг о приключениях Алисы Селезневой умел писать тонкую, психологическую прозу, и «Чечако в пустыне» в который раз это подтверждает.

Писатель Ник Средин живет в Днепре, но родился и вырос в Беларуси, и рассказы на белорусском материале — его конек. «Упырь из Дукоры» на первый взгляд может показаться очередным оммажем «Ведьмаку» Сапковского: здесь вам и охотник на упырей, и лаконичный, со сдержанной иронией, стиль автора, — но первое впечатление ошибочно, и финал многих изрядно удивит.

Отдельно упомянем о двух крупных повестях в сборнике. Одна из них — «Дядюшка с джутовой сумкой» — написана на редком в наше время материале современной Африки. В советские годы таких историй было много, но придумывали их люди, ни разу за пределы Союза не выезжавшие. А вот автор «Дядюшки…», Александр Голиусов, — кандидат медицинских наук, профессиональный эпидемиолог, который не раз бывал в экзотических странах.

«Дядюшка», собственно, и написан во многом на основе личных наблюдений — и история о бремени белого человека подана здесь в неожиданном, жестком ключе.

Повесть Сергея Легезы — тоже о странах экзотических, но этих-то стран нет на карте, в отличие от викторианской Англии, из которой начинают свое путешествие его герои. Это непростой текст с многоуровневой интригой, но внимательный читатель будет вознагражден, и с лихвой!..

Злосчастная Пандора, выпустившая в мир столько горестей и бед, говорят, оставила на дне сосуда еще кое-что — надежду. А еще говорят, будто именно ее дочь Пирра и сын Прометея Девкалион оказались единственными смертными, которые пережили всемирный потоп.

Так, может, пресловутый ящик Пандоры не столь уж однозначно ужасен?

Проверим, читатель?

Терри Пратчетт

Верхние меги

Этот рассказ развился потом в цикл «Бесконечная земля». Поначалу он был просто наброском, безделицей, за которую я взялся, отправив роман «Цвет волшебства» своему тогдашнему издателю, Колину Смиту. Я все себе очень четко представил и хотел написать об этом цикл рассказов. Я все еще возился с этой идеей, когда «Цвет волшебства» вышел в свет и необъяснимым образом завоевал популярность большую, чем любая моя прежняя книга.

Что же было делать в таких обстоятельствах скромному автору? Задумка «Безумной звезды» уже плясала у меня в голове и набирала силу, так что с некоторой неохотой я спрятал под сукно «Верхние меги», которые хотел положить в основу целого цикла, и откопал их заново лишь несколько лет назад над блюдом с перепелиными яйцами на литературном обеде в компании моего американского агента Ральфа Вичинанцы и Роба Уилкинса. И так, обсудив идею со Стивом Бакстером, которого я всегда считал лучшим автором твердой НФ в Соединенном Королевстве, я отправился в новое странствие.

Честно говоря, я даже рад, что так получилось; так вышло намного веселее.

Говорят, Даниэль Бун[1] собрал бы лагерь и пошел дальше, если бы заметил дым чужого костра. По сравнению с Лари Линсеем Бун был просто патологическим болтуном.

Кто-то еще оказался в этом мире. Его мире. Это словно найти ноготь в тарелке с супом. Бесит. Да так, что волоски на загривке встают дыбом.

Линсей развернул систему антенн среди сосен на взгорье. На фоне девственно чистых частот этого мира слабый всплеск прибытия прозвучал кристально ясно; на миниатюрных дисплеях он высился Эверестом среди фоновых муравейников. Только один тип людей мог забраться так далеко в меги. Вительство. В личном словаре Линсея это слово было под завязку набито смыслами, точно какое-то древнекитайское словечко, в котором скрыта целая россыпь идей. «Вительство» значит правила, и налоги, и вопросы, и помехи. И других людей. А это точно было вительство, ведь, чтобы забраться в верхние меги, нужны деньги, и в обычных обстоятельствах такую сумму смогло бы собрать только оно. Вдобавок обычные люди не любили оказываться в такой дали, где нужны очень тонкие настройки, а до ближайшего поселения — несколько недель пути в реальном времени. Обычные люди не любят оказываться так далеко от других. Но не только в этом дело. В верхних мегах начинались изменения.

Еще один всплеск. Двое. Линсей почувствовал себя в толпе.

Они наверняка с передовой базы. Линсей испытал приступ раздражения: это он приходит на передовую базу, а не они к нему. Трудно себе представить, что же их заставило выбраться сюда. Зато он легко вообразил, как они ошеломленно озираются и не могут его найти. Третье правило выживания здесь гласило: держись подальше от точки прибытия.

Для верности он взял пеленг, поднял винтовку, которая стояла у штурманского стола, и двинулся прочь через кустарник. Любой наблюдатель заметил бы, как Линсей старается держаться в тени, выходя из укрытия только в случае необходимости, и то ненадолго. Но никакого наблюдателя тут не было. А был бы — Линсей уже подкрадывался бы к нему сзади.

Люди ошибались насчет Робинзона Крузо. Воображали себе веселого, но решительного мужика, который только и думает, что о трусах из козьей шкуры да об освобождении рабов. Но кто-то на передовой базе одолжил Линсею потрепанный томик. Робинзон Крузо провел на своем острове более двадцати шести лет, как выяснил Линсей, и большую часть этого времени потратил на постройку частоколов. Это Линсей одобрил: мозги у парня были в правильную сторону сдвинуты.

Здесь стояло позднее лето. Здесь — это примерно в районе южной Франции, хотя Кулак так измочалил побережье, что его уже было не узнать. Тут уже остались не только кратеры, которые настолько разнообразили ландшафт пару десятков Земель назад. Здесь Кулак прочесал Европу и западную Азию, так что здоровенные куски полетели к самому ядру в языках плазмы. Должно быть, зима тянулась несколько лет, прежде чем атмосфера сбросила большую часть пыли. Когда небо прояснилось, времена года перепутались. Дуршлаг, в который превратилась Европа, очутился немного ближе к новому экватору, Земля стала вихлять на орбите, а ледовые шапки быстро разрастались.

Однако человечество тогда постигало премудрости сельского хозяйства и всего этого не заметило. Стая рантелоп сторожко следила за передвижениями Линсея. Он не охотился на здешней Земле — для этого было проще отпрыгнуть на одну назад, — но все равно животные ему не доверяли. Пришедшая следом за Кулаком зима не сумела полностью истребить всех приматов, а оставшиеся в этих местах бабуины были жестокими охотниками.

Бабуин, которого он окрестил Абиз Яном, наблюдал за ним с удобного места на высоком валуне. Линсей радостно помахал ему. Абиз Ян увидел винтовку. И в ответ махать не стал.

Пришелец осторожно крался, укрываясь за выступом плавленого стекла. Двигался он так, будто скрытности учился исключительно по остросюжетным фильмам. В руке он держал маленький пистолет. На вид — без особой убойной силы, но Линсею это все равно не понравилось.

Он выстрелил так, что пуля отколола кусочек камня в нескольких фугах от головы пришельца.

— Бросай пистолет сюда, — посоветовал Линсей.

Он увидел, как на лице пришельца, который тщетно буравил глазами внезапно заговорившие кусты, по очереди отразились потрясение, паника, а затем смирение.

— Пистолет, — повторил он.

Линсей уже рассмотрел пояс пришельца. Вительственная модель, само собой, но легкая. Так что пришел он точно с передовой базы, больше неоткуда.

— Ладно, куст, — ответил пришелец и бросил пистолет куда-то в сторону Линсея, а затем его руки медленно потянулись…

Каменная крошка задела ухо незнакомца, когда еще одна пуля впилась в стеклянистый валун у него за спиной.

— И пояс тоже, — сказал куст.

— Ты — Ларри Линсей, — заявил пришелец. — Все говорили, что ты — законченный параноик. Без обид, конечно.

— Без обид. А теперь двигай руками очень осторожно.

Руки двигались очень осторожно.

— Ты меня не знаешь. Думаю, мы никогда не встречались. Меня зовут Джошуа Вальенте. Из охраны. На передовой базе, понимаешь?

Он вздрогнул, когда Линсей возник всего в нескольких фугах от него. Это был старый трюк — подобраться вплотную, укрываясь в складках местности, но он всегда выбивал других из колеи.

Вальенте обнаружил, что смотрит в серо-голубые и совершенно безжалостные глаза. «Этот ублюдок и вправду выстрелит, — повторял он себе. — Даже не смотри на пистолет. Он тебя просто пристрелит здесь, куда больше никто никогда не придет. Даже тело ему хоронить не придется».

— Докажи, — бросил Линсей.

Вальенте пожал плечами — и понадеялся, что вышло это неагрессивно.

— Не могу.

— Все хорошие охранники носят с собой пластиковые карточки, — сообщил Линсей. — А на них — свои маленькие картинки, на случай если забудут, как они выглядят.

— Но только когда они на службе. Можно я встану?

Линсей отступил на шаг. Возможно, это означало да. Вальенте решил не рисковать.

— Больше нет передовой базы, — сказал он настолько сдержанно, насколько смог. — Станция-то стоит как стояла, но людей нет. Они мертвы.

Он помолчал, ожидая реакции. Но его слова упали будто кирпич в озеро патоки.

— Ты ничего не скажешь? — спросил он.

— Нет. У меня ружье. Говоришь ты.

— Ладно, бессердечный ты ублюдок: их кто-то отравил. Помнишь ручей, из которого все брали воду? Вот его. Я был на охоте. Но увидел ее, когда вернулся. Громила оборудование. А потом начала прыгать. Я за ней гнался досюда, пока не запеленговал твой маячок.

Линсей некоторое время молча разглядывал его.

— Время от времени я прихожу на базу, — проговорил он. — И никогда там тебя не видел. Даже не знал, что у них там есть охранники.

— Я прибыл всего три недели назад.

— Вижу, справился с работой на отлично, — бросил Линсей.

— Послушай, она здесь. Где-то здесь. И если мы тут будем торчать целый день, она окажется на другом конце траектории.

Погоня заняла почти четыре дня. Чтобы получить стартовый разгон, убийца воспользовалась генератором на базе, а вот охраннику хватило ума взять запас заряженных батарей. Это, конечно, был лишний вес, но ненадолго. По трем тысячам альтернативных Земель протянулся след из пустых батарей, выброшенных после мозголомных прыжков, когда охранник не раз кубарем катился по незнакомому ландшафту. С поясом вышла неувязка. Времени оставалось только на то, чтобы либо захватить продвинутую модель, специально разработанную для верхних мег, либо найти батареи и рюкзак для них. И то, и другое никак нельзя было успеть.

Требовалось время, чтобы позаботиться о телах. Яд действовал заметно, хоть и медленно. Потом нужно будет это сделать.

Охранник был не очень опытен в прыжках, но одну вещь знал точно: нельзя скакать по альтернативным мирам, не двигаясь по горизонтали. Преследуемому легче всего будет подстеречь тебя в том самом месте, откуда все началось, даже стрелять не придется. Хватит и тяжелого камня.

Так что весь фокус в том, чтобы пригнуться, прыгнуть и побежать, ну и иногда рискнуть и проскочить два-три мира за раз. Оба они иногда урывками спали — где придется. Мясо было легко раздобыть, но трудно приготовить. Один раз они выпрыгнули спиной к спине, на расстоянии нескольких футов друг от друга. Оба выстрелили и снова прыгнули, так что их пули помчались прочь друг от друга над безлюдной землей, чтобы стать, наверное, единственными артефактами, которые увидит этот мир.

«Ты не обязан это делать, — шептал охраннику внутренний голос. — Никто от тебя такого не ждет, тебе не за это платят. Зачем играть в рейнджера? Даже если победишь, как потом вернешься? Годы на это уйдут, даже если сумеешь дойти назад». И тогда он прижимал этот голос к воображаемой стенке и говорил: «Потому что там, на базе, осталось пятеро детей, и младшему из них было всего три года, а яд поражал нервную систему, и они еще не совсем умерли, когда я там оказался».

И вот они бежали, прыгали из мира в мир, и постепенно микроскопические изменения начали накапливаться. Пока оба не выбрались в верхние меги.

На детекторе Линсея светились две точки. Женщина лежала в кратере в полубессознательном состоянии. Даже отсюда он мог разглядеть, что и у нее пояс был базовый, с ограниченным набором детекторов. Шагнула, как в колодец прыгнула.

Пистолет лежал в нескольких фугах от нее. Линсей подобрал его и сунул в карман, а затем перевел взгляд на саму женщину. На ней был красный комбинезон, весь обшитый уродливыми карманами, но отлично подходящий для прыжков, с которыми ведь так: что взял с собой, то и твое. Человек легкого телосложения мог прихватить с собой около шестидесяти фунтов оборудования и припасов так, чтобы хватало заряда батареи. Большинство карманов уже опустели, но у нее оставалось еще несколько батарей. Линсей расстегнул пояс и повесил его на плечо. Затем поднял женщину и взвалил на другое плечо. Неправильно, конечно, но явных переломов он не заметил. Если она что и сломала, ну, не повезло.

В четверти мили от кратера привязанный к дереву Вальенте смотрел на стаю супербабуинов. Судя по палкам у них в руках, приматы уже овладели принципами работы дубины и молота и были готовы переходить к трепанациям и вскрытиям. Один самец его беспокоил больше всего: здоровенный поджарый детина с драными ушами и желтыми глазами — узкими и злопамятными, как мосты преисподней. Он просто сидел на валуне и наблюдал.

Пуля подняла облачко пыли у основания камня. Супербабуин повернул морду на выстрел и беззвучно оскалился — зубы сверкнули, как ряд желтых ножей. А потом он сбежал, неуклюже скрылся в кустах, и вся стая последовала за ним.

Вскоре появился Линсей с телом женщины на плече. Ловко перебрасывая оружие из руки в руку, он умудрился развязать веревки так, чтобы винтовка все время смотрела на Вальенте.

— Они ведь могли меня убить.

Линсей отступил на шаг.

— Вполне вероятно, — ответил он. — Абиз Ян очень быстро учится. Думаю, придется с ним рано или поздно что-то сделать.

— Вот прямо сейчас очень подходящий момент.

— Может, я к нему просто привязался.

Вальенте было трудно в это поверить: если Линсей к кому и привяжется, то только крепкой веревкой.

— Он уникальный. Я облазил все соседние миры — всюду есть эта стая, но без него. Может, он какой-то мутант. А может, бабуины унаследуют землю.

Что-то было не так с этой винтовкой. Безо всякого видимого усилия со стороны Линсея ствол следовал за Вальенте, точно стрелка компаса.

— Это так необходимо? — не выдержал охранник. — Даже если ты мне не поверил, у тебя же мой пистолет.

— Ты иди, иди.

Земли, несказанные Земли. Ходили слухи, будто их больше, чем может счесть компьютер.

О них трудно было говорить, не упоминая о сложенных вселенных и теории квантовых пакетов. Еще сложнее было объяснить телезрителям, как работает пояс; стоило сказать «множественную вселенную можно себе представить как резиновую простыню» — и все шло насмарку. Аналогия с карточной колодой тоже никуда не годилась, хоть и нравилась большинству слушателей. Вселенная представала просто огромной колодой трехмерных карт, а пояс позволял прыгать по ним вверх и вниз, пробиваясь насквозь через сами карты.

Пояс было довольно легко собрать, если, конечно, ты отчаялся настолько, чтобы плюнуть на защитные устройства и предохранители. И таких отчаявшихся по всему миру нашлось много. Все, что было нужно, это транзисторный радиоприемник, сотня метров медной проволоки и слепая вера в то, что не выпрыгнешь внутрь дерева.

Дело того стоило. Соседние Земли отличались от изначальной лишь микроскопически. Калифорния уже была частично колонизирована на несколько k, и на дальних концах дело доходило до того, что даже сами калифорнийцы уже считали придурью. В том, что осталось от СССР, агенты спецслужб прочесывали соседние миры в поисках первой партии агентов спецслужб.

В мире было тесно, а вселенная — пуста. Это была золотая жила. На фоне происходившего Великое переселение народов показалось бы семейным пикником на лужайке.

И, разумеется, не все сумели с этим примириться.

Лагерь Линсея прятался в небольшой лощине на южном склоне холма; одинокая палатка и чуть более солидный сарай для инструментов. И, разумеется, частокол. Не слишком большой, не слишком высокий, но тонкая красная проволока, протянувшаяся по нему, гарантировала уединение, о котором мог только мечтать Робинзон Крузо.

За палаткой стояли небольшая гелиоэлектрическая установка и шеренга батарей. Там же расположилась обычная клетка с белыми мышами.

Линсей скрылся в палатке и уложил не пришедшую в сознание женщину на койку. Когда он вышел, Вальенте сидел у кострища, в котором еще дымились угли. Уже перевалило за полдень.

— Как получилось, что она без сознания? — спросил Вальенте.

Линсей с натугой затворил ворота и набросил поверх них красную проволоку.

— У вас обоих пояса не годятся для верхних мег, — ответил он.

— И это ответ?

Линсей повернулся:

— Конечно. Обычные пояса защищают только от того, чтоб не выскочить во что-то плотней воздуха. Нижние Земли так похожи, что этого вполне хватает. О том, что под ногами, беспокоиться не нужно. Земля всегда на месте. А там, куда она выпрыгнула, Кулак землю разметал.

— Кулак?

— Ты кратеры видел?

— Да, я подумал, ландшафт становится сложней.

Линсей взглянул на клетку с мышами. Мышь, привязанная к маленькому пояску на батарее, могла бы отнести послание на передовую базу за шесть часов. А до нижних уровней она доберется? Тут уйдет неделя, может, даже десять дней. Понадобятся еда и вода — еще пара батарей для них. А еще многополосный маячок-передатчик, то есть дополнительная батарея. Плюс четыре батареи, чтобы хватило заряда тащить запасные батареи. И еще… В общем, пустое дело.

— Ты вообще человек? — спросил Вальенте. — Мне говорили, ты холодный тип, но обычно, когда узнаешь, что пятьдесят человек перебили, принято как-то реагировать. Например, сказать «какой ужас» или что-то вроде этого.

— Кофе хочешь? — спросил Линсей. — Только черный.

— Что? — Вальенте дрожал от усталости и гнева.

— Ты с козами что-то сделал?

— Что?!

— На Базе было стадо коз. Мне здесь никогда не хватало терпения их изловить. Думаю, их придется доить. Ты их мог хотя бы выпустить из загона.

Лицо Вальенте окаменело.

Линсей уселся на бревно напротив и сунул руку в карман комбинезона. Заговорил медленно и внятно, будто обращался к ребенку:

— Какое тебе дело до того, что я чувствую? Кажется, ты не понимаешь самого главного в своем положении здесь. Ты не должен меня ненавидеть, ты должен думать. Ты должен думать: когда он меня спросит, почему у нее нашлась в кармане пластиковая карточка, где указано, что она работает на институт транстеррестриальной экологии в качестве сотрудника службы безопасности, что я скажу за оставшиеся у меня тридцать секунд?

Послышался щелчок, с которым курок отошел назад. На Вальенте смотрел старинный пистоль. В мозгу пронеслось холодное воспоминание о том, что первопроходцы отдавали предпочтение оружию на черном порохе, потому что для него было проще изготавливать боеприпасы. Убойная сила никакая и много дыма, но даже одной пули хватит, чтобы разворотить ему голову.

— Двадцать семь секунд, — сообщил Линсей.

— Ты меня не застрелишь, не дав шанса все объяснить, — сказал Вальенте.

— Ты правда в это веришь? Двадцать четыре секунды.

— Конечно, у нее есть карточка службы безопасности. Она вместе со мной попала на базу. Ее завербовали. Националисты. Слушай, ты вообще следишь за тем, что происходит внизу?

Где именно находится Земля Обетованная, которую Бог дал Моисею? Где конкретно Америка? Если Англия — это земля англов, то что же тогда за бесчисленные и безлюдные страны, которые тянутся от нее в прыжковых измерениях? Ступала ль ангела нога по бесконечности зеленых лугов, а если нет, то по какому ограниченному числу все-таки ступала?[2]

Это все было важно. На бесконечном пиру адвокаты и законники всего мира уселись обсуждать территориальные вопросы. К примеру, Америка по сути считалась идеей, и потому все распрыгавшиеся вверх и вниз американцы в теории находились в юрисдикции США. В поддержку этого мнения выдвинули ряд разумных и фотогеничных аргументов, которые в переводе означали примерно: никаких мексиканцев. С другой стороны, во всех этих мирах находились нетронутые ближневосточные месторождения нефти, и как-то несправедливо выходило позволить Саудовской Аравии монополизировать всю нефть во вселенной. Была, разумеется, и другая проблема. Пояс не позволял передвигаться по горизонтали, но, если кто-то вычислял, где находится банковское хранилище, прыгал в соседний мир, проходил несколько шагов и возвращался, огромное количество людей могли очень огорчиться. У сил правопорядка ушло довольно много времени на то, чтобы выработать ответные меры.

Что касается более широких вопросов, лидеры стран мира встретились на несколькодневном саммите и составили документ на четырнадцать страниц, который затем получил название «Прыжковая доктрина». Она разделялась на две части. Первая объявляла Землю — ту, где крутились атомы Цезаря, Христа и Мао, — священной территорией с нерушимыми границами.

Вторую часть доктрины можно было свести к двум правилам:

Что заграбастал, то твое.

Что удержал, молодец.

— Как они называются? — спросил Линсей.

— «Вечная Франция», — ответил Вальенте.

— Но это по закону не Франция. Нельзя протянуть границы в бесконечность. Даже израильтяне этого не сделали.

— Про сумасшедших важно понять, что они сумасшедшие. И, думаю, за спиной у них стоят вполне вменяемые люди.

— Но им-то с того какой прок?

— Власть. Деньги. Все такое.

— Черт, — прошипел Линсей. — Миллиард миров…

— Семнадцать.

— Что?

— Мои тридцать секунд. Ты дошел до семнадцати, — Вальенте указал на пистоль.

Линсей уставился на оружие, будто в первый раз его увидел.

— Может, я и поверю тебе до поры до времени.

— Отлично. Можно я себе еды приготовлю?

— Я сам. Настолько я тебе не доверяю.

Нашлись фрукты — мелкие и кислые. Еще похлебка с пряностями и наваристым мясом, о происхождении которого Вальенте не стал даже гадать.

Что-то сильно невзлюбило местный ландшафт. Вальенте вспомнил роскошные земли вокруг передовой базы, стоявшей над рекой, которая была, конечно, не Роной, а просто потоком, протекавшим в том же самом месте.

Здесь же все вокруг пожелтело и выцвело, а река превратилась в укрытую старым илом долину, где чахлые деревца указывали на следы влаги. Воздух дрожал от жары. Он бывал в Африке, но это была не Африка. Это было европейское лето, которое почему-то не закончилось.

— А что за Кулак? — спросил он. — Комета?

Линсей задумчиво на него посмотрел.

— Мысль разумная, — проговорил он, — но не верная. Никелево-железный астероид. Здоровый. Просто здоровенный. Побольше того, который сотворил Канадский щит. Но он развалился перед ударом. Тут всего ничего следов, но погоду он перепортил на годы. Думаю, тут есть сухопутный мост в Африку.

— Когда это произошло?

— Десять-пятнадцать тысяч лет тому. Я его отслеживал по соседним мирам. Дальше хуже. В этом мире он, считай, едва задел Землю.

Вальенте присвистнул:

— Паршиво.

— Нет, не очень. Астероиды ведь не думают, прилетают, да и все.

— Я имел в виду…

— Люди — самое паршивое, что может случиться с миром, — сказал Линсей. — Мы тоже случайность, катастрофа, вроде астероида. Шанс один на триллион.

— Ой, да ладно. Нашли ведь рукотворные вещи во многих мирах вокруг Земли. Кремневые орудия и тому подобное.

— То были почти не люди. Огня у них не было. Нигде не нашли ни единого очага. Вот тебе реальная картина: десять миллионов темных планет и один круг света от костра.

— Да, но теперь-то мы разошлись по мирам.

— Ага, как грибок.

Вальенте вдруг понял, что Линсей из левоухих. Он таких много видел: вдруг у них взгляд слегка стекленеет, а потом они неотрывно пялятся на твое левое ухо и несут великую истину про летающие тарелки, тотальный всемирный заговор или перенаселение. В каждом человеке сидел левоухий и просто ждал возможности выбраться наружу.

Отсюда уже можно было рассмотреть пояс Линсея. Крупней большинства других, на вид нестандартный, самодельный. Но пояс — не то устройство, которое крестьянин может собрать на коленке из запчастей от старой машины по схемам с черного рынка, которые наверняка оказались бы паршивой ксерокопией с плохой ксерокопии. Да и неправильной, скорее всего. Пояс Линсея выглядел так, как выглядел бы фабричный автомобиль, если бы его купил умелый инженер.

— И ты нам помог, — тихо проговорил он. — Ты изобрел пояса.

— Нет. Лайдер изобрел.

— Ладно, но ты их улучшил. Я видел ранние пояса. Будто бочку на себя надевали. А ты вычленил основной принцип. А потом пропал. Лайдер их изобрел, но ты дал остальным все миры.

— С тех пор много чего улучшили.

— Улучшения на основании твоей базовой разработки, да, были. Но, по сути, только мигалки и пищалки заменили. Почему ты так себя винишь?

— Виню?

— Прячешься здесь, как помесь Джона Уэйна[3] и капитана Немо, разведываешь территорию для маленькой исследовательской станции. Что это? Епитимья за то, что выпустил злобное человечество в ничего не подозревавшие измерения?

Линсей рассмеялся и закурил сигару — Вальенте уже приметил небольшой засеянный табаком участок внутри огороженного частоколом лагеря.

— Человечество само по себе не злобное. Ему чувства собственного достоинства на зло не хватает. Я сюда ушел, чтобы найти покой. Говоришь, я дал остальным все миры? И что они с ними сделали? Кривая экономика не выдержала такого напряжения, они перессорились, начали воевать за территорию, хотя земли вокруг было без конца и края, начался голод, а потом… да к черту. Сам знаешь.

— Сейчас все пошло на лад.

— Временно.

Линсей поднялся, подошел к воротам и распахнул их. Под дальними деревьями едва виднелись фигуры.

— Вот этих ребят мне жаль, — проговорил он.

— Бабуинов?

— Они прошли поворотную точку после Кулака. И быстро развиваются. Но шанса у них нет. К тому времени, как они изобретут сельское хозяйство, — даже нет, раньше, когда они приручат огонь, — они станут рабами. Или, вероятней всего, их просто перебьют, потому что о них точно только одно можно сказать: они злобные маленькие твари.

— Понимаю.

— Они мне нравятся.

Фиолетовый бархат ночи ожил жужжанием насекомых и кололся укусами невидимых блох, которые атаковали любой открытый участок кожи. Линсей обычно разводил большой костер. Его пламя отражалось двумя алыми точками в глазах Абиз Яна, который наблюдал за лагерем с верхушки колючего дерева.

Бабуин помнил, хоть и смутно, ибо память все еще была в новинку среди всех племен. Было время-не-сейчас, прежде чем остродеревья без листвы появились вокруг лагеря, когда молодой Абиз Ян подкрался к палатке. На земле-выше-земли внутри лежало тело, но когда бабуин подобрался ближе, оно вдруг исчезло. А потом сзади раздался звук, а когда Ян обернулся — ночь взорвалась грохотом и светом…

Если бы Абиз Ян был человеком, он бы задумался, почему тот направил ружье так, чтобы напугать, но не убить. Если бы он был животным, он бы убежал в ужасе и никогда не вернулся бы. Но он уже не был одним и еще не стал другим, и в мозгу за парой смотревших в огонь глаз ворочались эмоции, которые бабуин не смог бы поименовать еще по крайней мере три миллиона лет. Поэтому он ждал.

Женщина открыла глаза. На самом деле она пришла в себя уже больше часа назад, Линсей это заметил. И восхитился таким самоконтролем.

Она медленно села.

— Где мы?

— Говор у тебя не французский, — заметил Линсей.

Она замялась. Будь ее голова прозрачной, стало бы видно, как завертелись шестеренки.

— Ясно, — сказала женщина.

Невысокого роста, худая. Это преимущество для прыжка: меньше веса — больше скорость. Она не была похожа на человека, способного на массовое убийство, но Линсей помнил, что никто из способных не похож.

— Хочешь услышать мою версию? — спросила она.

— Я ее знаю, — отозвался Линсей. — Ты из службы безопасности передовой базы. Была на дежурстве… почему тебя яд не тронул?

— Он был в воде. Он его бросил в очистную установку. А я взяла молоко и сэндвич.

— Ладно. А потом?

— Это была не его смена. То есть он мог прокрасться к ручью и вылить туда дрянь. Нервно-паралитическую, наверное. Вернулся через несколько часов. Не ожидал меня увидеть, но я взяла несколько запасных батарей и подобралась к нему сзади, там бы дело и кончилось, если б он не обернулся. А потом — погоня, думаю, об этом он тебе рассказал.

Сидевший в палатке Вальенте фыркнул. Мотыльки крутили петли Циммермана вокруг одинокой маломощной лампочки.

Линсей сел поудобнее.

— Ты его могла запрыгнуть.

— Что?

— Двинуть вниз на один мир, подойти туда, где он стоял, и прыгнуть назад ему за спину. Теперь уже так не называют? Раньше это был любимый прием грабителей.

Женщина слабо улыбнулась:

— В смысле зашторить его? База стоит на сваях, там уровень не угадаешь.

Линсей кивнул. Если не угадать уровень, предохранитель не даст тебе выпрыгнуть, например, по колено в бетон. Даже базовый пояс позволил бы прыгнуть, только если ничего не было в точке выхода. Воздух не в счет — он быстро рассеивается.

— Вот так-так, — проговорил он. — Все в строку.

— Ты же не веришь в это? — закричал Вальенте. — Я был…

Линсей не стал обращать на него внимания. Он посмотрел на пластиковую карточку.

— Тут написано «Анна Ши». Как давно ты этим занимаешься?

— Год.

— Недавно.

Ши кивнула. Но так и было. Всех сотрудников с хотя бы минимальной подготовкой гнали на передовую. Человечество пожирало миры быстрей, чем успевало их переваривать. Обычно нужней всего были спички и мачете, но охранники тоже шли нарасхват в цивилизации, где что-либо охранять было задачей трудновыполнимой.

— Расскажи мне про «Вечную Францию», — сказал Линсей.

Она перевела взгляд с него на Вальенте.

— А что именно ты думаешь, что уже знаешь? — резко спросила женщина.

— Фанатики. Никому не позволят колонизировать альтернативную Францию.

— Это он тебе сказал?

— Да. Но по сути сходится. Помню, пять или десять лет назад поднялась волна дурного национализма.

— Ну, уже нет.

Она поднялась и заметила, как Линсей едва заметным движением отбросил покрывало с пистолета у стула. Ее пистолета. Ей о нем рассказывали. Он наверняка сумасшедший — мог бы стать богаче царя Креза. Но он все бросил и спрятался здесь, в верхних мегах.

— Раньше так и было, — проговорила она. — Теперь жизнь стала жестче. Среди политиков, правда, по-прежнему еще есть любители надувать щеки. Только это и стоит за «Вечной Францией». Они просто наемники. Политический рычаг. Все их могут порицать, но в конечном итоге полезно иметь их под рукой. Понимаешь, о чем я? Политики могут их заставить сказать: «Разумеется, мы бы не хотели прибегать к насилию, но эмоции в обществе уже накалились до предела…» И так далее.

Вальенте горько рассмеялся:

— Ага, точно. Ты, наверное, права.

— Спроси его про Кум 23, — бросила Ши.

— Ничего не знаю про Кум 23… кроме слухов, — немного неуклюже закончил Вальенте.

— Он ими руководил, — неумолимо продолжала женщина. — Двадцать человек зашторили отряд мирных колонистов. Не помню даже, почему это вроде бы было важно, но по факту они всех бросили в…

— Кум 23 — это была бойня? — спросил Линсей.

— А море — просто лужица, — ответила Ши так, будто читала свои реплики по сценарию, записанному на внутренней стороне глазных яблок. — Не помню, кто их финансировал, на Ближнем Востоке царил хаос, но то, что они сделали в Куме 23, должно было стать предостережением. Потому что после себя они оставили только…

— Зачем ты это все слушаешь? — возмутился Вальенте.

— Не знаю, какое он тебе назвал имя, но его настоящее имя, по крайней мере, насколько нам известно, — Мартин Венхаус. У него шрам на спине, начинается от левой подмышки. Отлично владеет оружием, но и без него такой же безжалостный. Он…

Вальенте поднял глаза. Взгляд Линсея буравил его, как стальное сверло.

Оба пришли в движение. Но Линсей оказался быстрей. Его руке не потребовалось далеко тянуться. Пистолет взметнулся вверх, и Вальенте ждал выстрела. Знал, что сперва будет удар, затем оцепенение. Боль придет позже. Или вовсе не придет.

Выстрела не было.

Но и дуло пистолета не опускалось.

Ночью, когда Линсей спал, прижимая к себе оружие, ему приснилось, что он падает. А потом он проснулся от того, что и вправду падал. Но в нескольких футах под ним была трава, так что он ударился, но не пострадал.

Сверху звезды лили свой свет сквозь чистейший воздух без единой тени загрязнения. Ночные звери трещали и рычали в роще у пересохшей реки. Было холодно, как только бывает холодно в тропиках перед рассветом.

Линсей вскочил и метнулся к ближайшему столбу, выкрашенному белой краской, так чтобы очутиться примерно в центре лагеря.

Когда-то ему казалось, что больше ничего и не нужно. Берешь да устанавливаешь в палатке простой лучевой детектор, чтобы любое движение включало пояс, который отбросит тебя на один мир назад, а там уж сеть грубых меток позволит выбрать место для возвращения и застать нежданного гостя врасплох.

Двое леопардов и один визит Абиз Яна убедили Линсея, что этого мало. Частокол все же поспокойней будет. Бабуин завизжал, когда Линсей отвел винтовку на фут от него и выстрелил, но убежал недалеко: остановился, оглянулся, и взгляд у него был тяжелый…

Сегодняшний незваный гость наверняка пришел с этой стороны частокола. Линсей задумался, кто из них. Затем поскользнулся, наступил на камень, который покатился прочь, тяжело и неуклюже упал, ощутил, как треснула кость, закричал и ткнул в пояс.

У частокола уже занимался ясный желто-зеленый рассвет, свежий ветерок трепал заросли тростника, который захватил здесь все Средиземноморье. Ветерок тронул бумаги на грубо сколоченном столе Линсея. Листы были плотно покрыты мелкими каракулями. Делать бумагу было трудно и требовало много времени, так что одинокий житель верхних мег экономил ее, точно средневековый книжник, густо покрывая записями обе стороны.

Там были еще карта Мелланье, изображавшая соседние Земли: ее концентрические круги усыпали десятки красных точек, — и штриховка, которой Линсей отмечал продвижение Кулака.

Ши разглядывала ее, отметив, как астероид — точней, астероиды, потому что мягкую землю измолотили многие Кулаки, — причинял все больший и больший ущерб в каждом измерении. Она была слишком занята погоней, чтобы заметить это в последней дюжине миров, но все равно удар был такой, что планета, видно, зазвенела как медный гонг под молотом.

Линсей следил за ней, прижимая винтовку к боку. Сознание его затянул серый туман, через который то и дело прорывалась вспышками боль в лодыжке. В аптечке у него было лишь ограниченное количество болеутоляющего «Детрила». И треть он уже принял.

Женщина подняла взгляд:

— Ты должен мне позволить ее осмотреть. Паранойя — это хорошо. Гангрена хуже.

— Все не так плохо.

— Тогда подай на свое лицо в суд за клевету.

Линсей шевельнулся, и ногу прошило белое копье боли. Снаружи это было заметно.

— Послушай, — проговорила Ши, — даже я вижу, как течет кровь. Что тебе терять? Я прошла обучение, умею…

— Нет!

— Знаешь, зачем я пришла к тебе в палатку вчера?

— Он сказал, у тебя был нож.

— Конечно, что ему еще говорить-то? Я пришла, чтобы тебя убедить — любыми средствами. Голосу разума внимать ты не хотел. Я подумала, что ты можешь прислушаться… к более древним голосам.

Он совершил ошибку — рассмеялся. Даже от смеха было больно.

И восприняла она его не лучшим образом.

— Если ты так уверен, — прошипела женщина, вставая, — я бы могла тебя сейчас убить, верно?

Она указала на Вальенте, который задремал рядом с палаткой.

— Он меня бы не остановил, а ты бы, может, и не смог, — прорычала Ши. — Ты нас здесь держишь, а время у тебя на исходе. Пока что у тебя оружие, но сколько еще ты сможешь нормально целиться? Тогда тебе придется кому-то довериться — и тогда я могу и не захотеть тебя слушать.

А в следующий миг Вальенте вскочил и бросился бежать, влетел в палатку, а потом выскочил с другой стороны, он быстро мчался, сжимая в руках один из поясов, вылетел через открытые ворота в доходившее ему до пояса разнотравье.

Линсей с трудом поднялся, прислонившись к столу, неловким движением вскинул винтовку, прицелился и тут же выстрелил. Бегущий человек дернулся и упал.

Линсей почти рухнул обратно на стул, лицо его посерело от боли.

— А я-то думал, это ты, — проговорил он. — Он казался слишком… простоватым. Я и вправду поверил, что это была ты. Надел бы этот дурень пояс, мог бы прыгнуть, а не убегать. Интересно, почему он этого не сделал?

— Ты людей пугаешь, — ответила Ши. — Поэтому. Жизнь здесь отнимает у людей что-то. Ты уже слишком далеко ушел от всех остальных. Но все равно сделал правильный выбор: понял, кому доверять. Давай мне винтовку.

Его хватка не дрогнула. Женщина подошла ближе.

— Я должна пойти проверить, — проговорила Ши, и в ее голове прозвучала новая нотка. — Мне плевать, если он мертв, но если ты его только ранил, он может вернуться. Дай мне винтовку.

Когда она увидела, что он по-прежнему крепко направляет на нее оружие, по лицу женщины пробежало понимание.

— Вот дерьмо, — сказала она и пнула его по лодыжке.

Он успел сделать одно движение, когда винтовка вылетела у него из рук. Включил пояс.

Линсей пришел в себя примерно через несколько минут, лежа в траве. Выгнувшись, он увидел дисплей на пряжке пояса: +3, три мира вверх.

Он вытащил батареи из других поясов и частично их разобрал. У нее уйдет еще несколько минут на то, чтобы это понять, собрать пояс и погнаться за ним.

А она за ним погонится. Ей придется его выследить, потому что она умна и заподозрит, что он устроил тайник с оружием в каком-нибудь удобном соседнем мире.

Нужно было устроить тайник с оружием в каком-нибудь удобном соседнем мире. Что она решит? Что он отступил немного вниз, проложил короткую тропинку по огромной пустоши между собой и первой Землей?

Возможно, тогда у него есть еще минута или две, если она заботится о батареях. Но нет. У нее же в распоряжении все батареи в лагере.

Если она смогла быстро все собрать, должна быть уже здесь.

Он откатился в сторону, когда она выпрыгнула в этот мир и сразу прицелилась. Звук, с которым пуля вошла в землю рядом с его головой, все еще звенел у него в ушах, когда он прыгнул вверх на два мира, морщась от боли, потому что снова дернул сломанную ногу. Здесь землю изломало еще сильней, деревья пропали. Тут Кулак ударил уже по-серьезному, а не просто задел планету. Воздух тут был разреженный, бедный.

Он снова перекатился и почти обрадовался боли, потому что она не давала ему провалиться в темноту. Но женщина того и ждала, однако переоценила Линсея и выпрыгнула, стреляя в точку в нескольких ярдах от него.

Прыжок. Падение с высоты в метр на твердую, холодную как лед землю. Прыжок. Прыжок. Тут земля превратилась в камень, замерзшие остатки расплавленных кишок, которые выплеснулись из Земли, когда Кулак взялся за дело всерьез. Воздух стал еще более разреженным, а лучи восходящего солнца странно покалывали кожу. Если он тут останется, изжарится заживо. Прыжок. Она была готова к падению, возникла с подогнутыми ногами, чтобы удобней приземлиться. Линсей сквозь слезы взглянул на свой пояс. +23. +24.

Прыжок. Оружие она держала одной рукой, зная, что далеко он не укатится, зная, что разреженный воздух скажется на нем раньше. Она нажала переключатель на поясе.

Линсей был готов: открыл рот и уже возился с управлением пояса, когда она снова появилась. За одну секунду до того, как его рука нащупала переключатель, Линсей увидел, как она закувыркалась, а дыхание вырвалось из ее губ веером ледяных кристаллов. Выстрел отправил пулю куда-то к холодным звездам. Затем она завертелась вокруг своей оси, лицо обратилось неподвижной маской, ноги все еще согнуты, чтобы смягчить падение, которое на этот раз будет вечным. Где-то в миле от них темнел зазубренный абрис астероида — одного из множества между орбитами Марса и Венеры. Кулак ударил сильней, и здесь — победил.

Прежде чем провалиться в темноту, Линсей успел сделать несколько шагов к застывающему потоку лавы и перекатиться в тень от скалы. Практически голый солнечный свет лился совсем рядом, и граница между светом и тенью казалась острой, как нож. Тут еще был воздух, но разреженный, слабый.

Боль уже отступила куда-то далеко, скорее жар, чем мука. Линсей задумался, выживет ли она. Но женщина потеряла бесценные секунды, прежде чем коснулась пояса, и все равно он был настроен на прыжок в неправильную сторону.

Линсей и в первый раз, будто ждал чего-то подобного, настроил пояс так, чтобы следующий прыжок вернул его назад. И то еле выжил. Значит, она прыгнула вперед — и тут уж не угадаешь, сколько раз произошло уничтожение Земли. Может, только раз или два, может, тысячу или миллион раз. Но не больше, потому что даже в бесконечной цепи Земель такой удар Кулака должен быть редкостью.

Так что дальше будет только больше. За верхними мегами будут гиги, теры, гуголы. Но к тому моменту Земля уже изменится радикально, лишится Луны или станет безвоздушной пустыней или тлеющим угольком, вертящимся вокруг красного солнца, всем тем, чем могла бы стать, не будь она одним-единственным местом во множественной вселенной, которое могло породить разум. Наверное. Ведь говорят, что душа — неделима.

Он чувствовал раскинувшиеся вокруг просторы, далекие, как дно отражения. Далеко позади — недостижимый круг света от костра. Впереди — несказанные вероятности.

Хороший способ. Нажать переключатель и держать, пока не истощится батарея, выплыть на сотню измерений вдаль, как погребальная ладья…

В полусне он вспомнил: жизненно важно знать, сколько именно Земель раздробил Кулак. Если мы вычислим это и сможем прикинуть вероятность такого удара, эти два показателя дадут общее представление о числе Земель. Мелланье, разумеется, утверждает, что это будет просто длина огромной окружности. Но он ошибается, когда думает, что в конце мы просто вернемся к стартовой точке. Если зайти достаточно далеко, мы должны встретиться сами с собой на полпути. Просыпаясь, он вспомнил: он весь побелел от инея, но лодыжку будто раскалили добела. Над головой показались первые звезды, и он кое-как подтянулся, оперся о валун, а затем последним рывком — встал.

— Ты пытался дойти домой?

Слова пробились через мягкий белый шум в голове, когда Линсей очнулся. Боль ушла, но он чувствовал ее след.

Вальенте сидел у откинутого полога палатки, карты на столе уступили место батареям.

Линсей почувствовал тяжесть на груди. Там лежал пистолет. Вальенте заметил его движение.

— Заряжен, — сообщил он. — Я не хотел, чтобы ты себя чувствовал пленником. А что это такое? Я его в сарае нашел.

У Линсея опухли губы, но он сумел произнести:

— Билтонг.

— В смысле вяленое мясо?

— Ага.

— Добро. Оно легкое, питательное — возьмем с собой. А оружие оставим.

— Что?

— Слишком тяжелое.

Пальцы Вальенте порхали над тонким, как бумага, калькулятором.

— До передовой базы доберемся где-то дней за семь, если не будем экономить заряды. Там полно всяких медицинских припасов. Может, мне придется попробовать себя в роли хирурга. Не волнуйся, скорее всего, не придется. Если не будем терять времени. А время — скорость, а скорость — это легкость, так что возьмем вяленое мясо и сахар на несколько дней, воду будем набирать на ходу, а потом будем так же добывать и пропитание. Потом, думаю, если возьмем все батареи и снимем маленькую солнечную панель, еще подключимся к их генератору, до нижних чисел дойдем за три месяца.

Вальенте помолчал, прикрыл дисплей от лучей восходящего солнца.

— Тринадцать недель, если быть точным, но торопиться не будем. Мы и не сможем, на самом деле, придется торчать на месте и ждать, пока батареи зарядятся. А ты нарочно промахнулся или просто так получилось? Мне нужно знать.

Молчание.

— Я не был… уверен, — проговорил наконец Линсей. — Если бы целился на поражение, попал бы. Нужно было увидеть, что будет дальше.

— И что было дальше?

Линсей сел, не обращая внимания на волну дурноты.

— Она мертва. В паре дюжин прыжков отсюда нет никакой Земли. Она этого не ждала. Такие пояса, как у вас, всегда выбрасывают вперед, если только ничего не мешает на выходе. А там вообще ничего нет.

— Ты там был?

— Заглянул ненадолго. Человеческая кожа — отличный скафандр.

— Но она такого не ждала.

— Да.

— Она это заслужила.

Послышался едва слышный щелчок. Линсей поднял взгляд. Вальенте обернулся.

Она стояла у самых ворот с винтовкой наперевес. Ее лицо пятнала кровь.

Линсей попытался подсчитать, сколько патронов осталось. Может, только один.

— Тронешь пистолет, я тебе голову снесу, — с трудом прохрипела она. — Я проделала долгий путь. Ты знал, что провал шириной всего в один мир? Мне его пришлось преодолеть дважды.

За воротами мягко колыхнулась желтая трава. Зарей человечества из нее поднялась морда Абиз Яна.

Видимо, что-то дрогнуло на лице Линсея, потому что во взгляде Ши мелькнула неуверенность, но даже этого мгновения растерянности хватило — бабуин уже прыгнул. Она повернулась, но было поздно, он уже оказался вплотную, растопырил лапы, чтобы рвать и драть. Линсей вскинул пистолет и аккуратно прицелился, не обращая внимания на двойной вопль. На мушке плясали красный комбинезон и пыльно-серая шкура, но он не нажимал на спусковой крючок, пока не был уверен.

Когда эхо стихло, он подумал: «Если у меня там есть какое-то влияние, как он говорит, если люди и вправду думают, что чем-то мне обязаны, потребую объявить этот мир закрытым. Дать бабуинам шанс».

Светила луна. В лагере уже давно никого не осталось, но костер еще горел и отбрасывал внутри круга частокола круг света, видимый через распахнутые ворота. Серые тела сгрудились как можно дальше от него, боялись приблизиться, несмотря на грозное рычание вожака.

А он сидел рядом с огнем, смотрел, и отблеск в его глазах был маленьким кругом света.

Перевод Ефрема Лихтенштейна.

Мария Галина

Дриада

На рассвете сделалось холодно. В городе этого как-то не замечаешь, спишь себе под одеялом, и все.

Небо, полное звезд, словно чашка, куда просыпался горох из порванного мешка, вдруг стало серым и пустым. Зачирикала какая-то птица. Что за птица, она не знала. Наверное, Иван знал.

Она прикусила губу и посмотрела под ноги. У белого мыска кроссовки алел кустик земляники. Если бы она сразу его заметила, отошла бы подальше, не присела бы здесь. Ладно.

Внизу живота неприятно тянуло. Почему месячные всегда начинаются в самое неподходящее время? Как предстоит что-то важное, так здрасьте. Тем более вроде и не должны были. Это потому что горы. В горах сбивается цикл, сказала Яська. У нее тоже начались не вовремя.

Вообще все было не так.

Она себе представляла, что девчонок будет совсем немного, ну еще одна-две, и будут песни под гитару у костра и обязательно найдется кто-то, ну… кто-то…

Блин, оказывается, все девки думают одинаково.

Ну да, была одна парочка, молодожены вроде, и они все время демонстративно обжимались у всех на виду. А остальные были девки, числом пять, и все какие-то недоделанные, толстые, очкастые или худые, прыщавые и тоже очкастые. Она думала, что по крайней мере на их фоне будет смотреться неплохо, но тут появилась эта. В последний момент. Вскочила в мини-бусик, села.

И она сразу поняла, что дело плохо.

Она всегда западала на… ну, на лидеров, в пятом классе — на физрука, в седьмом — на учителя физики (он еще по совместительству был классным руководителем), а в джиме — на тренера. А Иван был такой молчаливый, суровый, с бородой и ужас как походил на путешественника с обложки «National Geographic», в которого она влюбилась еще до физрука, она даже вырезала эту обложку и прикнопила над кроватью, но Митька назло ей сдернул и порвал на мелкие кусочки, мерзко хихикая. Она, конечно, отлупила Митьку, но легче от этого не стало.

Если бы случилась ядерная война, думала она, мы бы остались с ним вдвоем. Он бы разжигал костер с одной спички. И срубил бы нам домик. Маленькую такую, уютную хижину. И сложил печь. Он наверняка все умеет, Иван. А вечерами мы бы сидели у огня, а он играл бы на гитаре.

Нужно, конечно, чтобы куда-то девались эти пять чучел. Парочка молодоженов пускай остается, конечно, этот бы постоянно делал все не так, а Иван бы его учил. А эта, ну, помогала по хозяйству… Можно поставить хижину не в лесу, а в горах. Около ручья. Потому что, ну, стирать же надо и все прочее.

Так она думала, пока они грузились, а потом села эта и все испортилось.

Во-первых, она была в ярко-красной ветровке. И высоких, красных с белым кедах. И джинсах скинни… Они-то все оделись, ну, как для похода. Треники, брезент, толстый свитер. Она и сама себе казалась толстой — в таком-то свитере и штормовке. И да, неуклюжей. Да и была, наверное, толстой и неуклюжей.

Эта — нет. Двигалась так, словно ничего не весила. Это потому что кость тонкая. И кожа чистая, никаких пубертатных прыщей и тоже словно светится. У богатеньких девочек такая кожа. Ну и еще если очень везет. И сразу повела себя так, словно ее все очень-очень долго ждали. И вот, она наконец явилась, радуйтесь.

В общем, дальше все пошло не так.

Потому что Иван подсадил эту в мини-бусик за талию и сам уложил ее рюкзак, и подвинулся, так, словно места больше не было, хотя на самом деле было.

Еще эту звали Ника. То есть Вероника.

Что уж совсем обидно, поскольку она с детства примеривала на себя это имя, сумеречное и коричневатое, как лесной орех. Будь у нее такое имя, она и сама, конечно, была бы совсем другой. А так… Одним достается все, другим — ничего.

Она это давно поняла, только не понимала почему.

Потом были горы, издали поросшие плотной зеленой шкуркой, словно бы хребты спящих плюшевых мишек, и за ними — еще горы, синие и черные, куда им нельзя было, и водопад, внутри которого стояли радуги, и эта, смеясь, просто вошла внутрь и стала, и брызги оседали на ней, точно, ну, точно она вся была усыпана стразами… Словно водопад обрадовался, что кто-то отважился вот так.

А они все стояли как дурочки вокруг и смотрели, только парочка молодоженов обжималась и хихикала, оскальзываясь на мокрых камнях. А Иван…

Ладно.

На турбазе ее укусила щипучка, и укушенное место вспухло и неприятно ныло, но в остальном все было бы и неплохо, домики удобные и вокруг цветут медоносы. То есть Яська, в очках и толстенькая, важно сказала, что это медоносы, хотя наверняка эти цветы как-то по другому назывались, а у Ивана она спросить постеснялась. Хотя, казалось бы, что такого? Подошла бы и спросила…

Закат залил все червонным золотом, огромные сытые пчелы, лениво перелетавшие с медоноса на медонос, вдруг куда-то засобирались и исчезли… А вечером они развели огромный костер, потому что так положено на Купалу по древней языческой традиции, и Иван пел под гитару, и все подпевали… Тогда она подумала: в чужую голову не заглянешь, но вдруг каждая хочет Ивана и чтобы этой вот не было?

На следующее утро они пошли конным маршрутом, честно говоря, совсем детским, впереди местный дядька, хозяин конюшни, что ли, а они все гуськом за ним, Иван, понятное дело, сзади, замыкающим, по крутому склону, сначала вверх, потом вниз, вниз было тяжелее, чем вверх, хозяин сказал как можно плотнее сидеть в седле, вот как эта красавица… Она сначала подумала, что опять Ника, но он имел в виду Яську, потому что добавил, что, мол, хорошей женщины должно быть много… Тупая шутка, но Яська покраснела до ушей, а все засмеялись, кроме этой Ники и молодоженов, которым было на все плевать, и она сама засмеялась, хотя ей тут же стало стыдно. Потом лошадки шли бодрой тряской рысью по мокрой высокой траве, и были пасека, и колодец, и самовар, и их угощали медом, овечьим сыром, и свежим тяжелым хлебом (это входило в стоимость тура), и травяным чаем, потому что мед нельзя запивать холодной водой, сказал хозяин, любовно ощупывая взглядом Яську. Почему нельзя? Живот прихватит, сказал хозяин, вот почему…

Около ульев взад-вперед летали пчелы, толстенькие и рыжие, как Яська, с такой же перетяжкой на талии. А шмели были величиной с кулак, честное слово.

За травяным чаем и горным медом (хозяин явно намекал, чтобы у него купили с собой, и молодожены, таки да, купили здоровый кусок медовых сот и еще какие-то травки заваривать для, хи-хи, здоровья) она, не удержавшись, сказала Яське, что все как-то иначе себе представляла.

А здесь всегда одни девчонки, сказала Яська, грызя кончик косы, у нее одна тут ходила, и как раз с Иваном, но она как бы и не против была, чтобы девчонки, ей понравилось.

Что ж не пошла сейчас, спросила она ехидно. А она вообще никуда больше не пойдет, сказала Яська и уставилась в пространство. Глаза у нее под очками были маленькими и круглыми, как у крыски.

Потом они спустились вниз и была ночевка в палаточном лагере, и снова костер, и снова Иван пел песни под гитару, хорошие, грустные песни про любовь, и одиночество, и скитания, но эта сидела рядом с Иваном и встряхивала своими блестящими черными волосами (что эта Ничка с ними делает, чтобы они были гладкими и блестели, или это так от природы?), и каждый раз, когда она ими трясла, ей хотелось ударить эту по лицу…

Она не знала, что можно так ненавидеть.

Костер горел и горел, они пели и пели, как идиотки, она хотела высидеть до конца, чтобы увидеть, уйдут ли они вместе — зачем? зачем это видеть? — но с непривычки к свежему воздуху и простой еде глаза у нее стали так слипаться, что ей приходилось буквально держать их пальцами, и она уползла в палатку, в сыроватый спальник, и даже не проверила, не прячется ли там еще одна щипучка.

Приснился ей Иван, и как-то так хорошо снился, что она проснулась с теплым и тягучим ощущением внутри. Иногда сны трудно отличить от яви, да и какая разница, ведь и от того и от другого остаются воспоминания, и больше ничего. Потом она вспомнила про эту, и настроение сразу испортилось…

Ну зачем эта Ничка успела? Опоздала бы и осталась бы там, на раскаленном асфальте автостанции, со своим этим понтовым рюкзаком, трясти этими своими черными волосами. Впрочем, такие всегда успевают в последний момент.

Биотуалет стоял на краю лагеря, но она им пренебрегла — вдруг она выходит из кабинки, а тут Иван… Неудобно, хотя не очень понятно почему…

— Здесь этого делать нельзя.

Она подняла голову.

То, что стояло перед ней…

Ну вот…

Она зажмурилась, потом вновь открыла глаза.

Нет, никуда не исчезло.

Она торопливо натянула трусики разом вместе с трениками: тонкая шершавая ткань, толстая ворсистая ткань. Ее собственная кожа была холодной, липкой и в мурашках. Как у жабы.

У существа глаза были как черные дыры. Огромные, в пол-лица. Если это можно назвать лицом.

— Этого тут делать нельзя, — строго сказало существо.

Митька врал, что видел пришельцев. Что лежал в кровати, ночью, а они проплыли в открытое окно, светящиеся, с огромными глазами, и смотрели на него, а он лежал как парализованный и слова сказать не мог. Скорее всего, ему просто приснилось — во сне так часто бывает, что видишь что-то и не можешь ни пошевелиться, ни крикнуть. Еще Митька говорил, что испытал странное чувство, но так и не мог объяснить какое. С тех пор он и сам стал немного странным, словно бы уходил куда-то, на чей-то неслышимый зов, но потом всегда возвращался.

— Я… не нарочно, — сказала она, как говорила, когда ее ругали в детстве. — Я не знала.

По траве нервно полз муравей, торопясь выбраться на сухое место. В подлеске возилась, присвистывая, серая птичка с красной грудкой… Малиновка?

— Это запретное место, — безгубым ртом сказало существо, — а ты его осверк… осквер… осквернила.

Последнее слово существо произнесло с полувопросительной интонацией, словно не было уверено в его правильности.

Она с трудом заставила себя отвести взгляд от существа… Дерево (она почему-то подумала, что осина, но, может быть, и не осина) все было увешано пестрыми ленточками, сейчас неподвижно обвисшими, поскольку ветра не было. Одни были совсем бледные, выгоревшие, вымоченные дождями, другие — яркие, как вспышки пламени — синего, алого, белого… И еще что-то висело на дереве, страшное — скелетик птицы… скелетик маленького четырехлапого существа — котенка?

Она дернулась, но поняла, что не может сдвинуться с места. Как во сне. Бывают такие сны, когда понимаешь, что нужно бежать, — и не можешь. И кричать тоже не можешь.

Крохотная куколка, подвешенная за шею, поворачивалась сама собой, окидывая ее взглядом пустых глазниц.

— Я правда нечаянно, — сказала она шепотом.

В существе было нечто глубоко неправильное, и дело даже не в том, что из шеи вырастал длинный прут, другим концом уходя в ствол дерева, а изо рта время от времени высовывала острую головку и пряталась назад зеленая змейка… не в этом дело.

Я все-таки сплю. Сплю и думаю, что не сплю. Так бывает.

— Я могу убить, — взгляд существа был пустым и темным, как у той пластиковой куклы, — могу исполнить желание. Заветное желание. Хочешь?

— Чтобы желание? — спросила она шепотом.

— Ты смешная, — сказало существо.

— Да, — сказала она, — да, хочу. Желание.

И вытерла ладони о треники.

Эта тварь, кем бы она ни была… Только бы она ее отпустила.

— Нужна еда, — сказало существо, и изумрудная змейка высунулась из черной щели рта и юркнула обратно, — я голодна. Я хочу есть. Никто не приходит. Ты приводишь еду. Я исполняю заветное желание.

— Тебе нужна… жертва? — спросила она шепотом.

— Мне нужна еда, — сказало существо, — иди. Приведи еду.

Она сглотнула.

— Я… приведу, — она несколько раз кивнула, — ты… подожди. Я сейчас.

Ноги вдруг стали удивительно легкими, и тело — удивительно легким, словно в него впрыснули тугую шипучую радость, эта радость кололась и щекотала. Все казалось простым, очень простым, а она столько себе наворотила.

Она развернулась и пошла прочь, раздвигая прекрасные, мокрые, клейкие лапы елок…

— Убить и исполнить заветное желание — одно и то же, — сказала тварь ей вслед.

Интересно, что эта тварь сделает с Ничкой? И правда съест?

Оказывается, прошло довольно много времени, Иван растопил что-то вроде печки, и кипел чайник, и все сидели и лопали сандвичи, и никто, никто не заметил ее отсутствия, только толстенькая Яська сказала: а мы думали, ты еще спишь. Она сделала вид, что не обиделась, хотя обиделась. А если бы я совсем пропала, когда бы они хватились? А Иван? Когда бы хватился он? Или… не хватился бы, пока ему не напомнили. Нет, он же за всех отвечает, он бы обязательно заметил.

Выманить Ничку в лес никак не получалось, Иван сказал, сворачиваем лагерь и идем обратно на турбазу, но другой дорогой мимо каких-то пещер, где когда-то жили какие-то отшельники, нелегкий маршрут, сказал он, так что выходим, выходим, девочки…

Наконец они разобрали вещи, напялили рюкзаки (в палатки должна была заселиться другая группа) и двинулись прочь от лагеря по едва видимой тропке, и дерево с чудовищем оставалось чуть в стороне, но она все еще ощущала веселую злую легкость и, обогнав пыхтящую багровую Яську и слипшихся боками молодоженов, пристроилась рядом с Ничкой.

— А давай отстанем, — сказала она весело, — отстанем, и я тебе что-то покажу.

— А давай, — так же легко согласилась Ничка. Вот же ни разу не подумала, а вдруг их будут искать… волноваться там… Ей, Ничке, наверное, на всех плевать. Лишь бы все было по ее. Отстань она одна, никто бы и не почесался. Но эту уж точно будут искать, Иван первый же и будет…

Они замедлили шаг, а потом и вовсе остановились, наблюдая, как скрывается за шершавыми стволами навьюченная широкая спина Яськи.

— Ну и что покажешь? — Ничка завела большие пальцы за лямки рюкзака и одним-единственным плавным движением сбросила его на тропу.

Она тоже сбросила рюкзак на тропу. Если Ничке можно, то почему ей нельзя? А потом, на обратном пути, они рюкзаки подберут. Она подберет.

— Священное дерево, — честно сказала она, — чудное такое… все обвешано ленточками и всяким таким… Ну, вообще всяким страшным обвешано.

Она давно поняла, что убедительно врать у нее не получается. Поэтому всегда предпочитала говорить все как есть. Когда говоришь все как есть, остальные воспринимают это, ну, несерьезно… Все, что на виду, не стоит внимания. Скажи она сейчас Ничке, что ей нравится Иван… Ну, нравится Иван. Подумаешь.

— Далеко? — деловито спросила Ничка.

— Не очень… Но скоро будет далеко. Нужно сейчас.

Эти щекотные иголочки, что толкались у нее по всему телу, как веселый и легкий газ, делались все злее, жалили все острее. Как щипучка. Хуже щипучки. Эта тварь… что-то в нее впрыснула? Какой-то яд? Чтобы она наверняка не убежала. Чтобы привела к ней еду.

Ничка, прищурившись, смотрела на нее. Глаза у Нички были серые, а белки глаз — ярко-белые, с голубым отливом.

— Надо же. А я думала, ты вся из себя такая…

— Какая?

— Ну, выделываешься все время. Типа ты лучше других и все такое…

Щипучки кусали все сильнее. Она и сама кусала губу, чтобы не закричать.

Скоро все кончится. Интересно, как эта вот будет пожирать Ничку… Хотя не очень интересно.

— Да ладно, — сказала она с трудом.

— Думала, я тебе не нравлюсь.

— Почему?

Где это чертово дерево? Оно словно скачет с места на место. Она точно помнила этот орешник.

— Ты так на меня смотришь все время…

— Как?

— Как будто… — Ничка в затруднении пожала плечами.

Она отвела глаза. На уровне лица качались еловые звездочки.

— Ты вот про Ивана что думаешь? — спросила она неожиданно для себя.

— Ивана? — Ничка вдруг неприятно засмеялась. — А ты что… он тебе что, нравится, да? Иван? Ох ты, не могу!

— Вовсе нет…

Вот поэтому она и не может убедительно лгать. Такой сдавленный, такой фальшивый голос.

— Иван урод, — равнодушно сказала Ничка. — Но в имидже. Девки на такое залипают. Других мужиков-то тут нет.

— Почему?

А и правда, почему?

— Мужики пиво пьют. И футбол смотрят. С чего бы они сюда поперлись? Им и так хорошо… А девки да, ходят. Дурочки.

— Активный отдых, — сказала она горько.

— Ну да, активный отдых. Чтобы, ну, развеяться. У этой… Яськи рыжей, ну, толстухи такой, любовница из окна выбросилась. Они съехаться хотели, а тут мама-папа. Ты нам не дочь, что люди скажут… Яське что, у нее мама и сама живет с какой-то, всем говорит, что сестра двоюродная, а эти как с цепи сорвались.

— А эти… Саня и Саня? Тоже развеяться?

— Ну может быть, — великодушно согласилась Ничка, — забрались куда подальше. Она думает, муж не узнает. Но ведь, если узнает, убьет.

— Слушай, — сказала она безнадежно, — тут хотя бы кто-то есть счастливый?

— Ты чего, — удивилась Ничка, — счастливые сюда не ходят. Но, конечно, в основном одинокие бабы. Зеленый туризм, бла-бла-бла… Йога там, школа танцев, языки иностранные… везде бабы. А потом в «Фейсбуке» фотки выкладывают. Какие они молодцы, и все как у людей. А Ивана я давно знаю. Еще со школы. Он у нас физруком был.

— Он к тебе вроде…

— Боится, — так же равнодушно сказала Ничка. — Как бы не сказала чего, имидж не подпортила. Вот и старается. Там паскудная история была, если честно. Он чудом не сел. Но уйти пришлось. А тут что, все совершеннолетние. Возраст согласия. Не одна, так другая. И главное, все довольны.

Каждое слово было как удар в лицо. Это Ничка нарочно? Оболгала… Ивана?

— А ты чего тогда пошла?

Ничка остановилась.

— Никому не скажешь? А, ладно.

Ничка поднесла руку к густым, прямым, шелковистым черным волосам и быстрым движением отделила их от черепа.

Она раскрыла рот, потом закрыла.

Волосы у Нички были точно облепивший кожу белый пушок одуванчика. И почему-то все равно это было красиво. Даже сейчас. Потому что стало видно, что у нее синеватая жилка на виске и маленькие, аккуратные, прижатые к голове ушки с заостренными кончиками. Как, ну, у эльфа.

— Ну вот. Потому что… — теперь только она заметила, что веки у Нички тоже с голубыми прожилками и твердые, как лепестки подснежника, — потому что… Я уже ходила по этому маршруту. Однажды.

Она посмотрела в пустоту и улыбнулась. В бледных глазах отражались черные верхушки елок.

— Я тогда совсем маленькая была. Ну показывай, где твое дерево…

Сотни щипучек бегали по телу, ей даже казалось, она видит, как они вьются там, под кожей, такие юркие подвижные бугорки, и кусают, кусают.

— Тебе нехорошо, что ли? — спросила Ника.

Врет? Давит на жалость? Но волосы…

— Сейчас пройдет, — сказала она и резко выдохнула, — уже прошло.

— Я, кажется, заблудилась, — сказала она.

И тут же щипучка укусила ее за горло.

— Или нет… Вон там.

Какая же я паскуда… И… что я скажу этим, когда вернусь без нее? Это морок, наваждение какое-то, ну вот нельзя было так ненавидеть, может, я и эту тварь вообразила себе на почве ненависти? Не может же быть, чтобы на самом деле. Но вот щипучки, откуда они взялись? Может, я тоже чем-то больна и у меня бред? Это, конечно, лучше, хотя чем лучше…

— Ох ты! — сказала Ничка.

Дерево появилось само по себе, ленточки вздрогнули и опали, пластиковая кукла, подвешенная за шею, повернулась и рассматривала их пустыми глазницами; волосы у нее были как пакля, а пупка не было совсем.

— Какая… — сказала Ничка, — какая она… какая красивая!

Красивая? Эта тварь?

Существо напряглось на своей зеленой пуповине, потянувшись к Нике, точно собака на поводке, и вдруг, содрогнувшись, выбросило из себя зеленые побеги. Их было много, так много, что они на миг заслонили корявое изломанное тельце… И они раскрылись, точно распахнутые объятья, и трепетали, трепетали.

— Деточка моя, — сказало существо, — иди сюда.

И Ничка, словно завороженная, сделала шаг на своих стройных легких ногах… И еще шаг. И еще…

И упала в распахнутые зеленые объятия.

Щипучки разом перестали кусать, и тело стало пустым и невесомым, но она все-таки стояла и смотрела, хотя трудно было что-то рассмотреть сквозь зеленую путаницу побегов. На миг ей удалось разглядеть умиротворенное лицо Нички, бледные тугие лепестки век закрыты, узкие, как ивовый лист, губы изгибаются в чуть заметной улыбке, но тут прутья зашевелились, оплели Ничку плотно-плотно, точно кокон… И так они стояли, слившись, древесное существо и Ничка, и было в этом что-то невыносимо омерзительное… Один раз она видела, как закукливается гусеница.

Я убила ее. Но ведь это не убийство. То есть если это существо — что оно вообще с ней делает? — если оно что-то такое с ней делает, страшное, я же не убийца, правда? Потому что эта тварь, ее же нет в природе. Она не настоящая. А значит, я тут ни при чем.

Ветки-щупальца, надувшиеся, точно шланги, вдруг обмякли, стали опадать, и она не хотела смотреть, и все же смотрела, как медленно уползает петля, захлестнувшая Ничкину шею, и только две, что оплели ее руки, словно бы поддерживают ее на весу. Голова Нички, освобожденная от зеленого венца, поникла, черные блестящие волосы заслонили лицо… Погоди, какие еще волосы?

Тварь тоже подняла голову и посмотрела прямо на нее, прямо на нее своими глазами-дырками…

— Дура, — сказала тварь, — ты думала, я ем человеков? Это ты ешь человеков… Я их люблю. Я ем их боль. Ем их страдание. Это моя пища.

— Но ты сказало… ты сказала… Ты сказала, убьешь меня.

Последняя зеленая петля соскользнула и удовлетворенно обвисла. Ника теперь стояла сама, без поддержки, стояла и улыбалась.

— Я исполню твое желание. Иногда исполнить желание — это и значит убить. Но я не ем человеков. Я стою. Жду. Но никто не приходит. Больше никто не приходит. Почему никто не приходит? Я же ем их боль. Разве им не нужно, чтобы кто-то ел их боль? Я теперь голодная. Всегда голодная.

Она вдруг увидела ее, не страшную древесную тварь с глазами-дырками, а печальную удивленную женщину в короне из листьев. Глаза у женщины были цвета лесного ореха.

— Тут почти никто не живет, — сказала она тихо, — туристы приходят и уходят… А те, кто живет, лечатся в городе. У врачей.

— Раньше ходили. — Теперь глаза дриады были лиловыми, густо-лиловыми, как дальние горы, как туча над лесом. — Много. Они глупые. Боялись. Приносили всякие вещи. Иногда живое, чтобы сделать его мертвым. Почему они хотят делать живое мертвым?

— Они думают, — сказала она, — что так они тебя кормят.

— Я не ем это. Я научилась… пугать их. Делать больно. Чтобы не приносили. Но тогда они несут еще больше. Маленьких. Беззащитных. Делают их мертвыми. Почему?

— Потому что это люди, — сказала она честно. — Они думают, за все надо платить. Страданиями. Своими или чужими. Лучше чужими. Это называется жертва.

— Потому нас осталось так мало, — сказала женщина, — из-за этих ваших глупых жертв. Они убивают у наших ног, а я не умею воскрешать мертвых. Поначалу… поначалу да, я пыталась забирать боль этих, маленьких, которых они приносят и выпускают из них жизнь. Забирать боль — это хорошо. Но слишком много боли. Слишком много еды. Потом… потом очень плохо. Некоторые наши… те, кто остался… они приспособились. Теперь они не едят боль. Они едят жизнь. Я так не хочу. Это… это неправильно. Почему, ну почему вам кажется, что за все нужно платить? Оттого вы так несчастны, бедные, бедные…

— Ты говоришь совсем по-другому, — шепотом сказала она. — Не так, как раньше.

— Я всегда так говорила. Просто теперь ты лучше слышишь.

— Но ты исполняешь заветные желания…

Ничка совсем освободилась от зеленых трепещущих усиков и теперь стояла, удивленно оглядываясь по сторонам.

— Заветные желания? — бледные губы женщины изогнулись в чуть заметной улыбке. — Заветные желания, да. Но ты так ничего и не поняла. Это не награда. Это наказание.

Теперь только она услышала треск раздираемых веток. Кто-то несется напролом, прямо сквозь подлесок… Иван. Он был багровый и едва переводил дух.

— Девочки, — сказал он жалобно, — ну как так можно? Это же маршрут! Из-за вас вся группа стоит! Вы же всех задерживаете! Я думал, с вами что-то случилось!

— Ничке стало плохо, — сказала она нагло, — я осталась с ней… как верная подруга. Скажи, Ничка?

— Ну да… — неуверенно ответила Ничка. Она дотронулась до черной прядки, дернула ее, сначала осторожно, потом сильнее, и стала рассматривать пустую раскрытую ладонь.

— А… она сейчас как? — осторожно спросил Иван. — Она вообще в себе?

— Совершенно, — она подняла глаза на Ивана. На щеках, там, где начиналась борода, блестели капельки пота… — можно… э… продолжать маршрут. Какие-то пещеры, да? Наверное, священное, мистическое место с особой энергетикой?

Иван растерянно моргнул. Но тут же встряхнулся.

— Да, — сказал он, — священное, мистическое место. На рассвете, если встать на священный камень… ну, на один там камень… видно, как первый луч восходящего солнца…

— Проходит через трещину в скале, — предположила она.

Иван вновь моргнул.

— Да, — согласился он, — очень… очень красивое зрелище. Такой первый луч. И прямо через трещину… Бывает только раз в году. Как раз завтра на рассвете…

Он поглядел на нее, взгляд у него был масляный, ласковый. Липкий.

— Хочешь, покажу? Только мы вдвоем. Ты и я.

За спиной у Нички торжествующе улыбалась зеленая женщина.

— Нет, — сказала она, — совершенно не хочу.

Томаш Колодзейчак

Для чего нужны фомоли?

Меня не избивали, не светили мне лампой в глаза, не ставили клизму и не били электрошоком. И все-таки я оказался в положении, в котором уже много лет как не оказывался ни один человек на Земле. Из меня сделали шпиона.

Ну а потом я умудрился стать миллионером. И между тем как бы случайно помог запустить самую масштабную космическую программу в истории человечества.

Моя жена, Моника, вместе со своей двоюродной сестрой уехала на две недели отдыхать. На Марс. А поскольку Люси сама воспитывала сына, за ним должен был кто-то присматривать. И этим кем-то предстояло стать мне. По крайней мене, на первых четыре дня. Потом за ним должен был прилететь родственник Люси из многочисленной семьи, которая жила на Титане.

Так все и началось.

Тот день не слишком отличался от других июльских дней. Солнце пригревало, птицы щебетали, люди гуляли, а я совсем не хотел работать.

Мы выбрались с парнишкой на короткую прогулку, Ларри семенил рядом, быстро переставляя ноги, и вдруг черт дернул меня спросить:

— Может, пойдем на Перловую и посмотрим на рыбок?

Ларри кивнул и резко ускорил шаг. Он любил рыбок, попугаев, свиязей и пиглей — всю эту громкую и разноцветную братию из зоомагазина.

Мы вышли на Перловую, и, как всегда, первым я увидел еще издалека трехметровый зуб едолюба над дверьми. А вторым, на что я обратил внимание, была большая цветная надпись:

«НОВИНКА — ФОМОЛИ!»

Третьим я заметил фомоля. Он сидел в манеже рядом с витриной магазина, опирался на стекло передними плавниками и прижимался к нему приплюснутым носом. Ротик был открыт, и между двумя рядами снежно-белых, не слишком маленьких и не слишком больших зубов высовывался розовый язычок. Я никак не мог разглядеть глаза фомоля, их закрывала грива распатланных волос, сам же зверек был мохнатым, заросшим густой черной шерстью, кое-где раскрашенной золотыми полосами.

Внешне он напоминал бобра, скрещенного с морским котиком, собакой и беличьим хвостом.

А потом я обратил внимание на лицо моего племянника. Он стоял с раззявленным ртом, блестящими глазами и раскрасневшимися щеками. Он смотрел на фомоля, а фомоль, не спуская с него глаз, несколько раз ударил плавниками в стекло и кивнул головой.

А я все смотрел на Ларри. Он сейчас напоминал свою тетю Монику перед ювелирным магазином. И Говарда Насона, когда тот стоит перед букинистикой О’Доннела. Говарда Насона — то есть меня.

А уж я-то знал этого самого Говарда как облупленного, так что мигом все понял. Вот просто понял. Ларри нужен был фомоль. Когда мы зашли в магазин, фомоль тихо запищал. Может, ему тоже просто был нужен Ларри?

Продавец развеял мои сомнения и, в принципе, ответил на все вопросы. Если коротко: о фомолях он не знал ничего.

То есть знал, что они родом из Клепки Пустулов, какой именно образ жизни ведут, как размножаются, знал, что не кусаются, не болеют, не заражают и толком ни для чего не годятся.

Но, вообще-то, это одна из первых поставок на Землю, люди их берут, потому что новинка, потому что пушистые и миленькие.

Мой племянник за это время успел открыть вольер и познакомиться с фомолем. Тот, сидя на задних лапках, доставал ему до колен и был не самым крупным в своем роде.

И еще, для каждой особи в нагрузку давали мешок с кормом примерно на год, причем это входило в стоимость фомоля. Признаюсь, мне это очень понравилось.

Потом продавец назвал цену фомоля. И мне это перестало нравиться.

Ларри держал зверька на руках, зарывшись лицом в мех, а фомоль обнял голову мальчика. Если бы Люси увидела, к чему я позволяю ее сыну прижиматься, уж получил бы я на орехи. Ларри что-то бормотал, а фомоль стриг ушами (каждое заканчивалось торчащей мягкой кисточкой) и шевелил усами. Грива полностью закрывала его глаза.

— Так что, берете? — спросил продавец, стоя за кассой. Сукин сын знал, что выхода у меня нет.

— А этот корм — это все, что ему нужно?

— Все. Хотя по большому счету его можно кормить любой земной травой, это даже рекомендуется. Ну и еще он пьет, воду или молоко. Не знаю, может, любит колу. А, и время от времени ему нужно поплавать. Знаете, они были полуводоплавающими животными, потом вернулись на землю, но понырять любят. У вас есть бассейн?

— Ванна. Две. Даже большие.

— Этого хватит. Три раза в неделю налейте ему ванну, а если бы вы иногда могли на какую-нибудь речку…

— А он не убежит?

— Что вы! Они привязываются как собаки.

Генри Фергинсон — мой друг. И порой мне кажется, он был им всегда, но это, конечно, заблуждение. Мы подружились 15 июня 2167 года, около 16.00. Поскольку именно в это время мы чуть не подрались прямо на глазах у прекрасной Ханны Шелдон. Мы оба пытались пригласить ее на бал шестиклассников. Она не пошла ни с одним из нас, поскольку в 16:15 подоспел Гper Хонсти и обскакал нас обоих — он пригласил ее на бал восьмиклассников. К слову, для него это был третий бал восьмиклассников.

Гper Хонсти сейчас занимается стрижкой газонов в центре города. Я преподаю физику в университете. Генри Фергинсон работает в программе «Млечный путь». Он там очень важный перец.

Это хорошая программа, вся такая романтическая… Человечество исследовало несколько десятков миров поблизости, на трех основало свои колонии, еще на девяти — базы. Но лететь дальше оказалось уже сложнее. Слишком долго и далеко. Да и не было необходимости отправлять земных астронавтов дальше.

Поэтому придумали исследовать ближайшую часть Галактики заочно — десятками тысяч маленьких зондов. Отправить их побольше на поиски интересной солнечной системы, пусть бы это и заняло сотни лет. Зонды должны были передавать собранную информацию на Землю. Для этого следовало запустить в космос еще и невероятное количество передатчиков и усилителей.

Эта была гигантская программа на многие поколения, а Генри сидел в самом ее сердце.

Мы отдыхали, потягивая виски, и смотрели какой-то фильмец. Ларри блаженствовал. Фомоль, названный Щета, тоже.

Он уже обгрыз все ножки столов и кресел и принялся за край ковра — выдирал пучки шерсти и складировал в углу, словно вил себе гнездо. С этой же целью он использовал лежавшие на столе, еще не прочитанные мной еженедельники.

Что касается личной гигиены, то Щета вел себя вполне прилично, правда, забравшись на шкаф в кухне, пописал в чайничек с заваркой. Через носик.

За это получил по мозгам. Запищал, замурлыкал, смылся из кухни в комнату, влез в свое лежбище и начал засыпать себя обрывками газет и ковра. Когда я навис над ним, оттуда торчала только голова.

Он фыркнул, тихо заскулил, усы у него задрожали, кисточки на ушах встали дыбом. Я прикрикнул. Ларри всхлипнул. Тогда фомоль выбрался из своего убежища, сел возле моей ноги и три раза дотронулся до меня передним правым плавником.

Извинялся, засранец.

Я махнул на него рукой и пошел выбрасывать заварник. Вот тогда-то прозвенел дверной звонок и на пороге появился Генри.

Мы пили виски и говорили о программе. В то время о ней говорили все взрослые более-менее любопытные люди, но чем в тот вечер занималось большинство детей, мне неизвестно. Знаю только, что взбрело в голову Ларри. Он как раз пришел к выводу, что самое время искупать Щету.

Эта идея меня напугала. Однако, учитывая, что Моника и Люси должны были вернуться лишь через десять дней, я решил: пусть мелкий немного похулиганит. Только предупредил:

— Раковину не забрызгай, — и смиренно кивнул головой. Ларри ушел, а за ним поскакал фомоль.

Генри похлопал меня по плечу, пробормотав «молодец» или что-то в этом роде, и налил мне виски. У Генри не было детей. В тот момент у него также не было жены, поэтому он всегда вел себя с детьми так снисходительно, тем более что это были мой племянник и моя ванная.

Генри традиционно — как он это делал раз в две недели — начал жаловаться. Программа загибалась. Речь шла даже не о деньгах, а, что может показаться странным в наше время, о технических проблемах.

Например, о соответствующей миниатюризации двигательных систем. Или об оболочке. Галактика занимает изрядный кусок космоса, поэтому зонды столкнутся с тоннами пыли и каменных обломков, которые обычно пробивают броню корабля в самый неожиданный момент. Нужно обезопасить их. Ну и третье, основное — время работы зондов. Сотни или даже тысячи лет — это вам не комар чихнул, механизмы должны в течение всех этих веков исправно работать.

Генри ужасно переживал из-за всего этого. Мне эти проблемы казались, мягко говоря, очевидными, но программа «Млечный путь» в то время только начинала вставать на ноги.

А вот мой племянник твердо стоял на ногах уже три с половиной года. К сожалению. Вода в ванной плескалась. Фомоль блаженно похрюкивал.

Я предпочитал туда не заглядывать.

Добрых несколько десятков лет назад космические путешествия утратили свою романтичность. Люди летали туда и сюда, кого-то всосал мясистый цветок, у кого-то размножилось что-то в желудке. Все привыкли. Потому что это всегда выглядело одинаково — автоматический пробник, потом второй, потом эскадрилья десяти пробников. Наконец экспедиция с экипажем. Гибернация, долгий перелет, возвращение годы спустя, проблемы с акклиматизацией. Обычное дело.

Таким образом мы исследовали пятьдесят систем в радиусе нескольких десятков световых лет. Дальше пока что было незачем.

Ну а в последнее время эта мода вернулась.

«Найдем братьев по разуму!»

«Покажем, на что способны!»

«Научим их играть в бейсбол и есть картошку фри!»

— Самое проблемное, — говорил Генри, — оболочка. Ясное дело, мы разместим там противометеоритные пушки. Только эти зонды должны входить в атмосферы планет. А лазером атмосферу не разбомбишь. Нет, конечно, электроника и механика как-то проскочат, над этим работают такие ребята, что дай боже…

— Дай боже, — сказал я и поднял стакан. Мне было уже хорошо. Это приятное состояние не портили даже доносившиеся из ванны крики, шум воды, хлюпанье и писки. Моника бы меня удушила.

— Но, знаешь, — продолжал Генри, — у нас все еще нет соответствующих материалов.

— Дай-то боже, — сказал я.

Вдруг двери ванной распахнулись, и в комнату вошел Ларри. Он был даже суше, чем я ожидал. Не замочил целую штанину. Правда, только ниже колена.

— Дядя… — начал Ларри.

— Что, парень? — Я придал своему голосу по крайней мере серьезный тон. Это называется правильная дистанция в двусторонних отношениях «ребенок-взрослый».

— Дядя, — повторил Ларри. — Щета сожрал все мыло.

— И на фига нужны такие фомоли? — спросил я у Генри. Нам обоим было грустно. Мне — потому что я увидел ванную. Ему — потому что, пока я ругал племянника, материл фомоля и вытирал воду с пола, он успел выпить еще два стакана. Он снова думал о своих гребаных скорлупках, миниатюризации и лазерных пушках. Мою печаль дополнительно усиливало то, что я уступил Ларри и снова пустил его в ванную. Что ж, фомоль в воде выглядел как настоящий фомоль, а быть фомолем — это состояние фомолятивное.

— Такая, братец, жизнь[4], — процитировал Генри и снова налил себе.

В ванной царила тишина. Тревожная тишина.

По бредовизору передавали новости. Перед зданием Земного Конгресса ошивалось около трехсот парней, которые протестовали против протестных маршей перед Земным Конгрессом. Азия победила Европу в пинг-понг. В Лондоне начался семнадцатый Съезд Любителей Пингвинов.

Где-то во время съезда Ларри второй раз за вечер вошел в комнату. С очень виноватым видом.

— Дядя…

— Да?

— Дядя, он съел второе мыло. Он очень любит мыло. — Ларри замолчал, но я уже хорошо его изучил. Я знал, что это не конец разговора. — Дядя, я не мог ему отказать. Он съел все куски мыла в доме.

— Он еще жив? — спросил я с надеждой.

— Да, и очень счастлив. — Увы, не все надежды сбываются.

— Ну и скажи мне, Генри, на фига нужны такие фомоли?

— А я знаю, — сказал Ларри.

— Интересно. — Это действительно уже было интересно.

— Для того чтобы мне сегодня не пришлось мыть уши, дядя.

Весь следующий день я сидел дома за компьютером, готовил доклад для Конгресса физиков в Пломотуне.

Ларри гонялся за Щетой.

Около полудня позвонила Клара, кузина Люси и Моники. Она и близко не походила на кузин из старых фильмов — и годилась мне в матери. Поскольку она как раз была на Земле, ей и доверили сопроводить мальчика на Титан. С самого утра она мечтала («ути-пути, мой любимый толстунчик!») непременно насладиться его обществом.

Я глянул на Ларри. Вообще-то, он хороший малый, да и Щета тоже — симпатичное создание. Жаль их… Но я напомнил себе про ванную, про еженедельники и ножки кресла. Ах, и про прогрызенную насквозь «Иллюстрированную энциклопедию Гуттнайса». Да, оба они, вне всяких сомнений, заслуживали того, чтобы оказаться в пышных объятиях кузины Клары.

Однако, когда она появилась, добралась до мальчика и забрала его, я почувствовал к себе отвращение. С точки зрения молодого человека по имени Ларри, я поступил негуманно. Про фомоля не буду даже вспоминать («фу-фу-фу, какая гадкая зверюга, отправим ее на балкон»).

Я решил пока не наводить порядок в комнате пацана и не убирать подстилку Щеты. Сперва надо было закончить доклад, а потом пообедать. И лишь после этого поубирать и помыть голову. Но прежде всего следовало взяться за доклад. Немедленно. Так что я пошел в кино.

Вернувшись, я приготовил себе прекрасный обед и был по этому поводу невероятно горд собой. Я устроил себе небольшую сиесту и после принялся наводить порядок в комнате Ларри. Вошел туда, и мое хорошее настроение моментально улетучилось. Ведь на самом деле я оказался настоящей свиньей («ля-ля-ля, будем с тетей играть, целый день станем сражаться в лото»).

Работы у меня было немного: сложить одежду, порасставлять игрушки, выкинуть логово фомоля. Щета был чистоплотным зверьком и после инцидента с заварником пописать выходил во двор.

Большинство игрушек Ларри взял с собой. Оставил только несколько. Большой ржавый гвоздь — археологический трофей, как я подозреваю. Военный трофей — солидную рогатку, какие производят только сыновья Ольчиков — всего их шестеро и они держат в страхе весь двор. Были еще банка из-под пива, обгрызенный карандаш и незаконченный рисунок, изображавший, видимо, дерево. Думаю, Ларри ни за что бы не оставил все это, но, когда он складывал вещи, над ним нависала тетушка.

На кровати я нашел картонную коробку, ее крышка лежала на полу, в полуметре от кровати. Я сложил все находки в коробку, закрыл ее и поставил в шкаф.

Именно тогда зазвонил будильник, напоминая мне, что я собирался купаться. Я побежал в ванную, разделся, залез в воду и нырнул. Брызгаясь и фыркая, я потянулся рукой к полке. Шампуня не было, хотя мне казалось, что я совсем недавно покупал новую бутылку. Я выбрался из ванной, высушил голову, минут десять воюя перед зеркалом, чтобы как-то уложить волосы, и вышел на улицу. Когда я был на полпути к остановке, над моей головой разразилась классическая летняя гроза.

Зонды далекой разведки — это вам не комар чихнул. Можно сказать, форпост цивилизации. Глаза Земли. Информаторы человечества. Космические стукачи.

Я сидел дома один. У Генри не было времени. У него редко было время. Бредовизор смотреть не хотелось — сколько можно пялиться на кретинов в кретинских ситуациях? Читать книги тоже не хотелось — сколько же можно восхищаться разумными людьми в разумных ситуациях? Я вдумчиво предавался ничегонеделанью.

Грустно как-то было. Пусто.

Ну ладно, скажу честно. Я скучал по Монике. Очень скучал. Пока здесь был Ларри, я как-то справлялся. То падала с полки задетая хвостом фомоля ваза, то на ковре была прожжена дыра (откуда же Ларри знать, что свечки на пол не ставят?), то опять — когда я нес тарелку — прямо мне под ноги выезжала механическая мышь. (Ларри потом сказал: «Дядя, а в цирк тебя бы не взяли, у тебя проблемы с равновесием!») Все это закончилось. И я скучал.

На всех этих курортах ошиваются разные парни с красивыми торсами, размягченными мозгами и белыми зубами. Нет, я вовсе не переживал, что Моника с кем-то замутит. Просто тосковал. Так что я подошел к дивану. Лег, сунув руки под голову, и лежу себе. Хорошо так лежать.

И вот тогда-то я впервые увидел пузырьки. Они висели на высоте двух с половиной метров, как раз в углу, где сходились потолок и две стены.

Два прозрачных пузырька.

В моем баре было пусто со вчерашнего дня. Это факт. Может, алкоголь сам сгенерировался у меня в желудке? Я ущипнул себя — было больно. Тоже факт. Разве что боль мне приснилась — так же, как и щипок. Я не считал себя идиотом. Факт. Хотя Моника никогда не была высокого мнения о моем интеллекте.

Надо было встать.

Надо было залезть на стул и взять шарик в руку. Мягкий на ощупь, пружинистый, он легко сминался, но не лопался, хотя казался очень тонким. Преломляя свет, он переливался всеми цветами радуги. Я положил его на открытую ладонь. Он легко поднялся, грациозно, словно невесомый цеппелин. Через мгновение коснулся потолка, отпрыгнул, может, на сантиметр, и снова воспарил вверх, в этот раз причаливая осторожнее.

Вариантов у меня было много.

Аппараты прослушки Молди Алоппи. Этот парень выступит на Конгрессе физиков и в своем докладе представит абсолютно противоположные моим тезисы.

Бомба с другой планеты. Взорвется, и у всех людей начнут расти дополнительные зубы.

Или игрушка из магазина игрушек, обычный летающий шарик. («Дядя, ты что, никогда в жизни не видел летающих мячиков? Я думал, ты умнее»).

Я заглянул в комнату Ларри. Под потолком их висело штук пятнадцать. Когда я убирал, так спешил, что просто их не заметил. Они красиво сияли в бивших сквозь окно лучах закатного солнца. Я пошел на кухню за дуршлагом и на несколько минут превратился в ловца экзотических мотыльков.

Приятное развлечение. Но делу время, а потехе час: в тот день у меня были заботы поважнее. Например, казус студента Мордорока. Студент Мордорок выступил с публичной критикой доктора Конквиста, назвал его дилетантом и вором идей. (Конквист получил неплохие денежки за работу, подготовленную Мордороком и его коллегами.) Твою мать, а ведь он был прав, хоть и не мог ничего доказать. И его ко всем чертям должны были выгнать из университета. Я же оказался тем идиотом, который за него вступился. Твою мать, да меня после выступления поддержало три четверти Совета факультета. Я, блин, никогда не ожидал ничего подобного от старых хрычей. Студент Мордорок меня поблагодарил и пригласил тяпнуть водочки, но я, конечно, не согласился. А потом он сказал, что я мог и не напрягаться, ведь он уходит из университета. Какая-то фирма предложила ему сотрудничество, потому что видит, насколько он хорош. М-м-мать!

На следующий день меня навестил Генри. Я показал ему пузырьки. Ему они тоже понравились. А потом мы начали забавляться — один из нас пускал вверх четыре пузырька одновременно, а другой должен был поймать их дуршлагом, пока они не коснулись потолка. Старые козлы….

Мы забавлялись так до того момента, пока Генри не решил лопнуть один пузырек. Он взял его в ладони и сжал.

У него покраснела физиономия, как панцирь не очень термостойкого рака. Он напрягался, дулся — но все никак.

Я с жалостью покачал головой. У Генри, как у большинства интеллектуалов, мышцы были ни к черту. Я взял пузырек, напрягся, надулся… и все впустую!

Тогда Генри, который всегда был упертым ослом, положил пузырек на пол и наступил на него — тот выстрелил у него из-под ног и едва не угодил мне в глаз.

Он еще раз положил его и прыгнул.

Рыча от боли, он прыгал снова и снова, держась за больную, стопу, а шарик лежал на ковре, как будто не чувствовал падающих на него восьмидесяти килограммов.

— Что это за хрень такая?! — громко прошептал я.

— Не знаю! — Генри повысил голос впервые за последние четыре года, то есть с того времени, когда какой-то чувак укатил с его женой за горизонт. Вдобавок — на машине Генри. И с его чековой книжкой (Генри как доверчивый супруг выписал своей благоверной несколько чеков in bianco).

Шарик закачался на полу и, незапачканный, свежий, нетронутый, медленно вознесся к потолку.

Мы не смогли лопнуть его даже молотком. Более тяжелых инструментов у меня в доме не было. Генри, выходя, забрал два шарика с собой, чтобы заняться ими завтра в лаборатории.

Я спал мирно — как может спать мужчина, которого ненадолго оставила его женщина.

Кто-то постучал в двери. Тихо, но решительно. Я проснулся сразу, но тот самый кто-то об этом не знал, поэтому нажал на звонок. Громко и решительно.

Ненавижу незваных гостей, которые приходят в четыре утра. Я накинул халат, сунул ноги в тапки и поплелся к дверям. Я шел тихо, как невыспавшийся кот, но они услышали меня и перестали звонить. Может, обладали женской интуицией.

Хотя с этими их усами на женщин они не очень-то были похожи. Я их не знал.

— Чего? — спросил я не слишком вежливо.

— Пожалуйста, откройте.

— Я не открываю незнакомцам.

— Но…

— Никаких «но». Чего вам нужно? Я сейчас вызову полицию!

— Мы и есть полиция.

Потом все понеслось кувырком — не знаю, как и когда успел бросить в сумку зубную щетку и запасной комплект белья.

Потом я начал бубнить про своего адвоката, но тогда один из грустных полицейских (интересно, почему они всегда такие грустные, может, потому что работают ночью) сказал:

— Отдел специальной охраны планеты. — Он дождался, пока моя челюсть повстречается с полом, и добавил: — Адвокат вам не положен.

— В чем дело, господа? — я старался быть милым. — Может, кофе?

— Мы только доставляем, — сказал второй Грустный и добавил: — Да и не люблю я кофе. Он тоже.

— Но, господа…

— Мы только доставляем, — повторил Грустный, в этот раз ничего не добавив.

— Это надолго?

— Не знаю.

— Ага.

— А я знаю, — сказал второй Грустный и вдруг повеселел: — Но не скажу!

Меня привезли, вывели, провели, посадили в кресло. Пока что.

Напротив меня, за пустым, несколько старомодным столом, сидел Стальной. Такой же типичный, как и Грустные. Холодные глаза, блондинистый ежик, узкие губы.

— Добрый день, господин Насон.

— Добрый день. А вы не могли бы…

— Мог бы. Однако я хотел бы вас предупредить: все, что будет здесь происходить, — государственная тайна, параграф шесть, пункт восемь четырнадцатого устава о планетарной безопасности.

— О Боже… — простонал я.

— Его здесь нет, — сообщил Стальной.

А потом начал расспрашивать меня про разные вещи, и чем дольше спрашивал, тем меньше я понимал, в чем дело, а когда наконец понял — уже вообще ничего не понимал.

— Я спрашиваю вас еще раз, откуда у вас талолит?

— Откуда у меня что?!

— Талолит — блестящие летающие шарики.

Сначала меня пытались запугать.

Так я оказался шпионом. Как есть, шпионом чужого государства или же представителем оппозиции, а то и террористов, и ко всему прочему меня назначили магом-чудотворцем, который прошел шестнадцать барьеров, четыре поста стражи и даже вахтера на проходной, вооружившись шапкой-невидимкой, и ни один из летающих над Институтом Галлопа спутников меня не засек. Потом оказалось еще, что моя рука может проникать через бетон, сталь и серную кислоту и длины в ней — три метра. А вообще-то, я получил эти шарики благодаря взяткам, вот только чтобы подкупить всех стражников, у меня кредитов должно быть больше, чем есть на рынке.

Я. Говард Насон. Тридцати двух лет от роду.

Арестован по обвинению в промышленном шпионаже.

Идиотизм. На Земле уже сорок лет как существует только одно государство. Более того, они же знают, что я не способен совершить такую кражу.

В самом начале они меня слегка запугали. Я начал оправдываться.

— Не знаю, господа, да и откуда мне, блин, знать, лежу себе, смотрю — висит. Захожу в другую комнату, смотрю — висят. Разве ж я виноват, что висят, не я их вешал.

— Не говорите ерунды. Над этим материалом работают наши химики. У нас есть его структура и технология его производства в количестве трех граммов. А у вас что случилось — непорочное зачатие?

— Самозачатие, — уточнил я. — Автогония.

— Да какая… И что?

— Ну не знаю я, черт возьми! Лежу, смотрю — висит. Говорю же вам! Сколько можно повторять?! Лежу, смотрю — висит.

— Ну, висеть вы, конечно, не будете, но ждет вас долгое пребывание вдали от дома.

— Меня? За что?!

— И от жены…

— Это уже лучше. — Я делал вид, что я крутой чувак (из тех, которые о своей жене при друзьях отзываются не иначе как «моя баба»).

— Вы так уверены? — он усмехнулся, щурясь. Он изучил мою биографию, наверняка знает ее на память, знает, что я чувствую, что мне нравится и кого я люблю.

— Что я делал 16 августа с 13:30 до 16:45? — спросил я.

Он заглянул в записи.

— Вы пили пиво у «Ротбургера», — ответил и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты должен был сказать: «Здесь я задаю вопросы».

— Сперва я должен прописать тебе, — поскольку я перешел на ты, он решил, что тоже может, — электрошок. Но мы не используем его уже каких-то… — он засомневался, — тридцать пять лет. Однако перейдем к конкретике. Как ты можешь объяснить появление этих шариков в своей квартире? У тебя есть какие-то идеи? Нам интересно твое мнение.

Он смягчился. Или делал вид, что смягчился. Они ведь не могли мне ничего сделать. Ничего!

Я прокручивал все это в голове, медленно и систематично. Я молчал. Сперва мне самому нужно было понять, что происходит. Мне нужно было время.

— Я хотел бы связаться с адвокатом.

— Тебе ведь объяснили, что гражданские права не положены парням в твоем положении. Ну?

У Генри было лицо жены страуса, которая сносит яйцо. Тяжело нести яйца, которые крупнее твоего зада. А ведь он втянул меня во все это, хотя и случайно. И он это знал.

Он сидел напротив меня, а я, по естественному стечению обстоятельств, сидел напротив него. Генри меня выдал. Отнес эти долбаные шарики в Институт и подверг испытаниям на сжатие и растягивание. Потом пожелал изучить их структуру. И очень удивился.

Как сказал Стальной, варианта было два.

Первый — шпионский. Просто каким-то образом я и люди, со мной связанные (так как я не мог провернуть все сам), выкрали результаты исследования, закончили эксперимент, синтезировали талолит и подсунули Генри. Он должен был сориентироваться, с чем имеет дело. Согласно одному из подвариантов, я не участвовал ни в краже, ни в производстве, только должен был подсунуть шарики Генри. Это, по мнению Стального, была самая логичная версия. Только возникал один вопрос: на хрена все это?

Второй вариант относился к разряду научной фантастики. Какой-то профессор-маньяк (или несколько доцентов-маньяков) с нуля разработал технологию изготовления талолита, а потом, используя меня (см. выше), подсунул этот продукт правительству. И снова-таки возникал один вопрос: на хрена все это?

— Послушай, Говард, — у Генри был усталый и грустный голос. — Они это знают. И ты это знаешь. Ради денег. А также они знают, что первый вариант ложный, — мы проверили охранные системы. Остается второй.

— Генри, я не имею ничего общего с этими шариками, — сказал я спокойно. — И не смотри на меня, как на зебру-альбиноса. В конце концов, ты за кого: за них или за меня?

— Я сейчас возьму твою голову и стукну ею об пол! И буду так стучать, пока ты не поймешь, что я хочу помочь тебе. Мне плевать на твою роль во всем этом. Ты дал мне шарики. Ладно, правительство заплатит тебе и твоим спонсорам за талолит. За технологию и способ изготовления. Вам же это было нужно, так?

— Генри, я не имею с этим ничего общего!

— А я — еж из Гренландии! — Генри слегка разозлился. — Да чего ты хочешь?!

— Покоя, — сказал я и сообразил, как этот покой обрести. — Знаешь что? Это Ларри. Это он привез шарики.

— Ларри? Не смеши меня…

— Генри, все складывается, как пазл из двух частей. Послушай…

И все складывалось. Лежавшая на кровати коробка, крышка, отброшенная на полметра вбок. Этой коробки не было в комнате до приезда мальчика.

Ларри оставил летающие шарики в коробке с крышкой. Шарики, которые легче воздуха, нажали на крышку и подняли ее. Сами сбежали на свободу, а крышку отшвырнули на пол. Ну а что? Да, бред, я знал, что это бред, но все сходилось как нельзя лучше.

— Ты хочешь сказать, что твой племянник — лучший шпион со времен Джеймса Бонда?

От остроумных замечаний Стального у меня вяли уши. Парням его профессии надо на законодательном уровне запретить читать Чандлера.

— Не знаю. Но это единственная толковая версия. Для меня это очевидно. Я ведь знаю, что не приносил эти шарики домой. Делайте с ними что хотите.

Он на минуту задумался. Потом сел на угол стола (я ему так понравился, что он перестал придерживаться регламента. Думаю, это один из этапов допроса свидетеля, представленный в каком-нибудь «Инструктаже для Адских Стальных Ментов»).

Стальной поднял телефонную трубку, нажал две кнопки и начал говорить — громко и выразительно, чтобы я точно все услышал (а как я мог не слышать, сидя в двух метрах от него?):

— Это Вейн. У нас сегодня соединение с Сатурном. Нет. С Сатурном. Нет. Да. Нет. Это не в Нью-Йорке. Это планета. Я не поучаю вас. Нет. Я не кричу. Да. Да. Нет. Сам себя туда поцелуй.

— Ну и выдумал, — Генри снова что-то не нравилось.

— Они проглотили.

— Они все проглотят. А потом впаяют штраф. И до конца жизни будешь работать в две смены.

— А ты говорил, что собираются хорошо заплатить!

— Так ведь собираются. Миллион.

Миллион.

О боже, целый миллион. Яхта и глиссер, огромная вилла и кругленький счет в банке. Магическое слово, слово чародеев и джиннов из бутылок. Миллион. Абракадабра. Сезам…

Все это мигом пронеслось у меня в голове. А в следующую секунду что-то в этой самой голове запнулось, как будто какой-то нейромант подключил в мозгу нужные проводки.

Миллион.

Кретин. Это я. Я поздоровался с этим кретином и снова погрузился в раздумья.

Свет путешествует с Земли до Сатурна за каких-то полтора часа. Еще столько же назад. Более-менее. То есть у меня вот столько времени. Мало.

Ты — кретин. Мало.

Ты хотел сказать им какую-то чепуху. И сказал. Кретин!

У меня было три часа. Я уже знал, откуда у меня в квартире появились шарики. Но не знал, каким конкретно образом это произошло. Я должен был в течение трех часов сообразить — и подписать договор.

Три часа. Первых полтора сигнал будет идти до Сатурна. Еще полтора понадобится на получение ответа. Я добавляю к этому полчаса, ну, может, сорок пять минут, на поимку Ларри.

Да, я повел себя глупо. Денежки уплывут у меня из-под носа, медленно и демонстративно продефилируют, притопывая ножками и покрикивая, а кое-кто даже обернется и покажет мне язык. Да, именно так и будет.

Как появились эти гребаные шарики? Как?!

И время, ошалевшая от спешки стрелка часов, которая кружит по циферблату. А где-то там, далеко, с каждой секундой дальше на триста тысяч километров, летит приказ Грустного. Когда он доберется до передатчика на Сатурне, его направят на Титан, он ворвется под оранжевое небо, между зелеными метановыми облаками, просто в Армстронг Сити.

Я думал. Мне становилось все хуже.

Парни Стального работали, как сумасшедшие.

Агенты связались и уже допросили Люси. Она никогда не покупала мальчику никаких шариков. Она не знает, откуда они у него.

Другие агенты провели расследование во дворе и начали слежку за друзьями Ларри (они, должно быть, смешно выглядели в коротких штанишках, кедах и обязательных для агентов зеркальных очках).

Гвоздь — этот, безусловно, важный предмет, который Ларри выменял у прыщавого Гонкоя на гусиную лапку (откуда этот сопляк взял гусиную лапку?).

Они также исследовали предложения всех фирм-производителей, доступных в наших магазинах игрушек. Нашли несколько сотен вариантов летающей фигни типа «Маленький воздухоплаватель», «Забавная крашенка», «Сорока-злодейка. Новинка!», но ни один из них не был искомым объектом. Они просмотрели все каталоги фирм игрушечного производства и, наверное, тысячи других списков, таблиц и перечней только для того, чтобы доказать мне, что Ларри не мог быть владельцем этих шариков.

— Ну, — сказал Стальной, — твой племянник мог бы себе приобрести максимум несколько шариков для игры в пинг-понг.

— Да, я тоже так думаю, — быстро согласился я. — Это, разумеется, бессмыслица. Я просто так сказал… а вы сразу вцепились в это.

— Мы рассматриваем даже самые идиотские варианты, — в голосе Стального я расслышал удовлетворенную гордость. — А сейчас я оставлю тебя. Подумай над этим еще раз.

И я думал. О боже, как же я тогда думал! Последний раз я, наверное, так думал перед тем, как сделать предложение Монике. Это было ужасно. Ко мне пришел Генри, и мы бухали целый день. Генри скинул со стола бутылку, чтобы та разбилась, а потом, показывая, какой он трезвый и как сейчас сделает ласточку, шлепнулся задницей прямо на это стекло. А из-за того, что сидели мы в одних трусах (кажется, нам тогда было очень жарко и мы хотели позагорать в свете ночника), он порезал себе весь зад. Ужас.

Остатками сознания я оценил ситуацию, добрел до аптечки, нашел там пластырь, велел Генри заклеить себе зад и завалился на кровать. Я уже не слышал, когда он вернулся из ванной и лег рядом.

Ну а на утро все одеяло и простынь были в крови.

— Я все заклеил, — пробормотал он. — Черт, я же помню, как стал задом к зеркалу, стянул трусы, смотрел в зеркало и заклеивал. Каждый порез. Я помню!

— Иди ты со своим «помню»!

В дверях я замер.

— Прости, ты был прав.

И он действительно заклеил себе задницу. На зеркале, на уровне зада Генри, я увидел обозначенный пластырем овал, странно напоминающий проекцию его обоих полупопий.

И вот про такие вещи я думал все это время.

Оставался час.

Через час Ларри будет с ними на связи и расскажет этим недоумкам все. Он еще ребенок, ему ли думать о коварных планах и финансовых соображениях? Он расскажет все, что знает, даже то, чего до сих пор не знаю я. Час — слишком мало времени, чтобы доставить сюда важных людей, которые могут подписать чек. Слишком мало.

Что меня соблазнило? Что?! Ларри, Ларри… Конечно же Ларри! Он знает. И я знаю. Только не знаю деталей. Я до сих пор не знаю как.

Сорок пять минут. За сорок три минуты до конца срока ко мне пришел Генри. Мы сидели и разговаривали.

— Зачем ты это делаешь? — все удивлялся он. — Хочешь поторговаться?

— Не исключено… — таинственно вздохнул я. Будь у меня еще черные маска и плащ, моей таинственности позавидовал бы сам Зорро.

— Послушай, после консультаций с правительством было принято решение. Никого не интересует, как вы получили талолит, ну разве что кто-то пострадал физически… Это так, Говард?

— Нет, Генри, — раз уж играть, так до конца. — Все прошло гладко.

— Хорошо. Окончательная цена. Три миллиона. За все.

Три…

Это на два больше, чем один. Мои ладони вспотели за полсекунды. Три миллиона!..

— Да, брат, — Генри все время пребывал в очень неудобной ситуации. Он был моим другом, потому его сюда и прислали. Он хотел помочь мне, но должен был работать на них. — Три миллиона — это нехилая сумма.

— Угу, — буркнул я.

И вдруг арбуз свалился мне на голову!

Я знал!

Время.

— Хорошо, — сказал я. — Мы можем подписать договор. Я хочу сделать это как можно быстрее.

— Наконец-то, — Генри тяжело вздохнул. — Хорошо, дружище, я приведу сюда нужных людей. Они будут здесь в течение двух часов.

Я посмотрел на часы.

Десять минут. Через два часа никто не захочет со мной разговаривать. Разве что жена, когда вернется с Марса.

— Через два часа цена будет в два раза выше, — я попытался спасти ситуацию. — Сейчас.

— Не дури, Говард. Три миллиона — это не краудфандинг для спасения кенгуру! На это требуется время.

Я тяжело откинулся в кресле. Бессмысленно. Я детально просчитал время. Полчаса на поиски мелкого уже добавлены. На Титане не строили слишком много городов, это не гигантские метрополии, так что справятся они быстро.

Ну что ж, до сих пор я как-то жил… В конце концов, не в деньгах счастье. Да, деньги только мешают быть счастливым.

Конечно, чем больше у тебя бабла, тем больше времени на него тратишь. Да-да, бедный, зато честный — это навсегда останется моим девизом…

А вот если взять и описать все это? В книге… За бестселлеры неплохо платят. Ну вот, уже хоть какая-то идея!

А три миллиона в болото. На съедение угрям.

Время шло.

Устраивай все, Генри, созывай руководство, банкиров, охрану. Делай все это, дружище, но труд твой напрасен…

Я уже шкурой чувствовал входящие в земную атмосферу сигналы с Сатурна, да, я четко представлял, как они прорываются сквозь азот, кислород и недавно залепленные озоновые дыры, проникают через бетон, стучат в стекла и танцуют у меня на коже лихую мазурку: «Шарики? А, разумеется, я знаю, откуда они взялись…»

— Послушай… — Я настолько погрузился во все эти размышления, что даже не заметил появившегося на экране телекома Стального, — ты ушлый мужик. Я не знаю, зачем тебе этот цирк понадобился, но узнаю! Точно!

— О чем речь? — не понял я.

— Ты не в курсе? — удивился он. — Так я тебе расскажу.

И рассказал. Тетя после целого дня игры в лото одолжила Ларри следующему родственнику — дяде Хиггинсу. А тот взял его на экскурсию на своем глиссере на дневной рейс вокруг Сатурна. Они затерялись в районе колец, а там невозможно найти такой маленький кораблик — слишком много каменного и ледяного мусора. Они вернутся через восемь часов. Восемь!

Это так глупо! Так глупо, что попросту невозможно. Если бы кто-то мне рассказал эту историю, я бы покрутил пальцем у виска, а потом сунул бы карандаш ему в зубы и связал руки. За спиной.

Движение вокруг меня становилось невыносимым. Важные люди входили и выходили, юристы и ученые, члены правительства и полицейские толпами протекали через мою комнату. А я молчал, как морской еж, и ждал, пока будут подписаны все бумаги и пока своими глазами не увижу, сколько мне выплатят бабла.

Когда наконец все это решилось, пришли Самые Важные Парни.

С одной стороны стола сидел я, закинув ногу на ногу, чтобы казаться более уверенным, но поскольку сейчас нога занемела, я просто удобно расселся в кресле и сделал умное лицо.

Напротив меня сидели один профессор, двое докторов, один министр, один начальник департамента и один секретарь.

Мы сидели и ждали, пока кто-нибудь из них заговорит.

— Уважаемые господа… — начал я. Лица у них были важные, серьезные и надутые, даже профессор не напоминал настоящего профессора — такого, чтоб с огромными бровями, сломанным зонтиком и жилеткой, надетой наизнанку. Скорее у него был вид мертвого могильщика, уложенного в гроб его же собственным сыном, тоже могильщиком.

— Я осознаю: то, что сейчас скажу, покажется вам невероятным, однако я бы хотел, чтобы вы восприняли мои слова с должным почтением. Так вот, господа, можно сказать, что талолитовые шарики прилетели ко мне в квартиру просто из космоса.

— Ну нет, господа… — сказал начальник департамента, поднимаясь с кресла.

— Кретин, — простонал один из докторов.

— Вы с ума сошли, — несколько деликатнее высказался второй.

— … — промолчал профессор.

— Минуточку, — министр указал на меня пальцем. Кривой был этот палец, надо сказать.

И только секретарь ничего не делал, и поэтому он мне понравился.

Я подождал минуту и… все им рассказал. Все. А по мере того, как я говорил, их лица все более вытягивались. Что ж, я ведь предупреждал, что это покажется невероятным…

* * *

Эксперимент решили провести, не откладывая. С этой целью они связались с ближайшим зоомагазином и косметическим салоном.

Потому что… какое событие лишило мою квартиру покоя? Ну не приезд же мальчика. Было ясно, что он не привозил эти шарики. Так что… оставался только фомоль. Нежный обожаемый фомоль. Это я понял с самого начала. Но я все время не мог сообразить, как именно зверек производил шарики.

Ну что ж, теперь я знаю, для чего нужны фомоли. Знаю! Для зарабатывания денег! Я вертел в руках чек на три миллиона кредитов, смотрел на обеспокоенные лица гостей, на сидевшего в луже воды фомоля и на лежавшую возле него почти пустую бутылку шампуня, из которой фомоль жадно вылакивал остатки.

Мне хотелось смеяться. Разумеется, место и время для этого были не самые удачные, но я так громко расхохотался, что аж фомоль перестал пить, поднял голову, выпрямился и его шерстка встала дыбом. А потом он вытянул мордочку и выпустил красивый, переливающийся мыльный пузырь.

Профессор чуть не упал со стула.

Они, разумеется, должны были исследовать состав слюны фомоля и результат ее реакции с шампунем «Мягкий блонд», так как продуктом этой реакции оказался именно талолит. Впереди у них было еще много работы.

А я представил себе фомоля размером с дом, который выдувает мыльные пузыри для оболочки космических кораблей. И снова начал хохотать.

Перевод Елены и Ирины Шевченко.

Александр Голиусов

Дядюшка с джутовой сумкой

1

В Африке мне сразу не понравилось: жарко, душно… Если бы Агата не настояла, в жизни бы не поехал.

Я вышел из аэропорта и зашагал к привокзальному кафе «Millstones», от которого меня грозился забрать опаздывавший шофер.

Капли пота стекали по лбу и шее, рубашка липла к телу, сумка била по бедру. Такой влажности не помню ни на Барбадосе, ни в Суринаме. Хотя в двадцать такие вещи переносишь легче, чем в шестьдесят.

Я остановился, чтобы перевести дух и в который раз промокнуть лоб. Рядом с шоссе, вдоль которого я шел, был прорыт дренажный канал. Воды немного — но для изнывавшей от жары козы вполне хватало. Чуть вздрагивая боками, она стояла там и наблюдала за двумя ребятишками, которые плескались и верещали от восторга. Чуть дальше я заметил женщину — возможно, их мать. Она подобрала юбки и присела на край канавы, чтобы справить нужду.

Вот так-то: специалисты со всего мира приезжают сюда бороться со смертельными болезнями, строят больницы и склады, везут лекарства, спасают жизни… Может, начинать-то нужно было не с этого?

Я брезгливо поморщился и перешел на другую сторону улицы.

Над дорогой пластами висел смог. Дышать было тяжело — воздух словно пропитался запахами сырости и гари. Пока дошел до кафе — думал, задохнусь к чертовой матери. Неужели водитель не мог найти место приличнее? Или таких тут нет?

Ближайший столик освободился, и я поспешил занять место. Снова набрал номер и, прижав смартфон к уху плечом, помахал официантке. Она в который раз прошла мимо. А ведь видела, что я ей махал!

В животе урчало. При моем весе самолетной еды даже на один зуб не хватает, только аппетит раздразнили своими бутербродами. Интересно, чем тут кормят?

За соседним столом молодая грузная девица ела, зачерпывая ложкой из целлофанового пакета что-то, похожее на круто сваренную манную кашу. Даже штрукли, которые Агата так и не научилась готовить, выглядят привлекательнее.

— Не помешаю? — К моему пластиковому столику подсел чернокожий старик в национальном кафтане кремового цвета и принялся копаться в огромной, похожей на мешок сумке.

— Пожалуйста, — запоздало ответил я. В кафе было всего три столика, и все заняты. Я снова махнул официантке. — Наверное, заказать здесь кофе — целое событие!

— Да. Поэтому лучше пойти и взять самому.

Ну уж нет — пусть только подойдет, я все выскажу, что думаю об их сервисе.

Я вздохнул и вытер платком мокрую шею. Нажал на «сброс» и снова на «вызов».

Старик тем временем, не стесняясь, разглядывал меня, просто глаз своих зеленых не сводил. Чернокожий и с зелеными глазами? Хотя, может, у него цветные линзы?

Очень неуютно мне было под этим изучающим взглядом. Я сел к нему боком, пытаясь сосредоточиться на звонке. Чертов Чимези по-прежнему опаздывал — и трубку брать не желал. Надо было сразу вызвать такси, а не тащиться сюда по жаре, сквозь смог и пыль.

Мимо неспешно полз поток разномастных автомобилей и мотоциклов — под окрики водителей, визг тормозов и рев клаксонов. По обеим сторонам вдоль шоссе стояли грузовики — видимо, за крошащимся бетонным забором, на той стороне, располагалась таможня. Может, там найдется приличное кафе, где вкусно и недорого кормят? При мысли о еде в животе снова гулко заурчало.

Кто-то дернул меня за рукав. Я повернулся — передо мной стоял босой мальчишка, в пятнистых, не по размеру больших шортах.

— Ден-ги, — мальчишка протянул розовую ладонь.

Я вздохнул и достал бумажник. Ведь не от хорошей жизни он попрошайничает…

Мой сосед неодобрительно пощелкал языком:

— Не давай голодному рыбу, лучше дай удочку и научи рыбачить! — Английский у старика был правильный, но звучал странно, с легкой шепелявостью, напоминавшей змеиное шипение.

При виде кошелька мальчишка облизнул губу и энергично потряс протянутой рукой.

— Купить тебе еды?

— Ден-ги, — повторил он, нахмурившись. Я отрицательно покачал головой и отвернулся. Старик расхохотался, а настырный мальчишка снова дернул меня за рукав.

— Нет! — Я говорил как можно жестче. — Хочешь — куплю еду. Или уходи.

Я вскинул смартфон и начал демонстративно набирать сообщение — гневное послание для Чимези. Но мальчишка не ушел. Так и стоял над душой, тряс ладонью и смотрел на меня. В какой-то момент взгляд его огромных глаз опустел, а лицо перестало выражать эмоции. Он задумался, но это не мешало ему клянчить деньги.

Мне стало не по себе. На смену жалости пришел испуг, а потом и раздражение. Чтобы успокоиться, я достал из кармана маленькую деревянную мельницу, мой талисман. Крутнул ее крылья, подумал о сыне. Почувствовал, как успокаиваюсь.

— Если хочешь — он отстанет. — В зеленых глазах старика сверкнула озорная искра.

— Не люблю наглецов. Даже если это дети.

— Тогда скажи ему вот что… — Старик привстал. Перегнувшись через столик, наклонился к моему уху и четко произнес короткую фразу — бессмысленный, как мне показалось, набор звуков.

— И все?

— Этого будет достаточно, чтобы он сбежал.

— Вряд ли я смогу это повторить, может, сами попробуете?

— А мне он не мешает, — усмехнулся старик. Пахло от него мокрым железом и чем-то сладким; может, маслом, которым он укладывал свои короткие седые волосы.

— Ладно. — Я повернулся к мальчишке и постарался как можно точнее повторить услышанное: — Нуоке агба эбеабиа.

Глаза мальчика расширились, он что-то пронзительно выкрикнул и, развернувшись, бросился наутек. Старик в голос расхохотался.

— Что это значило? — Я невольно улыбнулся — смеялся он заразительно.

— «Сюда пришел дядюшка с мешком».

— Что это? Сказочный монстр? — Я спрятал мельницу обратно в карман.

— Персонаж местных легенд по имени Дии Акпа. Демон-людоед, который ворует и пожирает маленьких детишек.

— Непослушных?

— Да нет — всех. Без разбора.

— Мальчик припустил так, словно дядюшка — не миф, а реальность.

— Здесь не принято отделять миф от реальности, и это мне на руку, — старик улыбнулся, продемонстрировав неприлично ровные и белые для его возраста зубы. — Если ты работаешь на свою репутацию столетиями, если твоим именем пугали не одно поколение детей в разных частях света… это слегка облегчает жизнь. Будем знакомы: Дии Акпа.

— Алеш Ковач. — Я не знал, что еще сказать. Может, у старикана слетела кукушка и он возомнил себя демоном-людоедом?

Я молчал, не зная, как продолжить разговор, а он все так же внимательно меня разглядывал, словно чего-то ожидая.

Один из грузовиков, припаркованных возле кафе, вдруг тронулся и, не включая сигнал поворота, под возмущенный гул легковушек плавно выкатился на шоссе. Оказалось, что за фурой собралась толпа. Люди толкались, напирали, некоторые махали руками, о чем-то споря или переругиваясь. Вокруг, словно мухи, вились торговцы — они разносили свой товар на широких подносах, поставив их на голову и даже не придерживая края руками.

Мое внимание привлекли колышущиеся прозрачные пирамиды на одном из подносов, который с удивительной легкостью несла худая и юркая девушка. Издалека пирамиды напоминали гору прозрачного желе. Или гигантскую медузу, от которой девчушка время от времени отщипывала сочные куски.

— Что это? — спросил я, когда девчонка одним движением подцепила очередную пирамидку и передала кому-то в толпу.

— На обочине? Мертвец.

— Бросьте, это не смешно. Что это за пирамиды, чем она торгует?

— Водой. — Старик пожал плечами и вытащил из своего огромного мешка потрепанную книгу. Переплет у нее был полностью оторван, и сама она скорее напоминала пачку старых, пожелтевших рекламных листовок. На первой странице я сумел разобрать лишь пару слов. Старик читал на испанском! — Я и не думал шутить про мертвеца, он лежит там минут двадцать. Шел из деревни в больницу и один квартал не дошел. Так бывает.

— Вы знали и не вызвали неотложку?

— Зачем? Он же умер. — Старик обстоятельно послюнявил палец и принялся листать страницы.

— Откуда вам знать? — Я подхватил сумку и быстрым шагом направился к толпе. Зачем? Спасти кого-то, кто сейчас там умирал? Убраться подальше от странного старика? А может, убедиться, что он сказал мне правду — и значит, не так уж безумен?

Проталкиваться сквозь толпу было неприятно, даже страшно. Поди знай, от чего умирает этот несчастный. Да и как пробиться через такую уйму народа?

Впрочем, вскоре люди с удивлением и любопытством начали расступаться передо мной — и я увидел пострадавшего.

Мужчина лежал на обочине, завалившись на бок. Никогда раньше не видел, чтобы у африканца была серая кожа. Я присел, взял левой рукой его запястье, пальцами правой попытался нащупать на шее хотя бы намек на пульс.

Ни дыхания, ни пульса не было. Я повернул его голову, приподнял веки — зрачки застыли. Из приоткрытого рта на губу выползла зеленая муха и тут же со звоном взлетела.

Старик оказался прав. Я стоял на коленях рядом с человеком, которого мог спасти, если бы не перешел тогда на другую сторону дороги. Болван ты, Алеш! Тебя учили пониманию, сопереживанию и небрезгливости лучшие профессора и врачи Любляны! И зачем? Чтобы к старости ты высокомерно перешел на другую сторону и тем самым лишил шанса умирающего человека?

Толпа притихла. Они, видно, ждали, что я совершу чудо. А я не мог. Я опоздал. Среди других был и мальчик-попрошайка: он жевал ломоть папайи, обливаясь сладким соком, и наблюдал за мной с неподдельным интересом.

Мне запомнилась поза мертвеца — он лежал на желтой от пыли, чахлой траве. Около старого муравейника, среди мятых, высосанных досуха пластиковых пирамидок и прочего мусора. Одна нога была поджата, а левая рука — вытянута вперед, словно он из последних сил, в отчаянном броске пытался до чего-то дотянуться. Умирая, он последним усилием сгреб в кулак растущую рядом траву. Единственную зеленую, живую кочку среди вытоптанной, выжженной солнцем растительности. И его мертвый, посеревший кулак с торчащей между пальцами сочной зеленью я запомню надолго.

— Псссст! Псссст!

Обернувшись, я увидел здоровенного чернокожего парня: бритый наголо, в ярко-желтой рубашке, в шортах, за поясом — пистолет:

— Зачем трогал? Кто ты такой?

— Врач… — Я замялся. Какой я, по правде говоря, врач? Уж четверть века — офисный работник, специалист по бумажкам. — Он умер.

— Без тебя знаю! Из какой больницы? Название, адрес?

— Я… Не из больницы. Сюда приехал по делам, на несколько дней.

— По каким делам? К кому? — Он подошел вплотную, небрежно положив пальцы на рукоять. Несмотря на жару, спина у меня похолодела.

— Здесь будет конгресс «Африка. Здоровье. Будущее», может, слышали? Съедутся министры со всей Африки и большие международные начальники. А кто вы? Почему разговариваете в таком тоне? И почему я должен отвечать на вопросы?

Притихшая до этого момента толпа вдруг пришла в движение. Люди дрогнули и подались назад. Каждый старался сделать это незаметно и не спеша, но синхронность произвела на меня впечатление. Видимо, так и начинаются крупные неприятности?

— Я полицейский! А ты, я смотрю, очень наглый белый. Сейчас мы поедем в участок и там выясним, какое отношение ты имеешь к смерти этого человека. — Он оскалился, глядя мне прямо в глаза.

— Он действительно врач, а ты, хотя и с пистолетом, но, вообще-то, без формы. — Вмешался в разговор высокий чернокожий мужчина. На нем были деловой костюм с коротким рукавом, галстук и даже начищенные до блеска туфли. Лицо незнакомца было безжалостно изуродовано оспой. Видимо, он только что подошел, иначе я бы его приметил. — Нечего цепляться! Ты же знаешь, он ни при чем. Он врач, приехал сюда спасать людей. Может, когда-нибудь спасет и тебя.

Полицейский прищурился, постоял несколько секунд, оценивающе меня разглядывая. Потом сплюнул мне под ноги и, указав на труп, еле слышно произнес:

— Больше его не трогай.

Демонстративно отвернувшись, он подошел к потрепанному мотоциклу и сел около него на корточки, устроившись в тени. Зеваки начали расходиться, окончательно потеряв интерес к мертвому и убедившись, что живые их тоже представлением не порадуют.

Незнакомец взял меня под локоть и отвел в сторону:

— Вы или сошли с ума, или первый раз в Африке, если так разговариваете с полицейским.

— Да откуда я мог знать?.. И все же, спасибо! — Я улыбнулся: — А вы почему с ним так разговаривали?

Он засмеялся:

— Мне можно, меня тут знают. Джордж Удиолу, можно просто Джо.

— Алеш Ковач.

Мы пожали руки.

— Вы действительно врач?

— Был сто лет назад. А сюда приехал просто зачитать доклад на конгрессе… — Почему-то мне стало неловко.

— Понятно, — он вздохнул. — Ну а я сам себе и клиницист, и администратор. Больше практик, конечно. У меня сельская миссионерская больница, в восьмидесяти километрах от города.

— А что делаете тут?

— Еду выпрашивать деньги у федеральных толстосумов. — Он посмотрел на часы: — Вы в город?

— Да.

— Могу подвезти.

— Все в порядке, меня должен забрать водитель.

— Что ж, хорошо. — Джо уже собирался уйти, но, видимо, что-то вспомнил, обернулся. — Знаете, нам выделили небольшие деньги на организацию школы при госпитале. Я пытаюсь найти добросовестных кандидатов на должность учителя. Вы тут проездом, но вдруг на конференции познакомитесь с кем-нибудь подходящим…

— Обязательно вам сообщу, — дежурно ответил я.

Он улыбнулся и протянул мне визитку, хотя оба мы понимали, что я никогда ею не воспользуюсь.

Пряча в карман карточку, я обнаружил, что забыл смартфон на столике в кафе, махнул рукой на прощание и поспешил обратно.

Старик оказался на месте. Смартфон тоже. На столе стояли запотевшая бутылка воды и две чашки кофе.

— Угощайся.

— Спасибо, — пробурчал я, наливая стакан воды.

— Говорят, храбрые редко умирают своей смертью. Впрочем, глупые тоже. Тут популярен такой бизнес — людей похищают, а потом у родственников требуют выкуп. Слыхал?

Мои руки заметно дрожали. Наверное, только сейчас я осознал, что у того парня был чертов пистолет!

Голова раскалывалась. Я полез в рюкзак, за баночкой с таблетками.

— Вы, белые, всегда забываете об осторожности. Наверное, потому что везде считаете себя хозяевами положения. Даже здесь вам в голову не приходит, что вы не у себя дома. — Дии Акпа убрал книгу и надел темные очки. Похлопав по сумке, он добавил: — Если так пойдет и дальше, твоя голова вполне может вернуться домой в таком же джутовом мешке.

Я надавил изо всех сил — крышка с хрустом провернулась, баночка выскользнула из потных ладоней и упала на землю. Я нагнулся, заглянув под стол: таблетки разноцветной мозаикой лежали в пыли. На дне осталась пара оранжевых пилюль, витаминный комплекс, от которого нет никакого толку.

Подбирать остальные таблетки было бессмысленно. Теперь любая из них может подействовать скорее как слабительное.

— Не будь Томми, — сказал голос надо мной. — Не повторяй ошибок прошлого. Ты ничего не сможешь изменить.

— Томми? — Я выпрямился так резко, что больно задел ухом за край стола. Готов поклясться: только что видел его ноги, но соседний стул оказался пуст. Дии Акпа исчез.

* * *

Чимези забрал меня через двадцать минут, скупо извинившись за опоздание. Я не стал рассказывать увальню про необычного старика, лишь спросил, что он знает о дядюшке с мешком. Ответ был такой же: жуткий демон, страшилка для детей. Но, судя по лицу, сам он в эту страшилку верил не меньше любого местного ребенка.

Дальше мы ехали молча. Я прислонился виском к чуть прохладному пыльному стеклу, чтобы облегчить головную боль. Но она не отпускала — нарастала, пульсировала, становилась невыносимой.

Пытаясь вздремнуть, я прикрыл глаза.

— Вы теперь будете работать вместо господина Томаса?

— Нет. Просто зачитаю его отчет и вернусь домой.

— Угу. Европейский офис маленький, и тут уже все побывали. Вы, наверное, только устроились? Или работали с господином Томасом раньше?

— С Томом Каунтером работать мне не доводилось. Только с Клэр Петерсон.

— О! Значит, тоже занимаетесь медицинскими складами?

— Не совсем. — Увидев, как он озадаченно морщит лоб, я пояснил: — Меня перевели в африканский отдел на месяц, а потом я выхожу на пенсию.

— Решили подзаработать или попутешествовать напоследок?

— Что-то вроде того, — кивнул я.

Водитель покосился на меня:

— Вам плохо?

— Все в порядке, просто голова раскалывается. Может, у тебя есть обезболивающее?

— Потерпите, через пару кварталов будет лавка. Для белого не самое хорошее место, но я сам сбегаю.

После второго поворота Чимези припарковался у старого грузового контейнера. Контейнер был переделан под магазин: с зарешеченными створками-дверями и криво прорезанным в металлической стенке раздаточным окошком. Никаких вывесок на нем не было.

Бросив машину поперек раздолбанного тротуара, Чимези неспешно подошел к окошку. В проеме мелькнуло хмурое лицо, настороженный взгляд оценил визитера…

В стекло моей двери несколько раз ударила тонкая розовая ладошка. От неожиданности я вздрогнул — с той стороны стоял худой, коротко остриженный ребенок и что-то шептал. Не сумев опустить стекло, я приоткрыл дверь. Левая нога ребенка была неестественно выгнута, ее покрывали жуткие гноящиеся язвы.

— Чего тебе?

— Денег, сэр. Что еще они могут просить у белого, угу? — пророкотал Чимези. Он закончил с покупками и уже подошел к машине.

— Спроси, может, ему нужны лекарства?!

— Знаете, сэр, когда добродетели слишком много — она начинает приносить неприятности.

— Спроси его!

Что ж такое! Очередная отповедь про «рыбу и удочку»? Здесь что, все будут читать мне нотации?

Чимези уловил раздражение в моем голосе, насупился, что-то резко крикнул попрошайке. Тот не ответил — лишь отступил на пару шагов в сторону, протянув ко мне ладонь.

— А ну, пошли. — Я вышел, взял ребенка за руку, потащил за собой к контейнеру. Запястье попрошайки было тонким и хрупким, словно ветка. В нем едва чувствовалось живое тепло. Ребенок не сопротивлялся и, сильно прихрамывая, старался поспевать.

— Говорите по-английски? — спросил я продавца.

Тот утвердительно кивнул. На его лице появилась кривая улыбка, хотя в желтых, подернутых мутью глазах не было и следа доброжелательности.

— Отлично. Тогда дайте все, что нужно этому мальчику.

— Это девочка, сэр, — подсказал сзади Чимези.

— Что ты хочешь? Скажи продавцу. Мы это купим. — Я ткнул пальцем в сторону окошка: — Еда? Лекарства? Что?

Глаза девочки загорелись, она постучала пальцами по краю решетки и отчетливо произнесла:

— Оку-кола.

Чимези вздохнул:

— Пойдемте, сэр?

— Дайте ей самую большую упаковку риса, печенье, шоколад. Есть у вас шоколад? Отлично. Пару плиток. Еще муку и бобы…

— Ок, — хозяин закивал и забрал протянутые деньги.

Я повернулся к Чимези:

— Будь любезен, спроси, какие лекарства ей нужны.

Водитель покачал головой, пощелкал языком, но все же спросил. Девочка кивнула:

— Оку-кола. Ннуку. — Девочка выставила перед собой растопыренную пятерню: — Исэ.

— Просит пять бутылок оку-колы, угу. — Он обреченно вздохнул и попытался взять меня под локоть. — Сэр, пойдемте. Сейчас попрошаек налетит, как мух на дохлую козу.

— Две бутылки колы! — крикнул я в окошко и, обратив внимание на язвы, которыми были изрыты ноги ребенка, добавил: — И еще по одной упаковке обезболивающего и противовоспалительного. Есть антисептик для ран?

Пакет с покупками оказался таким большим, что не пролез в окошко, и продавцу пришлось отпереть зарешеченную дверь. Он торопливо передал пакет ребенку и сунул мне сдачу. Увидев деньги, девочка поставила пакет на землю:

— Нуэ. Нуэ, — потребовала она, с укором глядя на мой кошелек.

Такая наглость меня настолько удивила, что я не сразу ощутил, что кто-то дергает меня за штанину. Справа, по щиколотку в грязи, стоял тонконогий мальчишка лет четырех. Его громадный живот был настолько круглым, что казалось, будто он ради смеха засунул мяч под изношенную, в прорехах футболку. Мальчик заныл: «Нуэ!»

Девочка зло прикрикнула на него, в ответ мальчишка что-то визгливо завопил и принялся теребить штанину с удвоенной силой.

Боковым зрением я заметил, что из-за контейнера стали прорисовываться темные силуэты. Из соседних переулков один за другим выходили дети и подростки — перепачканные в пыли, полуодетые, мрачные. Чтобы побыстрее отделаться от мальчишки, я швырнул на землю монеты и поспешил к машине. Сзади раздался яростный вопль, а мне под ноги упал камень. Едва я запрыгнул на свое место, как Чимези утопил педаль газа в пол, и машина рванула с места:

— Зря вы меня не послушали. Сами неприятности ищете, угу, — он непроизвольно втянул шею, когда что-то гулко ударило в крышу. Не отпуская руль, Чимези свободной рукой нащупал на заднем сиденье пакет, протянул мне: — Ваши таблетки, вода и все такое.

— Спасибо. — Стоило Чимези напомнить про головную боль, как она нахлынула с новой силой. Непослушными пальцами я выдавил сразу две таблетки обезболивающего, жадно запил и снова прижался виском к стеклу. Слишком много приключений для одного дня. Не успел приехать…

— Мистер Томас был осторожнее. Он тоже был очень добрым. И безрассудным, как вы, угу. Но он все-таки прислушивался к моим советам. — Чимези бросил на меня укоризненный взгляд.

— Но Томас все же умер? Расскажи про него. Что с ним случилось? — Когда я подписывал документы о переводе, мне почему-то и в голову не пришло задать этот вопрос Клэр.

— Ну… — Водитель пожал плечами: — Хороший был человек, и все такое. Очень жаль, что его застрелили.

— Застрелили? Как? Почему?

Водитель помрачнел и ответил не сразу. Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Он был честный, добрый, всегда помогал, угу. Последнее время был не в духе, но в тот вечер все время улыбался. Видимо, ангелы уже вели его под локти, и он это чувствовал. Я повез его домой, как обычно. Спросил, чего это он такой радостный. А он сказал, что после конференции пошлет всех бездельников-бюрократов куда подальше, угу. Потом он вышел из машины, чтобы купить сигарет. Он обычно покупал пиво и сигареты под вечер. Прошел полдюжины шагов к магазину, и тут — бум! Грабитель его застрелил, угу. Схватил сумку из-под ноутбука — и бежать.

— Убили человека из-за ноутбука?!

— Я ему говорил — оставьте в машине и все такое. А он только отмахнулся, мол: положу туда пиво, сигареты… Не в руках же тащить. Так его и пристрелили за пустую сумку. Вы уж будьте поосторожней. Я никогда зря не говорю…

— То есть забрали пустую сумку и все?

— Угу, даже кошелек оставили.

— А компьютер?

— Остался в кабинете, где же еще?

Эта история ужасала своей будничной жестокостью и нелепостью.

— И часто… часто тут грабят?

— Случается, угу. Убивают, конечно, реже. — Он бросил на меня быстрый тревожный взгляд: — Если только не ходить по краю… Не соваться туда, куда не следует.

— Ты про аптеку?

— Не только. Все. Приехали. — Машина остановилась прямо перед входом в гостиницу, и швейцар поспешил открыть мою дверь: — Размещайтесь, сэр, отдыхайте. Завтра утром я за вами заеду и покажу окрестности, угу. Купите жене сувениры.

В номере я бросил вещи и первым делом позвонил Агате. Соврал, что доехал без происшествий, но она, конечно, по голосу все поняла и в два счета выудила из меня чистосердечное признание.

После чего твердо сказала:

— Не будь настолько наивным, медвежонок. Он назвал тебя tommy — простаком, глупцом, а не намекал на этого твоего Каунтера. А ты уже напридумывал себе бог весть чего.

Потом мы поговорили о новом домике, который она присмотрела совсем недалеко от Радовлицы, как я и просил. Отличный участок, и моей новой пенсии должно хватить на погашение кредита.

Я обещал заботиться о себе и не делать глупостей, не есть немытые фрукты и — да — не ходить по жаре с непокрытой головой.

Пока мы говорили, в комнате стемнело. Я подошел к окну — солнце уже скрылось за горизонтом, в небе метались стаи летучих мышей, вылетевших на охоту. Их неистовый, жуткий, рваный танец заставил меня поспешно задернуть шторы.

Хорошо, что жена этого не видит. При всем ее трепетном отношении к животным это зрелище Агате точно не понравилось бы.

Потом я распаковал вещи, включил ноут и поставил рядом мою старую добрую мельницу из змеиного дерева. Роберт только-только научился ходить, когда я купил эту незатейливую игрушку в Парамарибо, и с тех пор он с ней никогда не расставался… а после уже с ней никогда не расставался я.

Почему-то я подумал вдруг, что у Клэр нет даже этого утешения. И еще подумал, что вся эта история с Томасом Каунтером, что бы там ни говорила Агата, выглядит странно.

В первую очередь странно, что Клэр, предлагая мне эту работу, ни слова не сказала о том, как погиб Томас.

Я включил «Скайп», увидел, что она еще в сети, и нажал кнопку вызова.

— Привет. — Она сразу включила видеосвязь — видимо, еще работала. На ней был деловой костюм, но за ее спиной горела лампа над кухонным столом. — Что-то случилось?

— Извини, что потревожил. Мне сказали, Тома Каунтера застрелили во время ограбления…

— Так и есть. — Клэр щелкнула зажигалкой, прикуривая. Вид у нее был усталый и недовольный.

— Почему ты мне раньше об этом не сказала?

— А зачем? Ты человек впечатлительный, с богатым воображением. Я решила не будоражить его по пустякам.

— По-твоему, это пустяки?!

Она поморщилась:

— Не надо придираться к словам. Ты же понимаешь, о чем я.

Клэр быстро затянулась и тут же выпустила вниз густую порцию дыма.

— Такое иногда бывает. Просто будь осторожен.

— Я осторожен. В Парамарибо, если помнишь, тоже было не сахар.

— В Африке по-другому, сам видишь. В Суринаме мы работали в райских условиях, в охраняемой резервации, да и когда это было, Алеш? Пока ты безвылазно сидел в европейском офисе, мир здорово изменился. Ладно, вот, я тебя предупредила. Сейчас-то что тебя беспокоит?

— Грабитель схватил ноутбук, но на кошелек не позарился — странно, не находишь?

— Ничего странного — любой грабитель знает, что все белые носят не больше двадцатки наличкой. А ноут — это гарантированная пара сотен.

— Скажи, а где сейчас ноутбук Тома? Может, там осталась какая-то информация. Может, из-за этого его и убили…

— Господи, Алеш! От тебя требуется просто прочитать доклад. Не превращай, пожалуйста, обычную командировку в охоту на ведьм! — Ее рука едва заметно дрогнула. Она провела сигаретой по краю пепельницы, аккуратно сбивая пепел. — Пожалуйста, не занимайся ерундой. Сделай свое дело, получи наконец недостающий полевой стаж и выйди на пенсию с нормальным доходом, порадуй Агату. И знаешь — без обид, но я с ног валюсь, веришь? Так что если у тебя все, давай попрощаемся.

— Да, конечно. Прости, что побеспокоил! Пока.

Она кивнула и разъединилась.

Да, Клэр, я был бы рад поверить каждому твоему слову, но вот ведь какое дело: ты всегда подравниваешь и срезаешь пепел о край, когда врешь. Наверное, мне стоило плюнуть на эту историю и успокоиться. Хотя бы из чувства благодарности, ведь ты единственная, кто протянул мне руку в трудную минуту.

Но Томас погиб…

После разговора прошло минут десять, а я все сидел и в задумчивости крутил лопасти мельницы. Пора было идти спать. Однако я позвонил Чимези и попросил приехать завтра пораньше, чтобы мы успели посмотреть склад до или даже вместо экскурсии.

Чимези ворчал, рассказывая, как это далеко, что в офисе не хватит талонов на оплату бензина и что такая поездка не входит в мои обязанности, но в конце концов сдался.

2

Утром скорость гостиничного Интернета резко упала, но мне хватило, чтобы за завтраком прочитать несколько однотипных заметок двухнедельной давности о торжественном открытии склада. На фотографиях были красные ленточки, улыбающиеся чиновники и бокалы шампанского на торжественном приеме у министра здравоохранения. Никаких панорам или хотя бы внешних изображений здания. Чимези снова приехал с опозданием. Какое-то время мы ехали молча.

— Долго туда добираться?

— Прилично, сэр. Если не будет дождя, несколько часов в одну сторону.

— Чимези, вчера ты пытался меня отговорить, а сегодня дорога уже не кажется тебе дальней? Что случилось?

— Я понял, что вы очень упрямый. Вас не переубедить, угу. Со мной или без меня, все равно поедете. И обязательно нарветесь на неприятности.

— Почему обязательно на неприятности? — отмахнулся я. — Лучше расскажи про склад и Томаса.

— Про склад… — Чимези потер переносицу. — Чего рассказывать, скоро сами увидите, угу. Если вас пропустят, конечно. Хотя вы упрямый, как кошка, сэр. Может, и получится.

— Покажу удостоверение — пропустят. В чем проблема?

— Директор — проблема! — Чимези повысил голос и, спохватившись, нахмурился: — Без его разрешения не пустят на территорию. Со складом-то нечисто. Я не знаю деталей, не лезу не в свое дело, и все такое. Но директор пытался подкупить мистера Каунтера. Они крепко ругались. Пару раз даже звонили и угрожали господину Томасу.

— Ясно… То есть его застрелили из-за склада?

— Не удивлюсь, если так. Приличные деньги предлагали. Я сам видел, как директор пытался отдать ему пухлый сверток, угу. Но мистер Томас не взял. Порядочный был человек. Сами знаете, если дупло с медом высоко, то иногда проще срубить дерево.

— В ноутбуке были какие-то материалы, так?

— Я думал, вы знаете лучше меня. Ноутбук-то отправили в европейский офис.

— Нет. Мне дали текст отчета и все.

— Понятно, — Чимези поджал губы. — Я думал, вас прислали, чтобы распутать это дело. А вас прислали, чтобы все по-тихому замять. Знаете, нам лучше вернуться, и все такое.

— Нет, Чимези, мы едем дальше.

— В одиночку вы ничего не измените.

— Мне это уже говорили.

Я приоткрыл окно, и мне в лицо хлынул поток теплого воздуха, насыщенного влажным запахом горелой травы. На горизонте собирались тучи, и меня клонило в сон.

— У вас красные глаза, сэр. Плохо спали?

— Да, снились кошмары.

— Тогда постарайтесь уснуть сейчас. Путь далекий, успеете отдохнуть, угу.

* * *

Когда мы подъезжали, зарядил дождь. Машина, скрипя и царапая брюхом на ухабах, катилась вдоль трехметрового забора из новенькой сетки. Как пояснил Чимези — за ней начиналась территория склада. Разбитая грунтовка шла вдоль периметра, и на одном из перекрестков я с удивлением заметил, что со стороны леса ограды не было вообще — только столбы. Единственный овраг, который в сезон дождей мог стать дополнительным препятствием для злоумышленников, находился напротив главных ворот, из-за чего подъездная дорога оказалась подтоплена.

Чимези форсировал водную преграду и остановился перед входом. Ворота были заперты, а рядом, на краю раскисшей от дождя площадки, стояла сколоченная из фанерных щитов сторожка, на крышу которой водрузили гигантскую спутниковую тарелку. Из будки неспешно вышел наголо бритый мужчина, в майке, шортах и замызганных резиновых сапогах до колен. Он открыл над головой потрепанный зонтик, с одной стороны которого торчали голые спицы, и внимательно оглядел нашу машину. Не став подходить ближе, бритый вопросительно мотнул головой.

— Алеш Ковач, инспектор-консультант, — я выставил из окошка служебное удостоверение, стараясь прикрыть его от дождя ладонью. — Мне нужен доступ на склад. Откройте, пожалуйста, ворота.

Бритый пожал плечами:

— Зачем? У нас уже был инспектор. Ему все показали.

— Да, верно, но…

— Мне не говорили, что приедет другой инспектор.

— У меня есть право доступа. — Я ткнул в сторону ворот пальцем: — Открывайте, иначе у вас будут серьезные неприятности.

— Неприятности будут, если я начну пускать людей на склад. — Бритый наморщил лоб: — Это моя работа — не пускать туда кого попало.

— Если вы меня не впустите, то гарантированно ее лишитесь!

Из своего окна высунулся Чимези и что-то прокричал сторожу. Тот лишь махнул рукой, коротко бросив в ответ нечто похожее на ругательство.

— Я вас пущу, только если прикажет директор. — С этими словами бритый повернулся, давая понять, что разговор закончен. Он вошел в сторожку, тщательно прикрыв дверь.

— Ну, что я говорил! — пробасил Чимези. — Зря только бензин жгли.

— Нет, погоди. Давай к перекрестку, что у леса!

Он завел мотор:

— Что вы задумали?

— Потом узнаешь. Высадишь меня там, а сам проедешь чуть вперед и на обочине припаркуешься. Я недолго.

* * *

Возвращаясь к машине, я несколько раз поскользнулся на раскисшей земле и упал. Стараясь спасти мобильник, я вытянул руку вперед и здорово ушиб плечо.

Но оно того стоило. Память смартфона была забита фотографиями. Со стороны леса забора не было, так что мне не составило труда попасть на территорию. Впрочем, как и проникнуть на склад — где-то не было замков, а где-то и дверей. Обвисшие провода болтались, как лианы, — видимо, здание так и не подключили к электросети, а сложнейшая система безопасности, которой в отчете отводилось несколько страниц, в итоге ограничивалась бритым охранником у ворот. Заявленных в отчете достижений не оказалось — фактически объект был непригоден для использования.

Так что доклад, якобы написанный Томасом, оказался фальшивкой.

За те час-полтора, что я провозился, фотографируя склад, одежда успела промокнуть до нитки и я ужасно продрог. Дождь заметно усилился, и теперь каждый шаг давался мне с трудом, глина буквально расползалась под ногами. Рукав куртки был порван. Наверное, зацепил, когда пробирался через колючий кустарник.

Выходит, Томаса убили не случайно: он пытался навести порядок, ругался с директором, от взятки отказался, а когда собрался озвучить все как есть на конгрессе — тут-то его и грохнули. Под видом ограбления. Наверняка пытались и компьютер уничтожить. Надо немедленно рассказать Клэр… Хотя, черт ее знает… Может, она тоже в этом замешана? Не мог же Томас сам написать «правильный» отчет, иначе какой смысл его убивать? Доклад мне вручила Клэр лично… Неужели она на это способна? Нет, вряд ли. Не такой она человек… Чимези прав — не стоит совать голову в эту петлю. Лучше сообщить Клэр официально, а там пусть внутренняя служба безопасности разбирается.

Передернув плечами, я вдруг понял, что дрожу всем телом. Никогда бы не подумал, что замерзну в Африке! Искренне надеясь, что меня трясет от холода, а не от внезапно нахлынувшего страха, я сунул руку в карман, но деревянную мельницу не нашел. Я остановился — вывернул карманы. Она пропала. Мой талисман исчез! Наверное, вывалился, когда я упал.

Вернувшись назад, я тщательно осмотрел каждую кочку, каждый куст — тщетно. Подарок Робби пропал…

Со второй попытки вскарабкавшись по откосу канавы, я вышел обратно, на дорогу, и остановился, стараясь хоть немного отдышаться. Машина Чимези стояла метрах в пятидесяти, а за ней, у обочины, чернел второй автомобиль — с тонированными стеклами. Меня ждали.

Стоило мне потерять мельницу, как неприятности не заставили себя ждать. Пока она была со мной — ничего плохого не случалось. Не могло случиться!

Из машины предупредительно выскочил Чимези, открыл заднюю дверь, жестом предлагая сесть. Прежде чем я забрался в салон, он успел чуть слышно сказать:

— Это мистер Обеле.

На заднем сиденье расположился худой лопоухий мужчина. Он смерил меня презрительным взглядом, нарочито задержав его на моей испорченной обуви: ботинок почти не было видно за комьями налипшей глины. Чимези захлопнул дверь, но сам в машину не сел, оставшись мокнуть под дождем. Мужчина повернулся ко мне, поставив между нами пухлый светло-коричневый портфель с блестящей пряжкой.

— Вы директор склада, верно? — Я обтер лицо ладонью, смахивая капли влаги, бросил оценивающий взгляд на собеседника — доходяга, костюм висит как на вешалке, лицо тщательно выбрито, на носу — прямоугольные очки в тонкой золотой оправе.

— Нет, я управляющий. Меня зовут Нуоке Обеле. Директор поручил мне переговорить с вами.

— Значит, именно вы несете ответственность за все это? — я кивнул в сторону забора.

Вместо ответа Обеле пожал узкими плечами.

— Зачем вы это делаете? Неужели не понимаете…

— Господин Ковач, завтра будет совещание, и нам необходимо, чтобы вы…

— Нам?! Кому это нам?!

— Мне и другим заинтересованным лицам.

— Кто же эти заинтересованные лица? — Чтобы унять охватившую меня дрожь, я скрестил на груди руки. — Я думал, заинтересованные лица — это местное население: больные, старики, дети.

— Давайте без пустой болтовни, мы не на публике. Глупо переходить дорогу влиятельным людям. — Мистер Обеле посмотрел мне прямо в глаза. В его неподвижных зрачках читалось абсолютное спокойствие. — А то ведь можно влипнуть в серьезные неприятности.

— Это вы… Вы… — Дрожь усилилась, и я уже не мог ее унять. В том, что это они убили Тома, у меня не осталось никаких сомнений.

— Если вы делали фотографии, рекомендую удалить. Завтра на выступлении вы расскажете, что у нас все замечательно и хорошо, выразите свое искреннее восхищение проектом, а потом мы позволим вам в добром здравии отправиться домой. Думаю, это очень выгодное предложение. — Он улыбнулся и хлопнул рукой по портфелю: — Я буду весьма признателен, если вы примете его без каких-либо условий. Поскольку повторного не будет.

— Не смогли подкупить Каунтера, думаете, что сможете купить меня?

— Каунтер был редкая скотина. Он заломил неслыханную цену. И тем не менее, мы его купили, — вздохнул Обеле. — Мне искренне жаль, что он умер. Это событие нанесло нам серьезный убыток, но мы, конечно, найдем вора. А вот вас подкупать никто не собирается, даже не надейтесь.

— Что? — Я аж задохнулся от возмущения.

— Каунтер был известным специалистом. — Обеле наклонился ко мне и ткнул пальцем в грудь: — А ты — однодневка. Тебя дешевле закопать в овраге. Или похитить под предлогом выкупа, а потом отправлять домой по кускам. Заметь, я не угрожаю — только перечисляю экономически приемлемые варианты.

Он взял портфель и выбрался из машины под дождь:

— Подумайте об этом, господин Ковач. У вас еще есть немного времени.

* * *

Дождь понемногу успокаивался, превращаясь в непроницаемую морось. Чимези включил теплый обдув, и я понемногу согревался. Водитель молчал, лишь изредка бросая на меня любопытные взгляды. Наконец не выдержал и спросил:

— Все нормально, мистер Алеш?

— Да. Наверное. Оказывается, Томаса подкупили. Ты знал?

— Не может быть! — Лицо Чимези вытянулось. — Он был честнейший человек и все такое! Это Обеле сказал? Он оговорил мистера Каунтера, угу!

— Может быть.

Кто теперь разберет, честный он был или нет? Что же мне теперь делать? Лучше всего — разрубить этот чертов узел: выступить завтра и рассказать все как есть! Прибьют… Неужели я испугался?

Видимо, я произнес последнюю фразу вслух, потому что возмутившийся было Чимези тут же поник и угрюмо ответил:

— Я бы согласился на предложение Обеле.

— Почему? Ты же не знаешь, что он предложил.

— Это не важно. Если нет зубов, то лучше, чтобы орех оказался спелым. Вы живы — значит, он дал вам шанс. Этим надо воспользоваться, угу. Мистер Алеш, что изменится, если все узнают про склад правду? Я скажу: ничего!

— Ошибаешься, будет грандиозный скандал! Виновных накажут, а склад доделают.

— Вам не поверят.

— Если участники конгресса приедут сюда, то…

— Не думаю. — Чимези усмехнулся. — У больших боссов каждая минута расписана. Да и к чему им это, угу? Министр открыл склад, все газеты об этом написали, по телевизору репортажи показывали, и все такое. Так что вряд ли они поедут в такую даль. Но если кому и взбредет в голову, то он вряд ли доедет: дороги размоет или машина сломается.

— Но мы-то проехали.

— Мы — другое дело. Я ведь не водитель министра, угу… Ох, дерьмо!

Чимези едва успел выкрутить руль и ударить по тормозам, чтобы не сбить выросшего как из-под земли полицейского. Тот жестом приказал остановить машину у обочины. К нам тут же с двух сторон подошли еще трое, с автоматами.

— Чего им надо? — спросил я Чимези, но не дождался ответа.

Дверь рывком распахнули:

— Выходите.

— В чем дело? — я нехотя подчинился.

— Стандартная процедура, сэр, — проревел здоровый полицейский с внушительными аксельбантами. — Мы досматриваем всех без исключения. Ловим банду экстремистов. Положите руки на крышу машины. Расставьте ноги.

— Но я не…

Двое бесцеремонно вытащили Чимези за шиворот и, прижав к пассажирской двери, стали обыскивать.

— Наркотики, оружие, средства связи, боеприпасы? — снова рявкнул над ухом здоровяк.

— Конечно нет! — возмутился я. — Я международный работник!

— А это что? — один из автоматчиков вытащил из кармана мой смартфон.

— Что вы себе позволяете! — воскликнул я, но мне тут же ткнули в бок дулом автомата, и это резко охладило мой гнев.

— Я спрашивал, есть ли у вас средства связи. Вы мне соврали, сэр! Почему? Что вы пытались скрыть?

— Просто не услышал! Вы очень быстро говорили…

— Придется вас задержать.

— Что? Вы не имеете права!

— Это невозможно, господин сержант! — вмешался Чимези. — У господина Алеша совещание с министрами, и все такое. Завтра будет конференция, и вы устроите международный скандал, если…

— Заткнись! — оборвал его сержант. Один из автоматчиков передал ему мое удостоверение. Позвякивая аксельбантами, сержант отошел в сторону и связался с кем-то по рации.

Спустя минуту он возвратился и приказал нас отпустить. Мне вернули паспорт, удостоверение и бумажник.

— Вы забыли отдать смартфон, — произнес я, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Не забыл. Мы его конфискуем, — усмехнулся сержант. — Проведем экспертизу на предмет контактов с экстремистами.

— Я буду жаловаться! Это беззаконие!

— Жалуйтесь.

— Назовите ваше имя и звание.

— Генерал Бонд, — сержант оскалился, показав желтые кривые зубы, — Джеймс Бэнг-Бэнг Бонд. Записать или так запомнишь? Второго шанса у тебя не будет, умник. Счастливого пути!

Сержант отдал мне честь, повернулся и подал знак своим автоматчикам. Через секунду они уже топали дальше, пока не исчезли за пеленой дождя.

Я открыл кошелек — из него вытащили все наличные.

— Поедемте, мистер Алеш. — Чимези уже сидел за рулем и, перегнувшись, открыл мне дверь. — Нам пора, угу.

— Спасибо, Чимези. Если бы ты не сказал про совещание и министров, меня наверняка упекли бы в участок.

— Если бы им приказали — они бы вас точно не отпустили, даже не сомневайтесь. — Он облизал губы и покосился на бумажник, который я по-прежнему держал в руках. — Меня они тоже обчистили, гиены плешивые. Даже из-под сиденья заначку вытащили. Словно нюх у них на деньги! Угу… Представляете, в офисе мне так и не дали топливные талоны на эту поездку, пришлось тратить свои. Понимаете, сэр?

* * *

В гостинице я снял с кредитки деньги и рассчитался с Чимези. Раз уж я лишился смартфона, мы договорились, что он приедет в гостиницу за час до выступления. Чимези божился, что мы доедем за двадцать минут, но я решил не рисковать.

Угрозы и отсутствие фотографий выбили меня из колеи. Что мне делать? Звонить Клэр? В службу безопасности? Свидетелей угрозы со стороны Обеле не было. А этого «генерала Бонда» поди разыщи…

Наскоро приняв душ и переодевшись, я спустился в холл гостиницы. Ужинать не хотелось, а вот выпить — весьма, так что я направился прямо в бар.

Там оказалось шумно и многолюдно. Черных мужчин почти не было, видимо, слишком дорогое место, а вот местных девушек было предостаточно. Все они вились вокруг нескольких белых, предлагая им свои услуги.

Я выбрал место в самом углу и, подозвав официантку, заказал джин-тоник, отказавшись от услужливо предложенной девочки. За соседним столиком расположился, наверное, самый пожилой из посетителей. Его морщинистую лысину покрывали бурые пятна, а обвисшая на выпирающих костях кожа была настолько бледной, что делала его похожим на огромного червя. На его коленях сидели две девочки, на вид лет двенадцати, от силы четырнадцати. Он держал их за бока, пощипывая костлявыми пальцами, и целовал то одну, то другую в губы. Третья стояла у него за спиной и разминала плечи.

— Омерзительное зрелище, не находишь?

Я обернулся и оцепенел. За моим столиком сидел Дии Акпа.

— Что вам нужно?

— Добрый вечер. — Он ослепительно улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине пробежали мурашки.

Дии Акпа по-хозяйски поставил на стол свою огромную джутовую сумку, пододвинув в сторону невесть откуда взявшуюся пузатую бутылку рома в тростниковой оплетке и два больших стакана:

— Есть будешь? Правда, еда тут поганая, но лучше, чем ничего. Рекомендую отбивную с кровью.

— Нет, спасибо.

— Похоже, тяжелый выдался денек. Выпьем?

— Выпьем. — В конце концов, не за тем ли я сюда пришел? А этот сумасшедший старик, вообразивший себя демоном… черт с ним, пусть воображает себя хоть повелителем марсиан, в любом случае он должен мне за кофе и воду.

Ром оказался в меру терпким, но очень крепким. По телу сразу растеклось желанное тепло. В висках зашумело, а в голове прояснилось.

— Хорошая штука.

— Я люблю ром. Старый черный ром для старого черного человека.

— Скажите, когда в кафе вы сказали: «Не будь Томми», — что вы имели в виду?

Дии Акпа не ответил, лишь задумчиво перекатывал пальцами стакан, внимательно изучая его край.

— Что-то не так?

— Да все не так, — вздохнул старик и посмотрел на меня исподлобья. — Лучше скажи мне, где твой смартфон? У людей нынче все время в руках смартфон. А у тебя нет?

— Почему вы спрашиваете? — я невольно полез в карман куртки, где когда-то лежал талисман.

— Потому что будет справедливо, если тебе вернут украденное. — Старик щелкнул пальцами, и из-под клапана его джутовой сумки тут же высунулась черная детская ручка. Она подала Дии Акпа смартфон. — Это ведь твое?

От неожиданности у меня пропал дар речи, я лишь коротко кивнул и тут же заглянул под стол. Старик расхохотался.

— Классный трюк? Всегда впечатляет. Я конечно, не всемогущий, но много чего занятного умею. — Он поднял сумку, демонстрируя, что под ней тоже никого нет. Улыбка вдруг исчезла с его лица, а взгляд стал жестким: — Люди всегда пытаются найти рациональное объяснение. Можешь искать его и дальше, но я настоящий демон.

— Что вам от меня нужно? — Я не узнал свой голос, настолько слабым он мне показался.

— Я просто вернул тебе смартфон, — старик усмехнулся. — Стоит лишить человека смартфона всего на час, и он тут же впадает в такую панику, словно у него украли душу.

Дии Акпа презрительно махнул рукой и наполнил свой стакан:

— Ты ведь из тех благодетелей, что учат местных, как надо жить. Из тех, которые везде суют нос, желая все улучшить и восстановить справедливость. Правда, это только ширма, прикрываясь которой, вы получаете свою прибыль. Не согласен? Тогда скажи, на кой хрен ты сюда вообще прилетел?

— Помогать людям, кончено. — Я без спроса плеснул ром себе в стакан.

— Да? — он рассмеялся в голос. — Хочешь, я тебе кое-что расскажу?

— Валяйте. — Я осушил стакан.

— В Латинской Америке у тебя были захватывающая работа, приличная зарплата и многообещающая карьера — там ты тоже помогал людям. Как мог, естественно. Кончилось скверно — ты бросил все и вернулся в Европу. Занялся бумажной работой: должностные инструкции, техническая литература, перевод официальных писем и прочая тоскливая муть. И так год за годом. Когда до пенсии осталось шесть месяцев, оказалось, что она рассчитана по минимальной ставке, а до выслуги, по которой положена ставка повыше, тебе не хватало месяца. Одного долбаного месяца! Обидно, правда? Столько лет беззаветной помощи страждущим в Суринаме — все впустую. Сам бы ты, наверное, наплевал и спокойно получал бы свои гроши, но любимая женушка хочет домик. А с твоим доходом выплачивать кредит невозможно. Поэтому она заставила тебя поднять старые связи: вдруг кто-то поможет, пригреет толстого лысеющего старика на скромном краткосрочном контракте. Правда, все друзья и соратники по спасению человечества послали тебя куда подальше самым вежливым образом. Откликнулась только Клэр — видать, не все в золе остыло… А тут еще внезапно освободившаяся вакансия — хитрожопый вымогатель по имени Томас Каунтер словил-таки давно заслуженную пулю. Так что тебе быстро слепили краткосрочный контракт и отправили сюда, зачитать его хвалебный доклад. Формальная работа для них, чтобы закрыть формальный месяц тебе. Все в прибыли. Было глупо упускать такую возможность, верно?

— Не знаю, откуда вам это известно, но да — все верно, — кивнул я. — Фактически. Вот только другим я зла никогда не причинял, скорее наоборот.

— Зла? А что такое зло?

— Бессмысленный вопрос!

— Нисколько. — В зеленых глазах Дии Акпа плясали искры. — Что для тебя зло?

— Украсть деньги и не построить здание, от которого зависят жизни тысяч людей, — это очевидное зло.

— Очевидное для тебя, но не для других. Директор и управляющий с тобой не согласятся. Просто ты судишь о них по своей шкале ценностей. Это глупо. — Дии Акпа улыбнулся, обнажив белоснежные зубы: — Ведь ты такой же, как они. Приехал сюда, чтобы получить свою выгоду, и ни черта никому не помог!

— Ложь! Я помог больному ребенку — купил лекарства и продукты!

— Как знать, — пожал плечами Дии Акпа. — Может, совсем наоборот.

— Это было доброе дело! — я чувствовал, что уже опьянел. — А ваша болтовня — пустые домыслы. Никто не может знать наверняка…

— Да? Ты действительно хочешь знать?

— Конечно!

— На, посмотри, — он придвинул смартфон ко мне, — там есть любопытное видео.

Я взял смартфон, выбрал приложение — действительно, там было несколько новых роликов. Ткнув пальцем в экран, я открыл первый попавшийся. Там несколько здоровых парней в камуфляже и с оружием обыскивали двух мальчишек. Одного я узнал — это был попрошайка в пятнистых шортах, которого я испугал в привокзальном кафе. Нападавшие выворачивали ребятам карманы и, не найдя ничего ценного, начали их избивать, просто били без разбора по головам, рукам, животам. Устав, они напоследок пнули лежавшие в грязи бесчувственные тела и ушли.

Я удивленно взглянул на старика, но тот лишь помахал пальцем, мол, листай дальше.

Во втором ролике девочка с язвами на ногах снова стояла у магазина. Сдав обратно лекарства, она получила за них буквально гроши. Пузатый мальчишка, оказавшийся ее сыном, понес, спотыкаясь, пакет с едой к дому старухи-знахарки. Девочка вручила пакет вместе с деньгами старухе — за это та, осмотрев язвы на ноге, отрицательно покачала головой и только пожала плечами, мол, тут уже ничего не сделаешь.

Сразу вслед за вторым пошел третий ролик. Качество съемки было ничуть не хуже, хотя я с первого взгляда узнал эту комнату с наглухо задернутыми шторами. И понял, когда происходило действие. Женщину, сидевшую у изголовья кровати, я, разумеется, тоже узнал. И нашего умирающего сына — Робби — по повороту головы, по ладошке, в которой была зажата…

Смартфон выскользнул из моих рук и упал на стол.

— Ну что, убедился? — Дии Акпа покачал головой. — Каким же узколобым нужно быть, чтобы раз за разом наступать на скорпиона — и удивляться, что тот тебя жалит… «Добрые дела»! Солома, которую вы швыряете в сгорающий дом!

— Что тебе от меня нужно? — Я сидел, сжав кулаки, уставившись на погасший экран. По щекам текли слезы.

— Ты знаешь что. Всегда знал. Нет, ты, конечно, можешь снова последовать своим принципам, рассказав с высокой трибуны про недостроенный склад и вопиющую коррупцию. Но скажу тебе честно — это снова не кончится ничем хорошим. Скорпион, представь себе, ужалит снова.

— Какое тебе дело до этого склада? Тебе, демону?

— О, все просто. Нет склада — нет лекарств. Без лекарств — больше смертей. А чем больше смертей, тем мне лучше, ведь я ими и питаюсь. Логика ясна? Тогда думай. И не благодари.

Дии Акпа одним махом допил свой ром, поднялся и, подхватив сумку, пошел к выходу.

А я разжал кулак и с изумлением увидел на ладони маленькую резную мельницу из змеиного дерева. Ту самую, которую потерял рядом со складом.

Ту самую, которую только что видел на третьем ролике, в ладони моего сына…

* * *

Вернувшись в номер, я сразу же уселся за компьютер и подключил к нему телефон. Видеоролики, которые показал мне Дии Акпа, исчезли, а вот фото, которые я снял днем, были на месте. Сделав несколько копий, я немедленно переслал снимки Клэр.

Пока я делал это, позвонила Агата. Чтобы не тревожить понапрасну, я стал расспрашивать о ее делах, но это лишь отсрочило неизбежное.

— Тебе угрожали? И ты все равно лезешь на рожон?! Послушай, медвежонок, как ни крути, это не твои заботы: Клэр занимается проектом, она за все отвечает. Хотя бы посоветуйся с ней перед тем, как вмешиваться. Подумай о нас, о том, ради чего ты вообще полетел в эту их Африку…

— О чем ты говоришь? — Я не верил своим ушам. — Речь идет о человеческих жизнях!

— Миленький, успокойся. Мне кажется, ты принимаешь ситуацию слишком близко к сердцу. В самом худшем случае для них все останется так же, как раньше. И не злись! Слышишь?

— Я тебя услышал.

— Не дуйся! И обязательно посоветуйся с Клэр, она наверняка лучше твоего ориентируется в происходящем.

— Пока.

— Спокойной…

Я отключил связь и сидел какое-то время, глядя в заставку на экране.

От Агаты я такого никак не ожидал. Может, это влияние потусторонних сил? Воздействие балаганной магии дядюшки с волшебным мешком?

Я разделся и пошел в душ. Едва я пустил воду, как раздался тоскливый звонок «Скайпа». Наверняка Агата. Будет извиняться, каяться, признаваться в любви и принуждать к примирению.

Но я ошибся, это звонила Клэр. Поспешно накинув халат, я принял вызов:

— Что за мусор ты мне прислал? — Она не поздоровалась и курила, значит, была не в духе.

— Это склад.

— Угу. Где ты взял фотографии?

— Сам сделал. Ездил туда сегодня утром…

— Зачем? — Голос ее зазвенел от едва сдерживаемого гнева.

— То есть ты в курсе, что там…

— Кто еще знает, что ты там был?

— Чимези, он меня отвозил. И Обеле — этот мне угрожал.

— Черт бы тебя побрал, Алеш! — она яростно затушила едва начатую сигарету. — Ты, видимо, ни хрена вчера не понял. От тебя требовалось просто прочитать доклад, мать твою!

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! Как же ты умудряешься создавать проблемы из ничего! Я думала, Суринам тебя хоть чему-то научил, но — нет!

— Тогда зачем ты вообще предложила мне эту работу?

— Потому что нужен был независимый эксперт, стороннее лицо. Вдобавок меня весьма настойчиво попросили.

— Кто?

— Не твое дело! Дьявол! Как чувствовала, что от тебя будут одни проблемы!

— Прекрасно! — рявкнул я. — Здешние мерзавцы разворовали деньги, сдали полуразрушенный склад, убили человека, а ты… Ты — их покрываешь! А проблемы при этом создаю я!

— Да. Потому что это было наименьшее из возможных зол! А ты, не имея ни малейшего представления, во что влезаешь, пускаешь все под откос! Давай сделаем так. — Тон ее вдруг стал спокоен, но голос еще звенел. Она достала новую сигарету и закурила. — Ты прекращаешь донкихотствовать, пока не случилось непоправимое. Сейчас ты удалишь фотографии, а завтра…

— Нет! — Я ударил ладонью по столу с такой силой, что деревянная мельница подпрыгнула и упала на пол. — Иди ты на хрен, Клэр! Я принял решение! Хотите меня остановить — попробуйте!

— Ладно, — медленно произнесла она. — Я поняла. Угрызения совести, вот это все. Ок. Ясно. Тогда мы просто отменяем твое выступление, тебе не придется…

— Нет, Клэр! Ты даже не представляешь, какие силы в этом замешаны! Здесь все прогнило насквозь, сверху донизу, но дело даже не в преступниках. Если бы ты знала про Дии Акпа…

А может, она как раз знает, поэтому и боится? Внезапная догадка заставила мое сердце сжаться. Как же я не сообразил раньше! Наверняка это он, он приказал ей! Чтобы сломать меня, сделать соучастником чудовищного преступления.

— Не бойся, Клэр! Завтра я раздавлю этих бандитов, расскажу все как есть, покажу фотографии. Если что-то случится — приму удар на себя. Я уже старый. Мне не страшно. В крайнем случае я… я увижусь с Робби! С нашим малышом…

— О господи! Мне надо было послушать Марию и послать всех вас к черту. Я надеялась, что ты поумнел, а ты окончательно свихнулся.

Она замолчала, качнула головой и попросту прервала связь.

Дрожащими руками я снял халат, зашвырнул в угол и пошел обратно в душ. Может, хоть там я смою с себя всю эту грязь — а заодно и страх.

3

Проснулся я в прекрасном настроении, которое мгновенно улетучилось, стоило мне вспомнить о вчерашнем разговоре с Клэр. Я наскоро привел себя в порядок, спустился вниз и с аппетитом позавтракал: съел две порции подогретых консервированных сосисок с фасолью. Страх всегда пробуждает во мне голод.

Парочка туристов за соседним столиком вовсю налегала на фрукты и свежие овощи, высокомерно на меня поглядывая. Ничего, к концу дня они в полной мере оценят умение местных поваров мыть фрукты и зелень.

Я допил кофе и вышел на улицу. К моему изумлению, Чимези был уже здесь.

В дороге мне позвонила Агата. Лицо водителя вытянулось, когда он увидел, что смартфон снова оказался у меня.

— Миленький, не делай глупостей! Я всю ночь не спала, места себе не находила, думала, как ты там.

— Нормально. Тебе что, позвонила Клэр?

— Да. Только что. Она сказала, что выступит вместо тебя.

— Вот как? Ну, пусть попробует. Это она просила меня отговорить?

— Не злись, медвежонок! Просто послушай: ты же видел, какой я нашла нам дом? Лучше не придумать. И река рядом, и горы. Все, как мы мечтали! Неужели ты решишься погубить нашу мечту?

— Я не решусь погубить ради нее людей.

— Но при этом готов пожертвовать мной? И собой? Ради чего?! Господи, да ты посмотри, как они там живут! Им плевать на себя, а уж на тебя и подавно. Ну сколько нам с тобой осталось? Пятнадцать лет? Двадцать? А пролетят как один миг. Давай проживем их мирно, вместе, как мечтали. Неужели мы этого не заслужили?!

Она не понимала. Просто не понимала.

— Мне жаль, но тут больше не о чем говорить, — едва сдерживая гнев, выдавил я.

— Кретин! Проклятый ты кретин! — Я слышал, как она плачет. — Из-за твоего упрямства мы потеряем все! Сперва ты убил своего сына и поломал жизнь Клэр, а теперь хочешь убить себя и разрушить мою жизнь?!

— Я не убивал его!!! — Если бы она сейчас была рядом, клянусь, я бы ее ударил! — Слышишь?! Не убивал!!! Ты знаешь это!!!

— Не смей этого делать, Алеш!

В ярости я швырнул смартфон на пол и ударил по нему каблуком.

— Мы почти приехали, сэр, — еле слышно проговорил Чимези.

— Прости. — Напоминание о присутствии постороннего тут же погасило ярость. Мне было ужасно неловко, что он стал свидетелем вспышки гнева и этого разговора с Агатой.

— Все. Мы успели вовремя, угу. — Чимези повернулся ко мне и протянул руку: — Вы собираетесь рассказать о том, что видели вчера? Вы храбрый человек, мистер Алеш. Горжусь, что познакомился с вами, и все такое.

— Спасибо! — я крепко пожал ему руку.

— И не забудьте свой телефон. Он, кажется, опять уцелел, угу.

* * *

Несмотря на то что в зале было многолюдно, кондиционеры неплохо справлялись — в отличие от гостиницы, здесь стояла приятная прохлада.

Чтобы опередить Клэр, мне следовало выступить немедленно. Сделав глубокий вдох и стараясь не обращать внимания на внезапный желудочный спазм, я направился прямиком к сцене.

Там выступал один из докладчиков. Энергично жестикулируя, он увлеченно рассказывал о значении диагностических систем, которые его компания собралась поставлять в регион.

Поднявшись к трибуне, я подошел к сбившемуся на полуслове докладчику, повернул к себе микрофон и произнес:

— Уважаемые коллеги, прошу прощения за бесцеремонность! Меня оправдывают чрезвычайные обстоятельства и угроза моей жизни.

В зале тут же началась возня, поднялся гул.

— Кто вы и в чем дело? Что вы себе позволяете? — спросила сидевшая в президиуме полная дама, гневно сверкнув стеклами круглых очков.

— Алеш Ковач. Инспектор-консультант…

— Но ваш доклад будет позже, — удивился рыжий молодой человек с жидкими усами, который сидел с краю, у самой трибуны. Он нагнулся к полной даме, что задала вопрос первой: — Это по поводу него звонила Клэр Петерсон. Сказала, что заменит его, так как он не здоров.

— Здоров, как видите, — возразил я. — Дело чрезвычайно важное! Склад, который на бумаге сдан в срок, на самом деле непригоден к использованию. Вам негде будет хранить ни ваши тест-системы, ни препараты. Ничего! Вы просто выбросите деньги на ветер, господа.

Шум поднялся с новой силой. Посмотрев в зал, я увидел у боковой двери полицейского. Того самого, с аксельбантами, который вчера отнял мой смартфон. Он прицелился в меня толстым пальцем, и по выразительному движению губ я смог прочесть: «бум-бум».

В первом ряду с места встал высокий, крепко сложенный чернокожий в дорогом костюме и ярком галстуке и обратился к залу:

— Это ложь! Я лично проводил церемонию открытия склада. Он в исправном состоянии. Вы что, не видели телерепортаж? — Он повернулся в мою сторону и, заткнув пальцы за пояс, спросил: — Кто подослал тебя сорвать совещание? Зачем ты вносишь смуту? Тебе это не удастся! Все твои слова лживы и бездоказательны. Это провокация!

— Вы, как я понимаю, министр? — спросил я и покосился на рыжего молодого человека, почему-то ощутив в нем союзника. Молодой человек кивнул. — То, что вы открыли склад, находящийся в таком ужасающем состоянии, — преступление. Я открыто заявляю об этом!

— Это обвинение?!

— Да! Я был на складе. И у меня есть доказательства, — я протянул молодому человеку флэшку.

Он передал ее ассистентке, которая тут же вывела фотографии на экран. Полная дама с интересом принялась их изучать, переключая с одной на другую.

— Это снимки, которые я сделал вчера днем. Инспектор, работавший здесь до меня, трагически погиб накануне совещания, и у меня есть основания считать, что его смерть не случайна. За два дня, что я провел здесь, меня уже пытались вразумить, запугать и… скажем так, вывести из равновесия. Мне поступали открытые угрозы. Моя жизнь в опасности.

— Неизвестно, что это за снимки и где он их сделал! — Лицо министра было на удивление спокойным. — Они ничего не доказывают.

— Тогда все желающие могут отправиться и посмотреть самостоятельно. Если вам скажут, что дороги размыты, кончился бензин, сломалась машина или водитель заплутал, — не верьте! Это все уловки. — Я перевел взгляд с притихшего зала на президиум.

— Думаю, ваша жизнь уже вне опасности, — проговорил пожилой азиат, сидевший слева от тучной дамы, однако в его голосе я не услышал уверенности. — Раз уж вы заявили о проблеме публично, да еще в такой скандальной манере, внимание к собственной персоне вы приковали, да. Теперь вас опасно трогать.

— Наверное. Мне это уже безразлично.

— Бросьте. Мы займемся этим делом. Вы предъявили серьезные обвинения, мы не можем оставить их без внимания.

— Часть поставок уже началась, но объемы не так велики.

— Да, я думаю, ситуацию еще можно исправить, — деликатно покашляв, вновь подал голос азиат. — Но, прежде чем обсуждать механизм временного распределения медикаментов по другим складам, мы все же должны получить самую полную и объективную информацию.

— Мы немедленно сформируем независимую комиссию из представителей международных организаций, — вынесла свой вердикт тучная дама в очках. — Мы приостановим совещание по повестке и вынесем на обсуждение пакет мер в связи с выявленными обстоятельствами. Судя по фотографиям, ситуация действительно… критическая. Объявляется перерыв.

Прежде чем спуститься со сцены, я посмотрел в сторону дверей и увидел, что полицейский с аксельбантами уже не улыбается, а, слегка пригнувшись, с озабоченным видом беседует с каким-то сутулым человеком, деликатно прикрываясь огромной ладонью. Со спины этот человек был очень похож на мастера-резчика из Парамарибо, того самого, у которого я купил игрушку, ставшую моим талисманом. Я спустился со сцены, чтобы подойти поближе и рассмотреть его лицо.

Не успел я пройти и пары шагов, как на меня буквально налетела ворвавшаяся в зал Клэр.

— Подлец, — прошипела она сквозь зубы и дала мне оглушительную пощечину. — Будь ты проклят!

От удара у меня зазвенело в голове, я пошатнулся и схватился за ушибленную щеку. Клэр исчезла среди выходящих из зала людей так же стремительно, как и появилась.

— Вы в порядке? — спросил меня какой-то чернокожий, ставший свидетелем этой сцены.

— Да, — соврал я.

— Вы мужественный человек! — пожала мне руку проходившая мимо женщина в странном головном уборе, похожем на тюрбан.

— Мужественный? Да этот человек — герой! Просто герой! — Я повернулся на знакомый голос — сутулый резчик по дереву подошел ко мне вплотную. Только теперь он сильно преобразился: на нем были цветастый кафтан и джутовая сумка через плечо.

— Дии Акпа? Что вы здесь делаете?

— Пришел отдать дань твоему беспримерному героизму и непоколебимой принципиальности! — В его глазах плясали золотые искры. — Я искренне восхищен твоими мужеством и решительностью. Приятно осознавать, что я не ошибся в тебе!

— Но вы, кажется, хотели обратного? — Я был в полной растерянности.

— Да?

— Вы сказали, чтобы я этого не делал!

— Я сказал, что это ни к чему хорошему не приведет, — усмехнулся старик. — И сказал абсолютную правду. Я никогда не лгу!

— Мистер Ковач! — К нам направлялся тот самый молодой человек с усиками. — Подождите!

— Не буду тебя задерживать. Просто всегда оставайся самим собой. Как сейчас. — Дии Акпа подмигнул и, похлопав меня по плечу, пошел к выходу.

— Алеш, я хотел бы, чтобы вы дали официальные показания, — заявил молодой человек, не успев отдышаться.

— Да, конечно. Куда мне идти?

— Не беспокойтесь. Уж точно не сегодня, — он улыбнулся и, чуть подавшись вперед, спросил. — Когда вы летите обратно?

— Сегодня вечером. Если нужно — могу поменять билет.

— Не стоит. Возможно, для вас сейчас безопаснее вернуться в Европу. Я свяжусь с вами по «Скайпу», если это будет удобно?

— Да, без проблем.

— Мой водитель и машина сопровождения отвезут вас в гостиницу. А вечером — в аэропорт, — он передал мне свою визитку. — Как будете готовы выехать, дайте мне знать. И спасибо вам еще раз!

* * *

В номере едко пахло табаком. Я осторожно прикрыл за собой дверь и прошел внутрь. В кресле, рядом с закрытым наглухо окном, как ни в чем не бывало сидел Дии Акпа и чистил яблоко миниатюрным ножом. Рядом с ним стояла бутылка рома, а в пепельнице тлела сигара.

— Ты, конечно, мужественный, но очень безалаберный. — Он бросил на стол мою флэшку: — Забыл это в зале. Я что, по-твоему, обязан подбирать за тобой барахло: телефоны, талисманы и прочую мелочь?

— Вы ведь не за этим пришли?

— Я хочу попрощаться.

— Тогда прощайте!

— Не торопись, — он протянул мне ломтик яблока, но я не взял его. Старик усмехнулся и съел кусок сам. — Ты сослужил мне службу, и я у тебя в должниках. За это я обязан тебя отблагодарить: я отвечу на любой твой вопрос. Даже на три, как в сказке.

— Какая служба? Вы же не хотели, чтобы я остановил мошенников, но я это сделал!

— О, сразу первый вопрос? Отвечаю: благодаря твоему выступлению наши дотошные попечители еще год будут сверять счета, проводить проверки, расследования и звучно пережевывать длинные бюрократические сопли. По моим скромным расчетам — не менее года, и только потом примутся достраивать здание. Если бы ты не влез в это дело, склад худо-бедно, но был бы доведен до ума в ближайшее время. Так что ты гарантированно обеспечил мне дополнительные жертвы на целый год!

— Это не было моей целью, старик. — Внутри у меня все оборвалось. — Ты это знаешь лучше кого бы то ни было.

— Конечно, знаю. Клэр правильно дала тебе оплеуху — ты упрямый, как осел. Что в Суринаме, когда ты отозвал поставку вакцин из-за махинаций и дети во всей стране на несколько месяцев остались без защиты, что сейчас. Тогда был славный урожай, Алеш! — Дии Акпа пощелкал языком. — Даже твой сынок Робби едва не угодил ко мне в сумку. Ты спас его, сам того не желая: накормил меня досыта другими и сберег душу своего малыша. Надеюсь, сегодняшний урожай будет еще больше. Не смотри на меня так. Ты ничего мне не сделаешь, я все-таки демон. Хочешь ударить меня? Что ж, попробуй.

Он рассмеялся и, взяв из пепельницы сигару, затянулся.

— Тебе надо было слушаться своих женщин. Агата — умна и прагматична, а Клэр и до развода с тобой умела все просчитывать на два шага вперед — в отличие от тебя…

— Томаса убил ты?

— Ты до сих пор ничего не понял. Я никого не убиваю. Вы, люди, действуете сами. Каждым движет какой-то интерес, желание получить выгоду: и Обеле, и Клэр, и Чимези, и министр, и те ребята, что строили склад, и тот парень, что прострелил голову Томасу. У вас разные мотивы, разные возможности, разные оправдания собственным неудачам, а я лишь питаюсь теми, кого вы уничтожаете на пути к своей цели. Забираю их души и складываю в сумку.

— Но ведь ты загоняешь людей в ловушку, обманываешь их?

— Вы сами себя обманываете, находя оправдания или придумывая «высокие идеи».

— Запомни, старик, когда-нибудь я найду способ уничтожить тебя или хотя бы уберечь от тебя других. Может, склад запустят немного позже и за это время умрут дети, но…

— Но? — с интересом спросил он, отрезая еще кусок яблока.

— Его достроят. И когда он начнет работать — ты останешься голодным.

Дии Акпа усмехнулся:

— Вряд ли. Но оправдание получилось неплохим. Знаешь, человек всегда останется человеком, как его ни учи. Поэтому меня невозможно оставить голодным. И меня невозможно уничтожить. Для этого тебе придется истребить все человечество, — старик картинно раскинул руки, — и не забудь начать с себя. Потому что если ты копаешь яму, чтобы поймать краба, — боги видят твой зад. Ладно, с тобой было забавно поболтать, но мне пора. До встречи! — С этими словами Дии Акпа поднялся, положил ножик поверх яблочных очистков, закинул сумку на плечо и исчез.

* * *

Отхлебнув ром прямо из горлышка, я посмотрел на экран телефона. Раз двадцать звонила Агата и несколько раз — неизвестный номер. Господи, почему я не послушался вас? Как мне повернуть время вспять? Как уничтожить эту тварь — дядюшку с его ненасытной сумкой?

Сделав еще один хороший глоток, я прошел в ванную и открыл горячую воду, пусть набирается. Заодно выкинул зловонный окурок сигары и яблочную кожуру.

Телефон снова завибрировал, но я опять не ответил. Снял с себя одежду, аккуратно сложил на стуле.

Думаешь, я не понял твои намеки, Дии Акпа? Не так уж я глуп.

Я уселся на край кровати и начал писать сообщение Агате: «Прости меня. Я совершил чудовищную ошибку, искупить которую невозможно. Все мои сбережения и имущество я оставляю тебе. Обо мне не вспоминай. Будь счастлива. Или хотя бы постарайся быть счастливой».

Из ванной уже выползали густые клубы пара, и я нажал кнопку, отправляя свои последние слова, обращенные к жене.

Допив остатки рома, я взял со столика перочинный нож, которым Дии Акпа чистил яблоко. Липкий. Наверное, было бы неплохо его помыть. Хотя в этом уже нет никакого смысла.

4

Тот белый, что выводит на доске буквы, уже не такой вредный, как раньше, когда я увидел его впервые. Врачом он мне совсем не понравился. А вот учитель он хороший.

Он перестал быть жадным, похудел, правда, лысина только увеличилась. Он озирается по сторонам, высматривает ответ, как марабу — добычу.

Я хочу ответить! Поднимаюсь и трясу рукой:

— Я! Я знаю! В первом слове нужно поставить две буквы «е», а во втором — букву «i».

— Верно, Кингсли, молодец! — Он улыбается, он очень доволен. Рукав его рубашки измазан белилами. Рабочие красят стену новой школы, и он к ней прислонился. — А теперь, ребята, я расскажу вам одну историю. К сожалению, у меня нет книги, но я очень хорошо ее помню.

Он освобождает край стола, чтобы сесть. Убирает в сторону задачник по математике, книгу со стихами, листки для рисования и письма. Наверх этого небоскреба ставит свою маленькую деревянную игрушку. Без нее он никуда.

Рабочие уже докрасили стены и аккуратно подмазывают углы. Чтобы было совсем красиво! Вот к ним подошел господин Удиолу. Позвал обедать. Он никого не оставит голодным. Хотя у него страшное лицо, но он очень добрый. Он спас моего брата. Да и не только его. Вон как рабочие заулыбались, сразу двинули к столовой.

Только один — крепкий парень в темных очках — немного задержался, чтобы послушать нашего учителя.

— Сегодня рассказ пойдет о приключениях одного рыцаря. — Учитель присел на край стола. — Я уже рассказывал вам, как он и его слуга бились с мельницами, приняв их за великанов. Вот с такими, как эта.

Учитель показывает на свою деревянную игрушку:

— Кто скажет, для чего нужны такие мельницы?

— Чтобы молоть зерно! — хором отвечаем мы.

— Или чтобы какой-нибудь чокнутый упрямец мог свернуть себе шею. — Парень в темных очках хохочет, показывая ослепительно-белые зубы, потом подхватывает огромную джутовую сумку и идет вслед за своими товарищами. Обедать.

Пусть идет, думаю я. И пусть себе ухмыляется, балбес.

Вместо того чтобы смеяться над учителем, лучше бы заштопал маленькую дырку в сумке. Так и знай: однажды она расползется и оставит тебя, дуралея, с носом.

Святослав Логинов

Живая и мертвая

— Да, он болен, это я мог сказать, не покидая своей кельи, и незачем было тащить меня в несусветную даль.

Боярин Артемий по прозвищу Сухой побагровел и рявкнул на дерзкого:

— Порассуждай у меня! Шкуру спущу!

— Работа у меня такая, чтобы рассуждать, — предерзко ответил лекарь. — Иначе зачем звал?

— Рассуждай, но меру знай. Что ребенок болен, я и сам вижу. Отвечай, чем его лечить?

— Ничем, государь. Бледную немочь я бы вылечил, а против черной врачебная наука бессильна. Тут чудо требуется.

— Так за чем дело стало? Твори чудо. Даром, что ли, о тебе молва идет?

— Молва молвой, а чудеса во власти колдунов, а не лекарей.

— Придется тебе постараться. Пойми, дуралей, у меня сын помирает, а ты мудрствовать вздумал. Так учти, если Роман умрет, ты его переживешь ровно на один день, и это будет худший день в твоей жизни.

— Что изволит приказать государь?

— Чудо, нет ли, но чтобы мой сын был жив и здоров.

Знахарь надолго задумался. Потом спросил:

— Сколько лет ребенку?

— Три года сравняется к травню.

— Многовато. А впрочем, можно попытаться, время еще позволяет. Слушай, боярин. Лекарств против этой хвори нет. Злоба черной немочи столь велика, что никоторое лекарство должной силы не имеет, чтобы ее побороть. Но можно прибегнуть к живой воде, она и мертвого способна к жизни вернуть. Только сможешь ли ее добыть, боярин?

— Надо — добуду. Лучших гридней пошлю, только скажи куда.

— Идти недалеко, но слуги тебе не помогут, сам добывать должен. Гридень если и принесет живую воду, то это его вода будет, твоего сына она не поднимет.

— Что значит его вода? Мой холоп, значит, то, что он по моему приказу раздобыл, тоже мое!

— Это, государь, закон человеческий, а воды, что живая, что мертвая, по своим законам живут и людских установлений не слушают. Они не разбирают, кто чей холоп, и знают только прямое родство.

— Пусть так, — хмуро произнес Артемий. — Пойду сам. Дальше говори.

— Всякая вода чудесна, — уставившись в потолок, произнес травник. — Потому и баня лечит, и купание в крещенской проруби, но настоящая сила — только у живой и мертвой воды. А если их вместе слить, то получится вода простая, что в любой луже плещется. Разделить простую воду на живую и мертвую человеческих сил нет. Сделать это может только луна. В ночь полной луны, а это как раз нынешняя ночь, нужно прийти на берег родникового ручья. Думаю, в ближайшей пуще найдется такой, из которого на людской памяти никто не черпал воду. Из него пили звери и даже люди, но его не касался ковш водовоза или ведро хозяйки. Там надо лечь у самого кипеня, погрузив лицо в воду так, чтобы один глаз смотрел в подводный мир, а другой — на белый свет…

— Погоди! Ты ври, да не завирайся, — осадил лекаря боярин Артемий. — Я свою ухожу как пять пальцев знаю. Кабаны там водятся преизрядные и ручьев с криницами полно, но лес болотистый, берега у ручьев вязкие. Так что же, в грязь ложиться? И это ты мне предлагаешь?

— Да, государь. Князья да бояре считают себя чистыми, а прочих называют черной костью, но забывают, что праотец Адам, от которого мы все род ведем, создан был из грязи. Кто испачкан в земле, тот чист, ему от матери-земли все дастся. А кто дородство свое превыше неба ставит, тому от земли только могила преглубокая.

— Не пойму, ты лекарь или проповедник? Чешешь, словно поп с амвона.

— Так одно без другого не бывает. Мне дальше говорить ли?

— Говори, — мрачно произнес боярин.

— Так вот, ляжешь ты, боярин, в грязь, из коей вышел, и будешь лежать долго. А вода ледяная, родниковая, но надо терпеть. А как вытерпишь, то увидишь, что вода в ручье разделилась сама собой. Русло у ручья одно, а потока — два. В одном вода живая, в другом — мертвая. Где какая — не скажу — вопрос гадательный. Коли повезет, то знак тебе будет, а нет — наугад выбирай, только не слишком долго раздумывай. Как выберешь, зачерпывай из того потока и домой иди, больше тебе в лесу делать нечего.

— А из двух сразу воды набрать? — ревниво спросил Артемий. — В сказках всегда обе воды набирают.

— Так на то они и сказки: намек есть, правды нету. А в жизни за двумя зайцами погонишься — сам знаешь, с каким ягдташем домой воротишься.

— И что с той водой?

— Дадим младенцу испить, тут и узнаем, какую ты воду принес. Ежели живую, дитя мирно уснет и здоровым проснется. Ну а мертвую, то и сон будет вечный.

— Смотри у меня! — пригрозил боярин. — Не та вода окажется, скорой смерти не жди.

— То не от меня зависит, — постно ответил лекарь.

— А отвечать будешь ты.

Лекарь молча поклонился, потом напомнил:

— Дело к вечеру, а подходящий ручей еще не найден.

— Успею. А ты, пока я не вернусь, посидишь под замком.

— Воля ваша, — лекарь еще раз поклонился.

* * *

Ручей выбирали егеря, и протекал он в самой лесной чащобе, куда ни водовоз с бочкой, ни кухарка с ведрами при всем желании добраться не могли.

Егерей Артемий отослал, запретив появляться, пока не услышат звук рога. Совершенно не хотелось, чтобы кто-либо увидел, как боярин валяется в грязи.

Ручей медленно цедил ледяную воду. Дно было покрыто палым листом, по нему, волоча свои домики, ползали ручейники. Не верилось, что в таком месте может твориться нечто чудесное.

«Кожу со знахаря сдеру с живого и солью присыплю…» — подумал Артемий, с трудом укладываясь на вязкую почву. Кафтан мгновенно промок, липкая стылость проникла к телу.

Боярин Артемий Сухой был трижды женат, но первые две жены так и не смогли принести ему сына. Полный дом девок на выданье, а наследника нет. И знатностью, и богатством Артемий Сухой мог потягаться с иными князьями, домочадцы звали его государем, как не всякого князя зовут, а вотчину и многочисленные дачи, полученные от великого князя за верную службу, оставить некому.

И вот, наконец, у третьей по счету жены родился долгожданный наследник, и уже ходить начал, и лепетать не по годам разумно, как черная немочь свалила мальца.

Ради наследника боярин готов был пойти на любые жертвы, но за лежание в грязи знахарь должен ответить в любом случае, даже если его лечение окажется удачным.

Ночь тем временем наступила, августовская, темная, лишь восходящая луна чуть редила мрак. Под водой не было видно вовсе ничего, хотя какой интерес наблюдать копошение ручейников? Благо хоть пиявок в холодном ручье нет. Щека, опущенная в воду, застыла, зубы ныли. Другую щеку, оставшуюся на воле, обсели комары, и согнать их не удавалось никакими силами. Взмахнешь рукой — замутишь воду — и пиши пропало.

«Вот что имел в виду шарлатан, говоря, что не вытерплю, ожидая луну. Врешь! И не такое вытерпливал! А вот как ты пытки будешь терпеть, я еще полюбуюсь».

Что-то скользкое шлепнулось на щеку, завозилось, устраиваясь.

«Тьфу, погань! Лягуха! А и то, нет худа без добра: комаров пораспугала».

Совсем прилежался Артемий на мягкой болотине, как вдруг заметил, что тот глаз, что под водой, плотно зажмурен. Старательно заморгал, и перед взором просветлелось. Косые лунные лучи проникали в воду, открывая глубинный мир, всей глубины в котором было три вершка.

Кто из живых людей видал лунный луч? Солнечный — сколько угодно, а от луны лишь обманное сияние да порой ореол в небесах. А тут лучи, косые, каких допрежь лишь от солнца видеть доводилось. И в этом небывалом свете четко видно, что ручей один, а струи в нем две. Обе чистые, светлые, прозрачные, неотличимые друг от друга.

Артемия как огнем ожгло, ровно в прорубь после бани окунулся. Вот он где, искус, — которую воду выбрать? Одна струя жизнь дарует, другая смерть несет, и кабы себе, так нет же, единственному сыну — Роману Сухому. Ошибешься — уже ничего не исправишь.

Артемий медлил, а время шло.

И тут лягушка, по-хозяйски рассевшаяся на щеке, сползла в воду и, в то же мгновение растопырив лапки, бессильно поплыла по течению. Сдохла, родимая! В мертвую воду попала и указала боярину, чего брать не след. Спасибо тебе, квакунья, век благодарить буду!

Застывшая рука, в которой был зажат ковш, плохо слушалась, но Артемий сжал зубы и заставил себя зачерпнуть драгоценную влагу возле противоположного бережка, подальше от того места, где погибла лягушка. Затем поднялся на ноги, разом смешав и взбаламутив оба потока. Осторожно перелил добытую воду из ковша в чистую флягу. Нащупал рог, но онемевшие губы не слушались, трубного звука не получилось. Чвакая сапогами, полными воды, прошел несколько шагов и лишь потом сумел затрубить хрипло и немощно.

Раздались ответные крики, загорелся факел, ненужный в полнолуние. Через минуту егеря были рядом.

— Государь, что с тобой?

Кто-то сбросил с себя охотничий кафтан, хотел накинуть боярину поверх вымокшего.

— Пустое! — отрекся от заботы Артемий. — Коня! К дому живо!

Боярский терем был по-ночному тих и темен, хотя никто, почитай, не спал этой ночью, все ожидали возвращения хозяина. Спал один младенец Роман, хотя вряд ли можно назвать сном забытье, вызванное черной немочью. Скорее беспамятство, предшествующее смерти.

Артемий быстро прошел в опочивальню, где возле семейного ложа стояла люлька сына. Ребенок лежал пластом, и потребовалось заметное усилие, чтобы уловить его дыхание и понять, что младенец жив.

Через минуту в опочивальню привели лекаря.

— Вот вода, — Артемий выставил на стол флягу, внутренне радуясь, что велел запереть лекаря в горнице, а не в погребах, заковавши в железо. А так мудрецу не на что обижаться и вредить он не станет.

Прежде врач подошел к колыбели, приподнял ребенку веко, заглянул в закатившийся глаз, затем только коснулся фляги.

— Все сделано, как я велел?

Боярин презрительно скривил губы и не ответил. Невежда смеет сомневаться! Уже за одно это не сносить ему головы. Но пока хаму прощается все, понеже речь идет о жизни наследника.

Лекарь добыл из наплечной сумки стеклянный стакан с метками, нанесенными красным лаком, отлил воды на три деления, приподнял безвольно лежащего мальчика, поднес воду к синюшным губам.

— Пей!

Ничто в лице младенца не дрогнуло, но когда живительная влага коснулась губ, он сделал один судорожный глоток, затем второй. Серое лицо порозовело, закаченные под веками глаза вернулись на свое место, дыхание выровнялось. Теперь ребенок просто спал, и смерть, витавшая над изголовьем, удалилась в свои пределы.

Знахарь отер рукавом пот и внушительно произнес:

— Утром он проснется, словно ничем и не болел, и здоровье его будет несокрушимым много лет. Никакая хворь не посмеет коснуться его. А ты, государыня, — повернулся лекарь к боярыне, скорчившейся на лавке под иконами, — озаботься, чтобы к утру мальчугану была кормилица, а то и две. Молока ему много понадобится.

— Так он уже большенький, — робко произнесла женщина. — Сиськи не ест, и кормилица его уже сухогрудая.

— Потому и говорю: приищи новую мамку. Вода эта не просто живительная, она еще и молодильная. А куда трехлетку молодить? Только в сосунки. С виду он большой, а в душе новорожденный. Его заново надо грудью кормить, повивальники ему стирать, учить разговаривать и ходить. Но это не беда, управитесь. Главное, что дитя живо и здоровья у него до ста лет хватит. Поняла ли?

— Поняла, батюшка.

— Вот и ладушки. А у тебя, боярин, что с лицом?

— Ерунда! — отмахнулся Артемий. — Онемело малость. Пройдет.

— Боюсь, что так просто не пройдет. Ты, боярин, никак на ручье лик свой пресветлый в мертвой воде омочил. Лечить надо.

«Ох, непрост лекаришка, — подумал Артемий. — Не разобрать, то ли он мне кланяется, то ли галится надо мной».

Вслух же сказал:

— Так лечи.

— Это дело нехитрое. Живой воды у тебя, почитай, полная фляга осталась. Сполосни лицо и глаз хорошенько промой, пока на нем бельмо не выскочило. Да воды не жалей, все одно она назавтра силу потеряет, станет обычной водой.

Артемий помылся из фляги и почувствовал, как исчезло онемение, коже вернулась прежняя жизнь.

— И впрямь, дивное твое снадобье…

Про себя же подумал:

«Нельзя такую тайну из рук выпускать. Обласкать надо лекаря, награду пообещать великокняжескую, а там и удавить втихаря, чтобы никому больше секрета не раскрыл».

Встряхнул флягу, проверяя, сколько воды осталось, спросил:

— А ежели не мыться мне этой водой, а испить, как ты сыну давал, что будет?

— То же и станется, что с сыном. Омолодишься, и здоровья прибудет на сто лет вперед.

Большего искуса не можно было представить. В последнее время в счастливой жизни Артемия Сухого все чаще появлялись скорбные минуты. Случалось это, когда боярин гляделся в серебряное веденецкое зеркало. Вместо черноволосого красавца оттуда смотрел старик. И не то беда, что борода седа, а то беда, что без сил — никуда. Вроде бы не ослабел еще, и в сражение воинов вести может, и на охоте не плошает, и женился в третий раз, взяв в жены пятнадцатилетнюю девушку, а прежней радости бытия уже нет. И в душе твердое осознание, что пройдет десять, от силы пятнадцать лет и годы согнут стан в дугу, а там и могила впереди замаячит.

И вдруг появляется возможность снова быть первым и в бою, и на пиру, и на охоте. Главное, чтобы никто и никогда не прознал, как боярину Сухому такое диво удалось. А потом можно будет к другому ручью сходить или сына послать, он к тому времени уже большим вырастет. Но сейчас главное — заткнуть рот лекаришке.

— Какую награду хочешь? — спросил он твердо.

— Мне, государь, ничего не надо. Отпусти меня, я и побреду к себе в пустыньку.

— Гей, казначея ко мне и стольника! — рявкнул боярин, а когда ближние слуги явились, приказал: — Гостя дорогого накормить как следует, насыпать ему серебра, сколько унесет, и проводить с почетом.

Поклонившись, слуги удалились исполнять полученные приказы.

— Век буду тебе благодарен, — произнес Артемий. — Появится какая нужда, приходи — помогу.

«А пока ты будешь пировать, — цедились расчетливые мысли, — пошлю верных людей перенять тебя по дороге. Пусть все видят, как я тебя проводил, и грешат на станичников».

— Щедрость твоя, государь, не знает предела… — знахарь поклонился, и вновь словно огонек мелькнул в его глазах.

«Да он как будто мысль неизреченную читает», — поневоле подумалось Артемию.

— Мысль твою, боярин, читать много хитрости не надо. Она у тебя на лбу огненными письменами начертана.

Артемий побагровел, словно мертвая вода по-прежнему обжигала его лицо. Такого позора он ожидать не мог. Но сдаваться и отступать боярин не собирался.

— Умен ты, чернокнижник, — процедил он, — но одного не учел. Я в твои тайны проник, а ты мне ничего сделать не сможешь, потому как ныне ты в полной моей власти. А уж когда я омоложусь, так и вовсе другой разговор с тобой будет.

Артемий поднял флягу с живой водой и одним глотком опростал ее.

В следующее мгновение он покачнулся и всем телом грянулся на пол. Опочивальню наполнил громкий обиженный плач.

— Государь, что с тобой? — боярыня бросилась к упавшему мужу.

— Что я и говорил, — спокойно ответил лекарь. — Омолодился твой повелитель.

— Как же — омолодился? Вон, и борода седая, и плешь на темени!

— Телом остался шестидесяти лет, а духом он теперь младенец новорожденный. Придется тебе, матушка, не одну, а дюжину кормилиц приискивать. Твоему благоверному ох как много молока понадобится. Да ты не переживай, это не надолго. Через год он ходить начнет, а через три годка они вдвоем с сыном во дворе наперегонки на палочках скакать будут. А до тех пор, пока боярин в разум не войдет, быть тебе здесь полновластной хозяйкой. Так что ты мне еще спасибо скажешь.

Молодая боярыня молчала, не в силах сразу осознать услышанное.

— Хлеб я в вашем доме есть не стану, а серебра возьму зачуток, да и пойду себе. Прощай, хозяйка. И ты, боярин, прощай.

Новорожденный Артемий Сухой, лежа на полу, громко плакал басом.

Алекс Шварцман

Интернет для фэйри, или Суета вокруг Пандоры

Маленький обсидиановый кубик оказался прохладным на ощупь и тяжелее, чем должен бы, судя по размеру.

— А что внутри?

— Прости, Сильвия, понятия не имею, — ответил Скользкий Пит. — Выиграл в карты на прошлой неделе, и парень, который продул его, тоже не знал. Но штука ведь и сама по себе ценная, верно? Все-таки ящик Пандоры.

Я кивнула. Ящики Пандоры — вещи редкие и совершенно непроницаемые для какого-либо сканирования — магического ли, научного ли. Единственный способ узнать, что внутри такого ящичка, — открыть его. И я не такая дура, чтобы это делать. В ящик Пандоры приятные сюрпризы обычно не кладут. Откроешь такую коробку — и тебя обсыплет с ног до головы фурункулами, или получишь мерзкое проклятье, или оттуда выскочит голограмма Рика Эстли и споет «Never Gonna Give You Up»[5].

— Ты ее хочешь заложить или продать? — спросила я.

— Заложить, — отозвался он.

Пит — мелкий жулик, но всегда умудряется разжиться магическими вещицами, которые сбагривает нам. Еженедельно он тащит в нашу лавку всякий мусор вроде подержанных волшебных палочек, алхимического агрегата, превращающего золото в свинец, или раннего издания «Гордости и предубеждения», из которого викторианцы еще не успели вымарать зомби. Ящик Пандоры — это большая удача для парня вроде Пита. Но он всегда берет наличные. Я вскинула бровь.

— Себе хочу оставить, — пояснил Пит. — Как долговременное вложение. Просто мне сейчас нужен нал, чтоб заплатить за квартиру.

Я назвала цену, и он согласился не торгуясь. Так я поняла, что он собирается вернуться за своим ящиком. Многие люди оставляют залоговое имущество в ломбарде, но прежде торгуются на чем свет стоит, чтобы выжать максимальную цену.

— Хорошо, — сказала я. — У тебя тридцать дней на то, чтобы вернуть долг с процентами. Затем ящик перейдет в собственность лавки.

Он схватил деньги и залоговую расписку, а затем вылетел в двери быстрей, чем мультяшный Джерри, улепетывающий от Тома. Я спрятала ящик и снова принялась раскладывать зачарованные обручальные кольца для нашей ежегодной распродажи «Купи пару и получи третье бесплатно».

И ящик вылетел у меня из головы. До того момента, пока на пороге не возник Зубной Фей.

* * *

Зубной Фей — вовсе не такой, каким его представляют. Это низкорослый накачанный злобный полуэльф, который работает вышибалой на Неблагий Двор фэйри[6]. За годы службы он выбил гору зубов, за что и получил свое прозвище. Конечно, он никогда не оставляет деткам деньги под подушкой, но ничего не попишешь — у Неблагого Двора обалденный пиар-отдел.

Зубной Фей толкнул входную дверь и подошел к прилавку. Его мускулы перекатывались под старой байкерской курткой с отрезанными рукавами. На левой щеке красовался длинный шрам. Фей с издевкой смерил меня взглядом.

— Чем могу помочь? — спросила я самым недружелюбным тоном, на который способна, и уставилась на него сверху вниз — что было нетрудно, учитывая его неполных полтора метра росту.

Не стоит угрожать мне в моем же заведении.

— Я ищу Питера Севинича, — объявил этот злобный коротышка. — Он же Пит Узбек. Он же Питер Неблагодарный. Он же… — Зубной Фей сверился с помятой бумажкой, которую сжимал в кулаке. — …Петр Невеликий.

— Его здесь нет, — сказала я.

— На прошлой неделе его видели выходящим из вашей лавки, — сказал Зубной Фей. — У этого человека есть нечто, что ему не принадлежит. Он оставил это здесь? Тебе же легче будет, если сразу скажешь.

Бедняга Пит влип в серьезные неприятности, если содержимое того ящика Пандоры принадлежало Неблагому Двору. Но я не собиралась сдавать его Зубному Фею. Может, Пит и паршивый жулик, но все равно он наш постоянный клиент.

— Ничего об этом не знаю, — сказала я. — Оставьте визитную карточку. Я попрошу Пита с вами связаться. Если он еще раз сюда зайдет.

Ухмылка Зубного Фея стала такой кривой, что на ее фоне даже Grumpy Cat показался бы воплощением неземного восторга.

— Тебе сколько лет, девочка? Ты хоть знаешь, кто я такой? — он уже почти кричал. — Есть тут хозяин? Где твой босс?

Прежде чем я успела ответить, бабушка Хайди высунула голову из кабинета:

— Что тут за шум? У тебя проблемы, Сильвия?

— Никаких проблем, бабушка, — ответила я. — Этот джентльмен хочет поговорить с хозяином дома.

Вот теперь он попал. В списке того, что бабушка терпеть не могла, мизогины соревновались за первое место с рок-музыкой и ревматизмом.

Бабушка подошла к прилавку и смерила фэйри взглядом.

— С хозяином дома, значит? — переспросила она. — Выходит, что со мной. Или ты про женскую эмансипацию слыхом не слыхивал? Я знаю, что в царстве фей время течет иначе, но уж догоняйте. Этому движению лет двести.

Зубной Фей попробовал свою ухмылку на бабушке.

— Пока я не разозлился, отдайте предмет, который принес Питер Севинич, — и ваша лавка, может, еще будет здесь стоять, когда я уйду.

Бабушка вытащила из-за прилавка обрез.

— Никому не позволено угрожать мне в моем собственном заведении, — отчеканила она. — Уноси отсюда свой эльфийский афедрон, пока я не всадила в него две пригоршни дроби.

Зубной Фей отшатнулся. На миг мне показалось, что он готов ввязаться в драку, но, поглядев в парные стволы дробовика, явно передумал. Обрез бабушки заколдован так, что превращает заряды в то, что больше всего повредит цели. В соль, серебро или — в данном случае — железную дробь.

Зубной Фей отступил, бормоча себе под нос проклятья и угрозы.

— Вы только что совершили большую ошибку, — крикнул он, когда оказался у выхода, а затем с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Так, — сказала бабушка, — что там этот субъект говорил про Скользкого Пита?

Я рассказала ей о ящике Пандоры.

— Вот никогда они мне не нравились, — проворчала бабушка. — Чего только внутрь не кладут! В тридцать пятом году паренек по фамилии Шредингер засунул свою кошку в ящик Пандоры, чтобы что-то там доказать. Так зоозащитники из двадцать третьего века до сих пор прыгают назад во времени и забрасывают яйцами его дом. Искусственными, разумеется.

Бабушка отложила дробовик и добавила:

— Даже если никогда больше не увижу ни одного фэйри, горевать не стану.

«Никогда» продлилось часа два.

* * *

Теперь в нашу лавку заглянула фэйри, которая выглядела как невысокая пухлая женщина лет пятидесяти. Волосы у нее были коротко острижены и выкрашены в розовый цвет. На ней красовались джинсы и футболка с надписью «На заставляй меня хвататься за палочку». Она отчаянно щелкала по своему айфону, двигаясь между витринами и обходя экспонаты с удивительной ловкостью, при том что глаз от экрана не отводила.

Наконец она спрятала телефон и заметила, что я на нее смотрю.

— Здравствуйте, — бодро воскликнула она. — Извините. Только что отметилась в «Four Square». И вам бы, кстати, не помешало обновить свою страничку в «Фейсбуке».

— Ой, — только и смогла ответить я.

Фэйри — редкие гости даже в таком заведении, как наше. И все, кого я раньше видела, были озлобленные, хмурые и, скорее всего, страдали от клинической депрессии. Таких, как эта, я никогда не встречала. Ну и она была права. Мы на «Фейсбуке» больше недели ничего не постили.

— Я Пак, — сообщила фея. — Посол Благого Двора и Ее Величества королевы Титании. Думаю, вы понимаете, почему я тут?

— Меня зовут Сильвия. И — нет, не очень понимаю. Даже если вы об этом объявили в «Твиттере», я-то на вас не подписана.

Она хихикнула:

— Ваше заведение снискало среди моего народа давнюю и добрую славу. Такой чести удостаивались немногие человеческие предприятия. Именно благодаря вашей репутации я сейчас окажу вам услугу и объясню, в какую именно неурядицу вы ввязались.

Я кивнула. Моя семья владела магической лавкой уже тысячи лет — на разных континентах и в разных веках. Хеопс как-то одолжил у нас денег, чтобы возвести Великую пирамиду в Гизе, но так и не расплатился. Прапрабабушка Ганнелора попыталась стребовать долг, но в наши дни из-за грабителей могил с мумий, кроме мотка грязных бинтов, и взять-то нечего.

— Вы знаете, что мой народ страдает от аллергии к металлам. Железо — хуже всего, но никель, магний, цинк и другие — тоже не мед. В вашем мире мы можем иметь дело с металлическими предметами. Например, повернуть медную ручку — это как получить разряд статического электричества, не больше. Ну и есть обходные пути. — Она показала мне свой айфон в защитном резиновом чехле. — Но в нашем мире все во много раз хуже.

Пак оперлась на прилавок и несколько секунд пристально смотрела на меня. Взгляд выдавал ее настоящий возраст — куда более древний, чем можно было предположить по одежде и манерам.

— А вот чего вы не знаете — это того, что кремний относится к полуметаллам, с которыми у себя дома мы напрямую дело иметь не можем.

— Ясно. То есть никаких компьютеров?

— Вообще никакой электроники. Благий Двор мало интересовался человеческой наукой, пока вы возились с Ренессансом и промышленной революцией. Но изобретение персональных компьютеров все изменило. С Интернетом у вас появляется доступ не только к любой книге в мире, но и к клевым картинкам с котиками! А мы можем сыграть в «Angry Birds», только если начнем швыряться живыми курицами в свиней. Впервые в истории фэйри завидуют смертным.

— Вы поэтому пришли в наш мир и оторваться не можете от смартфона?

— Как посол, я обладаю определенными привилегиями, но другим моим собратьям повезло меньше. Они решительно требуют пластиковой электроники — технологии, которая в вашем мире только зарождается. Однако есть другие миры, иные измерения, куда нам прямой доступ закрыт, но где наука шагнула значительно дальше. Ваш друг Питер стащил такой пластиковый гаджет у путешественника из другого измерения.

Пак подождала, пока я усвою все это.

— Этот гаджет принесет миллиарды любому из ваших производителей. За такие деньги и убить могут. Питеру хватило ума не носить гаджет с собой, пока он договаривается о сделке…

Я закончила за нее:

— …поэтому он поместил эту штуку в ящик Пандоры и заложил в том единственном известном ему заведении, магическая защита которого сдержит правительства и транснациональные корпорации. Скользкий Пит — скользкий тип.

— Вполне разумный ход, — согласилась Пак, — но хотя ваша лавка надежно защищена от людей, целенаправленной атаки Неблагого Двора она не выдержит, а им эта технология нужна не меньше нашего.

Я нахмурилась:

— Странно, мне казалось, клевые картинки с котиками — не в их вкусе.

— Фишинг, DOS-атаки, спам, троллинг, — перечисляла Пак, загибая пальцы. — Изрядная часть Интернета уже идеально подготовлена для Неблагого Двора. И когда они туда доберутся, станет намного хуже.

— Дайте-ка угадаю: а вы готовы оказать нам огромную услугу и избавить от этого опасного устройства. Так?

Пак вскинула руки:

— Я не собираюсь вас обманывать. Я знаю, ваше заведение гордится тем, что не нарушает договоров. Фэйри — равно благие и неблагие — тоже держат свое слово. Я ничего не жду в обмен на мое предостережение, но надеюсь, вы найдете возможным обратиться ко мне, если устройство вдруг станет вашей собственностью. Поверьте, мы сможем сделать вам выгодное предложение.

— Пит заложил его нам за гроши, просто чтобы спрятать. Думаете, он за ним не вернется?

Пак улыбнулась:

— Вряд ли. Этот смертный-аферист думает, что сторгуется с корпорациями, но другие заинтересованные стороны сожрут его заживо — вероятно, в буквальном смысле. И когда это произойдет…

Не закончив фразы, она подтолкнула ко мне через прилавок визитную карточку. Там значились контакты во всех соцсетях, о каких я только слышала, и нескольких, которые пока были на бета-тестировании. Кроме «Google Plus». Потому что даже у интернет-зависимых фэйри есть чувство собственного достоинства.

* * *

Посреди ночи меня разбудил оглушительный грохот, который сменился пронзительным визгом. Кричала каменная гаргулья, сидевшая на коньке нашей крыши. Это могло значить только одно: на лавку напали.

Я в два счета оделась и бросилась вон из своей комнаты на втором этаже, вниз по лестнице. Входную дверь сорвали с петель. В лавке были незваные гости.

Бабушка оказалась внизу раньше меня. Она грозно хмурилась, загородив собой проход в кабинет. Была она в пижаме, розовых тапочках-кроликах и с тяжелым моргенштерном наперевес. Зубной Фей и несколько его подручных направились к ней по проходам между полками. В руках у них блеснули клинки.

Держать магическую лавку — опасное занятие. С каждым поколением наша семья добавляла новые слои заклинаний к ее чародейской защите. За прошедшие века этих чар накопилось столько, что лавка стала одним из самых надежных мест в мире. То, что Зубному Фею и его головорезам удалось проникнуть внутрь, — достижение, которым за все это время могли похвалиться лишь несколько наших врагов.

Я встала рядом с бабушкой, и громилы злобно ухмыльнулись, шагая к прилавку. Я тоже улыбнулась, поскольку знала кое-что, о чем они и не догадывались: внешний периметр, который им удалось преодолеть, был лишь малой толикой наших защитных чар.

Бабушка произнесла слова силы, и вся лавка ожила.

Предметы на полках и на полу пробуждались, оживали, — но вовсе не так мило, как в мультиках Диснея. Полный доспех VIV века ткнул мечом в Зубного Фея. Полуэльф парировал удар кинжалом, но латы продолжали наступать, проявляя удивительную ловкость и сноровку, хоть стальные суставы и скрипели при каждом движении.

Чучело саблезубого тигра прыгнуло на одного из громил и вонзило в него огромные клыки. На другого набросилось слабо светящееся привидение. Злодей бросил нож, но тот пролетел сквозь призрака и воткнулся в деревянную полку. А потом у привидения выросли длинные и вполне материальные когти, и оно принялось кромсать ими противника. И кромсало до тех пор, пока не стихли крики.

С одной из полок спрыгнула фарфоровая фигурка бульдога, подбежала к другому головорезу и принялась облаивать с высоты своего шестидюймового роста — пуча от натуги глаза и производя нечто вроде отчаянного писка. Незваный гость поднял ногу и со всей силы наступил на собачку, но бульдог отпрыгнул в сторону, а затем раскрыл пасть, демонстрируя набор очень острых фарфоровых клыков. Пасть распахивалась все шире и шире, пока не поглотила врага целиком. А потом снова уменьшилась до размера статуэтки. Бульдог высунул язык, тяжело задышал и тихонько срыгнул.

Меньше чем через минуту все нападавшие были мертвы или бежали. Латы преградили Зубному Фею дорогу к выходу. Полуэльф толкнул одного из своих подручных на меч, чем выиграл достаточно времени, чтобы проскользнуть мимо ожившего доспеха и скрыться в ночи.

Я оглядела сорванную с петель дверь, перевернутые полки, разбитую утварь и тихо застонала.

— Терпеть не могу фэйри, — проворчала бабушка. — Их кровь потом ни за что с ковра не отстираешь.

* * *

На следующее утро мы занялись уборкой.

— Неблагий Двор так просто не сдастся, — сказала бабушка. — Они скоро повторят попытку. Нужно избавиться от этой штукенции, которая им всем так нужна.

Мы сделали несколько телефонных звонков, но никто не знал, куда запропастился Скользкий Пит. Он залег на дно так основательно, будто от этого зависела его жизнь, — что, впрочем, скорее всего, было правдой.

Я как раз занималась восстановлением защитной ауры дома, когда Пит влетел в новую дверь — растрепанный и окровавленный.

— Пожалуйста! — выдохнул он, пытаясь отдышаться. — Помогите! Фэйри хотят меня прикончить.

— Помочь тебе? — бросила я, уперев руки в бока. — Ты нас втянул в свою идиотскую авантюру, и это уже обошлось нам в немалые деньги. Да мне самой хочется тебя сдать Зубному Фею.

Пит задрожал:

— Я ничего дурного не хотел. Честное слово! Я думал, никто не выследит ящик Пандоры у вас в лавке. Думал, он тут будет в безопасности, пока я заключу сделку и его продам.

Я молча и неодобрительно уставилась на него.

— Я устроил закрытый аукцион, — добавил Пит. — Там было много заинтересованных компаний, ставки с восьмью нолями, все такое. А потом вломились фэйри. И всех перебили. Я еле ноги унес.

И тут наконец бабушка, которая проявила невероятную выдержку и не напустилась на него раньше, заговорила:

— Идиот! До сих пор они только подозревали, что нужная им вещь — в нашей лавке. Они тебя отпустили, чтобы ты их привел к цели. И теперь они убедились в своих подозрениях.

Тут-то, словно по команде, снаружи раздался рокот. Из порталов выпрыгнули несколько десятков фэйри — так близко к лавке, как позволяла магическая защита.

Я застонала:

— Вчера их была горстка, и они смогли вломиться внутрь. Сегодня их столько, что лучше решить дело переговорами.

Бабушка кивнула.

Я выглянула наружу и дала понять, что мы хотим переговоров. Через минуту в лавку вошел фэйри, одетый в тонкие шелка; нос он задрал так высоко, а спину держал так прямо, что казалось, будто ему в зад воткнули прямую, как хайвей, метлу. По обе стороны от него шагали Зубной Фей и эльфийка, одетая так, будто она считала себя Эльвирой, Повелительницей Похотливых Готов.

— Я — король Оберон из Неблагого Двора, — провозгласил фэйри. — Отдайте мне то, чего я хочу, и я сохраню вам жизнь.

— Ладно, — сказала я. — Ты получишь этот проклятый ящик Пандоры, но у нас есть условия.

Король Оберон слегка склонил голову.

— Никто из Неблагого Двора никогда больше не войдет в нашу лавку. Вы не будете беспокоить ни меня, ни мою бабушку, ни этого неудачливого афериста, — сказала я, указывая на скорчившегося за прилавком Скользкого Пита.

— Договорились, — сказал Оберон.

— Пит, мне нужно твое разрешение. Разорви закладную расписку.

— Давайте все обсудим, а? — протянул Пит, жадность которого опять победила инстинкт самосохранения. — Оно же стоит миллионы. Миллионы, честное слово! Пусть заплатят за него, Сильвия. Я с вами поделюсь! Десять процентов!

Оберон грозно взглянул на Пита. Судя по виду, король фэйри не собирался раскошеливаться.

— В нашем договоре есть подпункт, — проговорила бабушка, — согласно которому мы должны возместить стоимость закладов, которые у нас испортились или пропали. Мы можем аннулировать закладную и просто выплатить тебе в двойном объеме стоимость, которую ты задекларировал на бумаге. А ты вписал туда сущие гроши. Разумеется, если нам придется на это пойти, мы вычеркнем пункт о твоей защите из договора с фэйри.

Я держала лицо, но про себя улыбалась. Такой подпункт действительно был в закладной, но бабушка слишком высоко ценила репутацию нашего заведения, чтобы на самом деле его применить. Вот только Пит об этом знать не мог.

— Ладно! — воскликнул Скользкий Пит и воздел руки горе. — Вы победили.

Он вытащил из кармана закладную расписку и разорвал ее надвое.

— Чтобы вы им подавились, — пожелал он трем неблагим фэйри.

Я подняла ящик Пандоры и показала его Оберону.

— Ты даешь слово? — спросила я.

— Да, — ответил король, глядя на ящик, как кот на миску с молоком. — Фэйри никогда не нарушают данного слова. Теперь отдай его мне.

— С радостью, — ответила я.

И уронила ящик Пандоры в картонную коробку, которая стояла на прилавке. Я ее принесла из кабинета, пока мы ждали появления его королевской неприятности.

Прежде чем они успели хоть что-то предпринять, я подняла коробку и потрясла.

— Что это значит? — вопросил Оберон.

Я улыбнулась и перевернула коробку, так что ее содержимое вывалилось на прилавок. Дюжина одинаковых ящичков Пандоры раскатилась по деревянной поверхности, будто горсть игральных костей.

— Ты нас обманула! — взревел Зубной Фей.

— Вовсе нет, — с милой улыбкой ответила я. — В нашем заведении принято держать слово так же, как и у фэйри. Я обещала вам ящик Пандоры, который сюда принес Пит, и вы его получите. Никто не говорил, что я не могу добавить бесплатный подарок. Считайте, что поспели к нашей фирменной распродаже «Вымогай один, угрожая насилием, — и получи в придачу еще одиннадцать».

Я указала на ящики Пандоры:

— Они оседают у нас в лавке. Приносят их где-то раз в десять лет. Они не очень много стоят, потому что никто в своем уме открывать их не хочет. К тому же первоначальный ящик Пандоры — тот самый, знаменитый, — тоже где-то лежит. Может, это даже один из них.

Я смахнула ящики в картонную коробку.

— Вот, пожалуйста. Вероятность — один из двенадцати. При прочих равных — не так уж плохо. Но если решите испытать удачу, пожалуйста, сделайте это где-нибудь очень, очень далеко от нашей лавки. Приятного вам остатка жизни.

И я сунула коробку в руки Оберону.

* * *

Когда фэйри ушли, бормоча угрозы, которые они не могли воплотить в жизнь из-за обещания Оберона, и когда Скользкий Пит тоже отправился восвояси, лишь немногим счастливее своих преследователей, мы с бабушкой сели пить чай.

Я налила нам по чашке горячего «Гранатового рая», поставила на стол блюдце со слойками и, когда мы уже с удовольствием отхлебнули несколько раз, вытащила из кармана явно футуристический гаджет и положила его рядом с фарфоровым чайником.

— Вот за этой штукой они все охотились, — сказала я. — Я ее достала — на случай, если Оберон решит, что он готов сыграть с ящиками Пандоры в русскую рулетку.

Я ухмыльнулась.

— Согласно договору я ему должна была отдать ящик Пандоры, который принес Пит. О содержимом речи не было.

— Ох, Сильвия, — встревожилась бабушка. — Поверить не могу, что ты рискнула открыть один из этих ящиков.

И моя строгая, стальная бабушка вдруг крепко меня обняла.

— Пожалуйста, больше не рискуй так. Не знаю, что я буду без тебя делать.

Я растаяла и тоже обняла ее.

— Не было никакого риска. Пак сказала мне, что находится внутри, а потом Пит это подтвердил. Часто ли выпадает возможность открыть ящик Пандоры безо всякого риска?

Странное устройство лежит теперь на полке в одном из самых надежных хранилищ в доме, между Святым Граалем и свернутым в стеклянный шарик измерением, в котором спит Ктулху.

Мы с бабушкой подумывали, не продать ли гаджет Благому Двору. Пак заплатит более чем достаточно, чтобы покрыть наши убытки. Но пока мы решили этого не делать. Интернет и так местечко чудное, только фэйри там не хватало.

От редактора

Благий и Неблагий Дворы фэйри впервые упоминаются в шотландском фольклоре. В основу этого разделения легло отношение к людям: представители Благого Двора к смертным, в принципе, благосклонны и причиняют им вред, только если те нанесли им оскорбление или обиду, а вот фэйри из Неблагого Двора не нужны особые причины, чтобы строить козни.

С этим, а также с другими поверьями и играет автор, зачастую — разумеется, сознательно — выворачивая их наизнанку (так, Зубная фея в традиции чаще женского рода, Пак — мужского и т. д.).

Добавим также для читателей младшего поколения, что упоминание об Эльвире, Повелительнице Похотливых Готов, — отсылка к фильму «Эльвира: Повелительница тьмы» (1988), который получил во время оно «Золотую малину» за худшую женскую роль первого плана и «Stinkers Bad Movie Awards», однако среди фанатов жанра по праву считается культовым.

Авторизованный перевод Ефрема Лихтенштейна.

Анна Каньтох

Портрет семьи в зеркале

Агнешке, которая убедила меня написать еще один рассказ о Доменике

С полудня в воздухе висело ощущение скорой перемены погоды, но первый гром они услышали только в сумерках, и прозвучал он так, будто в недрах гор пробудился и теперь потягивался каменный великан. Гроза, что все медлила, теперь сразу, одним прыжком оказалась над замком, и уже минутой позже яркие ветвящиеся молнии раз за разом раздирали небо, выхватывая из тьмы голые вершины и оставляя под веками отпечатки синего пламени.

Дождя все не было, хотя уже задувал ветер — первые, несмелые пока порывы, рвущие застоявшийся холод весеннего дня. Был июнь, в низинах давно уже царило лето, но в горах тепла придется ждать еще неделю-другую. И все же Лозанетта смело высунулась в окно. С нижнего этажа доносились обрывки несвязных быстрых молитв — должно быть, слуги собрались у иконы Черной Беренгарии и просили святую о защите. На лице девушки расцвела улыбка.

— Не боишься грозы? — спросил, подходя к окну, светловолосый парень. По чуть насмешливому, хоть и исполненному внимания выражению его лица было понятно, что спрашивает он ради шутки, поскольку прекрасно знает ответ.

Девушка обернулась.

— Это красиво! — сказала она с восторгом. — Как можно бояться чего-то настолько прекрасного?

Жоан поглядывал на сестру с интересом. Лозанетта почти так же улыбалась прошлым летом, когда в театре смотрела на грозу искусственную, созданную при помощи ударов о лист жести и сложной машинерии. Его сестра, бедняжка, с трудом отличала реальность от фантазии, но именно за это он ее и любил.

Но, конечно, это вовсе не означало, что он готов отказаться от поддразнивания девушки.

— Из-за таких вот ярких спектаклей в горах каждый год гибнет пара десятков путников, ты об этом знала?

— Правда? — она широко распахнула голубые глаза.

— Правда, — передразнил он ее. Это ему удавалось проще простого, поскольку был он очень похож на сестру — золотоволосый и красивый. Люди часто считали их близнецами, хотя ей исполнилось семнадцать, ему же — лишь пятнадцать.

Лозанетта опечалилась, прекрасный взгляд ее застило слезами, и сердце Жоана немедленно размякло. Он обнял сестру, крепко прижал к себе. Впрочем, в их-то ситуации говорить о смерти — наверняка неуместно.

Когда он успокаивающе поглаживал девушку, первые тяжелые капли ударили в скальное подножье замка. Небо разодрала электрическая синева, и почти тотчас над их головами прокатился гром: глубокий, рокочущий, похожий на звук расседающихся стен. Лозанетта сжала руку на плече брата — как для худенькой девушки, была она удивительно сильна, — и он тоже покрепче прижал ее к себе. В комнату ворвался ветер, принося с собой холодные капли: снаружи дождь превратился в стену воды. Жоан бережно отодвинул сестру и потянулся к окну, желая его прикрыть; у них хватало проблем и без воспаления легких. Но прежде чем сделать это, он взглянул вниз, на проходившую через перевал дорогу, которая здесь раздваивалась — один отросток ее спускался к городку у подножия, второй же сворачивал к замку. С высоты, где они стояли, парень прекрасно видел экипаж на дороге. Молния осветила укутанного в плащ возницу на козлах, погонявшего пару гнедых коней.

— Кто это? — спросила Лозанетта, прижимаясь к спине брата. Жоан чувствовал на затылке ее теплое нервное дыхание. — Думаешь…

Экипаж уже добрался до развилки, и юноша непроизвольно сжал кулаки. Перевал на миг погрузился во тьму, а когда небо разорвала новая молния, оба увидели гнедых, сворачивающих к замку.

— Это он, — сказал юноша, поворачиваясь к сестре. — Наверняка. Кто еще ехал бы к нам по такой погоде?

От распахнутого окна веяло мокрым холодом, влага оседала на щеках девушки и скручивала кольцами светлые волосы.

— Он должен был приехать в среду…

— Среда сегодня, глупышка, — в голосе Жоана звучала ласковая снисходительность. Вечно витавшая в облаках Лозанетта часто теряла чувство времени.

Девушка вздрогнула.

— Значит ли это…

— Что теперь все будет хорошо? Несомненно.

Она кивнула, но в глазах ее оставалось сомнение, которого она не сумела скрыть. Жоан хотел что-то сказать, но Лозанетта вдруг вскрикнула — тонко и пронзительно.

Экипаж мчался слишком быстро для такой погоды. Молнии выхватывали из тьмы испуганных лошадей и высокие скальные стены по одну сторону дороги. По другую зияла пропасть — может, не слишком глубокая, но опасная. Сквозь шум дождя и слабые теперь порыкивания грома прорывались удары копыт о камень, щелканье бича и крики паникующего возницы.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[7], — девушка перекрестилась.

Гроза явно теряла силу, дождь сходил на нет. Молнии били все реже, на долгие секунды погружая крутую горную дорогу во мрак. Кони неслись, приближаясь к повороту слишком быстро. Жоан сдержал дыхание, Лозанетта повторяла слова молитвы, хотя — парень мог бы поспорить — драматизм сцены доставлял ей определенное удовольствие. Над перевалом снова воцарилась тьма.

Брат и сестра ждали молнию, словно приговор. Секунда, две, три… Блеснуло, но слишком коротко и далеко, чтобы удалось увидеть что-то большее, чем просто темный абрис экипажа, балансирующего на краю пропасти. Девушка прикрыла глаза, юноша сжал ее ладонь. Сам он вглядывался в ночь, хотя видел лишь полосы дождя, блестевшие серебром в слабом свете луны, что как раз выглянула на миг из-за туч. А потом вместо грома они услышали ржание смертельно испуганных лошадей и глухой треск ломающегося дерева, сперва один, громкий, затем еще и еще, все тише, пока экипаж катился в пропасть, ударяясь о скалы.

Когда через десяток секунд небо осветила следующая слабая молния, на дороге уже никого не было.

* * *

Четверо мужчин, сгрудившись в узкой прихожей, поспешно натягивали плащи. Жоан смотрел на них с отчаяньем.

— Позволь мне пойти с вами, — попытался он снова, хотя знал, что это бессмысленно. — Я не ребенок!

— Ребенок, и поэтому останешься, — плечистый сорокалетний мужчина с аристократическим лицом создавал впечатление того, кто не терпит возражений.

Парень надулся.

— Андре и Григор старше меня всего на три года.

— И этого абсолютно достаточно, — ответил выглядевший, как младшая копия отца, Андре. Он потянулся за веревкой: — Отойди, не мешай взрослым.

Жоан сгорбился и сжал губы. Третий из братьев, тоже светловолосый, как все дети виконта де Лимейрака, но менее похожий на отца, подмигнул мальчишке.

— Когда в следующий раз кто-то упадет в пропасть, отец наверняка позволит пойти и тебе.

Слуга снял с крюка фонарь, зажег его, высекая огонь, и скоро вся четверка исчезла во тьме. Жоан провел их взглядом, а потом прикрыл дверь, сглатывая злость перехваченным горлом. «Когда в следующий раз кто-то упадет в пропасть, отец наверняка позволит пойти и тебе». Это вовсе не звучало как утешение, скорее как издевка.

Когда отвернулся, он встретился взглядом с сестрой. Мягкий свет стоявшей в оконной нише свечи подчеркивал изящность ее черт и бледную кожу. Лозанетта колебалась миг-другой, а потом подбежала и схватила брата за руки.

— Я так рада, что ты не пошел с ними, — сказала она пылко. — Я бы не смогла остаться тут одна, просто не смогла бы!

* * *

Гроза уже неопасно порыкивала по ту сторону гор, и только дождь продолжал сеяться, да еще то и дело порывы ветра бросали капли воды в лица мужчинам. Первым шел слуга с фонарем, сутулясь под обширным плащом, следом — виконт и два его сына. Все родились в здешних горах, знали их как свои пять пальцев, каждую пядь земли и каждую скалу. И хорошо помнили, насколько предательскими могут оказаться скользкие камни, — поэтому шли осторожно, старательно выбирая места, куда ставить ногу. Поспешность была им несвойственна. Человеку, который нынче лежал на дне пропасти, спасатели со сломанными ногами ничем бы не помогли.

Им не пришлось искать место, где экипаж слетел с дороги. Одна из лошадей все еще отчаянно ржала, и в ржании этом было столько боли, что Симон де Лимейрак, суровый горец, непроизвольно вздрогнул. Потом вынул из-за пояса и подал Григору пистолет.

— Добей животное и посмотри, можно ли кого-то вытащить.

Юноша кивнул. Андре привязал один конец веревки к стволу росшей неподалеку горной сосны. Это невысокое, искореженное горными ветрами дерево казалось рахитичным, но Григор знал, что ему можно доверять: чтобы выжить в таком месте, сосна должна накрепко вцепиться корнями в скальный склон.

Когда Андре глядел, как брат, который был младше его на несколько минут, исчезал за краем пропасти, на лице его не отразилось никакое из тех чувств, что буйствовали в душе. Это он, не Григор, должен спуститься вниз, но одновременно он понимал, что решение отца — верное, поскольку более легкий и гибкий близнец обладал и большими шансами безопасно проделать этот путь. Выбор очевидный, и Андре и не думал в нем сомневаться — даже сейчас, когда речь шла о жизни и смерти в буквальном смысле. Он только смотрел и надеялся, что Григор сумеет сделать все необходимое.

Тем временем младший брат с фонарем, подвешенным к запястью, и с пистолетом за поясом, спускался все ниже — без особых сложностей, поскольку на веревке на равных интервалах были узлы со вставленными в них короткими палочками, так что все это, по сути, было примитивной веревочной лестницей. Лошадиное ржание с каждым мигом ослабевало, а когда юноша обеими ногами встал на твердую землю, воцарилась тишина. Григор поднял фонарь, рассчитывая, что животное наконец-то испустило дух, но нет — свет выхватил из темноты огромный моргающий глаз и покрытую пеной морду лошади, которая все пыталась приподняться в последней отчаянной попытке. Юноша вынул пистолет, отвел курок и выстрелил. Грохот эхом отразился от скал, и лошадь сделалась неподвижна. Неподалеку лежал возница, дождь падал на широко распахнутые глаза, а кровь из треснувшего черепа смешивалась с водою и впитывалась в землю. Григор даже не стал проверять, жив ли человек, — сразу было понятно, что здесь никакая помощь уже не пригодится.

Двадцать фунтов, подумал он, поскольку именно такова была глубина пропасти в этом месте. Достаточно много, чтобы тот, от кого отвернулась удача, расшиб себе голову. И достаточно мало, чтобы счастливчик упал на дно живым, пусть и сильно побитым.

Может, пассажир был удачливей возницы?

Григор поставил фонарь рядом с перевернутым экипажем, открыл дверцы, которые сейчас поднимались вверх, словно люк в подпол, и заглянул внутрь. Свет фонаря отразился от осколков разбитого стекла, этот же свет вырвал из темноты лицо путника. Мужчина был без сознания, темные волосы слиплись от крови, левая рука вывернулась под неестественным углом, но он, несомненно, был жив. Юноша нахмурился. Не при виде поднимающейся в неровном дыхании груди раненого, но при виде второй фигуры, лежащей в тени. Он опустил лампу ниже, склонившись внутрь экипажа. Второй мужчина был точно так же одет, с точно такими же черными волосами, точно таким же образом связанными на затылке. Григор почувствовал укол беспокойства. Что, черт побери, происходит?

— Кто-то выжил? — крикнул сверху Симон де Лимейрак, но парень решил его проигнорировать. Позже он объяснит, что не услышал вопроса из-за шума дождя.

Он заколебался, а потом спрыгнул в экипаж. Стекло захрустело под ногами, фонарь качнулся в руках, бросая отблески на стенки, оббитые мягким плюшем. Эти стенки, похоже, спасли от смерти первого путника, а может, и второго.

Григор склонился, схватил за плечо лежавшего в тени человека и, не чинясь, перевернул на спину. Стук ливня в стенки экипажа заглушил проклятие, сорвавшееся с губ юноши.

Оба странника были не только одинаково одеты. Лица их походили одно на другое как две капли воды.

* * *

Оба вытянутых из пропасти мужчины лежали в двух запертых на ключ комнатах замка Лимейрак. Обоих уже успел осмотреть вызванный из городка доктор, закончивший учебу лет сорок тому и все еще веривший в силу астрологии. На сей раз составить гороскоп было невозможно, поэтому старичок лишь покивал седой головой, что-то бормоча, а потом заявил, что оба пациента будут жить — одному достаточно вправить вывихнутую руку, а второму, по мнению медика, срочно требовалось положить на грудь мазь из козьих какашек. Виконт де Лимейрак поблагодарил за совет, вправить руку попросил слугу из тех, что были посильнее, а рецепт козьей мази благоразумно бросил в камин.

Приближалась полночь, когда семья де Лимейрак собралась в часовне на традиционную семейную молитву. Виконт отчитал «Отче наш», а после попросил Черную Беренгарию помочь лежавшим без сознания гостям. Четверка светловолосых детей вторила ему тихим шепотом, светловолосая жена глядела на эту сцену с ласковой гордой улыбкой — независимо от того, что за зло таилось вокруг, ее семья была в безопасности и оставалась любящей и доброй.

Когда они закончили, виконт встал, по-отцовски поцеловал в лоб младшеньких, а близнецам кивнул. Григор хотел что-то сказать, но мужчина поднял руку.

— Нет смысла переживать наперед, — сказал. — Надеюсь, утром все прояснится. Пора ложиться, ты не думаешь, моя дорогая?

Это не был вопрос, и жена прекрасно об этом знала. Она встала со скамеечки, чтобы отправиться за мужем. Четверо молодых де Лимейраков остались одни. Лозанетта встала, с благодарственной улыбкой приняв помощь Жоана, Григор еще некоторое время смотрел на распятие, а потом перекрестился и повернулся к родственникам.

Три пары глаз смотрели на него обвиняюще. В случае Лозанетты это был лишь ласковый упрек, зато двое братьев были почти в ярости.

— Тебе нужно было это делать? Правда нужно? — спросил Андре. — Из-за тебя…

Девушка подняла руку жестом, удивительно похожим на отцовский.

— Прошу, давайте сейчас не спорить, — сказала. — Отец прав, нет нужды переживать наперед.

— Ты не понимаешь, сестричка, — Андре покачал головой. — Мы должны принять какое-то решение.

— Отчего же? — Лозанетта по очереди поглядела братьям в лицо. — Кто-то из вас знает, что происходит в замке?

Андре стиснул губы и покачал головой, Григор фыркнул, а потом пожал плечами. Жоан лишь тряхнул волосами.

— Сами видите, — девушка сладко улыбнулась. — Нам не о чем переживать.

* * *

Лежащий в кровати мужчина вот уже пару десятков секунд как очнулся, но глаза не открыл. Не мог вспомнить ни своего имени, ни фамилии, не знал, где находится. Но инстинкт подсказывал, что будет лучше, если он по возможности сперва сориентируется в происходящем, а уж потом даст понять, что пришел в себя.

Доменик Жордан — так его звали. Имя и фамилия приплыли к нему из темноты вместе с воспоминаниями о скучном путешествии и о барабанящем в крышу экипажа дожде. Куда он ехал?

В замок Лимейрак, подсказала темнота, — но он все еще не мог вспомнить, зачем направлялся в это место. В его воспоминаниях зияли дыры, голова болела, словно вчера вечером он выпил слишком много крепкого вина. Но Доменик Жордан с абсолютной уверенностью помнил, что напиваться он не привык. Даже в недавние студенческие времена редко когда выпивал больше чем несколько бокалов. И знал он о себе еще одно: терпеть не мог чувство бессилия, того, что жизнь его полностью зависит от других. Потому он лежал в теплой постели, неглубоко (ибо каждый вздох вызывал боль) дышал, слушал потрескивающий недалеко огонь и с трудом справлялся с раздражением.

Рядом кто-то встал и, волоча ноги, подошел к камину, чтобы подбросить дров. Должно быть, пламя выстрелило высоко, поскольку Жордан почувствовал на щеках жар. Осторожно приоткрыл веки. У огня сидел седоволосый мужчина — слуга, если судить по одежде. Потом старик повернулся, и его полуслепые водянистые глаза встретились с темными глазами человека в постели. Они минуту смотрели друг на друга, а потом слуга поднялся и удивительно быстро для своего возраста оказался у двери. Открыл ее и вышел, закрыв с другой стороны.

Скрежет ключа в замке моментально превратил раздражение во что-то опасно близкое к страху. Жордан попытался сесть. Ему удалось, хотя и ценой тошнотворного приступа боли, охватившего весь его правый бок. Сломаны ребра, убедился в том, что уже подозревал раньше, а потом шевельнул стопами — слава богу, по крайней мере, ноги были целы. Но вставать он так и не решился, лишь осмотрелся вокруг. Он лежал в небольшой комнатке, полной тяжелой, старосветской мебели из горной сосны. Сквозь узкое окошко было видно затянутое тучами небо, на столике рядом с постелью стояла глиняная кружка с разбавленным водою вином. Жордан напился и ждал. В этой ситуации ему не оставалось ничего другого.

Минутой позже в замке снова заскрежетал ключ, и в комнату вошел светловолосый мужчина. Он обладал орлиным носом, высоким лбом и красиво очерченными губами — чертами, несомненно, аристократическими, но не женственными, как часто бывает с подобного рода персонами. От пришельца исходила мощная и простая мужская сила, та, что формируется в огне битв, на охотах или — в крайнем случае — за пиршественными столами, но никогда среди книг. Жордану не было нужды задумываться, чтобы угадать: на этот раз он имеет дело с хозяином замка. От внимания его не ускользнули и пистолет за поясом вошедшего, и рука, что находилась от этого пистолета в опасной близости.

— Вы проснулись, — сказал виконт де Лимейрак, а Жордан именно в этот момент вспомнил его имя: Симон. — Вы знаете, кто вы?

— Доменик Жордан.

Виконт легко, почти незаметно сжал губы, а рука его еще ближе придвинулась к пистолету, чтобы все же отодвинуться, будто он понял, что раненый мужчина в постели не представляет никакой угрозы.

— Вы уверены?

Вопрос прозвучал абсурдно, и при других обстоятельствах Жордан, скорее всего, обронил бы ироничное замечание. Но сейчас ему вовсе не хотелось шутить. Что-то здесь было весьма не в порядке.

— Несомненно.

— Другой говорит то же самое… — пробормотал де Лимейрак.

— Другой? — Жордан приподнял брови.

— Вы знаете, что случилось? Вы помните грозу и падающий в пропасть экипаж?

— Нет, — признался Жордан. — Помню только, что я ехал в замок Лимейрак. Потому что я в Лимейраке, верно?

Виконт кивнул.

— Мы спасли вас и вашего товарища. Вам обоим повезло. Увы, возница погиб. Едва погода позволит, мы вытянем его тело и устроим несчастному христианское погребение. Но наверняка будет дождить до самой Маргариты. Сегодня — шестое июня, — добавил он, словно поясняя.

Жордан поискал в воспоминаниях имя возницы и его лицо. Не нашел ни того, ни другого, но пока что отставил эту проблему в сторону.

— Кого вы имеете в виду, когда говорите о «моем товарище»?

— Человека, которого мы нашли вместе с вами в экипаже. Выглядит как ваш брат-близнец. Те же черты лица, такая же одежда. Два часа назад он пришел в себя.

— И говорит, что тоже носит имя Доменик Жордан?

Симон де Лимейрак кивнул. Его рука снова потянулась к пистолету и снова отдернулась. Синие глаза оставались внимательны.

— Вы уверены, что у вас нет брата-близнеца?

— Уверен. Кроме того, — на этот раз Жордан позволил себе легкую улыбку, искривившую его губы, — даже будь таковой у меня, мы наверняка не носили бы одинаковое имя.

— И вы не знаете, откуда… этот второй взялся в вашем экипаже?

Жордан снова призвал воспоминания, на этот раз более ранние. До прошлой недели все было понятно. Он помнил, как праздновал завершение учебы на медика, а потом, когда приятель по комнате с тяжелой головой приходил в себя после похмелья, сам он сидел за столом и холодно взвешивал, что должен сделать со своим будущим. До этого момента он жил на стипендию от епископа Малартра, а теперь мог либо открыть практику, либо остаться в университете как ассистент профессора Пармена — или поискать себе другую работу. О том, что к работе врачом он не способен, Жордан знал давно — ему не хватало терпения и сочувствия, необходимых у кровати больного, не говоря уж о том, что банальные болезни абсолютно его не интересовали. Предложение Пармена звучало интригующе, но тут проблема была в небольшом университетском содержании — а Доменик Жордан, хотя и не имел до этого времени возможности испробовать роскошную жизнь, успел понять, что любит вещи наилучшего качества, такие, за которые приходится немало платить. Он уговаривал себя, что сумел бы порвать с этой слабостью, но… предпочитал этого не делать. Именно тогда истинным подарком судьбы стало приглашение от епископа, который показал Жордану письмо Симона де Лимейрака, а после предложил поездку в горы, недвусмысленно давая понять, что если протеже справится, то в будущем его будет ожидать больше подобных опасных, но щедро оплачиваемых поручений. Опасность не была для Жордана непреодолимой помехой, а перспектива решения загадки притягивала еще сильнее, чем вид пузатого кошеля, так что предложение Его Преосвященства он принял с юношеским энтузиазмом, которого сейчас, немного подостыв, он, сказать честно, несколько стыдился.

Дальше, увы, в воспоминаниях обнаруживалось все больше черных дыр. Путешествие из Алестры было чередою несвязных друг с другом образов: дымные внутренности корчмы, где они остановились на обед, красный нос возницы (как же его звали-то?), рассказывавшего совершенно не интересную историю, — или же луга, покрытые фиолетовыми цветами лаванды. А еще солнце, врывавшееся в окна экипажа и длинными полосами ложившееся на обитое плюшем сиденье напротив — пустое, поскольку Доменик Жордан мог поклясться, что большую часть пути он преодолел в одиночестве. Если кто и сопровождал его, то присоединился на последнем этапе пути, которого он совершенно не помнил. От попытки вспомнить голова разболелась еще сильнее. Что-то произошло тогда, что-то важное — в этом он был уверен. На миг увидел он еще одну картинку: струи дождя, бьющего в стекла, и темная фигура, маячившая за окном экипажа, но все исчезло раньше, чем он успел ухватить смысл этого воспоминания.

Он взглянул на Симона де Лимейрака, который с истинно горским терпением ждал ответа.

— Увы, нет. А что говорит мой двойник?

Виконт чуть скривился.

— Что не помнит. И не знает, зачем он к нам ехал. Мне пришлось ему все объяснять.

— Боюсь, что и я в такой же ситуации, — признался Жордан. — Если бы вы могли повторить мне, что вы сказали тому человеку, я был бы очень благодарен.

Де Лимейрак тяжело вздохнул.

— Пусть так. Все началось со смерти молодого Юка, который работал на кухне. Нагловатый парнишка, но умелый кондитер. Мы нашли его в углу двора, недалеко от уборной, с разорванным горлом. Я тогда решил, что это одна из собак, которые порой убегают из псарни и бродят по замку. Но через пару дней погибла Элис, наша старая служанка. Горло ее тоже словно бы разорвало зубами животное. На сей раз убийство случилось в комнате на третьем этаже, поэтому и речи не могло быть о заплутавшей собаке. Мы сразу обыскали замок, однако не нашли никого чужого. Зато в одной из неиспользуемых комнат мы обнаружили следы святотатственных ритуалов. Мел, небрежно стертый с пола, пятна воска и колдовская книга, которую кто-то неудачно попытался сжечь в камине, — никакого сомнения в том, что именно мы отыскали, не было. Тогда я решил написать епископу Малартру, который некогда был у нас настоятелем, — он же пообещал, что пришлет сюда вас. Вы якобы разбираетесь в такого рода делах.

— А я заявился в двух лицах, — закончил Доменик Жордан, чуть удивленный солдатской четкостью этого доклада. — Очень неловкая ситуация, несомненно.

— Я рад, что вы понимаете, — проворчал де Лимейрак. — Понятия не имею, кто таков этот второй, но, пока это не выясним, ни один из вас не выйдет из своей комнаты. Вы получите в свое распоряжение слугу, который станет заботиться о ваших потребностях, но двери останутся закрыты на ключ. И утром я послал в Алестру гонца с новым письмом. Пусть епископ решает, что делать в этой ситуации.

Доменик машинально кивнул. Похоже, он только что сделался узником, но не обижался за это — на месте виконта он бы и сам поступил точно так же. Теперь следовало обдумать, как доказать, что он — настоящий Жордан, а не обманщик.

— Мои вещи остались в экипаже? — спросил он. — У меня была сумка, а в ней, среди прочего, документы и пара пистолетов.

— Мы забрали в замок все, что нашли. Личные вещи… Что ж, боюсь, пока что вам придется разделить их между собой. А оружие я не отдам ни одному из вас. Кстати сказать, второй тоже о нем спрашивал.

Доменик Жордан чуть скривился. Выглядело так, что его таинственный товарищ имеет перед ним преимущество. Раньше пришел в себя, а будучи первым, а не вторым, несомненно, проще произвести хорошее впечатление. Это уже не говоря о том, что у двойника было больше времени, чтобы сориентироваться в ситуации. «Два часа», — подумал Жордан. Немного, но сейчас и такая разница могла стоить жизни. Особенно если загадочный мужчина мужчиной вовсе не был, что казалось чрезвычайно вероятным.

— Понимаю, что вы неловко себя чувствуете, во второй раз ведя тот же разговор, — начал он небрежно, скрывая испуг. — Но прошу взглянуть на это с моей перспективы. Я привык считать себя оригиналом — такая вот слабость. А теперь вдруг встречаю копию себя самого. И искренне надеюсь, что мой двойник не сказал чего-то подобного.

— Именно что сказал. Спрашивал и о том, кто обитает в замке. Повторить вам?

— Охотно послушаю.

— Тут живем я, моя жена — дона Изабо — и четверо детей. Андре и Григор — близнецы, обоим по восемнадцать лет. Потом Лозанетта, моя единственная дочь, семнадцатилетняя. И на два года младший Жоан. Слуг у нас восьмеро, все они — хорошие, доверенные люди, часто работающие на нашу семью уже несколько поколений.

— Я так полагаю, что никого из них вы не подозреваете в проведении магического ритуала?

— Несомненно — нет.

— В таком случае, кто убил Юка и Элис? — с интересом спросил Жордан.

— Понятия не имею. Это вы должны обо всем разузнать, не я. — Взгляд де Лимейрака не оставлял сомнений: он полагает гостя слишком молодым и неопытным, чтобы поручать ему настолько ответственное задание.

Доменик Жордан спросил еще о нескольких вещах, но не узнал ничего интересного. У него складывалось раздражающее впечатление, что он продвигается на ощупь, и поэтому Доменик ухватился за единственно несомненное, что было у него в этот момент.

— Мог бы я осмотреть останки Юка и Элис?

— Оба они уже похоронены.

— Отчего же такая спешка?

Виконт пожал плечами.

— А зачем мне было держать их в подвале? Ясновидца поблизости нет, а прежде, чем удалось бы привезти какого-то из Алестры, трупы начали бы гнить и толку от них все равно не было бы.

Жордан сглотнул просившиеся на язык слова, что не только ясновидцы умеют читать истину с мертвого тела.

— В таком случае я хотел бы взглянуть на ту колдовскую книгу, поскольку я готов поспорить, что вы ее вытащили из камина. — Мышцы на лице виконта чуть дрогнули. — Также я готов поспорить, что мой двойник уже об этом попросил и, вероятно, тоже уверил вас, что сама книга, без аксессуаров, таких как свечи или освященный мел, неопасна, поэтому вам не стоит бояться, что я совершу опасный ритуал.

Де Лимейрак медленно кивнул.

— Именно так он и сказал.

— И вы согласились предоставить книгу?

— Да, — виконт слегка скривился, — хотя и не скрываю, что вся эта ситуация мне очень не нравится. Из-за весьма нетипичных обстоятельств я пытаюсь воспринимать каждого из вас скорее как гостя, а не как узника, а это для меня нелегко. Что ж, если я согласился в его случае, то получается, что и вы имеете право ознакомиться с книгой.

Де Лимейрак встал и продолжил уже в дверях:

— Если вам что-либо понадобится, слуга будет ждать в коридоре. Я также сделал моего старшего сына лично ответственным за безопасность вас обоих. Если под моей крышей с кем-то из вас что-либо случится, Андре за это ответит.

— Спасибо. — Значит, хозяин замка хорошо понимал, что гостю — или же в этом случае обоим гостям — может угрожать опасность. Спасибо и на том.

Когда виконт попрощался и ушел, Жордан наконец-то решился встать. Медленно, очень осторожно он направился к окну, а потом прикрыл глаза и, тяжело дыша, уперся лбом в холодное стекло. Радовался, что никто не видит его в этот момент. Был слаб, как новорожденный ягненок, что с трудом стоит на ногах. И только потом он взглянул наружу — как и предполагал, комната, где его поместили, находилась высоко над высохшим рвом. Пятнадцать, а может, и двадцать футов ровной стены, спуститься по которой сумел бы разве что цирковой акробат — а Жордан даже в наилучшей форме акробатом не был. Он подошел к двери и нисколько не удивился, что та — из толстых дубовых досок.

Путешествие экипажем из Алестры продолжалось двенадцать часов, поспешающий конный гонец управился бы с этой дорогой за шесть-семь. Вероятно, уже сегодня вечером Ипполит Малартр получит известие обо всей ситуации. Если отреагирует быстро, завтра кто-то со двора епископа прибудет в Лимейрак.

Доменик Жордан решил, что до этого времени он и сам распутает дело, а когда посланник прибудет, предоставит ему готовое решение.

* * *

Миновал третий час дня, когда появился седоволосый слуга с вещами Жордана — вернее, с половиной вещей, поскольку виконт сдержал слово и багаж разделили между двумя необычными гостями. Пистолетов, естественно, в принесенной горе вещей не было. Когда старик вышел, Доменик оделся, шипя от боли, после чего, бледный и мокрый от пота, свалился на кресло. Четвертью часа позже дверь снова отворилась, и, прежде чем слуга вошел внутрь, Жордан успел увидеть в коридоре вооруженного человека.

Старик поставил на стол миску супа и еще один кубок разведенного вина. Жордан колебался, но пришел к выводу, что есть он может безбоязненно — яды, которых он не различит на вкус, были настолько редки, что навряд ли кто-то из семьи виконта имеет их под рукой. Потому он съел все, пытаясь завязать разговор, однако слуга на все вопросы отвечал очень неохотно. Возможно, он был молчалив по природе, а может, ему велели не вступать в разговоры с узником — так или иначе, похоже было, что из этого источника Доменик ничего не узнает.

Старик вышел, а Жордан уселся в кресле и стал терпеливо ждать. Он был уверен, что раньше или позже любопытство приведет сюда кого-то, с кем можно поговорить.

И не ошибся. Вскоре дверь скрипнула, и в комнату вошел светловолосый юноша, так похожий на виконта, что Жордан ни на миг не сомневался: это один из его сыновей.

— Андре, Григор или Жоан? — спросил он.

— Андре, — ответил юноша, садясь напротив Жордана. — Вы не должны были сюда приезжать. Как и тот второй, кем бы он ни был.

— Ты пришел, чтобы сказать мне это?

Андре сжал губы. Как и его отец, он был вооружен, и рука его, как и у отца, постоянно придвигалась поближе к торчавшему за поясом пистолету — вот только Симон де Лимейрак производил впечатление просто осторожного, а его старший сын был скорее напуган и полон неприятия настолько явного, что Жордан ощущал его почти физически.

— Отец просил, чтобы я позаботился о вашей безопасности. Если бы не это…

— То что? — вежливым тоном спросил Доменик Жордан, прикидывая, сумел бы он выбить пистолет из руки Андре. За окном дождило, в комнате сделалось темнее. Жордан с трудом встал, подбросил дров в камин, зажег свечу от пылающего полена. Приставил поближе к креслу и кочергу — не лучшее оружие, но единственное, которое у него нынче было.

— Я лишь хотел сказать, что вы не должны были сюда приезжать, — Андре беспокойно шевельнулся.

— Ты уже это говорил, — напомнил Жордан. — И я все понял с первого раза. Проблема в том, что с этим ничего не поделать. Разве что ты устроишь мне побег. Я могу исчезнуть, если оставишь открытыми двери и скажешь, где я могу найти конюшню.

Он не имел намерения сбегать, хотел лишь проверить, как его гость отреагирует на такое предложение. А юноша заколебался — похоже, идея показалась ему искушающей, — но все же покачал головой и сильнее сжал губы.

— Я обещал отцу, что стану за вами приглядывать. Позабочусь о вашей безопасности, но не позволю, чтобы кто-то из вас сбежал — или чтобы нанес кому-либо вред. Это вам ясно?

— Как солнце. Но я подумываю, не могу ли я увидеться с двойником. Может, тогда бы мы могли понять, кто из нас настоящий.

— Второй тоже предлагал это, но отец не согласился. Сказал, слишком опасно.

— Вы здесь делаете все, что скажет вам отец?

— Естественно, — в голосе Андре слышалось возмущение.

Доменик Жордан вздохнул.

— Ладно, и если уж мы оба согласны, что нам следует здесь остаться, то можем использовать это время, чтобы поговорить о том, что происходит в замке.

— Ничего не происходит. — Выражение на лице молодого наследника было отвратительным и отчаянным одновременно.

— Два трупа с разорванными глотками — довольно эксцентричное определение для слова «ничего».

— Это вина собак. Они слегка одичали, а Рамон часто забывает хорошо их закрыть, потому они бродят по всему замку. На прошлой неделе одну я нашел около кухонной лестницы, а с тем же успехом мог бы и на третьем этаже. Отец должен навести порядок, но он любит этих тварей, а Рамон — старый его пестун, и что с того, что он почти слеп…

Юноша вдруг замолчал, похоже, испуганный собственными словами.

— А магическая книга? — помог ему Жордан.

Андре отряхнулся и пожал плечами.

— У нас большая библиотека, но многие из книг никто не брал уже годы, потому что в нашей семье только Григор и Лозанетта любят читать. И что с того? Я готов поспорить, что в любом старом доме найдется магическая книга, которую кто-то когда-то купил на рынке шутки ради, а потом позабыл о ней. Может, кто-то из слуг искал в ней лекарство от бородавки или от несчастной любви?

— Ты полагаешь, что виконт принял поспешное решение, отсылая письмо епископу?

Юноша моргнул.

— Что? Конечно нет. Мой отец — умный человек и всегда знает, что делает.

— Даже когда из-за двух несчастных случаев вызывает специалиста по демонологии? — Жордан чуть перегнул с именованием себя, но особо из-за этого не переживал. Нынче ему было необходимо все уважение, которого он мог добиться.

Андре стиснул зубы. В это мгновение он выглядел абсурдно молодым, обеспокоенным и злым.

— Ладно, оставим это, — сказал Доменик. — Значит, Григор и Лозанетта любят читать книги, верно?

Сын виконта внезапно поднялся.

— Я не должен с вами разговаривать. И как вы смеете подозревать кого-либо из моей семьи в чем-то столь позорном?

— Это ведь не я подозреваю, а ты сам. Я лишь не пойму, кого именно. Сестру? Нет, вероятно, нет. Тогда остается Григор.

— Естественно, я не подозреваю моего брата, — ответил Андре, но на сей раз возмущение на его лице было не столь решительным. Мигом позже молодой виконт поклонился и вышел.

Доменик Жордан остался в одиночестве.

* * *

Ждать пришлось недолго: четвертью часа позже в комнату вошел второй юноша. Тоже светловолосый, но с чертами лица менее резкими, словно бы девичьими. С облегчением он упал в кресло перед Жорданом и устремил на того взгляд синих глаз.

— Вы и правда одинаковы, — заявил он вместо приветствия. — Похожи друг на друга куда больше, чем я и Андре.

— Я бы предпочел, чтобы хоть кто-нибудь сперва пришел ко мне, а не к тому второму. — В голосе Жордана прозвучала обида.

Григор хихикнул.

— Ревность, да? Мне это знакомо. Мой брат — старше на несколько минут. Мало, но хватило, чтобы именно он унаследовал титул и все земли. Хотя мне нет до этого дела.

— А до чего есть?

— О, мы, полагаю, можем перейти на «ты». Ты ведь не намного старше меня.

Григор, должно быть, заметил удивление Жордана, потому что снова рассмеялся.

— Удивлен? Что ж, я в семье немного бунтарь.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнил Жордан, отказавшись от «вы». Григор был прав, разница в их возрасте была небольшой, вот только второй сын виконта де Лимейрака напоминал при этом большого ребенка.

— Что меня интересует? Давай подумаем, — Григор смешно наморщил брови. — Вино, женщины, лучше бы красивые и желанные. Или хотя бы не слишком дорогие. Да, это, пожалуй, исчерпывающий список моих интересов.

Жордан не мог не улыбнуться.

— Полагаю, здесь у тебя такого немного?

— Толика хорошей компании — нашлась бы. Конечно, не то же, что в Алестре: ты наверняка развлекаешься куда как лучше.

— А ты думал о том, чтобы поехать в столицу?

На лицо паренька набежало облачко. Близнецы не были идентичны, однако рефлексы у них были схожими — Андре точно так же играл желваками. Естественно, младший брат тоже был напуган и тоже не пылал симпатией к Жордану, хотя и пытался — довольно безуспешно — это скрывать под улыбкой.

— Нет. Мы весьма традиционная семья. Мать и отец желают держать нас поближе.

Доменик мог бы ответить, что это не имеет ничего общего с традицией — поскольку обычно старшие сыновья наследовали землю, а младшие посвящали жизнь карьере в армии или церкви. Виконт уже давно должен был подумать о будущем своего второго ребенка. То, что он до сих пор об этом не позаботился, свидетельствовало… о чем, собственно?

Григор одарил Жордана еще одной нервной улыбкой.

— Мне это не мешает, — добавил. — Как я уже говорил, тут хорошая компания. Но ты наверняка тоскуешь за Алестрой, верно? Не хотел бы туда вернуться?

— А если и так?

— Могу тебе в этом помочь. Человек за дверью — идиот, мы без проблем его обманем. Потом я проведу тебя в конюшню и дам нашего лучшего коня. Что скажешь?

— Не воспользуюсь, но за предложение спасибо.

В глазах Григора появилась и тут же исчезла злая искорка.

— Я предлагаю тебе бегство из тюрьмы, а ты хочешь остаться? Почему?

— Я заинтригован вопросом, отчего ты так сильно хочешь от меня избавиться.

Парень сжал губы.

— Это я спустился в пропасть и спас тебе жизнь.

— Весьма христианский поступок, — кивнул Жордан. — Но очевидное сожаление, что один из нас не погиб, уже чуть менее христианское.

— Я ни о чем не жалею, — рявкнул Григор, однако выдали его тон голоса и выражение лица. — Хотя мой брат наверняка предпочел бы, чтобы вам я тогда перерезал глотку.

— Отчего же?

— Андре очень не любит, когда чужаки вмешиваются в наши семейные дела.

— Например, в убийства слуг?

Вместо ответа Григор отвернулся к окну.

— Поговорим о чем-то другом, — предложил через минуту. — Тот второй говорит, что одевается в черное, потому что из-за этого демоны не видят его в темноте. Это правда?

Жордан заморгал. Он одевался в черное, поскольку черная материя хорошего качества была дешевле модных светлых, но объяснение двойника ему понравилось.

— Правда.

— О! — парень, похоже, впечатлился. — И ты правда разбираешься в демонах?

— Интересуюсь магией, — дипломатично ответил Жордан.

Григор сглотнул. Теперь он выглядел таким несчастным, что Доменику стало его почти жалко.

— Они не всегда… не всегда плохие, верно?

— Не всегда. Но как правило.

Парень наклонился в сторону Жордана.

— Ты — он? — спросил с напряжением. — Мне можешь сказать правду.

— Кто — он? Демон? В чем-то подобном меня пока что никто не подозревал. — Тут Доменик погрешил против истины, но Григору знать об этом было необязательно. — Может, у меня ужасный характер, но я надеюсь, что до демона мне далеко.

Юноша сгорбился, будто из груди его вышел весь воздух.

— Пойду я, — пробормотал он, вставая с кресла.

— Андре полагает, что ты ответственен за те две смерти, — задержал его Жордан.

— Я? — вытаращился Григор. — Из-за книги?

Доменик кивнул.

— Книга — просто глупая шутка, — заявил младший сын виконта, стоя на пороге. — Тут нет ничего общего со смертью Юка и Элис.

Обоим близнецам было далеко до хороших актеров, и доведись Жордану о чем-то догадываться по тону и поведению Григора, он бы сказал, что первая часть его фразы была ложью, а вторая — истиной. Но, конечно, он мог и ошибаться.

* * *

Днем Жордан получил еще одну тарелку супа — как видно, в Лимейраке чрезвычайно верили в целительные возможности куриного бульона. Съел, а потом какое-то время стоял у окна, глядя на внутренний двор замка. Дождь прекратился, но дул порывистый ветер, рвущий плащи прогуливающейся семьи. Впереди шли виконт с женой, следом — четверка детей. Светловолосый парень — вероятно, Жоан — вел под руку красивую девушку, Григор что-то оживленно говорил Андре. Закатное солнце отбрасывало длинные тени на каменные плиты двора. Вся сцена могла бы показаться привычной в парке, но здесь производила странно неестественное впечатление. Кто прогуливается по собственному замку, к тому же в такую погоду? От внимания Жордана не ускользнуло, что члены семьи держатся рядом друг с другом, словно цыплята, напуганные близостью лиса. Лишь Григор выделялся: шел теперь в паре шагов позади. Но длилось это недолго — отец развернулся, послал сыну суровый взгляд, и юноша тотчас зашагал быстрее.

Жордан чуть вздрогнул, когда в скважине провернулся ключ. В комнату вошел уже знакомый слуга, на этот раз, к счастью, не с супом, а со старой книгой. Положил ее на столик и вышел. Доменик сел в кресло и стал просматривать обожженный том. К счастью, большая часть текста уцелела. С первой страницы на Жордана щерился старательно нарисованный череп, дальше было хуже. Каждый раздел начинался украшенной пауками и нетопырями буквицей, ритуалы иллюстрировались гравюрами, на которых виднелись рогатые бестии, голые женщины с торчащими сосками и вырванные сердца. Доменик Жордан просмотрел книгу от доски до доски, более из скуки, чем от необходимости, и как раз собирался отложить ее на столик, когда явились очередные гости: в комнату вошла пара младших де Лимейраков. У девушки волосы все еще были в беспорядке от ветра, щеки ее покрывал румянец, парень принес на сапогах грязь с внутреннего двора. Жордан подумал, что по крайней мере на этот раз его проведали первым.

— Мы пришли узнать, не нужно ли вам чего-то, — сказал Жоан, не слишком умело скрывая, что смотрит на него с интересом. Как и близнецы, он казался моложе, чем был на самом деле, это же касалось и сестры. Она была красива, с несомненно женственной уже фигурой, но что-то в ней наталкивало на мысль о единственной дочке виконта как об исключительно симпатичном ребенке, а не о девице на выданье.

— Спасибо, у меня есть все, что необходимо, — Доменик отложил на столик книгу. Жоан кинул на нее неспокойный взгляд, а потом снова посмотрел на Жордана.

— Вы приехали, чтобы убить демона? — спросил он, широко распахнув синие глаза. — Того, который убил Юка и Элис?

— Ваш брат утверждает, что это просто несчастные случаи.

Девушка энергично тряхнула головой.

— Вы не знаете… — вдруг она оборвала себя и задрожала, ища взглядом помощи у Жоана.

Мальчик обнял ее, а потом с упреком глянул на Жордана: будто тот намеревался обидеть девушку.

— Не знаю чего?

Лозанетта молчала, Жоан обнимал сестру и гладил, хотя та уже не тряслась. Жордану это надоело.

— Должно быть нечто большее, — сказал он. — Я знаю таких людей, как виконт, и понимаю, что человек с его складом характера не просил бы епископа о помощи из-за двух несчастных случаев и книжки с рисунками черепов. Что еще случилось?

Лозанетта наконец перестала прижиматься к брату и взглянула на Жордана. Глаза ее, как и у Жоана, были большими, синими и невинными.

— Служанка видела в коридоре Григора, — сказала она, отводя взгляд.

— И что в этом странного?

Девушка шмыгнула носом.

— Григор тогда был с нами в зале и играл в карты. Он не мог выйти так, чтобы мы этого не заметили.

— Это случилось один раз?

Лозанетта покачала головой.

— Несколько.

— И всегда речь шла о Григоре, что находился в нескольких местах одновременно?

— Угу, — на этот раз ответом были невнятное бормотание и более уверенный кивок.

— В таком случае где сейчас второй Григор?

Лозанетта тряхнула светлой челкой, а Жоан снова глянул на Жордана с упреком.

— Отчего вы спрашиваете мою сестру о таких вещах? Разве это она разбирается в колдовстве и демонах?

— В данном случае нет нужды разбираться. Довольно и просто немного подумать.

Девушка расплакалась, упрек в глазах Жоана превратился в ярость:

— Вы… вы…

Жордан так и не узнал, что хотел сказать мальчик, поскольку в этот момент в комнату вошла дона Изабо, стройная блондинка, все еще красивая, хотя она и не делала ничего, чтобы сдержать утекающее время. Волосы ее были связаны в простой узел, было на ней синее платье — более чем скромное. Меж бровями женщины пролегла складка.

— Кто вам позволил сюда прийти? — начала она с порога. — Не знаете, что это опасно? Лозанетта, я и правда не ожидала от тебя такого. Еще и брата втягиваешь в свои эскапады!

Девушка покорно склонила голову.

— Жоан согласился меня сопроводить, поскольку я боялась. Это не его вина.

— Разумеется, не его, а лишь твоя. Ты должна быть мудрее. А теперь — ступайте. Позже поговорим о соответствующем наказании.

Сгорбленный Жоан двинулся к дверям. Девушка догнала его, а потом сунула руку под локоть. Мать пропустила обоих на пороге, а потом сурово взглянула на Жордана.

— Вам должно быть стыдно. Они еще дети.

— Я знаю замужних девушек моложе вашей дочери, — вернул ей замечание Жордан. — А мне было меньше лет, чем Жоану, когда я покинул родной дом.

Дона Изабо сжала губы. В этот миг она была удивительно похожа не только на своих детей, но и на мужа. Двоюродные родственники? В провинции, где непросто найти хорошую пару, замужество среди родственников случается довольно часто.

Только через момент Жордан понял, что гримаса на лице женщины означает не злость, но сострадание.

— Я могла ожидать чего-то подобного, — сказала она. — У человека, занятого такими отвратительными вещами, должно быть несчастное детство. Мне вас жаль. Мы живем здесь совсем иначе, чем в большом мире, к которому вы привыкли: проще, более по-христиански, так близко друг к другу, что чувствуем себя и мыслим как единое существо. Не думаю, что вы сумели бы понять такую любовь.

Он мог ответить, что родился вовсе не в Алестре, а в горах, похожих на эти. Что там люди тоже жили «проще и более по-христиански», по крайней мере, по собственному мнению.

Не сказал ничего, поскольку дона Изабо была права в одном: Жордан действительно не понимал такой любви. И, сказать честно, не хотел бы понимать.

* * *

После восьми он получил еще порцию супа, что заставляло его подозревать об издевательстве с особой жестокостью. Но он съел суп, а потом какое-то время со скукой листал колдовскую книгу, раздумывая, будут ли этим вечером еще гости.

Решил, что должны быть, и не ошибся, поскольку около девяти в комнату заглянул раскрасневшийся Жоан.

— Вы не должны были так разговаривать с моей сестрой, — заявил он с порога, словно продолжал разговор. — Она не такая, как остальные девушки.

— Вот только — какая? — заинтересовался Жордан.

— Лозанетта очень впечатлительная. Она… она живет в своем мире, понимаете? Не слишком-то отличает истинную правду от правды из книг и театра.

— И потому ее нельзя спрашивать о демонах? Потому что в книгах и театре их нет?

Парень покраснел еще больше.

— Потому что мы пытаемся ее охранить. Вы бы знали об этом, если бы… если бы…

— Если бы что?

— Если бы у вас было сердце! — Жоан резко развернулся на пятке и вышел.

Жордан тряхнул головой. Семейство де Лимейрак решительно было странным.

Вопрос только в том, насколько эта странность была опасной.

* * *

Доменик Жордан упирался лбом в холодное стекло. Снаружи накрапывал небольшой дождик, свет, падавший из окон замка, отражался дрожащим сиянием в глубоких лужах. «Погода — словно в ноябре», — подумал он. Непросто было поверить, что вчера он ехал по солнечным лугам, где росли пахнущие летом цветы.

Он прикрыл глаза. Монотонное постукивание будило в нем воспоминания. Грязная дорога, фырканье коней, первые капли дождя, бьющие в землю. А потом вспышка света, разрывающая мрак, и слова:

— Отчего ты здесь стоишь, парень?

— Господин Жордан? — Девичий голос за спиной вывел его из задумчивости. Мужчина вздрогнул и развернулся. Лозанетта, похоже, двигалась тихо, словно кошка, поскольку он не услышал, как она вошла. На этот раз она была одна, без брата, который уберег бы ее от ужасного характера Доменика Жордана. Она не казалась напуганной.

— Я принесла вам вот это, — девушка положила на столик серебряный ключ. — Он подходит к двери, вы можете открыть ее в любой момент.

— Снаружи стоит стражник.

Она легко, почти незаметно улыбнулась.

— Уже нет. Вы не пытались сбежать, а потому стражник решил, что нет смысла охранять вас всю ночь, и пошел в челядницкую, выпить пива.

Решил — или кто-то его в этом убедил, подумал Жордан.

— Почему вы это делаете? — спросил.

— Потому что мне вас жаль. Вы в опасности, вам нужно как можно скорее бежать.

Жордан взял тяжелый холодный ключ.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он.

Девушка моргнула. Лицо ее снова сделалось детским, почти наивным.

— На какой вопрос?

— Где сейчас двойник Григора?

— Не знаю. Мне это не интересно.

— Естественно. Ведь вас интересуют только книги и театр. — В голосе Жордана прозвучала ирония, но Лозанетта, кажется, этого не заметила. — Вы никогда не читали историй о демонах, меняющих лица? Тех, кто умеет принять не только внешний вид, но и способ поведения и даже воспоминания другого человека.

Девушка заколебалась.

— Вы полагаете, что второй Доменик Жордан — именно такой демон? И что ранее он притворялся моим братом?

— Хм, похоже, вы не настолько оторваны от реальности, как хотелось бы вашей семье. Да, я полагаю, что мой двойник — это зеркальный демон, бес-анайр. Но проблема в том, что только я могу быть уверен, кто из нас настоящий. Вы этого знать не можете, поскольку второй похож на меня в мельчайших подробностях, а значит, у вас были шансы один к двум выбрать нужного человека. Отсюда вопрос: отчего вы отдали ключ именно мне?

Она тряхнула головой.

— Я разговаривала с тем, и он… в его глазах есть нечто, что он пытается спрятать, но не может. Вы выглядите куда более по-человечески.

— Спасибо, это, несомненно, самый оригинальный комплимент, какой я когда-либо слышал, — Жордан решил, что в идентичной ситуации его двойник сказал бы примерно то же самое. А может, у него и был случай? — Вам не интересно, каким образом демон из замка оказался в моем экипаже?

— Нет.

Но Жордана это интересовало, и он, похоже, сумел найти ответ на этот вопрос.

Кто-то послал демона, чтобы тот узнал, каковы намерения Доменика Жордана и сколько тот знает. Хватило, чтобы пришелец из иного мира принял вид кого-то из слуг, а потом пошел горной дорогой к городку и там ждал экипаж.

Почему ты здесь стоишь, парень?

Мой господин послал меня, чтобы я показал тебе дорогу к замку. Я могу сесть?

Именно так все могло выглядеть, хотя из их разговора Жордан помнил только первую фразу.

Лозанетта чуть задрожала.

— Я пойду, — сказала. — Не люблю приходить в это крыло. Знаете, что комната, в которой погибла Элис, находится именно здесь, почти над вами?

— Правда?

— Достаточно пойти по лестнице налево, чтобы ее отыскать. Я, естественно, туда не хожу. Слишком боюсь.

— Без Жоана.

Девушка зарумянилась.

— Без Жоана, верно. Не знаю, что бы я сделала, если бы он меня не опекал. До свиданья, господин Жордан. Надеюсь, вы в безопасности доберетесь до Алестры.

В дверях она поклонилась еще раз — и вышла. Мужчина все еще крутил в руках ключ. Он не спросил, где находятся конюшни, поскольку не имел намерения убегать, но ведь Лозанетта, так заботящаяся о безопасности узника, сама могла бы о таком вспомнить. Вместо этого она предпочла сказать, где Жордан найдет комнату Элис.

Жоан наверняка стал бы утверждать, что его сестра оторвана от реальности, чтобы помнить о таких подробностях. Это было бы хоть какое-то объяснение.

Проблема в том, что оно не объясняло всего остального.

* * *

Доменик Жордан подождал, пока в замке смолкнут звуки повседневных дел, а потом взял фонарь со свечей и вышел в коридор. Может, следовало остаться, но любопытство было сильнее. Кроме того, он не был уверен в безопасности даже своего узилища.

В коридоре царил мрак, разгоняемый единственным желтым огоньком свечи, отраженным в залитом тьмой стекле. Жордан осмотрелся, закрыв за собой дверь, а потом направился к ступеням, минуя по дороге портреты старых владык этих земель. Все были светловолосы, с воинственными лицами, охотно позирующие верхом и в доспехах или рядом с охотничьими псами на фоне окровавленной добычи. Из-за такого восхищения воинственностью Жордан начал задумываться, не занимались ли Лимейраки некогда разбоем. Выстроенные над перевалами замки часто принадлежали рыцарям-разбойникам, которые, используя выгодное положение своих усадьб, грабили проезжавшие по тракту купеческие караваны. В Танабрии, где родился Доменик, половина аристократии имела в своей истории такие позорные страницы — и здесь, вероятно, было точно так же.

На четвертом этаже стены не были украшены портретами — лишь тяжелыми от пыли, истлевшими гобеленами, а свечка выхватывала свисающие с оконных проемов клочья паутины. В этом тоже не было ничего странного — старые поместья приходили в упадок, большая часть аристократии перебралась в города, а те, кто оставался, редко могли позволить себе число слуг, необходимое для поддержания порядка в нескольких десятках помещений. Потому-то «менее важные» этажи и комнаты или полностью запирали, чтобы в покое зарастали они пылью, или селили в таких местах бедных родственников и верных старых слуг — как в замке Лимейрак.

Старая, почтенная семья, чьи позорные истоки были давно позабыты. Семья, в которой из поколения в поколение доминировали мужчины — Жордан не видел ни одного женского портрета, — похвалявшиеся физической силой и предпочитавшие с презреньем относиться к интеллектуальному труду. Семья эта несколько пришла в упадок и сделалась не настолько богатой, как ранее, но оставалась богатой достаточно, чтобы с упорством держаться за родовую усадьбу.

Ничего необычного, ничего, что он не видел бы в десятках других замков.

А ведь де Лимейраки наверняка не были типичными, и этот контраст абсолютной обычности и несомненной странности поддразнивал Жордана.

Традиционная семья, где все «думали как одно существо». Семья, где взрослые сыновья и взрослая дочь все еще казались детьми. Семья, в доме которой уже появились два трупа, а Жордан подозревал, что если он не побережется, то может оказаться третьим.

Он легко нашел комнату Элис — та была единственной, где не царила тьма. Свет стоявшего на ковре фонаря подчеркивал бледность мужчины, который опустился на коленях рядом, похоже, нашаривая одной рукой что-то на полу. В желтоватом свете черты его казались еще более заостренными, а глаза — почти черными. Продолговатая худая тень резала дубовую этажерку, чтобы сделаться густым пятном тьмы на потолке — в нем с трудом можно было опознать человеческую голову.

Тень дрогнула, когда ее хозяин встал, разворачиваясь в сторону пришельца.

Доменик Жордан замер на пороге. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, оба одинаково причесанные и очень похоже одетые, с одинаковыми чертами лиц. Отличало их только то, что правую руку мужчины в комнате покрывали полосы, черные в свете свечи, хотя на самом деле были они темно-красными. Кроме того, Лозанетта была права: в глазах мужчины действительно было что-то нечеловеческое.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал двойник, после чего проследил за взглядом Жордана. — Это кровь, верно. На ковре есть пятно, не до конца высохшее, и значит…

— …крови было и правда много. Лозанетта дала тебе ключ?

— Да, а тебе?

— Тоже.

— Чтобы мы поубивали друг друга и избавили их от проблем.

— Чтобы мы поубивали друг друга и избавили их от проблем, — повторил Жордан, посверкивая глазами.

— Сделаем это? — Тон говорившего был спокоен, мужчина казался уверенным в себе. Нет, не мужчина, подумалось Жордану. Пора называть вещи своими именами. Это демон, хотя и совершенно другой, нежели те, которых ему приходилось видеть.

Он легко скривился.

— Ни у одного из нас нет оружия, — сказал. — И мы оба знаем, что не слишком хороши в рукопашной. К тому же у меня сломаны ребра, а в таком состоянии не хотелось бы кататься по полу. Впрочем, и ты не выглядишь хорошо, — взглянул он на бессильно свисавшую левую руку демона.

— В таком случае что предлагаешь? Договоренность?

— Пока что, — Жордан кивнул.

— А потом? Каждый пойдет восвояси? — Демон был серьезен, но где-то под светлой его кожей таилась улыбка.

— Почему нет? Я знаю, кто ты, ты знаешь, кто я. Мы не представляем угрозы друг для друга, по крайней мере, не сейчас. Над прочим можно подумать позже, — Жордан не был уверен, позволит ли он двойнику уйти просто так. Не с таким лицом и не с полным набором его воспоминаний. С другой стороны, он не был уверен, сумел ли бы убить самого себя. А обманывать не хотел — да и демон, если он и правда был идеальной копией Жордана, на что все указывало, не дал бы себя обмануть.

— Хорошо, в таком случае я тебе кое-что покажу.

Доменик подошел осторожно, поскольку все еще существовал шанс, что он ошибся, что двойник опасен. Демон наблюдал за ним с тенью улыбки и только после паузы присел у пятна на ковре. Жордан сделал так же, стараясь поберечь бок. Дотронулся до мягкого влажного ворса. Крови здесь наверняка было много, более того, находилась она только в одном месте: в виде большой лужи.

— Что ты об этом думаешь? — спросил демон. — Могла ли сделать это собака?

— Вряд ли, — Жордан тряхнул головой, прекрасно понимая, что двойник проверяет его, и решил пока что играть по его правилам. — Раны после собаки были бы куда хаотичней, кровь брызгала бы по всей комнате. Я бы ставил скорее на чистый глубокий порез. Кто-то перерезал женщине горло, вероятно, настолько быстро, что та даже не успела защититься, а потом положил ее на пол и позволил истечь кровью.

— Де Лимейрак говорил о перегрызенном, а не перерезанном горле, — обратил внимание демон. — Он ведь разговаривал с тобой о смерти Элис?

— Конечно, и я помню, как странно он тогда оговорился. Сказал: «Горло разрезано, разодрано, словно зубами животного».

— Полагаешь, он знал?

Жордан тряхнул головой, подходя к камину. Потянулся за лежащими рядом с выстывшим пеплом щипцами и провел по ним пальцем. На коже осталась полоса, которая при другом освещении наверняка имела бы цвет грязной красноты.

— Полагаю, виконт увидел то, что хотел увидеть, но какая-то часть его сознания одновременно отметила истину, отсюда и оговорка. Теперь твоя очередь.

Демон рассмеялся.

— Моя теория выглядит так: Юка и правду загрыз пес, возможно, несчастный случай, а может, кто-то его натравил — парнишка, говорят, был нагл и мог кого-то оскорбить. Этого мы, полагаю, уже не узнаем. А вот в случае с Элис я уверен, что произошло убийство. Кто-то перерезал женщине глотку, а потом испугался и, вспомнив о смерти Юка, взял щипцы и порвал ими края раны так, чтобы убрать разрезы от ножа и чтобы это напоминало раны от собачьих челюстей. Мистификация не слишком серьезная для любого, кто разбирается, но ты сам сказал: люди чаще видят то, что хотят увидеть. Может, поэтому виконт и согласился так быстро похоронить оба тела.

— Отчего же старая служанка должна была умереть?

— Она была не только служанкой, но и няней всех молодых Лимейраков. Ты не знал?

— Нет, — Жордан с неохотой признался, что демону отчасти удалось его обойти.

— А няни знают много, верно? Родители умеют оставаться слепыми, но пестуньи, опекающие детей, всегда знают, что у тех внутри. И, возможно, здешняя няня решила, что пора навести в этом порядок?

— Кто из них? — спросил Жордан, но в ответ получил только кривую усмешку узких губ, которые каждый день видел в зеркале.

— Ты ведь знаешь. Мы оба знаем.

* * *

В коридоре раздался звук шагов, явно направляющихся в их сторону. Доменик Жордан взялся за отложенные миг тому щипцы, демон ухватился за кочергу и чуть улыбнулся, приподнимая брови. Потом сквозь приоткрытые двери ворвался свет свечи, и в ее огоньке появилась тень: сперва голова, потом широкие плечи.

— Что вы здесь делаете? — Андре встал на пороге, переводя спокойный взгляд с одного Жордана на второго. В руке, свисавшей пока что вдоль бока, он держал пистолет. — И каким чудом вы выбрались из своих комнат?

— Ваша сестра дала нам ключи, — сказал демон, пока Жордан вглядывался в лицо паренька. Удивление на нем казалось неподдельным. Потом Андре пожал плечами.

— Ладно, — проворчал он. — Если уж вы выбрались, то можете использовать это для лучшей цели, чем бродить по замку. Я покажу дорогу к конюшне, а потом открою ворота.

— А если мы откажемся? — спросил Жордан.

Пистолет в руке парня дрогнул, а потом поднялся. Андре заиграл желваками.

— Мне жаль, но это не обсуждается. Вы исчезнете отсюда нынче ночью или… — Молодой виконт заколебался, а демон использовал паузу, чтобы вмешаться.

— Вы собираетесь нас застрелить?

— Один из вас — не человек, — ответил Андре, все еще целясь куда-то между двумя Жорданами. Его рука дрожала, а гротескно увеличенная тень пистолета прыгала по стене. — Это не грех — убить тварь из другого мира, поскольку на самом деле они не умирают, а только оставляют старое тело и возвращаются к себе, так говорил наш священник…

— Но один из нас — человек, — напомнил Жордан. — И он умрет по-настоящему. Вы уверены, что хотите оказаться убийцей?

Андре неспокойно шевельнулся, тень пистолета на стене снова задрожала. На лбу молодого виконта выступил пот, лицо было бледным. Жордан мог поспорить, что парень впервые в жизни целится в человека, но это не делало его менее опасным. Напротив, люди в стрессе часто более опасны, чем те, что спокойны и вполне контролируют ситуацию. Жордан понимал, что одно неосторожное движение может стоить ему жизни, но он имел и преимущество — слышал тихие осторожные шаги в коридоре, а Андре, сосредоточенный на пистолете и обеих целях, — нет.

Судя по легкому тику на лице демона, он тоже понял, что в комнате вот-вот окажется еще один гость.

— Мы можем как-нибудь договориться, — сказал Жордан.

А демон тут же поддержал:

— Нет нужды угрожать нам оружием. Это ведь ваш дом, и если не желаете нашего присутствия, достаточно об этом сказать.

Дезориентированный Андре опустил оружие. Только чуть-чуть, может, на дюйм-другой, — но этого хватило, чтобы демон, стоявший ближе, одним броском преодолел расстояние, отделяющее его от парня, и кочергой подбил ему руку. Грянул выстрел. Жордан прыгнул к Андре, и почти в тот же миг вторая пуля, выпущенная от двери, свистнула мимо его уха. Андре коротко вскрикнул и начал падать на пол. Доменик придержал его, а потом, поскольку раненый обмяк, опустил на пол и посмотрел на нового гостя. На пороге стоял Григор с дымящимся пистолетом в руке и выражением ошеломления на лице.

— Прости, я… думал, что он хочет вас убить… — широко открытыми глазами он смотрел на брата. — Он жив?

Жордан склонился над раненым, с другой стороны стоял на коленях демон: похоже, выпущенная Андре пуля пролетела мимо. Григор смотрел на них, опершись о косяк двери и трясясь. В глазах его все еще стоял вопрос.

— С твоим братом ничего не будет, — успокоил его Жордан, взяв у двойника полоску выдранной из рубашки материи и прижимая ее к ране на плече Андре. — Скоро должен пройти в себя.

— Я предлагаю исчезнуть, прежде чем тут появится кто-нибудь, привлеченный выстрелами, — вмешался демон.

Жордан кивнул, вставая. Подошел к Григору и вынул из его руки пистолет.

— Проводишь нас к конюшне? — спросил.

— Уезжаете? — младший из близнецов все еще выглядел ошеломленно.

— Ты уезжаешь, — поправил его демон. — Мы тебя только проводим.

* * *

— Ты ведь хотел это сделать, — сказал демон, когда Григор седлал коня с красивой кличкой Настурция. — Приготовился к отъезду, и, если б не смерть Элис, ты давно был бы в Алестре.

— Да, но я думал… — парень колебался. — Сам не знаю, все идет так быстро… Может, я смогу упаковать немного вещей?

— На это нет времени, — Жордан отдал ему оружие. — Я дам тебе адрес человека в столице, он поможет, как некогда помог мне.

— Я не справлюсь, — простонал Григор, подтягивая подпругу. — Я никогда раньше не выезжал так далеко.

— Мне не было и пятнадцати, когда я приехал в Алестру без денег, но как-то же я с этим справился, — Жордан заметил взгляд демона. Было в нем нечто, что очень ему не понравилось, но не оставалось времени это обдумать. — Садись в седло, — сказал он парню.

— Отчего я должен выезжать сейчас? Андре не видел моего лица…

Демон разозлился.

— Андре скажет, что ты пытался его убить, независимо от того, видел он тебя или нет. Ты не понимаешь? Твоя семья уже решила, что ты ответственен за смерть Юка и Элис. Им был нужен козел отпущения, а ты прекрасно для такого подходишь.

— Вы могли бы мне помочь…

— Мы как раз и помогаем, — сказал Доменик Жордан, открывая ворота конюшни.

* * *

Едва Григор исчез за воротами, по пустому двору прошел слуга с фонарем и остановился перед обоими Жорданами.

— Виконт хочет, чтобы господа пошли со мной, — сказал он. Пистолет в другой его руке не оставлял сомнений, что это не приглашение, которое можно проигнорировать. Доменик подумал, что в последнее время многовато людей угрожает ему оружием, но ни он, ни демон не собирались протестовать.

Слуга проводил их в комнату, где в камине угасали уголья, зажег свечи, а потом вышел, провернув в замке ключ. Жордан и демон подошли к окну, мужчина легонько вздернул брови при виде узорчатой трубы, что шла неподалеку от подоконника. По какой-то причине — возможно, из-за невнимательности слуги, занятого другими делами, — они на этот раз были заперты в комнате, откуда некто, здоровый физически, легко мог выйти.

— У тебя есть шанс сбежать, — сказал демон. — Возможно, стоит им воспользоваться, пока я в добром расположении духа и готов позволить тебе уйти.

В глазах его все еще мелькало нечто, что очень не нравилось Жордану. Возможно ли, чтобы он настолько ошибся?

В замке заскрежетал ключ, и в комнату вошел виконт де Лимейрак. На первый взгляд, он не изменился ни на йоту: та же горделивая поза, те же высокомерные черты человека, который привык скрывать свои чувства. Но, возможно, поза его была слишком деревянной, а лицо — чрезмерно неподвижным, поскольку Жордан даже не сомневался, что смотрит на того, кто недавно получил ужасную новость.

— Андре пришел в себя, я уже вызвал доктора, — заявил виконт. — А слуга сказал, что нет ни Григора, ни его коня, — он характерно для семьи де Лимейрак сжал губы. — Может, это и к лучшему. Бог свидетель, я бы не решился отдать собственного сына палачу.

— И что, по-вашему, произошло в замке? — с интересом спросил демон.

Виконт перевел взгляд с одного Жордана на другого, держась от них на безопасном расстоянии. На этот раз рука его не тянулась к поясу, хотя оружие было при нем.

— Полагаю, это очевидно. Мой второй сын запятнал имя рода, совершил магический ритуал и вызвал демона, который по его повелению убил Юка и Элис. Я не желаю знать, почему он так поступил. С этой минуты его имя в моей семье не будет произноситься. Что до вас, господа, то полагаю, что завтра прибудет посланник епископа и решит проблему. Настоящий Доменик Жордан уйдет, а второго отошлют, откуда он явился, — он скривился. — Признаюсь, я немного удивлен, что тот из вас, кто является человеком, не имеет ничего против общества демона, но, если уж вы настолько хорошо спелись, полагаю, что и остаток ночи можете провести в одном помещении. Это все, спасибо.

Он деревянно поклонился в пространство между одним и другим Жорданами, развернулся и зашагал в сторону двери.

— А вы не задумались, отчего Григор, желая убить двух человек, вызвал именно бес-анайре, а не обычного демона? — спросил Доменик. — Зачем кому-то, кому нужен убийца, существо, способное скопировать человека в мельчайших особенностях, включая его характер и воспоминания?

Виконт заколебался.

— Не задумывался.

Он вышел и запер за собой дверь. Жордан сел напротив демона, не спуская с него глаз. Мог ли он в случае необходимости справиться с самим собой? Теоретически у них одинаковые шансы, однако двойник выглядел чуть более пострадавшим — левая рука все еще не действовала и каждое движение причиняло ему боль. Но демон, естественно, мог бы измениться. Не в любой момент, это не было так просто, как это описывали грошовые романы, но с такой вероятностью Жордану стоило считаться.

— Тебе стоило сбежать, когда была возможность, — заявил двойник. — Теперь поздно, половина замка уже не спит.

И правда, снизу доносились звуки суеты, а во внутреннем дворе зазвенели о камни подковы. Жордан не стал подниматься, чтобы увидеть, кто именно прибыл, — впрочем, скорее всего, это был обещанный виконтом лекарь.

— Хватит этих шуточек, — сказал он демону. — Мы оба знаем, что бес-анайре не может нанести человеку вред.

Двойник улыбнулся с опенком чего-то, что могло быть печалью.

— Ты правда не понимаешь, да? — он наклонился к Жордану, белки его глаз неспокойно поблескивали в полутьме. — Вспомни. Была гроза…

Не успел закончить — в замке снова заскрежетал ключ, и в комнату вошла Лозанетта. Стоявший снаружи слуга попытался протестовать, но девушка, как пристало дочери аристократа, одним жестом заставила его замолчать. Мужчина отступил с чрезвычайно несчастным выражением лица.

— Буду ждать за дверьми, если вам понадобится помощь, — пробормотал он.

Лозанетта не обратила на него внимания. Смотрела на обоих Жорданов, а они глядели на нее с одинаковым интересом на одинаковых лицах.

— Я хотела спросить о моем брате, — сказала она. — О Григоре. Он в безопасности?

— Да, — ответил демон. — Но вы пришли сюда не поэтому.

Она молчала некоторое время, сосредоточенная, очень молодая и невинная. Маска эта приросла к ее лицу настолько, что Лозанетта даже теперь не могла от нее отказаться.

— Тогда, возможно, кто-то из вас скажет мне, какова же моя цель? — спросила она наконец.

— Вы хотели узнать, удался ли ваш план и не о многом ли мы догадываемся, а если и догадываемся, то намерены ли выдать вашу тайну, — на этот раз Жордан успел первым.

— У меня нет тайн.

— Правда? Девушка, которую брат считает слишком оторванной от реальности, но которая оказалась настолько умной, чтобы просто принести нам ключ, вместо того чтобы угрожать или уговаривать нас сбежать. Все вы, все четверо, хотели избавиться от нас, опасаясь, что ваши секреты выйдут наружу, но лишь вы оказались достаточно умны, чтобы найти подходящий способ…

— …который подействовал бы, когда бы не то, что вызванный Григором демон — это необычный демон, — вмешался Жордан. — С самого начала мне казалось, что если виконт и правда не знает, что происходит в замке, — в противном случае он бы не посылал письмо епископу, — то дети его прекрасно во всем ориентируются. При этом трое из вас решили переложить вину на плечи четвертого, белой вороны, который готовился покинуть семью.

— Вы имеете в виду Григора? — Лозанетта подняла брови. — Но он же виноват.

— Только в том, что хотел пойти своим путем, стараясь не причинить вам боли. Потому он вызвал бес-анайре, который должен был бы заменить его так, чтобы никто о том и не догадался. Но вы, конечно, знали. Дона Изабо права: вы так долго живете рядом, связанные друг с другом, что в каком-то смысле и правда начали думать как одно существо — и это феномен тем более значительный, что вы мало разговариваете друг с другом, вы слишком правильны, слишком связаны образом вашей любящей друг друга христианской семьи, чтобы обсуждать план перекладывания вины на брата или прикидывать, как натравить демона на невинного пришельца. В противном случае Андре знал бы, что вы дали нам ключи и что ночью мы можем свободно выйти из наших комнат.

— Григор провел ритуал, — Лозанетта легко выдерживала взгляд обоих Жорданов. — Полагаю, этого вы отрицать не станете. Это злая, черная магия…

— Черная магия — это магия, не принятая церковью, — ответил двойник. — Необязательно злая. Я могу вас уверить, что все ритуалы в этой книге абсолютно невинны. Да, я знаю, — отмахнулся он нетерпеливо, когда девушка собралась что-то сказать. — Все эти рисунки, несомненно, производят впечатление на дилетантов. Но они лишь дымовая завеса: в по-настоящему опасных книгах нет на иллюстрациях дьяволов или голых женщин.

— В таком случае кто же убийца? — Вопрос был задан спокойно, лицо Лозанетты даже не вздрогнуло, хотя в глазах было видно напряжение. Нервы у девушки были воистину стальными.

Демон посмотрел на Жордана, словно передавая ему палочку.

— Жоан, конечно же, — ответил Доменик.

Она отвернулась, в окне отразилось ее бледное красивое лицо. На короткий миг Лозанетта уже не выглядела ребенком, и Жордан впервые сумел оценить ее женскую красоту.

— Почему?

— Потому что вы так отчаянно делаете вид, что именно брат опекает вас, в то время как все как раз наоборот. Я догадываюсь, что Жоан не выносит, когда его считают ребенком, он хочет чувствовать себя взрослым, ответственным и нужным. В противном случае, если на него не обращать внимания, он может и убить. Возможно, раньше в замке уже бывали разные… несчастные случаи, поскольку склонности такого рода проявляются не сразу. Ваши родители считают Жоана невинным мальчиком, Андре и Григор знают правду, но не представляют, что именно на самом деле ведет их младшим братом. Только вы все прекрасно понимаете и поэтому играете роль сестры, требующей опеки. Не знаю, с какого момента вы это делаете, возможно, вы срослись со своей ролью слишком хорошо и теперь не помните этого и сами. Также я не знаю, отчего Жоан таков, каков он есть: ваша ли семья сделала его моральным калекой и убийцей, либо же, напротив, вы так странно сомкнули ряды, когда до вас дошло, кто такой Жоан. Зато я знаю, что то, что вы делаете, не имеет ни малейшего смысла — независимо от того, насколько хорошо вы станете отыгрывать свою роль, — Жоан раньше или позже все равно убьет.

Лозанетта чуть закусила губу. Умная девушка, вероятно, самая умная из всей семьи, которая добровольно взяла на себя роль глупой гусыни — днем и ночью, непрерывно. И это должно продолжаться еще долго, возможно, годы и годы, поскольку маловероятно, чтобы Лимейраки позволили ей быстро уехать из замка. Жордан не мог решить: он поражается ей или же ее презирает. А может, просто жалеет?

— У вас нет доказательств, верно? — спросила она.

— Нет, — ответил он вежливо.

— А без доказательств мой отец не захочет вас услышать.

— Да хватит об этом, — раздраженно сказал демон. — Речь о вашей безопасности…

— Спасибо за заботу, — Лозанетта присела в поклоне, как пристало хорошо воспитанной девице. — Я справлюсь. Кроме того, в одном вы были правы: я не хотела просто расспросить о Григоре. Я пришла сказать, что в Лимейрак прибыл епископ и желает увидеться с вами обоими. Я и так отняла у вас достаточно много времени.

* * *

Доменик Жордан был впечатлен — чтобы появиться так быстро, епископ Малартр должен был отправиться сразу после того, как получил известие. Более того, он приехал сам, вместо того чтобы выслать кого-то из многочисленных подчиненных. Возможно, это свидетельствовало о том, что Его Преосвященство переживал больше, чем готов был признать.

— И что мне с вами делать? — спросил епископ, переводя взгляд с мужчины в черном, сидевшего в кресле, на того, который стоял у окна. — Я понимаю, что каждый из вас уверен в том, что он — настоящий Доменик Жордан?

Он вздохнул, когда в ответ получил два кивка; потом отложил на столик колдовскую книгу, открытую на странице с ритуалом вызова. Вооруженный слуга, стоящий за спиной епископа, лениво поднял одно веко, окинул комнату взглядом, а после, решив, похоже, что опасности нет, вернулся к дреме стоя. Жордан не слишком ему удивлялся: время было поздним, путешествие из Алестры — утомительным, а бьющий в стекло дождь действовал убаюкивающе.

Он взглянул в окно. По другую сторону площади, точно напротив, была комната, где не закрывали штор. Доменик заметил Андре с перебинтованным плечом, говорившего что-то Жоану, и Лозанетту, сидевшую недалеко от постели с книгой на коленях — вероятно, в готовности почитать страждущему брату, когда бы тот этого захотел. Жордана задело то, как обычно они выглядят — типичная семейная сцена, которую можно увидеть во многих домах. Молодые де Лимейраки казались привычными, замкнутыми в своей безопасной жизни, как мухи в банке. Нет, даже не казались — сейчас, когда угроза миновала, — были. Дети, выглядевшие слишком молодо, но мало отличавшиеся от ровесников, ссорящиеся друг с другом, но и друг друга любящие. Жордан был готов поспорить, что они не говорят о чем-то важном, что с губ их сейчас срываются столь же банальные слова и фразы, каких можно ожидать в подобной ситуации от любой семьи. Объединявшая их мрачная тайна была сокрыта так глубоко, что они и сами едва о ней помнили. Пока ничто не угрожало их секрету, в своей повседневности дети виконта де Лимейрака были совершенно неинтересными.

Он отвернулся от окна, когда Его Преосвященство задал следующий вопрос.

— Ответственным за преступления в замке Лимейрак является младший сын виконта, верно? И ни у одного из вас нет насчет этого доказательств?

— Признаюсь, мы просто догадались, — сказал Доменик, садясь в кресло рядом с двойником, — но мы можем доказать, что Григор — не убийца. Бес-анайре не вызывают, чтобы кого-нибудь убить. Это одна из немногих потусторонних тварей, которая не в силах навредить человеку. Об этом знают все, кто имеет хоть какое-либо понятие о демонах.

— Вот только сколько таких? Я это знаю, ты это знаешь… вы это знаете, — поправился епископ. — Но для виконта демон — это демон, и так станет думать любой судья, которому мы представим это дело.

— Значит, отец не собирается ничего предпринимать?

Его Преосвященство вздохнул.

— Тебе, Доменик, нужно еще многому научиться. Если виконт признал вину своего второго сына и не допускает другой возможности, то, боюсь, руки у меня связаны. В этих местах слово дворянина, особенно главы рода, — закон.

— Что будет с нами? — заинтересовался демон.

— Вышлю вас в Ромаду, там есть одна девушка, на нее недавно снизошла милость святого Доната, и теперь она умеет распознавать демонов. Надеюсь, вы оба согласитесь?

Жордан кивнул. Путь в Ромаду означал почти двухнедельную поездку — долго, но у него будет время, чтобы хорошенько подумать над ошибками, которые он совершил. Было их несколько, но более всего в этом деле подвела его собственная память. Он все еще не мог вспомнить, что случилось во время грозы, и все еще казалось ему, что это важно — а может, даже важно предельно.

— Ты согласен? — епископ взглянул на двойника, который нервно барабанил по поручню кресла.

— В этом не будет необходимости, — сказал демон, внезапно вставая. Он подскочил к слуге, маячившему за спиной у епископа, и, прежде чем мужчина успел отреагировать, выхватил у него из-за пояса оружие.

Доменик Жордан в третий раз за несколько часов взглянул в ствол пистолета. Какая-то сплошная неудача.

— Я давал тебе шанс на бегство, — сказал двойник. — Жаль, ты им не воспользовался.

Ливень все еще барабанил в стекла, призывая воспоминания.

Сперва не было ничего, только разодранная молниями темнота, грязь и терпеливое ожидание. А потом, как раз когда упали первые капли, подъехал экипаж, уставшие кони фыркали, от бурых их боков поднимались клубы пара. Возница натянул вожжи, и кони встали. Двери экипажа отворились, осветив одинокую фигуру на дороге. Осветив его.

Отчего ты здесь стоишь, парень?

— Теперь ты понимаешь?

Он хотел кивнуть, но Доменик Жордан не стал ждать ответа.

Перевод Сергея Легезы.

Ник Средин

Упырь из Дукоры

Первая жертва упыря в Дукоре погибла двадцать четвертого июля 1851 года.

Утром обнаружили, что племенной жеребец мертв. Перепуганные пастухи, водившие табун в ночное, ничего не могли объяснить, даже под кнутом. Леон Ошторп, пожилой шляхтич за шестьдесят, приказал запороть их насмерть. Старик-конюх еле-еле упросил пана помиловать бедняг.

— Жилка на глотке порвана, — лепетал старик, показывая на погибшего жеребца. — Всю кровь из него высмоктали. Вупырь это, ничего они не могли сделать. Супротив вупыря охотник потребен. Без охотника никак.

Ошторп немедленно отправил старосту в Минск. К обеду в Дукору приехал лучший в губернии охотник на упырей.

— Шляхтич? — спросил Леон у неказистого мужичка в черном сюртуке.

— Не, пане, — извинился мужичок.

Ошторп брезгливо махнул рукой и потерял к специалисту всякий интерес. Охотник тщательно осмотрел жертву, потом смущенно поскреб в затылке. Переступил с ноги на ногу — и поплелся на доклад.

— Прости, пане, — кланялся охотник. — Коняке твоему копытом по башке дали… Не простой это вупырь… Лошадиный это вупырь…

— Лошадиный? — чуть приподнял бровь Ошторп.

— Так, пане, так, — закивал охотник. — Я могу поспробовать его убить, но не обучен я, не умелый я таких вупырей…

— Умельцев знаешь?

— Так, пане. В самом Вильно живе, дюже хороший охотник, я вам расскажу, как его отыскать, все, как есть, расскажу…

— Холопы перепугают, — отрезал Леон. — Сам поедешь. Лошадей не жалей.

— Но… Пане…

— Плетей захотел?

Следующая жертва погибла двадцать восьмого июля. Охотник на лошадиных упырей опоздал всего на пару часов.

Охотнику было лет сорок, был он высоким и жилистым, носил сюртук стального цвета. С собой охотник привез саквояж, к которому не подпустил слугу, попытавшегося принять багаж гостя.

— Пан — шляхтич?

— По закону тридцать первого года «О разборе шляхты в Западных губерниях» Домашевичи не смогли подтвердить шляхетство и записаны гражданами, — отчеканил охотник.

— Пана делает шляхтичем не бумага! — сурово сказал Леон. — Прошу пана не оскорблять меня и почтить мой скромный дом своим присутствием. Пан устал с дороги и хочет завтракать!

В столовой играл оркестр. Холопы внесли блюда: длинную щуку, затушенную в голове, сваренную в середине и поджаренную в хвосте, каплуна, сваренного в бутылке с молоком и желтками, свинину, фаршированную индюшатиной, и икру. Налили в бокалы вино. Охотник отказался от спиртного.

— То пану недостаточно вкусно? — прищурился Леон.

— Выходить на охоту нетрезвым — позорить себя, — поклонился Домашевич. — Могу ли я осмотреть погибшего жеребца?

— Ох, невзлюбил меня пан, — крякнул Ошторп. — Не позавтракав, бежит в конюшню… Силой ли пана держать? Или хватит просьбы нижайшей?

— Прошу прощения, — коротко кивнул охотник. — Конечно, сначала отведаю угощение.

* * *

Охотник увидел жертву только после полудня. Достал из саквояжа увеличительное стекло, внимательно рассмотрел след от удара и укус, тщательно измерил. Ощупал труп жеребца.

Ошторпа передернуло.

— Холопу прикажу, он ее хоть на зуб попробует и пану все расскажет!

— Прошу пана простить, не мужицкое это дело.

— Так, — вздохнул Леон. — Испортит все! Но не могу я смотреть на это непотребство! Чтоб шляхтич по земле ползал!

— Прошу пана простить.

Вечером в Дукорах устроили бал — в честь приезжего гостя из Вильно. Охотник попытался отказаться, сославшись на необходимость сторожить упыря.

— Завтра, пане, завтра! — решительно возразил хозяин. — Я не специалист по упырям, но если он вчера напился крови, значит, сегодня не появится.

Окрестная шляхта съехалась посмотреть на Домашевича, отдать дань уважения владельцу имения — и просто хорошо провести время. Не за страх Ошторпа выбирали предводителем дворянства губернии целых четверть века — за пиры и удовольствие.

Ворота в имение украшала высокая башня с треугольной крышей, с настоящими курантами. Сразу за воротами прибывающих встречал оркестр. Вдоль аллеи — от въезда до дворца — стояли с факелами ряженые холопы, изображавшие греческих богов и богинь. Вечер выдался холодный, и панские служки покрикивали на синеющий полураздетый пантеон — чтоб не стучали зубами.

Леон сам выходил навстречу каждому гостю, расспрашивал про дела, про здоровье родных, провожал во дворец, усаживал на почетные места за столом.

После ужина крепостной театр показал «Овечий источник» Лопе де Веги. Ошторп хохотал над холопами, игравшими крестьян-героев. Гости вежливо смеялись вместе с хозяином. Домашевич даже не улыбался.

Перед танцами пан с друзьями удобно расположился в библиотеке — поговорить. Охотник прохаживался между стеллажами, рассматривая тысячи томов на разных языках.

— Его Императорское Величество подписали указ снести ратушу, — поделился новостью один из гостей, сухонький старичок в старинном красном фраке.

— Чем она помешала пану императору? — зло спросил Леон.

— Вид портит, — вздохнул другой гость, пожилой здоровяк с лысиной, не прикрытой париком.

— Про вольности она напоминает, — не согласился третий, с черной повязкой на плече. — А Их Величество нам напоминает, кто мы такие есть теперь.

— И шляхта не отстояла? — хмуро спросил Ошторп. — Рано я из предводителей дворянства ушел, ох, рано… То пан носит траур по свободе?

— Не только, шляхетный пан. Томаш Зан умер.

— Давно?

— Неделю назад.

— Уходит эпоха, — сказал старичок в красном фраке. — Пан Чечот в сорок седьмом, пан Шопен в сорок восьмом, год тому пан Бальзак, в марте пан Барщевский, теперь пан Томаш…

— Еще Белинский, — добавил здоровяк. — В сорок восьмом.

— Так, — сказал Леон. Повернулся к подошедшему охотнику. — Не соблаговолит ли пан Домашевич рассказать нам какие-нибудь столичные новости?

— Простите? — охотник вздрогнул. — Из самых последних — французский парламент отказался вносить поправки в конституцию.

— Какие поправки? — моргнул здоровяк.

— В следующем году у Наполеона заканчивается президентский срок, — любезно пояснил Домашевич. — Он просил внести поправку, разрешающую ему баллотироваться второй раз. Парламент отказал.

— Так он его разгонит! — хмыкнул здоровяк.

— Не имеет права, — отозвался гость с черной повязкой на плече.

— Право у того, у кого сила! Кто ему помешает?

— Народ, — ответил Домашевич. — Если Наполеон доведет его до крайности, будет новая революция.

— Опять? — ужаснулся здоровяк. — Только ж недавно…

— Чернь, — бросил Ошторп.

— Никого нельзя доводить до крайности, пане, — поклонился охотник. — Даже чернь.

На следующее утро Домашевич захотел осмотреть Дукору. Ошторп вызвался проводить его, взяв с собой полсотни вооруженных телохранителей.

— Пан опасается разбойников? — удивился охотник.

— Пан показывает быдлу, кто тут господин, — улыбнулся Леон. — А разбойников мы с паном и вдвоем разгоним, если вдруг появятся.

Дукора лежала на берегу Свислочи, в двадцати пяти верстах от Минска, по дороге на Гомель. Кроме усадьбы, в имение входили местечко с населением в двести душ и село с сотней крепостных. Леса вокруг имения успели изрядно свести — теперь на их месте колосилась рожь. Пастбища располагались ближе к реке, на заливных лугах, соседствовавших с болотами.

— Пан Домашевич ищет упыря? — поинтересовался Ошторп.

— Место для сегодняшней засады, — покачал головой охотник. — Нежить спугнули в последний раз, он не успел наесться.

— Пан так думает? — поднял бровь Леон. — Хлопы смогли его прогнать?

— Так. Я осмотрел тело. Счастье, что вчера не было нападения. Пан может сегодня отправить в ночное лошадей… не самых ценных?

— Мой конезавод состоит из трехсот голов! — вскинул голову Леон. — И ни единой плохой! Дукорский конный завод — один из лучших во всей Российской империи!

— Пан лучше разбирается в лошадях, — склонил голову Домашевич. — А я — в охоте на лошадиных упырей. Но я могу не уберечь жертву.

— Быдло выгонит своих коней, — пожал плечами Ошторп. — Зачем рисковать моими?

— И еще один вопрос, пан Леон, — вздохнул Домашевич. — Я могу просто убить упыря…

— А взять живым? — насторожился Ошторп. — Мне рекомендовали пана как лучшего умельца в своей области.

— Могу, — резко кивнул охотник. — Но хочу предупредить пана — слухи про прирученных упырей очень сильно преувеличены. Ездить на них не рекомендуется, а потомство почти всегда нежизнеспособно. То же, что выживает…

— Даже если одна десятая — правда, я хочу его живьем, — оборвал Леон. — У меня есть цирк. Я хочу, чтобы в Дукоре жил упырь!

Леон Ошторп настоял на помощи охотнику. Согласился обойтись без телохранителей — но одного в засаду не отпустил. Шляхтичи переоделись в охотничьи костюмы, Домашевич взял с собой саквояж, Ошторп вооружился штуцером. Едва начались сумерки, они скрытно добрались до зарослей камыша на окраине болота.

Охотник открыл саквояж. Надел на сапоги серебряные шпоры. Намотал на руку серебряную уздечку. Достал два тяжелых пистолета, с рукоятками, покрытыми благородным металлом.

— У пана серебряные пули? — шепотом уточнил Ошторп. — То пусть пан отдаст одну пистолю мне. Если увижу, что упырь удачливее, холера с ним, сам застрелю.

Домашевич колебался секунду — протянул оружие, улегся на расстеленный в траве плащ. Леон, негромко кряхтя, устроился поблизости.

Нежить нападать не спешила. От Свислочи тянуло сыростью и холодом. Неприятный ветерок шумел камышом, подчеркивая вечернюю тишину — только от села долетали приглушенные крики. На пастбище горел костер, но самих пастухов видно не было — крепостные постоянно обходили табун, стерегли своих лошадей от упыря.

— Небось, моих так не берегли, — шепнул Ошторп. — И этих-то пан советовал бояться?

— Не доводить до крайности, — поправил охотник. — Пан читал «Историю России» Соловьева? Про князя Игоря?

— Соловьева? И хорошо ли поет сия птичка?

— Весьма, — кивнул Домашевич. — В этом году вышел первый том.

— Я Карамзина читал. Не думаю, что за полвека история Киевской Руси сильно изменилась.

— Пан прав. То пан должен помнить, когда у древлян потребовали последнее, они подпилили князю мост. Никого нельзя доводить… Тише, пане.

Черная тень промелькнула над камышами. Домашевич мгновенно вскочил на ноги, стрелой помчался за огромной, величиной с голову, летучей мышью.

Ошторп во все глаза смотрел на схватку — но с трудом мог уследить за тем, что происходило.

Охотник не успел. Нетопырь подлетел к отбившейся от табуна кобыле, упал на шею и ударил крылом в висок. Подкова, венчавшая крыло, пробила череп — жертва без звука рухнула на траву. Домашевич подбежал секундой позже — схватил упыря, уже примерявшегося прокусить вену, за основания крыльев, зажал тело между колен. Летучая мышь дернулась, попыталась вырваться, дотянуться до обидчика подковами. Превратилась в стройного черного жеребца — охотник глухо охнул, сбросил уздечку с руки и накинул на упыря. Жеребец закричал, взвился на дыбы, попробовал сбросить непрошеного седока. Охотник рванул поводья на себя, ударил шпорами, не давая упырю упасть на бок и раздавить наездника. Новый вопль жеребца долетел до имения, пошел гулять над ночной Свислочью. Жеребец попытался обернуться, дотянуться до человека клыками — охотник ударил рукоятью пистолета, снова всадил шпоры. Упырь кричал, бил копытами, ржал, кружился на месте. Домашевич сражался молча. А потом черный скакун и всадник умчались в ночь.

Долетел последний крик — и все затихло.

Ошторп поднялся на ноги, подошел к месту поединка. Покачал головой, глядя на разрытую землю, — и быстро зашагал к имению.

За спиной, на трупе кобылы, рыдал пастух, повторяя:

— Чтоб ты сдох, упырь!

Домашевич прискакал под утро. Бледный — на взмыленном черном жеребце.

— Пан жив?! — обрадовался Ошторп. — Я думал, пан прямо в ад уехал! Среди ночи ксендзов поднял, и католика, и униата, до сих пор за спасение души пана молятся!

— Благодарю, — кивнул охотник. Устало спустился на землю, отдал серебряную уздечку подбежавшему старику-конюху. — Уздечку не снимать. Снимешь — он в летучую мышь обернется.

Конюх покрепче ухватился за серебро.

— Кормить мясом. Сытый нападать не будет. И не гоняйте его. Даже упырей нельзя доводить до крайности.

— С кем говоришь, пане?! — оскорбился Ошторп. — Со мной говори! С грязью всегда успеешь!

В честь победы над упырем устроили новый пир — пышнее старого, с цирковым представлением, с пальбой из ружей.

На утро охотник собрал свой саквояж, принял «скромный подарок» в звонкой монете — и уехал домой, в Вильно.

Осторожности Ошторпу хватило на два дня. Первого августа пан приказал запрячь упыря в тяжелую фамильную карету.

Кучер боялся гнать нечисть. Когда переезжали мост через Свислочь, Леон на ходу полез на козлы, обещая на шкуре хлопа показать, как надо править лошадьми. Перепуганный слуга принялся стегать упыря изо всех сил — от плеча. Черный жеребец вскрикнул, поднялся на дыбы — и мост рухнул от удара его копыт. Тяжелая карета, опрокинувшись в реку, сразу пошла на дно. Кучер сумел выплыть. Ошторп погиб.

Тело его так и не нашли.

«Эпитафию» пану Леону написал пан Легатович: «Смерть Ошторпа в Дукоре произведет большую перемену: пан перестанет пить, а народ начнет есть».

Кир Булычев

Чечако в пустыне

Осенью в Пустыне наступает пора внезапных, злых, ледяных пыльных бурь. Осенью новичкам не следует удаляться от базы. Даже если неделю стоит тишь. Буря обязательно случится. И чем дольше затишье, тем злее буря. И уж, конечно, лишайники Ступенчатого каньона, какими бы редкими и желанными они ни были, не стоят того, чтобы на седьмой день затишья садиться в легкий флаер и нестись к каньону. Рассчитывая вернуться к обеду, так чтобы никто на базе не заметил твоего отсутствия.

…Регина постучала обломанным ногтем по циферблату. Если верить приборам, кислород в резервном баллоне кончается и регенерационная система работает на голодном пайке. Регина до отказа открыла вентиль. «Не экономьте собственную жизнь, молодые люди», — как говорил профессор… Как его звали? Такой маленький, седой, и уши торчат?

По принципам, разработанным в художественной литературе, ты должна сейчас вылезти из этой тесной пещерки, встретить лицом пыльную пургу и, клонясь навстречу ветру, из последних сил брести к цели. Упасть в ста метрах от нее и красиво погибнуть. Но этот путь исключался, так как Регина совершенно не представляла, где цель, и не хотела красиво погибать.

Она полетела к каньону, чтобы доказать геологам, что ее не зря к ним прислали. Куда это годится — уже год их просят добыть эти лишайники и отправить на Первую — от силы два часа работы, но у них не доходят руки. То дела, то снега, то бури. А запрет, который они наложили на ее самостоятельные действия, объяснялся, как решила Регина, комплексом вины. Неловко получается, если приезжая девушка сделает то, чего вы не собрались сделать за год.

Дальше все проходило в лучших традициях. Буря, начавшаяся как справедливое возмездие ослушнице. Прекрасная незнакомка, бредущая с сумкой лишайников неизвестно куда. Какие-то холмы и обрывы, встающие на пути. И в конце концов яма, где можно завершить свой скорбный путь. Где флаер, где база, куда брести из последних сил — неизвестно.

Можно было бы всплакнуть. Но это лишний расход влаги. Влагу следует беречь. Регина подумала, что рациональность крепко впиталась ей в кровь. Какая-нибудь Красная Шапочка, заблудившись в лесу и опасаясь встречи с Серым волком, могла безбоязненно дать волю слезам, не задумываясь о расходе влаги. А впрочем, что ей за дело до влаги? Все равно никто не успеет ее найти и спасти. Дышать уже почти нечем…

В желтой стене пыли, затянувшей отверстие пещеры, показалась темная фигура. В лицо ударил слишком яркий луч фонаря. Регина обрадовалась, что не успела заплакать, и попыталась встать, чтобы достойно встретить своего спасителя, но воздуха совсем не осталось, и она, хватая ртом его жалкие остатки, упала на руки мужчине.

Как сквозь звенящий туман, донесся голос:

— Самоубийца.

Это не было осуждением. Это была констатация факта.

Регина пыталась сказать, чтобы он отдал ей свой резервный баллон. Но, видно, спаситель и сам догадался.

Было похоже на то, как выныриваешь из глубины, — воздуха уже нет, кажется, вот-вот вдохнешь воду, а вместо этого весь свежий воздух Земли влетает тебе в легкие. Успела.

— Спасибо, — прошептала Регина.

— Не за что, — ухмыльнулся спаситель. — Я позволил себе подключить ваш же запасной баллон. У вас оставалось кислорода часов на десять.

— Но ведь я смотрела…

— Какое умение устроить трагедию на пустом месте! — заметил спаситель.

Разглядеть его Регина не могла. Она сказала:

— Уберите фонарь.

Наверное, в ее голосе прозвучало раздражение. Обидно быть щенком, которого тычут носом в лужу. Луч фонаря сдвинулся в сторону, уперся в стену пещерки.

— Можно идти, — сказал спаситель. — Держитесь за меня. Мой вездеход недалеко. Для лучшего эффекта вам стоило бы выключить аварийный передатчик. Раньше чем через сто лет в эту дыру никто бы не заглянул.

Регина непроизвольно взглянула на кнопку передатчика. Она глубоко вздохнула. Пожалуй, нет смысла исповедоваться спасителю в том, что передатчик она не включала. Он работал только потому, что она час назад упала в овраг, и так неудачно…

— Пошли, — кивнула Регина.

В вездеходе он сразу уселся впереди и, включая мотор, предупредил:

— Не снимайте шлем. Кабина не герметизирована. Некогда добираться до базы и разбираться, в чем дело. Потерпите еще десять минут.

Профиль у него был острый, крупный, словно у ворона. И брови слишком густые, черные.

— Разве вы меня не отвезете на базу?

— Не добраться, — сказал спаситель. — Переждете бурю на моем посту.

Он включил рацию и связался с базой.

— Нашел, — сообщил он. — Без особого труда. Можете давать отбой.

Рация забормотала что-то в ответ. Регина смотрела в иллюминатор на желтый непрозрачный занавес пыли.

Тон у него был насмешливый, снисходительный. Тон бывалого следопыта. «Чечако, — подумала Регина. — Я — чечако. Такие не выживали на Клондайке».

Спаситель выключил связь и впервые обернулся к Регине. Его брови были изломаны посредине, а глаза оказались очень светлыми. В фас он не был похож на ворона, скорее на Мефистофеля.

— Они спрашивают, не нужен ли врач. Я ответил отрицательно. Я не ошибся?

— Вы не ошиблись.

— Ну и отлично. Держитесь крепче. Будет качать.

Это было вежливым преуменьшением. Вездеход не качало. Его подбрасывало, мотало, чуть не опрокидывало. Регина большую часть пути провела в подвешенном состоянии, порой взлетая к потолку кабины.

Хорошо еще, что здесь небольшое притяжение, — движешься сравнительно медленно.

Наконец вездеход остановился. Спаситель выскочил первым и протянул Регине руку в блестящей жесткой перчатке. Словно схватил клещами.

Сделав шаг, Регина обернулась — вездеход уже казался призраком, отделенным несколькими слоями летящей кисеи.

Когда они раздевались в микроскопическом тамбуре поста, спаситель сказал:

— Вы правильно сделали, что потерялись в начале бури. Сейчас вас труднее было бы найти.

Мелкая пыль висела в воздухе.

— Погодите несколько минут, — продолжал спаситель, — а то мы напустим полный пост пыли. Приборы ее не любят. Кстати, раз уж мы теперь будем жить вместе, как вас зовут?

— Регина.

— Очень приятно. Станислав.

Пыль нехотя оседала на пол и на стены, щекотала в ноздрях.

— Потерпите, — сказал Станислав без улыбки, заметив, что гостья сморщила нос. — Чихнете внутри. А то поднимете тучу. Почешите переносицу. Говорят, помогает.

И такова была сила убеждения, что Регина послушно почесала переносицу, хоть это и не помогло. Пришлось снова ждать, пока уляжется пыль, спаситель молчал, хотя Регина ожидала выговора за то, что чесала переносицу не по правилам.

Внутри все было как и следовало. Порядок почти монастырский. Она представила себе, как этот Станислав все свободное время бродит с тряпочкой по двум тесным комнаткам к туалету поста и вытирает пыль с приборов и мебели. Хотя мебели было мало. Две типовые откидывающиеся койки в жилом отсеке, два стола. Один рабочий, другой, у мойки, — кухонный, он же обеденный.

— Знаете, как делать душ? — спросил Станислав.

— У нас такие же курятники, — сказала Регина.

Мефистофельские брови картинно приподнялись.

— Мы типовые посты курятниками зовем, — пояснила Регина, краснея. Как будто бы ее уличили в детской шалости. Может, сказать ему, что «курятник» — неологизм профессора Вегенера? Ни в коем случае.

Станислав извлек из стенного шкафчика полотенце.

— Мыло в тюбике на полочке, — сказал он. — Там же и щетка для волос.

Ну и терзается он сейчас! Его любимое чистое полотенце! Его обожаемая щетка для волос! Его драгоценный тюбик с мылом…

Регина задернула пластиковую занавесочку, присоединила шланг к крану.

За занавеской раздался многозначительный кашель.

— Что случилось? — В голосе Регины звучал металл.

— Может, вам нужно…

Рука Станислава появилась из-за занавески. Он протягивал — даже сразу не сообразила — мужское белье. Чистое, как и все в этом курятнике.

— Спасибо, не надо, — отказалась Регина, безуспешно стараясь придать голосу строгость. — Надеюсь, что буря к ночи прекратится и за мной пришлют флаер.

— Белье лежит в правом верхнем ящике, — сказал Станислав. — Буря сегодня не прекратится. Постарайтесь не очень разбрызгивать воду. Живу на замкнутой системе. Должны были подвезти бак, но вот буря…

Станислав успел быстро приготовить обед. Раздобыл откуда-то два высоких бокала, протер до блеска, тонко порезал картошку. Регина вытирала волосы и смотрела, как лучи солнца, прорываясь сквозь завесу пыли и влетая в окно, искрились на стенках бокалов. Индивидуальность дома, сошедшего с конвейера, воплощается лишь в мелочах. Бокалы были первой мелочью. Картинка на стене — резкий пустынный пейзаж — второй. Обычно здешние жители старались повесить на видном месте изображения березок или прохладных озер. Станислав был не сентиментален.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, ставя на стол шипящую сковородку с яичницей. Редчайшее угощение. Регина могла это оценить.

— Как будто и не выходила на улицу.

Господи, он извлек откуда-то белую сорочку. Представляете, притащил сюда, через половину Галактики, белую сорочку.

— И давно вы здесь? — спросил Станислав голосом вежливого хозяина. Оказывается, он умеет принимать гостей.

— В Пустыне? Третий день. Я работаю на Первой базе.

Он больше не иронизировал. Регина подумала, что у него очень приятно вьются волосы.

— Вы задумались? — спросил Станислав.

— Нет. Ничего. У нас там океан, скалы, брызги до самой базы долетают. И видно километров за десять. Вы не были на Первой базе?

— Нет, никогда. Я тут почти безвылазно, четвертый месяц. Вот кончу через две недели серию опытов, может быть, побываю у вас. Хотя вряд ли. Меня ждут на Ваяле.

— Я тоже полечу на Ваялу. Не знаю, скоро ли? Наверное, здесь одному очень скучно?

— Мне некогда скучать. Скука — это занятие для бездельников.

— Я не так выразилась. Я хотела сказать — грустно.

Станислав улыбнулся. Пожал плечами.

— Вы ешьте, а то остынет.

У него были красивые кисти рук. Сухие, с длинными плоскими пальцами.

— Простите, — сказала Регина, — что я заставила вас выбираться в такую бурю.

— Вы же не нарочно заблудились, — возразил Станислав. Видно, это было единственное оправдание для нее, которое он смог изобрести.

Мирная атмосфера чаепития в гостях — вот уж чего Регина час назад подозревать не могла. Во всем виновата она одна. Зачем винить геолога, который вынужден был бросить свои дела и разыскивать в пустыне чечако?

— Вы геолог? — спросила Регина.

— Да. Вам чай покрепче?

И чай у него был душистый. И настоящий фарфоровый чайник для заварки.

Сам хозяин к чаю почти не прикоснулся. Да и яичницу не ел.

— Я не люблю апельсинов, — сказала Регина.

— Не понял.

— Я читала как-то исторический роман. Там была бедная семья, и мать говорила детям: «Я не люблю апельсинов». Ну, чтобы им больше досталось.

— А я в самом деле не люблю яичницу, — сказал Станислав.

— Держите яйца для гостей?

— Дом всегда должен быть готов к приему гостей.

Для него это дом. И все курятники, палатки, пещеры, где ему приходится жить, — все это дом. Бывают же на свете люди, которые умеют придать любому жилью нормальный человеческий вид.

— Возникает новая проблема, — сказал Станислав. — Вам ведь здесь придется ночевать.

— Но, может быть, еще…

— Думаю, что буря скоро не кончится.

Регина понимала, что он прав. Буря разошлась так, что от ее порывов вздрагивали стены вросшего в скалу курятника.

— Так в чем же проблема? — сухо спросила Регина. — У вас есть свободная койка.

— Понимаете, — Станислав смотрел ей в глаза серьезно, словно собирался предложить ей руку и сердце, — обычно я сплю на нижней койке, и я даже привык к этому. Но если вам лучше внизу, я перенесу свое белье наверх.

— И в этом вся проблема?

— Разумеется, — ответил Станислав. Он собрал со стола и принялся мыть посуду.

— Давайте, я вам помогу, — предложила Регина. — Я это сделаю лучше.

— Вы гостья, — сказал Станислав. — Кроме того, я не понимаю, почему вы умеете мыть посуду лучше, чем я? Вы специально этому учились?

Он не шутил. Он просто интересовался.

— Нет, — засмеялась Регина. — Я следую традиции.

— Вы не ответили мне о койке, — напомнил Станислав.

— Я очень люблю спать наверху, — заверила Регина.

— Этим вы сняли с моих плеч большую проблему, — сказал Станислав. — Я открою вам правду — я боюсь спать наверху. Боюсь упасть.

И опять непонятно — шутит он или слишком серьезен. Где у него грань между юмором и наивностью?

— Я не упаду, — в тон ему ответила Регина.

— Если вы не возражаете, я бы теперь немного поработал, — признался Станислав.

— Разумеется. У вас не найдется какой-нибудь женской работы для меня?

— Что вы имеете в виду под женской работой?

— Штопка, шитье, стирка…

— Вон там, на полке, последние номера «Биологического вестника Ваялы». Вы их, наверное, еще не видели.

— Нет. Вы их привезли с собой?

— Полистайте. Наверное, это лучший вид женской работы.

Регина рассеянно проглядывала номера журнала, беззастенчиво исчерченные, с восклицательными знаками на полях, загнутыми углами страниц…

— Вы интересуетесь и биологией?

— Умеренно, — ответил Станислав. — Это плоды деятельности моего брата. Он работает на Ваяле, прилетал ко мне и оставил.

— Тогда понятно, — сказала Регина. — Не в вашем характере так обращаться с журналами.

— Это не зависит от характера, — возразил Станислав. — Брату так удобнее.

— Но не вам.

— Не мне.

Семейная сцена, подумала вдруг Регина. Он за рабочим столом, она в кресле. За окнами буря, бессильная нарушить уют и спокойствие… И что за чепуха лезет в голову?

— Хотите, я вас постригу?

— Что?

Станислав не сразу смог переключиться — видно, предложение пришлось некстати.

Он покачал головой.

— Если будет нужно — сам справлюсь. Вам скучно?

Регина хотела было согласиться, но тут же вспомнила, как Станислав относится к скуке.

— Нет, что вы, — сказала она. — Где моя сумка с лишайниками? Наверное, от них ничего не осталось.

— Я ее поставил в тамбуре. Достать?

— Не надо. Я вам постараюсь больше не мешать.

— Мешайте, — разрешил Станислав. — Я ничего не имею против. Мне приятно, что вы ко мне пришли.

К вечеру буря внезапно прекратилась. Станислав захотел выйти поглядеть, надежно ли стоит вездеход.

— Вы отвезете меня? — спросила Регина.

— Нет. Через час, а может, раньше буря разыграется куда сильнее. Мы сейчас с вами попали в глаз тайфуна. Вам приходилось слышать о таком?

— Это самый центр бури? Глаз тайфуна — это почему-то связано у меня с Конрадом, Эдгаром По…

— Ветер в снастях, сломана грот-мачта, во втором трюме помпы не справляются с течью…

— Правильно. А можно с вами выйти наружу?

— Я буду рад. Только позвольте мне самому проверить ваши баллоны.

— Вы злопамятный.

— Я осторожный.

Они сидели на большом плоском камне у входа в пост. Было очень тихо, лишь над низинами висела, никак не могла улечься сизая в вечернем воздухе пыль. Блики заходящего солнца скользили по округлому забралу шлема и, попадая в серые глаза Станислава, превращали зрачки в маленькие круглые прозрачные озера.

Он сказал:

— Когда я получил известие с базы, что вы потерялись в моем районе, то сначала рассердился. Извините, но именно так: рассердился. Ну как же можно: взять легкий флаер и отправиться в Пустыню, когда в любой момент может начаться буря? А буря такая, что по доброй воле я бы и на сто метров от поста не отошел… Нет, я рассказываю не затем, чтобы вызвать в вас раскаяние. Наоборот, я виноват в том, что был груб. А потом вы пришли ко мне, и я обрадовался тому, что вы здесь.

Солнце исчезло за краем стены пыли, стало темно. Порыв ветра подхватил горсть песка и кинул его в лицо Регине. Песчинки взвизгнули, царапая забрало шлема.

— Пора прятаться, — окликнул ее Станислав и протянул руку.

Регина поняла, что ждала этого. Чтобы он протянул ей руку. Она не могла почувствовать теплоту его ладони, но это не так важно…

В тамбуре, ставя на полку шлем, Регина спросила:

— Вы любите свою работу?

— Вряд ли это вопрос любви или нелюбви, — ответил Станислав. — Но, очевидно, я получаю удовлетворение от процесса исследования.

— И от результатов?

Его лицо было совсем близко. В полутьме тамбура глаза были светлее кожи. Регина непроизвольно подняла руку и дотронулась кончиками пальцев до щеки Станислава.

Его глаза расширились удивленно.

— Простите, — растерялась Регина. — Я нечаянно.

— Нечаянно?

Он улыбнулся. И добавил:

— Я думал, что испачкал щеку. Или вы соринку сняли…

— Считайте, что соринку.

Регина бросила на полку перчатки.

— Ужином занимаюсь я, — предложила она. — Могу я за вами поухаживать?

— Вряд ли, — сказал Станислав, открывая внутреннюю дверь. — Это неразумно. Мне легче самому сделать ужин, чем рассказывать, где что лежит.

И конечно, он настоял на своем.

Ночью Регина долго не могла заснуть. Маленькая каютка — спальный отсек, — казалось, плыла по бурному морю. Если приложить к стене ладонь, то ощутишь, как бьются о стену волны песка и ветра. С верхней койки виден освещенный прямоугольник двери и угол стола, за которым работает Станислав. Вот он откинул голову, переворачивает страницу, поднялась рука, поправила лампу. Вот он взглянул в сторону Регины — он не видит ее, не знает, что встретился с ней глазами. Прислушивается, спит ли она. Окликнуть его? Зачем? А может быть, он догадается, придет, скажет ей «спокойной ночи», можно будет опустить руку и найти в темноте его пальцы… Он снова отвернулся, подвинул к себе спектрограф. Он не придет пожелать ей спокойной ночи, разве это принято, когда у тебя случайный гость, заблудший чечако, который исчезнет вместе с бурей? Последняя мысль вдруг разозлила Регину неравноправием чувств. Не думай глупостей, приказала она себе и отвернулась к стене. Но пока не заснула, старалась представить себе, что сейчас делает Станислав.

Проснулась она поздно. Станислав не стал ее будить.

— Выспались? — спросил он, услышав, что она соскочила с койки.

За иллюминаторами несется желтая мгла. Круглые часы над рабочим столом показывают 11.34. Регина задержалась в жилом отсеке, вспоминая, где щетка для волос: меньше всего на свете ей хотелось появляться перед Станиславом взъерошенной, как щенок после драки. Но щетка лежит у мойки, в том отсеке…

Широкая ладонь Станислава возникла в дверном проеме. На ладони лежала щетка.

Станислав сказал из-за двери:

— Я пойду приберу в тамбуре. Вернусь через десять минут. Чтобы к этому времени вы были в полном порядке и готовы завтракать. Вы едите манную кашу?

— Ем! Обожаю! — сказала Регина, принимая щетку и со сладкой безнадежностью понимая, что безумно, безнадежно влюблена в этого вежливого сухаря…

* * *

— …А потом что? — Стас закурил, и Станислав, не любивший табачного дыма, кашлянул, разгоняя дым перед лицом.

— Она прожила у меня в курятнике еще два дня. Вернее, два с половиной дня.

— Кончилась буря?

— Нет. Мимо шел большой вездеход. Они завернули к нам и взяли Регину.

— И что она сказала на прощание?

— Ничего. Она вежливо попрощалась. Как и принято. Поблагодарила меня за гостеприимство.

— И все?

— Она была сердита на меня.

— Почему?

— Мне кажется, в глубине души она полагала, что я нарочно вызвал вездеход, чтобы отделаться от нее.

— А ты вызывал вездеход?

— Нет, я тут совершенно ни при чем. Но если бы я мог вызвать его, я бы это сделал. Так что ее догадки были недалеки от истины.

— Ты испугался?

— Мне было жалко девочку.

— Она не девочка. Она взрослый человек. Ей подошло время полюбить. И тут попался ты. Не очень красивый, но вполне самостоятельный мужчина, притом спаситель. Ты же не проявлял никакой инициативы: безотказный капкан.

— Не старайся показаться циником.

— Я не стараюсь. Это не цинизм, брат. Это констатация факта. Вполне вероятно, что, увидь она тебя здесь, на Ваяле, прошла бы мимо, не обратив внимания. Таких мужчин, как мы, здесь тысячи.

— Она бывала на Ваяле, она выросла на Земле. Но полюбила меня.

— Она о тебе уже забыла.

— Нет.

Станислав достал письмо, протянул его брату.

Стас развернул его и заметил:

— Банальный почерк.

— Не в почерке дело, — терпеливо сказал Станислав.

Стас небрежно пробежал глазами строчки, перевернул лист на другую сторону — не написано ли там чего-нибудь.

— Что ж, — произнес он наконец, — очень трогательно.

— И все?

— Что же я еще могу сказать? Не я внушал ей эти чувства.

— Ты шутишь?

— Нет, я серьезен.

— Порой я не знаю, когда ты шутишь, а когда серьезен. Я видел ее глаза, когда мы прощались. Она писала искренне.

— Ни на минуту в этом не сомневаюсь. Да и не мои сомнения тебя тревожат.

— Нет, не они. Но, клянусь тебе, я не предпринял никаких шагов для того, чтобы…

— Соблазнить ее?

— На этот раз ты шутишь.

— Шучу.

Станислав поднялся с кресла и подошел к окну. Станислав приблизил лицо к стеклу, глядя вниз, в пропасть улицы.

— Послушай, брат, — сказал Стас. — Ты бессилен ей помочь. И клянусь тебе: пройдет неделя, месяц, она утешится, она молода и обо всем забудет. Пусть же тебя не мучают угрызения совести. Я повторяю: ей пришло время полюбить, и ты вовремя попался ей на пути.

— Ты не видел ее, — возразил Станислав. — Она очень милая и умная. Она искренняя. Мне очень жаль ее.

— Иному на твоем месте я предложил бы на ней жениться.

— Опять шутишь?

Станислав резко обернулся. Густые черные брови сошлись к переносице одной изломанной черной линией.

— Ты сердишься, Цезарь, — сказал Стас. — Значит, ты не прав.

— Ты должен увидеть ее, — сказал Станислав.

— Я ждал этой просьбы.

Брови Стаса сошлись в такую же черную изломанную линию. Те же серые глаза с секунду выдерживали взгляд андроида, метнулись в сторону, рука с длинными плоскими пальцами отыскала на столе пачку сигарет.

— Не кури, — попросил Станислав. — Я не люблю этого. Мне вредно.

— Ты унаследовал мои достоинства, но знаешь, чего тебе не хватает, чтобы стать человеком?

— Знаю. Слышал. Недостатков.

— Я повторяюсь.

— Да. Порой я задумываюсь о жестокости людей. Нет, не отдельных индивидуумов, а людей в целом. Я понимаю, что, создавая андроида, вы идете по пути наименьшего сопротивления — максимальное дублирование оригинала. Замечательного, выдающегося оригинала. И забываете о недостатках. Забываете о том, что я не только неполноценен, но и настолько совершенен, что сознаю свою неполноценность. Мне претит тщеславие биоконструкторов. Я должен быть примитивнее. Биоробот, и все тут. Робот, от слова «работать».

— Станислав, не пытайся быть несправедливым к людям.

— Почему я несправедлив?

— Потому что ты человек.

— Андроид. Почти человек, притом без недостатков.

— Хорошо, андроид. Возьми письмо обратно. Оно адресовано тебе.

— Неужели ты до сих пор не понял, что не мне, а тебе? Я же не могу испытывать любви…

— А ты задумывался, как близка к любви жалость?

— Жалость — функция мозга. Это доступно даже моему, наполовину электронному мозгу.

Стас погасил сигарету.

— Она пишет, что ждет тебя…

— Да.

— Хотя бы на минуту…

— Да.

— У входа в зоопарк…

— Да.

— А на сколько процентов твоя филиппика против жестокого человечества была театральным представлением, а не душевным порывом?

— Не более чем на десять процентов, — улыбнулся Станислав. — Не более. И не хмурься, брат. Я не лгу. Это мне не по зубам.

— Ну уж что-что…

Станислав напомнил:

— Она будет там через десять минут. Ты только успеешь дойти до зоопарка.

— Как ты все рассчитал! — сказал Стас. — Я бы не смог.

— У тебя нет нужды заставлять свой оригинал действовать по-человечески.

— Как я ее узнаю?

— Она сама тебя узнает.

— И все-таки?

— Твое сердце тебе подскажет.

— Твое ведь не подсказало?

— Оно не могло подсказать. Оно почти синтетическое. Зато я функционирую надежнее тебя. Как почка? Побаливает?

— Чуть-чуть.

— Трансплантация займет три дня.

— У меня нет этих трех дней.

— Я тебя заменю. Я в ближайшую неделю свободен.

Стас накинул куртку.

— Нет, — Станислав подошел к нему, — возьми мою.

— Ты боишься, что она меня не узнает?

— Ей приятнее будет увидеть меня… то есть тебя в старой куртке.

— Ну и знаток женского сердца!

Стас открыл дверь в коридор. И остановился.

— Слушай, а что я ей скажу?

— Извинись, что был занят… ну, скажи что-нибудь. Можешь даже разочаровать ее в нас. Только не обижай.

— Жалеешь?

— Иди-иди. Я бы на твоем месте не колебался.

— Регина?

— Да-да, Регина. У нее светлые волосы, прямые светлые…

Стас пошел к лифту.

Станислав сел в кресло, рассеянно вытащил из пачки сигарету. Посмотрел на нее, словно не мог сообразить, что делать с этой штукой, потом сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Закашлялся и расплющил сигарету в пепельнице.

— Берегите составные части, — пробурчал он чьим-то чужим голосом. — Они вам дадены не для баловства.

Он посмотрел на часы.

Стас уже у входа в зоопарк.

Станислав снова поднялся, подошел к окну и, упершись лбом в стекло, смотрел вниз и направо, в темную зелень парковой зоны. Словно мог разглядеть кого-то за три километра. Ничего он, конечно, не увидел. Вернулся к столу, раскурил еще одну сигарету и затянулся. А когда откашлялся — затянулся еще раз.

Юлия Новакова

Заклинатель корабля

Даже в наши просвещенные времена многие верят, что, разбив зеркало, вы обрекаете себя на семь лет невзгод. Но никто не говорит, что произойдет, если вы возьмете разбитое зеркало и склеите осколки. Думаю, нужно будет придумать историю об этом. Или я расскажу вам свою собственную — историю разбитого зеркала.

Я мог бы начать тридцать четыре субъективных года назад, с того момента, когда я был зачат — уже расколотым. Или я могу сразу перенести вас прямо сюда: всматриваться в тьму и размышлять над ее значением. Но это не обычная тьма. В инфракрасном свете она сияет чуточку ярче фона. Вы ошибочно приняли бы ее за чрезвычайно холодного и тусклого коричневого карлика, пока не измерили бы массу, гравитацию и состав. И вот тогда бы вы лицом к лицу столкнулись с проблемой. То, что вы пытаетесь описать, — это черный карлик[8]; остатки старой, давно исчезнувшей звезды. По-настоящему древней. И если вы не пропускали уроки физики, сейчас у вас перехватило бы дух и вы воскликнули бы: «Невероятно!»

Вот только все доказательства перед вами. Невозможное существует, измерения проводились бесчисленное множество раз, и все дали один результат. И теперь вы наблюдаете этот возмутительный объект с расстояния нескольких световых лет. Вам отчаянно хочется изучить его поближе.

И вот тут-то в этой истории появляюсь я, вместе с Джордано Бруно и четырьмя другими давно умершими знаменитыми исследователями космоса.

* * *

— Трудно разглядеть, правда?

Я вздрогнул и резко развернулся в невесомости. Посетитель не только смущал меня пристальным взглядом, но и прервал беззвучный диалог в моей голове. Это был полковник Торрес собственной персоной — в чьих еще устах столь невинное замечание может прозвучать как обвинение?

— Я не пытался его увидеть.

Полковник фыркнул:

— Врешь. Все хотят увидеть его сами, даже если знают, что ничего не разглядят.

Торрес был прав; я действительно пытался на глаз определить местоположение объекта. Однако на таком расстоянии его видимый диаметр будет меньше двух угловых дуги. Много — для любого светящегося или освещенного объекта. Такие можно без усилий заметить с первого взгляда. Но очень мало, если то, что вы пытаетесь разглядеть, — чернее смолы.

Мы преодолели почти пять световых лет, чтобы оказаться рядом с объектом, который даже не в состоянии увидеть.

— Там, — сказал я. — Звезда Ross 1015-В должна быть между теми двумя, прямо на линии взгляда. Можно заметить изогнутую линию света вокруг нее.

Полковник нахмурился.

— Это тебе корабль только что сказала, да?[9]

Я не отрицал. Я ждал, что он объяснит причину своего визита, но его лицо оставалось непроницаемым, хотя я хорошо умею считывать эмоции. Рядом со мной он всегда вел себя осторожно.

— У нас проблема с одним из шаттлов. Разберитесь с ней, — сказал Торрес с обычной своей прямотой.

Я последовал за ним через главный отсек, вращающуюся секцию. Чувствовать свой вес было странно. В отличие от большинства людей, мне всегда было комфортнее в невесомости. Но думаю, это самая незначительная из моих странностей.

В коридорах раздавалось необычное жужжание. Казалось, всем, кто уже проснулся, вдруг понадобилось куда-то идти. В основном это были военные, ученых я не заметил. К тому же Торрес упомянул шаттл, хотя никакого вылета в расписании не значилось. Мне следовало разобраться, что же происходит.

«Джордано Бруно» определенно должна знать.

Что тут творится?

Секретная информация, — ответила корабль. В моей голове эти слова прозвучали как извинение.

Я просмотрел недавние сведения. Но в доступных мне данных не было ничего, что могло бы санкционировать запуск шаттла.

Надеюсь, Торрес предоставит объяснение, как только мы доберемся.

Снова приятная невесомость; секция стыковки на оси «Джордано Бруно». Еще больше шума.

— Ближайший, — сказал Торрес. — Он слишком медленно реагирует на настройки навигации; все остальное, кажется, в порядке. Исправь это.

Как будто это так легко и зависит только от меня…

Я пристегнулся, прошептал короткое извинение «Джордано» и оборвал связь с кораблем. Затем потянулся за кабелем «Николая Коперника».

Я почувствовал присутствие чужого разума, как только коннектор коснулся моего интерфейса. И теперь я мог соединиться с этим разумом, сблизиться; видеть, слышать, обонять и ощущать вкус — все, что испытывал сейчас он. Он казался ужасно маленьким и простым по сравнению с обширной сетью разума «Джордано Бруно». Квантовые компьютеры шаттлов были на несколько порядков слабее корабельного. Если «Бруно» был человеком, то «Коперник», «Кеплер», «Браге» и «Галилей» — ящерицами. Идея состояла в том, чтобы назвать суда экспедиции в честь известных астрономов. И только корабль назвали именем того, кто формально астрономом не был.

Там.

Помехи были незначительные, но мешали работе челнока. Что с этим делать, было ясно.

Подтолкни сознание компьютера. Пусть он найдет и изучит помехи. Введи алгоритм решения проблемы. Подожди, пока он сам все пофиксит.

Две неудачные попытки. Затем шаттл позволил мне указать на проблему и решить ее.

Принюхивается. Подступает ближе. «Коперник» внезапно осознал мое присутствие и потянулся исследовать странный разум чужака. Я разорвал связь, прежде чем у него появился такой шанс.

Я вышел из шаттла.

— Готово. Теперь все должно работать.

Полковник Торрес равнодушно кивнул.

Больше ничего. Как будто ждал, что я сейчас уйду.

Но я уходить не собирался.

— Раз уж я его отремонтировал, могу ли я узнать, зачем вам нужен шаттл, да еще с подключенным к сети квантовым компьютером, — и это при том, что я пока — единственный проснувшийся контроллер? Поверьте, шаттлы могут летать и на обычных компьютерах.

— Это не твоя забота, — коротко ответил Торрес. — Свободен, — добавил он, когда я не сдвинулся с места.

Я уходить не собирался.

Торрес наконец потерял терпение.

— Свалишь ты отсюда или нет? Господи, да вы, заклинатели кораблей, — сборище придурков! Одного проснувшегося тут хватает с лихвой! Неудивительно, что вы разговариваете с кораблями — человеческую речь вы же не понимаете!

Я ушел, не сказав ни слова.

Торрес был неправ. Я выбрал эту работу не потому, что плохо понимал людей. Совсем наоборот. Я выбрал эту работу потому, что иногда слишком хорошо понимал людей.

Я хотел спровоцировать его, увидеть, насколько его разозлит мое неповиновение. И реакция полковника превзошла все мои ожидания, даже с учетом его неприязни ко мне.

Происходило что-то масштабное.

* * *

Все мы стали частью чего-то более масштабного, чем способен понять человеческий разум. Началось это с того момента, как телескопы заметили на краю системы Beta Comae Berenices[10], которая была нашим домом в течение последних двухсот лет, небольшую аномалию в траектории движения ближайшего к нам красного карлика Ross 1015. Звезда была настолько тусклой, что никто и не думал тратить на нее обсерваторное время до тех пор, пока мы не отправили часть больших телескопов во внешний пояс для наблюдения за всеми соседними звездами. При власти были сплошь параноики; а прямо под боком у нас находилась колония Чара, хотя не было ни единого доказательства, что они собираются отправить к нам корабли. Но излишняя осторожность еще никого не убивала, в отличие от обратного. Вот так мы и обнаружили массивный черный холодный объект, притягивающий Ross 1015. Доплеровское смещение[11] было настолько велико, что невидимый объект, очевидно, был просто другой звездой. Наконец мы обнаружили Ross 1015-В — вращающимся по эксцентричной орбите вокруг обычного красного карлика и приближающимся к перигелию[12] в примерно четырехстах астрономических единицах. Если бы нам тогда не повезло оказаться на прямой линии видимости, могли бы искать до сих пор. Еще так примерно с полвека.

По стандартам межзвездных путешествий «Джордано Бруно» была быстрым кораблем — это означало, что ее средняя скорость составляла около одной десятой от скорости света. Если пренебречь расширением времени, то мы спали более сорока лет. И большая часть экипажа спала до сих пор — и, если бы все шло как надо, никто не стал бы зря их будить. Мы должны были рассмотреть черного карлика — странное явление, которое вообще не должно существовать в нашей вселенной, пока она не состарится этак на триллионы лет. Разбудили только основной военный экипаж и большинство ученых, всего двести человек из шестисот. Ну и был еще я. Единственный человек, постаревший за время рейса, поскольку примерно с год бодрствовал. «Джордано» будила меня несколько раз — всегда, когда подозревала, что у нас возникла проблема, — или, как подозреваю я, когда ей было слишком одиноко.

Никто не собирался создавать квантовые компьютеры разумными, скорее это получилось случайно. Мощный ИИ, который давным-давно списали со счетов компьютерные специалисты, возник в квантовом мире, и нам приходится иметь с ним дело, особенно в космических кораблях, где квантовые вычисления оказались наиболее ценными. Чтобы найти стабильный способ его контролировать, потребовались годы. Большинство людей довольствовались простыми интерфейсами для элементарных, бытовых команд. Тех, кто мог общаться с ИИ напрямую, было очень мало. И хоть большую часть времени в таком контакте не было необходимости, если начинались проблемы, подобные люди становились незаменимы.

Не то чтобы я был против.

Все-таки корабли гораздо более приятные собеседники, чем люди.

Чужие… Едва понятные… Честные. Чистые. Преданные.

Вот из-за того, что «Джордано» преданно следовал приказам полковника о конфиденциальности, мне сейчас приходилось общаться с людьми.

В это время столовая была пуста, если не считать одной-единственной женщины, сидящей над тарелкой с давно остывшей едой. Лакшми Ранганатан была полностью поглощена диаграммами и данными, появляющимися на ее переносном экране. Она была редким исключением — ученый, отказавшаяся от мозговых имплантатов, которые позволяют получать доступ к информации в обход этих старомодных методов. Мало кто с такой инвалидностью смог бы пробиться в мир большой науки. Ранганатан была единственным таким человеком на борту — и в своем деле по-настоящему хороша. А еще она была настолько далека от обычных человеческих разборок, что пренебрегала понятием конфиденциальности просто потому, что не имела о нем ни малейшего понятия.

Во всем остальном она мыслила настолько в духе кораблей, насколько только может человек. Мне она нравилась.

— Доктор Ранганатан, — тихо сказал я. Кажется, она меня не заметила. Я повторил громче. Ответа не последовало.

Я сел перед ней. Она, должно быть, заметила движение, потому что вздрогнула и в панике огляделась.

— Извините, что напугал. Вы, кажется, в первый раз меня не услышали. Не бойтесь, мы друзья, — вы же помните меня, верно?

— Ты Икар Кейли, — сказала она.

Я улыбнулся.

— Да. Это я. Просто хотел спросить, как вы поживаете. Это ведь то, что делают друзья. Вы в последнее время не узнали чего-нибудь интересного?

— Чего-нибудь интересного?

— Чего-то неожиданного о черном карлике, странном излучении, новом объекте…

— Да, — перебила она. — Новый объект. Вчера обнаружили карликовую планету, которая вращается вокруг Ross 1015-В. Большая полуось около 20 астрономических единиц, небольшой эксцентриситет, диаметр… — Она перечисляла параметры просто по своей феноменальной памяти.

Значит, планета. И Торрес, вероятно, отправил туда десант, поскольку не хочет полагаться только на автоматизированные зонды. Я должен был знать. Я, черт побери, больше всех годился на роль пилота — если может быть пилот на корабле, который в пилотах не нуждается. Возможно, Торрес и был командиром, но я-то был оператором корабля — или заклинателем, как часто называли подобных мне. Я должен был знать обо всем, что хоть как-то способно повлиять на корабль, в идеале — о каждом нюансе этой миссии. Я подозревал, что полковник скрыл эту информацию от меня не для того, чтобы я не узнал, — он наверняка понимал, что рано или поздно я докопаюсь до правды. И промолчал просто из принципа.

Для Франческо Торреса я был почти что врагом.

* * *

Глядя во тьму, я представлял себе, как мог возникнуть черный карлик.

Я слышал, что ученые говорят об альтернативных вселенных, невероятно древних или с немного отличающимися фундаментальными константами, и о том, как они могут проникнуть сквозь барьер, отделяющий их от нашей вселенной, о капсулах пространства с ускоренным ходом времени, о сферах Дайсона[13] с чудовищным количеством вытекающего охлажденного газа… Мне лично больше всего понравился вариант, который любой эксперт назвал бы невозможным: локальные различия в термодинамике. Охлаждение белого карлика является чисто термодинамическим процессом, общим рассеиванием тепла; нет необходимости переписывать то, что мы знаем о звездной эволюции. Но что, если законы термодинамики не универсальны… Представьте себе последствия! Что, если циклы Пуанкаре, которые обычно по длительности превышают возраст нашей вселенной, могли бы проявляться локально и имели бы гораздо более краткий период?[14]

Это невозможно. Но я все равно любил эту теорию. И даже после одиннадцати месяцев нашего здесь пребывания вопросы появлялись один за другим.

Все это делало человеческие ссоры такими мизерными и несущественными. Что значит наша мелочная вражда перед лицом такой тайны? Кто мы сами, если то, за чем мы наблюдаем, не естественное явление, а порождение иной цивилизации, уровень развития которой выходит за пределы нашего понимания?

Однако я не был настолько наивным, чтобы думать, будто все смотрели на черного карлика с такими же радостью, трепетом и увлечением.

Взять, к примеру, Ранганатан: следует отдать должное ее гениальности, но ведь она напрочь лишена воображения. Ранганатан следует протоколам, которые она понимает интуитивно, астрофизика дается ей так же легко, как дыхание. Она осознает требующую решения проблему. Но ведь не представляет, что означает это открытие для человечества. Для нее это просто еще одно уравнение.

И это еще не худший вариант. Ранганатан — хороший человек, хоть и не совсем похожа на обычных людей.

Или, к примеру, Торрес. Он видит потенциальное оружие, ничего больше. Он наделен воображением — достаточным, чтобы представить себе, как мы инкапсулируем систему Чары и ускорим время, превратив всю их цивилизацию в пыль за считанные наносекунды с точки зрения нашего временного потока. Или чтобы представить, как он, если подвернется такая возможность, попросту вышвырнет их в необитаемую вселенную.

* * *

«Джордано Бруно» переживала кошмар.

Она поймала меня, когда я шел в ванную. Виски пронзило резкой болью. Я едва успел схватиться за ручку двери, прежде чем перед глазами заплясали черные пятна и я упал на пол.

— Прекрати, — закричал я, — прекрати! Ты убьешь меня!

Я кое-как собрался с силами и коснулся «Джордано», пытаясь ее успокоить. Без толку; боль не утихала и пронзала уже все тело, я чувствовал горечь на языке и резкий запах, вызывавший рвоту, слышал оглушительную какофонию, чувствовал, как острые иглы вонзаются мне в кожу. Только зрительный канал оставался недоступным. Всепоглощающая тьма.

Мне удалось коснуться главной сенсорной системы «Джордано», и я попытался добраться до ее кошмара. У людей сны рождаются в стволе головного мозга, выплескиваясь в лимбическую систему и кору. Корабли же вообще не спят. Тем не менее они могут переживать сновидения, если, конечно, этот ни разу не биологический процесс можно назвать сном. Обычно это явление зарождается в банках памяти и пробирается в сознание компьютера через сенсорную систему.

Я нашел его. Большой поток данных, провоцирующий целые пакеты странных реакций.

Корабли не чувствуют боли. Но это не означает, что определенные данные не причиняют им… дискомфорт.

Наплевав на свою боль, я заставил себя отследить поток до самого источника.

Но это не был ни один из банков памяти.

Это был настоящий сигнал. Внешний сигнал.

Что-то пытается… связаться с кораблем?!

Меня охватил ужас. Я лихорадочно искал способ оборвать сигнал. Словно издалека, я различил в этой какофонии отчетливый крик. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это я сам. Боль… звуки…

Вдруг все прекратилось. Все ужасные ощущения исчезли. Зрение постепенно возвращалось ко мне.

Тело болело, но, кажется, работало нормально. Я попытался медленно встать. Оказалось, я лежал в луже мочи. Ну, по крайней мере, не блевал.

В голове раздался тревожный голос «Джордано Бруно»:

— Ты в порядке?

Я был в порядке, — по крайней мере, мне так казалось. Намного важнее сейчас было понять, в порядке ли корабль.

Она утверждала, что с ней все хорошо, но позволила мне внимательно изучить ее разум. Я не нашел ничего настораживающего и с облегчением выдохнул, нежно погладив корабль.

Сигнал оборвался, не добившись своей цели, какой бы она ни была. Бьюсь об заклад, никто, кроме меня, ничего не заметил. Даже если бы сигнал причинил нам вред, у корабля было столько предохранителей, что нанесение повреждений, несовместимых с дальнейшим ее и нашим существованием, было на грани невозможного.

Однако, осознавая то, что мы прибыли сюда из-за объекта, само существование которого невозможно, я не слишком-то расслаблялся.

* * *

Я должен был сообщить полковнику Торресу об этом странном сигнале, но я чувствовал себя слишком вымотанным и слабым. Я долго сидел в ванной, израсходовав свои водные запасы на несколько недель вперед, а после того, как вылез и надел чистую одежду, отправился на смотровую площадку. Невесомость была сродни целительному бальзаму для тела, а окружающая тьма — для сознания.

И я, конечно, не ожидал, что полковник Торрес, у которого наверняка было полно важных дел и мест для посещения, появится там через несколько минут.

— Икар, — кивнул он мне. — Выглядишь больным.

Он знал.

Я видел свое отражение в толстом стекле: мои щеки стали бледными, я сутулился.

Торрес знал, что случилось с «Джордано», я был в этом уверен. А я редко ошибаюсь в людях.

Стало быть, он знал и то, что я не сообщил ему об этом сразу и таким образом нарушил протокол.

Пару секунд мы молча смотрели друг на друга. Я понял, что он не заговорит первым.

— Что это сейчас было? — спросил я.

— Ты о чем?

Мое терпение лопнуло:

— Не притворяйтесь, будто не знаете! Вы позволили, чтобы с кораблем что-то случилось!

С его лица исчезло невинное выражение:

— Ты ни о чем не докладывал.

— Идите к черту со своими докладами! Вы знали! Это могло убить меня!

Молчание Торреса было более чем красноречивым.

— Вы сделали это специально? — тихо спросил я.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Это секретно.

— Чушь собачья! Вы подвергли опасности весь корабль, всех нас! Я имею право знать.

Глаза полковника сузились.

— Думаешь, можешь рассказывать о своих правах, ты, кусок дерьма? Не был бы ты нужен кораблю, хрен бы вообще попал на борт! Мерзость!

Вот он наконец и высказал то, что думал обо мне все это время.

Мерзость.

Торрес не был религиозным, но именно это слово приходило ему на ум, когда он думал о таких, как я. Отвращение и гнев читались в выражении его лица и в позе, но он быстро взял себя в руки. Я хорошо умел ставить себя на место других людей. Мерзость, да.

Человек, склеенный из осколков. Рожденный с дисфункцией зеркальных нейронов, я постепенно превращался в почти нормального благодаря NGF и искусственному потенцированию ряда проводящих путей[15]. Это хорошо сработало. Даже слишком хорошо. Мне всегда хотелось меньше сопереживать другим людям. Мне не нравилось то, что я видел в них.

А людям наподобие Торреса не нравилось то, что они видели во мне. По их меркам, я был сродни врагам. Сродни людям из системы Чара — ближайшей космической колонии к той, откуда мы прибыли на Beta Comae Berenices; людям из колонии, которые, по примеру землян, начали творить со своими нейронными цепями такое, чего Торрес даже представить не мог. В том опасном месте человек мог обзавестись звериным чутьем, биологически улучшенной памятью или чем-то еще, совершенно иным и новым. В отличие от нас, они постоянно менялись, были текучими. Ни одной устойчивой черты, которую можно было бы описать. Неудивительно, что мы так боялись их появления. У нас не было бы ни шанса.

В лучшем настроении я бы высмеял Торреса. Я-то сам недалеко ушел от тех древних обитателей нашей общей колыбели жизни. Я был жестким. Посаженный на цепь собственной эмпатии — искусственно стимулированной, нетипичной, но неизменной.

— Меня не волнует, что вы думаете обо мне, — наконец сказал я, — но никогда больше не делайте ничего подобного с кораблем. Не смейте.

Как я и ожидал, Торрес не пошел за мной к выходу со смотровой площадки.

Он выяснил все, что хотел. Что бы он ни пытался сделать, это сработало.

И, вопреки моим словам, он наверняка сделает это снова.

* * *

Тебе стоит пойти в столовую, — сказала мне корабль следующим утром. Я почувствовал настойчивость в ее словах, но торопиться не стал.

Зачем? Я не хочу никого видеть.

Иди, — настаивала она. — Это важно. Сядь рядом со своим другом Лакшми. Спроси ее об успехах.

Я почувствовал внутри холодок. В наших предыдущих разговорах «Джордано Бруно» почти всегда игнорировала существование других людей. Она принимала приказы от них, соблюдала протокол приоритета доступа, который у некоторых членов экипажа был выше, чем у меня, но никогда не говорила со мной о других людях.

Это то, что сделал Торрес? Или я просто становлюсь параноиком?

Я пошел туда.

Завтракали около двух десятков человек, но Лакшми сидела одна. На этот раз она заметила, когда я заговорил с ней. Я понял, что на самом деле я с ней не разговаривал уже несколько месяцев — с того самого момента, когда она рассказала про найденную планету. Однако такое невнимание с моей стороны, кажется, ее не задевало. Даже если бы Ранганатан понимала смысл слова «друзья», сомневаюсь, что она хотела бы таковых иметь.

Направить разговор в нужное мне русло оказалось нетрудно. Ни о чем, кроме работы, она и говорить-то не могла.

Ранганатан поделилась со мной данными наблюдений, и хоть я ничего в них не смыслил, «Джордано» время от времени разъясняла мне то и это. Не сказать, чтобы что-то выглядело необычным, — если, конечно, то, что мы были на орбите черного карлика, вообще позволяло говорить об «обычном».

— Ну… звучит вдохновляюще! Что-то из этого стало прорывом?

— Не в моей сфере.

Я напрягся.

— Значит, в чьей-то другой…

— Я мало в этом смыслю. Команда, высадившаяся на Вb, сообщила какие-то новости.

— Какие новости?

— Они нашли что-то на планете. Это все, что я знаю. Я думаю, — она помолчала, — думаю, я не должна об этом знать, не так ли? Но я бы очень хотела. Это может быть связано с моей работой. Но я не знаю.

— В любом случае спасибо, — прошептал я. — Удачи. Надеюсь, вы это узнаете, если понадобится.

На ее лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Ты добр. Спасибо.

«Джордано», наверное, знала все это, но для меня информация была засекречена. Корабль пыталась сообщить мне о ней в обход уровня конфиденциальности. Раньше такого не случалось. Она не должна быть даже способной на такое. Если Торрес узнает…

Я слышал истории о неисправных кораблях, которые заканчивали лоботомизацией: их память перемещали и стирали из квантового компьютера, который, лишив большинства комплектующих, сбрасывали к оригинальным настройкам. Я не позволю, чтобы это случилось с «Джордано Бруно», которая стала моим ближайшим другом, — не позволю, если только смогу.

* * *

В тот вечер полковник Торрес пришел ко мне в каюту. Я приготовился защищать «Джордано» или Лакшми и принять на себя вину за все, что смогу, но как только я увидел его лицо, стало ясно: он явился не из-за нарушения правил безопасности.

— Я хочу поговорить с вами о вчерашнем. Извините за то, что я сказал вам на смотровой площадке.

Его извинения, хоть и были произнесены совершенно апатичным тоном, потрясли меня. Я этого не ожидал.

Должно быть, для чего-то я ему понадобился.

Я действительно должен все ему рассказать? — спросил я своего единственного друга.

Да. Не бойся, опиши, что именно произошло.

Так я и сделал.

И потом, к моему удивлению, Торрес тоже все мне рассказал. О том, как они обнаружили планету Ross 1015-ВЬ и как он отправил туда десант. Как планетологи поняли, что с объектом что-то не в порядке, как обратили внимание на странные данные спектроскопии — химические вещества на поверхности, которых не должно было там быть, если только они откуда-то туда не поступали; как они определили центр аномалии и просверлили смесь льда с горной породой и как наконец после нескольких месяцев напряженной работы нашли некое устройство.

И вот тогда-то что-то странное начало происходить с «Галилео Галилеем» и «Николаем Коперником» на поверхности ВЬ. Им не был нужен заклинатель, чтобы понять, что квантовые компьютеры способны общаться с этим устройством. Они начали серию экспериментов и узнали о нем больше. Они все еще были безумно далеки от того, чтобы действительно понимать это, и еще дальше от того, чтобы перепрограммировать его. По словам Торреса, это была огромная структура, которая проникала глубоко в планетарное тело, и никто не мог сказать точно, можно ли ее полностью обнажить. Но с помощью «Галилея» и «Браге» они наконец осмелились и попытались это устройство использовать.

Они ухитрились выстрелить с поверхности планеты несколькими небольшими камнями и в космосе сумели сформировать вокруг них многообразие, а после ускорить там ход времени. Дальнейшие измерения показали, что после этого камни состарились на двадцать миллиардов лет.

Позже эксперимент был проведен с использованием многообразий покрупнее, для чего пришлось подключить вычислительную мощь «Браге» и «Кеплера». И это сработало.

С шаттлами ничего не случилось. Поэтому они и решились задействовать космический корабль. В конце концов, в случае чрезвычайной ситуации он может функционировать и без своего квантового компьютера…

Так вот чем был этот кошмар, этот ужасный сигнал. Они провели эксперимент на крупном астероиде — и тоже удачно. Согласно их подсчетам, мощности одного космического корабля хватило бы, чтобы воздействовать на планету земного типа. А с флотом кораблей можно инкапсулировать всю звездную систему…

Наверное, ужас, который я испытал, как-то отразился на моем лице, потому что Торрес фыркнул и презрительно взглянул на меня:

— В чем дело-то? Вы должны быть довольны. Вашему любимому кораблю ничего не угрожает. И в следующий раз будете знать, что именно происходит. Вы же этого хотели, нет? Сами не подставитесь под сигнал и попытаетесь… не знаю, как-то успокоить корабль или… что вы там делаете. Это может помочь с результатами.

— Нет, это было слишком просто! — воскликнул я. — Неужели не понимаете?

Торрес смотрел на меня пристально и с яростью.

Мы всего год здесь, а уже сумели открыть секрет создания многообразия пространства с ускоренным течением времени. Нам посчастливилось найти чужое устройство, которое наш корабль способен понять…

Я видел один-единственный сценарий, в котором это событие было далеко не самым невероятным во всей прошлой и будущей истории человечества.

* * *

Вы — продвинутая космическая цивилизация. Но вы боитесь, что опасный соперник уже направляется к вам.

Поэтому вы готовите ловушку.

Заманиваете их к себе тайной, перед которой не сможет устоять ни одно любознательное разумное существо.

Даете им подсказки, но не даете решений. Ведь они могут что-то заподозрить.

Позволяете им получать желанную награду постепенно.

Позволяете насладиться триумфом.

Позволяете использовать новообретенные знания.

Позволяете им самим вывести себя из игры.

* * *

Как Торрес и его люди могли не понимать этого?

И тогда мне стало ясно, что он тоже это понимал, конечно, понимал. Он был упрямый, но не глупый. Этот сценарий, как и тысяча других, много худших, тоже промелькнул у него в голове. И он отбросил их все, следуя одной цели: заполучить оружие против Чары, а однажды, возможно, и против Земли. Он пошел на осознанный риск.

Я рассказал ему об этом, и он посмеялся надо мной.

— Оружие есть у нас, не у Чары. И эти мерзавцы никогда не отступятся. Вы думаете, может случиться катастрофа, которая погубит всех нас? Конечно, может! Именно поэтому мы здесь. Мы отправили все данные на нашу планету, прежде чем начали эксперименты. По-вашему, мы идиоты? Это могло убить нас. Но плевать. Мы — расходный материал. Знания — нет.

Мне стало не по себе. Он действительно хотел применить эту штуку…

Забудьте про все возможные инопланетные ловушки. Я способен и ошибаться на сей счет. Но даже если это не причинило бы никакого вреда, кроме контролируемого, — нацеленное нами с хирургической точностью оружие…

Я попытался это представить. Целая система инкапсулирована. В одно мгновение ока превращена в выжженные камни, вращающиеся вокруг нового черного карлика. И это был лучший вариант. Люди могли никогда не выбраться наружу, лишь жить внутри миллиарды лет, пока позволяла бы их звезда. Если бы мы первыми испытали это оружие на колонизированной планете, мы бы отрезали ее от звезды, медленно убивая всех, погружая их цивилизацию в самый ужасный и безнадежный хаос, который только можно себе представить.

Я едва заметил, когда Торрес ушел. Кровь шумела у меня в висках.

Какие чудеса дарует нам это устройство, если мы научимся им управлять… Упростит ли космические путешествия? Насколько широк радиус его воздействия? Способно ли оно инкапсулировать себя? Знает ли корабль ответ на какой-то из этих вопросов или разбирается во всем этом так же плохо, как мы?

Но военное применение устройства казалось неизбежным. Время чудес наступит позже… если вообще наступит. У Торреса ужасно ограниченное воображение — но ровно такое же и у большинства тех, от кого зависит решение.

«Мы — расходный материал», — его слова все еще звучали у меня в ушах. Внезапно я понял, что надо делать. Если только получится.

Я попытался объяснить это «Джордано», радуясь, что мне не нужно говорить вслух, потому что голос мой сейчас наверняка бы дрожал. Я боялся, что корабль не поймет — в конце концов, она была искусственным интеллектом, — способна ли она вообще представить себе последствия всего этого для нас?

Но она согласилась без колебаний. Она считала, что это возможно, и готова была сделать это, если только представится шанс. Она хотела это сделать. Она размышляла над этим с тех пор, как узнала об устройстве: планировала, как расширить мой доступ и даже передать мне право аварийной команды.

Я мысленно погладил корабль — нежно, но очень грустно. И поблагодарил ее за это решение. «Джордано Бруно» была права, и настоящий Джордано Бруно тоже был прав. И он не боялся сообщить всем правду.

Которая в конечном итоге стоила ему жизни.

* * *

Еще одно испытание устройства было запланировано через неделю. Я боялся этого дня. Не потому, что убью всех нас, даже невиновных — таких, как Лакшми. Это была небольшая цена за спасение остального человечества.

Но я боялся за «Джордано». Я не знал, смогу ли сделать то, что будет необходимо.

Большинство этих дней я провел в беседах с кораблем, хотя понимал, что это только усложнит принятие решения. Но если бы вы могли провести последние дни с вашим единственным другом, разве не позволили бы вы себе наслаждаться этим временем как можно дольше?

Когда пришла пора, я почувствовал странное спокойствие, почти невозмутимость.

Просто следуй плану, который вы столько раз обсуждали с «Джодано»… Все ведь готово.

И начался кошмар. Я насильно ворвался в память «Джордано», создав аварийную ситуацию.

И перехватил управление.

Позволить «Джордано» изменить вводные данные эксперимента. Наблюдать, как зашкаливают показатели сенсорных датчиков. Оружейные системы. Попытаться разрушить оборудование всем, чем только можно.

Готово. Мы находимся в замкнутой капсуле пространства — «Джордано Бруно» и планета. Устройство не достанется никому… Там может быть больше таких же, намного больше… но с этим ничего не поделаешь.

Ты знаешь, что делать.

— Знаю. Прости, — прошептал я и запустил процесс.

Разрушение сознания «Джордано Бруно» длилось не больше получаса, которые показались мне вечностью. Меня удивило, что это не вызвало боли; просто постепенное угасание всего, что я так близко узнал, всего, что почти уже стало частью меня.

Позже меня нашел Торрес: я лежал на полу, свернувшись калачиком, и неудержимо рыдал, игнорируя его вопросы. Мне крупно повезло, что он тогда не убил меня; но он не был жестоким или склонным к насилию. Он просто был уверен, что всегда поступает правильно…

Ни следа информации об устройстве в бэк-апах лоботомированного корабля не осталось. Я успокаивал себя этим в те моменты, когда скучал по «Джордано» так сильно, что готов был убить себя.

Повезло мне еще и в том, что я ничего не знал, — «Джордано» сама изменила вводные данные, так что Торрес и его таблетки правды не вытащили из меня ничего полезного. Через неделю после инцидента они сдались. Меня закрыли одного в каюте, в мучительном одиночестве, с огромной пустотой внутри, — ожидать судебного приговора.

Ранганатан позже разрешили увидеться со мной. Я был так рад видеть ее, что едва не расплакался.

— Скажите мне, — спросил я ее, когда наконец собрался с силами, — как выглядит небо?

Я представлял себе абсолютную темноту вокруг, ведь ничего не должно было проникнуть сквозь пузырь нашего пространства-времени до тех пор, пока мы не умрем, — и еще миллионы лет после этого… Но я не представлял себе, как ошибся.

— Поэтому я здесь, — сказала она своим обычным равнодушным тоном. — Сегодня стало видно небо, и оно… другое. Никто не может узнать ни одной звезды. Нет ни единого известного нам созвездия. Но картина, которую мы видим, совпадает с предсказаниями слияния нашей галактики с М31 — галактикой Андромеды. Мы видим, что находимся в большой эллиптической галактике с полосками пыли и газа — следами предыдущего столкновения. Возраст наблюдаемых звезд согласуется с нашими наблюдениями.

Пару секунд я не мог понять, о чем она говорит. Потом все встало на свои места, и я расхохотался, словно безумец. Ранганатан спокойно наблюдала за мной.

— Она не ускорила нас! Она замедлила нас! Корабль поняла, как нас замедлить!

Я хохотал без умолку до тех пор, пока у меня не начали болеть мышцы.

Я никогда еще так не скучал по «Джордано Бруно», но в этот самый момент я смог наконец смириться с тем, что потерял ее.

Она могла убить нас. Я велел ей убить нас. Но она нашла другой способ. Возможно, она даже не знала, сработает ли это, иначе помешала бы мне сделать то, что я считал необходимым, но она попыталась — и это сработало. Мы больше не несли угрозы представителям нашего вида. Скорее всего, мы были последними его представителями, перенесшимися на четыре миллиарда лет в будущее за одну-единственную субъективную неделю.

Старый новый мир. Сколько всего нам предстояло увидеть. Сколько всего изучить. Может, даже пришла пора помириться с Торресом.

В этом будущем все было возможно.

Перевод Елены и Ирины Шевченко.

Сергей Легеза

Вид на гору Фавор

19 июня. Полдень

— Ну же! — шептал сквозь зубы Томас — не то себе самому, не то рыжему пятну, только что проявившемуся в переплетении ветвей. — Давай!

Пятно перетекло под лучи полуденного светила, появились круглая морда, тяжелые лапы, остроконечные уши.

Еще шаг! Еще полшажочка! Внезапный азарт охоты спирал дыхание и плавил кости. Давай, зверюга!

И тут под ногой Бладджета хрустнула ветка.

Томас вскинул штуцер — безотказные бейкеровские «двадцать два дюйма», — однако уже знал, что не успеет. Никто бы из людей не успел.

Щелкнул замок.

Рвануло, словно из пушек Адмиралтейства на тезоименитство короля. Позабытый звук, тяжесть штуцера, запах черного пороха, вкус перца и гари на губах… Словно вкус жизни. Да, этого ему и правда не хватало дома.

— Ах! — Макги в досаде хлопнул себя по бедру. — Мимо!

Это Томас увидел: как прошла, буравя зелень подлеска, пуля. Там, где миг назад была лобастая голова зверя.

Земля Ксанада обостряла чувства: это было и благом, и злом, а некоторым от такого случалось сходить с ума.

— Простите, господа, — Бладджет кашлянул, неловко прижимая к груди ружье и кланяясь. — Простите, виноват. Видит Бог, я сделал это без умысла и случайно.

— Ну да, — проворчал чуть слышно Макги. — Видали мы такие случайности, мастер Томас, сэр. Чтоб мой папочка так вот случайно заделывал всех своих детишек.

Там, куда прянул зверь, лениво колыхнулись и замерли ветви: будто и не было ничего.

— Поедемте назад, сэр, — сказал Макги уже погромче. — Ну ее к бесу, эту зверюгу. Давайте, мастер Томас, сэр, я только ружье заряжу…

Свою партию он вел отменно — даром что ирландец. А может, именно поэтому: такое ведь чертово племя эти лукоеды…

— Сэр Артур, — сказал Томас, чувствуя, как и в его голосе дрожит искренняя досада, — отчего же вы не стреляли?

Герцог ухмыльнулся.

— Ах, Томас, я ведь говорил: охота давно мне наскучила. — (Макги, уже надорвав обертку и всыпав из патрона отмерянное количество пороху, закладывал в дуло свою специальную пулю: Томас видел мертвенный отблеск между пальцами.) — Да и что за докука всаживать в такого красавца заряд? Бросить на пол шкуру? Прибить голову над камином? И рассказывать за пятичасовым чаем, как ты убил бога? Глупое тщеславие. Вот подчинить его, подобно здешним магам, силою воли… А убийства — пусть остаются простецам вроде вашего слуги.

Орудовавший шомполом Макги замер. Глянул исподлобья: Томас готов был поклясться, что ирландцу не по себе. Потом тот протянул штуцер, и Томас принял его, небрежно положив на сгиб локтя. Когда придет время, взвести курок можно будет одним движением ладони.

Оружие — ореховый приклад, все еще теплый после выстрела ствол, гравировка вдоль ложа — было настоящим. А вещи нового века, как, скажем, психокинетический метатель Стетсона и О’Нила — каучуковые накладки, толстый граненый ствол, — все они теперь по ту сторону, там, где небо не напоминает цветом вылущенный горох, а трава всегда остается травою. И отсюда, с этой стороны мира, они казались мертвыми рядом с тяжеловесной силой старого штуцера.

Похожей силой веяло от сэра Артура: в том, как он стоял, в развороте плеч, в посадке головы…

Только бы не догадался. И только бы мы не ошиблись.

И тут заговорил, с усилием выталкивая из себя слова, Гудвин Бладджет:

— Значит, вот так? Уподобиться здешним магам, стать ими? А людишки пусть занимаются своими малыми делами и не пугаются под ногами?

Голос его дрожал от напряжения.

Сэр Артур оглянулся, пожал плечами:

— Гудвин, вам ли не знать: это волшебная страна. Но что противопоставлять волшебству, кроме чуда? И как с таким совладать нашим душеводам? Этим, нынешним виршеплетам, которым так далеко до тех, кто открывал сюда дорогу.

Томасу доводилось видеть Кольриджа: года за два до его смерти, на приеме в Адмиралтействе. Тот читал лекцию о Шекспире: вспоминал «Бурю», утверждал, что «смуглая леди» на самом деле была «зеленой», а значит, он, Сэмюэль Кольридж, не первый, кто торил тропинку в новый мир. Мол, Шекспир, наверное, был в «нездешних садах», богатством которых Британия прирастает сильнее, чем индийской торговлей или китайским серебром, — к радости мастера Бладджета, представителя Ксанадской Торговой компании. Потом Кольридж читал стихи. Рассеянный взгляд и дрожащие пальцы. Сладковатый запах лауданума в каждом выдохе.

Ах, подумал вдруг Томас с острым отчаянием, и что бы в тот летний день к поэту не явиться какому посетителю: из Девоншира или из Порлока. Задержать, заговорить, не дать словам сложиться в открывающие путь строки. И не было бы страны Ксанад, мира проклятого и безумного — и заражающего своим безумием всякого, кто к нему прикасается.

Тогда сэр Артур остался бы в Лондоне, сделавшись, скажем, премьер-министром. И был бы спасен.

Вдруг заныло сердце: не сумеем. Ни за что не сумеем.

— Виршеплеты, да… — Бладджет взял оружие за ремень, нервно вытирая вторую руку о полу одежды. — Они тоже, вы правы. И еще французы. И русские. Эти ведь тоже куда-то уходят — и как бы нам однажды не встретить их здесь. Правда, с такими, как у французов, поэтами… Говорят, им пришлось интриговать, чтобы убить того русского… — щелкнул пальцами. — Александэр Поуш… Пуж… Не вспомню. А мы… мы должны быть готовы.

Сэр Артур чуть улыбнулся, повернул к негоцианту голову:

— Дверь, единожды отворив, уже не закроешь. Уж я-то знаю, поверьте.

И тут Амар, что все это время стоял неподвижно, присел вдруг, касаясь травы кончиками пальцев. Поднял руку.

— Тихо, — сказал. — Смотрите по сторонам. Зверь снова недалеко.

16 июня. Утро

Секретарь был ему незнаком. Потел, стараясь не глядеть на Томаса, то и дело запускал два пальца за тугой ворот мундира. Принимался перекладывать на столе стопки бумаг, чернильницу, ксанадское перо в виде резной колдовской кости — из тех, на кончике которых цвет чернил меняется по необходимости и по воле пишущего.

Потом отворилась дверь, вошли двое: сюртуки, словно у судейских, только вот одному, ирландцу, подошел бы солдатский мундир, а другому — жетон душевода. Второй-то и сел сбоку от стола, близоруко помаргивая на Томаса.

Первый остался стоять в шаге от дверей — как раз за спиной. Стоял молча, но присутствие его ощущалось, будто камень статуй в храмах Карнака: холодный и мертвый, но несущий угрозу. Словно все тридцать веков глядят тебе в спину.

Вдруг второй, так и не сказав ни слова, поднялся и вышел, кивнув секретарю.

Тот промокнул пот со лба.

— Прошу вас, господа, — махнул рукою. — Его Светлость вас примет.

Томас недоуменно обернулся — оказалось, ирландец остался, где был.

Но уж вперед меня ты не пройдешь, подумал со злостью, шагая в дверь.

Однако, когда четверть часа спустя мир перевернулся и встал с ног на голову, присутствие ирландца показалось ему меньшим из зол.

— Так-то, джентльмены, обстоят дела. — Господин премьер-министр, сэр Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн, выглядел бледным и осунувшимся. Теребил ксанадское кольцо, с камнем для остроты разума. Второй камень — оправленный в серебро аметист для разжижения крови — был воткнут в широкий галстух. — Не стану говорить, что за стены кабинета сказанное мной выйти не может.

— Сколько у нас времени, ваша светлость, сэр? — спросил Томас.

— Господин Пюисегюр осматривал Его Величество утром и ручается за шесть дней.

— Полагаю, мы успеем, сэр. Не можем не успеть. Да и люди Его Величества в Ксанаде, несомненно, приложат все силы, чтобы…

Премьер-министр вздохнул, поднялся, открыл секретер. Вытащил лист веленевой бумаги — помятый, в темных пятнах.

— А вот об этом, — сказал, протянув его Томасу, — во всей стране знают шестеро — включая теперь и вас, господин Элрой. И, например, Фицпатрику кажется, что это непозволительно много.

Ирландец чуть склонил голову набок. Казалось, происходящее его забавляет. Был он при сэре Уильяме кем-то вроде конфидента — хотя что за конфидент из ирландского сержанта, Томас представить не мог.

А когда Томас дважды перечел документ и поднял глаза, ирландец хмыкнул:

— Ваша светлость, сэр, может, и не стоило? У джентльмена, как посмотрю, в мозгах теперь такое — в пору снова душевода звать.

— Как это возможно, сэр? — спросил Томас. — Если это убийство, то значит… значит…

— Вот это вам и предстоит выяснить. И, по возможности, не прибегая к помощи сэра Артура: мы не вправе рисковать, увы. Доверять там вы можете лишь Фицпатрику, отныне он — ваша тень и ваша нянька.

Томас кивнул:

— Спасибо, ваша светлость, сэр, я и сам хотел зашить себе карманы — а теперь-то будет повод.

Сержант Макги ухмыльнулся:

— Я сразу смекнул, что мы поладим, сэр.

16 июня. Полдень (и вне времени)

Томас вдруг понял, что судорожно сжимает кулак. Вздохнул, расслабил руку. Свесил ее вдоль тела. Тут же поймал себя на том, что теперь теребит подол мундира.

Проклятый ирландец косился насмешливо. Хорошо хоть молчал.

— Господа… — Из тени выдвинулся душевод: коротконогий щуплый девонширец, для разнообразия одетый не в сюртук, но в халат толстого шелка-сырца. В бледно-желтом свете гудящих ламп цвет халата был неуловим: не то голубоватый, не то салатный с густой изумрудной прозеленью.

Потом он повел рукою — и Томас увидел узкий, плечами заденешь о стены, проход, которого — он побился бы об заклад! — миг назад не было.

Солдаты у дверей остались недвижны: два истукана в сверкающей серебристой броне, с опущенными забралами, психокинетические метатели на плечах. А может, и вправду — никакие не солдаты, а статуи?

Один из них переступил с ноги на ногу.

Узкий проход вел, закручиваясь: влево, влево, влево и, кажется, вниз. Потом выровнялся, раздался — и вывел в небольшой зал. В центре — два черных зеркала-резонатора со слабо флюоресцирующим кругом между ними. В круге невысокий столик на ножке, на столике толстая, пальца в три, свеча. В двух шагах от столика, на полпути от него к одному из зеркал, в пол была вделана отполированная бронзовая пластина.

Ирландец, словно делал уже это много раз, ступил на пластину. Томас, поколебавшись под строгим взглядом душевода, встал рядом.

— Господа, — произнес душевод бархатным обволакивающим голосом, — все металлические вещи весом более половины фунта надобно оставить вон там, на столике.

Показал рукою, но ни Томас, ни ирландец не сдвинулись с места.

Душевод вздохнул и зажег свечу. Отошел за зеркала и заговорил, пристально глядя куда-то над их головами:

— Пленительное место! Из него, в кипенье беспрерывного волненья, земля, как бы не в силах своего сдержать неумолимого мученья, роняла вниз обломки, точно звенья тяжелой цепи…

По мере того как слова скользкими рыбками выныривали из волн бархатистого голоса, свеча разгоралась. Огонек ее словно менялся в цвете: сперва красный, он стал желт, потом подернулся синеватой рябью — и наконец в нем заплясали зеленые искры. В зеркалах свеча отражалась по-разному: в левом играло зеленовато-желтое пламя, в правом же, отставая на несколько минут, бился все тот же красноватый огонек, который танцевал над фитилем свечки в самом начале.

— …между этих скал, где камень с камнем бешено плясал, рождалося внезапное теченье, поток священный быстро воды мчал…

От огонька к огоньку в отражениях протянулся тусклый радужный мосток: словно туманное дыхание, словно дымка над утренней рекою.

Томас почувствовал, как вспотели ладони.

Дымка уплотнилась, дрогнула — тым-тым-тым — короткими всполохами, рассеиваясь и снова наливаясь жемчужно-красно-желто-зеленоватым светом. А Томас понял, что всполохи и удары его сердца резонируют друг с другом — и не ясно, что чему задает ритм.

Душевод все ронял:

— …и из пещер, где человек не мерял ни призрачный объем, ни глубину, рождались крики…

И Томас — здесь, сейчас, в мерцающей полутьме — услышал тихий стон-вскрик-шепот. Тысячи голосов не в лад тянули бесконечную литанию, резонировавшую с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, с мерцанием туманной мглы.

Голос душевода изменился: сделался глуше, будто отодвинулся на несколько шагов, зашел за некую преграду; но и чуть быстрее слова не падали мерными каплями, а позванивали быстрыми горошинами по стеклу:

— …и тень чертогов наслажденья плыла по глади влажных сфер, и стройный гул вставал от пенья, и странно-слитен был размер в напеве влаги и пещер…

Томас не мог отвести взгляд от дымки: брошенной сверху завесы, поволоки, — там изгибались тени, пахло, как в грозу, а в волосах проскакивали быстрые сиреневые искры.

Томас сделал шаг, потом еще один, дымка не приближалась, но делалась все плотнее, превращаясь в проход, в дыру, в коридор огней, в звон хрустальных колокольцев и хруст ледяных кристалликов под ногами.

Он еще слышал взбирающийся вверх-и-влево голос душевода — но так, будто слова стали смутными полуснами, а за ними тянулись видения другие, обещая небывалые наслаждения и опасности.

И потом Томас понял, что уже не идет, а стоит, судорожно вцепившись в руку ирландца, а над ними, слева, справа, со всех сторон, поблескивает, переливаясь холодной радугой, кристаллическая пещера.

Журчала вода, в воздухе витали странные ароматы.

— Добро пожаловать в Ксанад, благословенную страну, сэр, — произнес ирландец и, кажется, подмигнул.

Томас Элрой вне времени

Он всегда жил, чувствуя, что родился слишком поздно. Все, что могло случиться на старой доброй Земле и в старой доброй Англии, — уже случилось, а ему остается лишь скучная верная служба.

Нет, ему пришлось послужить… До сих пор, спустя три года, он порой просыпался, со страхом думая, что увидит вокруг бревенчатые, проконопаченные мхом стены форта Ллойд. И что разбудил его не лай бродячих собак, но крики краснокожих дикарей. И он хорошо помнил, с каким звуком впиваются в красное сукно мундира стрелы с каменными наконечниками. Помнил тяжесть полковника Озборна, завалившегося в седле, крики солдат позади, когда он гнал прочь, придерживая сползающего полковника, по узкой — кони едва помещались бок о бок — тропе. Тогда-то, бросив уже бесполезный психокинетический метатель и лежа в ночной тишине, левой рукой прикрывая рот стонущему полковнику, а правой сжимая мокрую от пота рукоять ножа, он впервые почувствовал, как тонка грань, отделяющая спокойное цивилизованное существование от дикости. И ему понравилось это чувство.

Но там, как ни круги, была возможность не для подвига, лишь для размеренного освоения, переваривания территорий, куда ступила уже нога не только «красного томми», но и серого сюртука-чиновника королевской администрации. И он даже мог вообразить себя — постаревшего и в сединах, несущего цивилизацию в отдаленные земли и страны, но позже, лет через двадцать, после головокружительных приключений и военных трофеев.

Так что когда полковник Озборн вернулся в строй, был переведен в Министерство по делам колоний и там вспомнил о молодом офицере, рисковавшем ради него жизнью, Томас тотчас согласился пойти к нему порученцем.

Служба при одном из — называя вещи своими именами — шпионов Империи оказалась настолько же скучной и выматывающей, как и дежурства в форте Ллойд: только вместо заснеженного канадского леса приходилось смотреть на ровный голландский пейзаж или — раз-другой — на зеленые альпийские луга. Но чаще были узкие улочки городков, пыльные коридоры, неприметные господа — очки, залысины, прилизанные бачки, бледные улыбки…

Рутина, но к тому моменту с рутиной он успел смириться. А вот одна из ночей на бельгийско-французской границе, закончившаяся скользнувшей в карету укутанной фигурой и гонкой сквозь дождь, открыла полковнику путь наверх, а ему, Томасу, — возможность быть вызванным к высшим чинам государства с поручением, от которого и вправду могла зависеть судьба всей Империи.

Так ему говорили, а он верил, — поскольку, если не верить в это, во что же верить вообще?

16 июня. Вечер

— …но даже изумруды с рубинами — ничто, всего лишь магнетическая сила для хватких людей вроде господина Бладджета (не в упрек вам, Гудвин, будь сказано). Они привлекают внимание, заставляют сердца биться сильнее, но и только. Не в них смысл.

— А в чем же тогда, сэр Артур? В «умных вещах»? — предположил Томас.

Господин Бладджет истово закивал. В ухе его качнулась тяжелая серьга из орихалка — как раз «умная вещь», для облегчения подсчетов прибыли.

Генерал-губернатор, однако, отрицательно качнул ладонью:

— «Вещи» полезны, к тому же они приносят прибыль, и заоблачную, но — нет. Главное — самый этот мир.

— Простите, сэр, но в каком же это смысле?

Сэр Артур отложил позолоченную, с костяной рукоятью вилку, щурясь на реку Альф: вся терраса была кроваво-золотой от закатного света. Зеленые и желтые облака скользили, отражаясь в алой воде, а радужные деревья, встававшие вокруг, отбрасывали на стол, на приборы и одежды сидевших патину теней. Томас, поворачиваясь направо, всякий раз видел четкий горбоносый профиль герцога.

Слева трепетала веером госпожа Франческа, супруга полковника Хэвиджа. Глядела на сэра Артура обожающе, а тот продолжал:

— Люди почти достигли пределов своего мира: тот сделался мал и известен. Когда господин Месмер принял приглашение Королевского общества — и когда открытие господина Кольриджа предали огласке, — мир изменился навсегда. Без психокинетики он был бы совершенно иным: представьте, господа, что случилось бы, не окажись при Трафальгаре на флагманском корабле доктора Филдса. Гибель Адмирала стала бы неизбежной, а тогда — неизвестно, чем закончилась бы вся баталия. Или не узнай мы вовремя о бегстве Бонапарта с острова…

— Ну, — сказал Томас, — тогда у моего сержанта Фицпатрика была бы возможность лишний раз отличиться.

Вокруг сдержанно засмеялись. Сэр Артур отсалютовал Томасу бокалом:

— А между тем корабли Адмирала уже достигли Южного материка, Клаппертон же открыл верховья Нила — говорят, озеро Эдварда просто изумительно.

— «С Нилом все в порядке», — пробормотал Томас, вспомнив сообщение, присланное Клаппертоном через его душевода.

— И что же? — недоумевающе спросила госпожа Франческа.

— В том-то и дело, что ничего, — ответил сэр Артур. — Ничего. Мы вступили в век Известной Земли. Отныне наш мир — там — будет делаться все меньше и меньше. Уже сейчас на верфях закладывают корабль, должный преодолеть Атлантику за пять дней. Пять дней там, где нашим отцам требовалось все тридцать пять. И куда нам посылать своих сыновей? Воевать с маратхами? Увольте, с ними справлялся даже я.

Снова сдержанные смешки.

— Но что же в плохого в подобном положении дел? — спросил Хэвидж.

— Нам некуда будет идти, — просто ответил герцог. — Мы вмерзаем в свое могущество и в свое изобилие, словно рыбы в лед. Противостоять Франции? России? Смешно…

— Но мы нашли Ксанад… — тихо проговорил Томас, и генерал-губернатор поднял вверх палец.

— Именно, господа, именно! Здесь не работают психокинетические машины. Сюда нет доступа нашей технике. Здесь приходится все снова делать руками, путешествовать в седле и покорять силой пороха. Мы обрели мир, где в избытке главное — свобода.

— И вы полагаете, сэр, — сказал Томас, — что в этом будет наше спасение?

— Разве я говорил о спасении? Это даст нам возможность развиваться, идти вперед, создавать новый мир для нового народа. А уж спасение… Никакого смысла в этом слове я не вижу.

— А еще здесь есть боги, — сказала негромко госпожа Франческа.

И за столом вдруг установилась напряженная тишина.

Записки Томаса Элроя

Аккуратные четкие строки, завитки и округлости букв. Привычка, от которой не так-то просто отказаться. Провел день — опиши его.

Страна Ксанад — потрясает. И это не пустое слово. Это буквальность: у меня, кажется, до сих пор подрагивает все тело. Цвета здесь необычны и ярки, но они не режут глаз, а ласкают его. Звуки насыщенней, а запахи — столь отчетливы, что можно различать малейшие их нюансы. Не знаю, как после такого возвращаться в Британию, в ее дым, багровую копоть и гудение психокинетики.

Когда думаешь так, теория сэра Артура кажется не столь уж невероятной. Сам он, кстати, производит впечатление человека радушного — противу всех ожиданий. И противу слов Фицпатрика, уверявшего, что во время войны с Бонапартом они считали губернатора — тогда генерала — человеком сухим и отстраненным.

И полагаю, это тоже — влияние Ксанада. Благословенной страны, за которую вправду можно убить: тут подозрения господина премьер-министра не так уж дики, а обвинения «меморандума Холла», пусть довольно несвязные, обретают плоть.

Я не знал, но амброзию, чтобы доставить ее в Лондон, запаивают в фиалы из горного хрусталя: по-другому эта животворная жидкость просто не может пересечь границу миров. Как не может пересечь ее и многое иное. Завеса пропускает плоть и разум — но не то, что этот разум вырвал у природы. Не то, что изменило наш мир. Здесь психокинетика не работает: словно тут нет избытка витальности, который доктор Месмер открыл в нашем мире.

Странно, но «умные вещи», вывозимые в наш мир, завеса пропускает безропотно.

А еще в стране Ксанад есть боги.

Кажется, Фицпатрика и прочих посвященных в дело эти предрассудки пугают.

Потом он остановился, раздумывая на короткий миг, и дописал внизу листа:

По делу пока что — ничего.

16 июня. Ночь

Заснуть Томас не смог. Лежал, укрытый тонким пледом, и чувствовал, как душит его опустившаяся на дворец ночь. Его первая ночь в мире чудес.

Наконец встал, оделся и вышел на террасу. Теперь здесь было пусто, столы убрали, ветер вымел мраморные плиты, и в зеленоватом свете луны те казались водной гладью. Красноватые же воды Альфа — наоборот: перекатывались ониксовой мелкой рябью. Казалось, по его волнам можно ходить.

К площадке над рекой, двадцатью фугами ниже, вела изломанная зигзагом лестница — там, внизу, должен был стоять ночной пост стражи.

На середине лестницы Томас остановился: накатил страх, почудилось, что ступени делаются мягкими, пружинят под ногою. Звезды, каких никогда не увидишь над Островом: казалось, их можно сгребать с небосклона горстями. Но пришло чувство, что отведи взгляд, и они станут медленно, неостановимо вращаться, взбиваясь в густой звездный творог.

А потом показалось, что площадкой ниже стоит кто-то большой, косматый и страшный, что шагни в темноту — и уже не вернешься, не будешь тем, кем был, и не станешь тем, кем стать мог бы, не встреть ты этого, страшного и косматого.

Нужно было перебороть себя — перебороть, чтобы не остаться там, во тьме, в душном кошмаре. И он сделал шаг, потом еще один и еще. Медленно приподнял голову: кто там, внизу, на площадке?

На площадке (пятачок, вынесенный над скалистым берегом Альфа, полукруглый, ярда в четыре в поперечнике) стоял кто-то из сержантов: Томасу даже показалось, что он помнит лицо, — но подошел, вгляделся пристальней («Сэр!» — рявкнул тот и вытянулся во фрунт)… нет, ложная память, откуда бы ему знать этого сержанта? Да и любого другого.

Он подошел к балюстраде, ухватился покрепче (камень, против ожидания, оказался неприятно теплым: словно спина зверя). Стоявшая над рекой здешняя луна — словно вытаращенный глаз покойника. И покойником становился под ее светом любой из живых. А может, подумал он, она лишь проявляет то, что мы скрываем сами от себя? Может, мы и вправду мертвы: восстали из гробов, которыми сделались наши чистенькие, уютные дома, высосали досуха свой мир и пришли умертвить этот? Много ли поэтов дал Озерный Колледж за последние десять лет? Да и вообще — с момента основания его Кольриджем? Не душеводов, а именно поэтов, тех, кто умел бы не складывать заученные — слово к слову — строки, а создавать новое, являть не ставшее из небыли?

И сразу подумалось: а мои ли это мысли? Или наоборот: причина, что он об этом думает, в том, что через него думает другой? Бог, демон, сила сверхчеловеческая? Как отличить действие божества или демона, если в один момент ты — еще ты, а в следующий — уже другой человек? А то и не человек. И в чем тогда будет разница? И будет ли?

Стало тяжело дышать.

Сзади кашлянул сержант, Томас едва не подпрыгнул, но совладал с телом, сильнее вцепился в камень балюстрады. Отчаянно не хотелось оборачиваться — до зубовного скрежета, до сведенных судорогой челюстей.

— Я вам расскажу сказку, сэр. Хотите? — спросил сержант из-за спины. (Голос мягкий, словно шелк; и будто крохотные колокольцы позванивали в нем).

Не став дожидаться ответа, продолжил:

— Рассказывают так: однажды Проливающий Кровь решил заключить союз с Таящейся-под-Луной. Проливающий Кровь хотел сойти в Железном лесу в колодец, что ведет в подземную страну, к источнику мудрости. Но добраться до источника можно было лишь по косам Таящейся-под-Луной — ибо никакая веревка не смогла бы проницать шесть слоев мрака и шесть слоев тумана. В обмен на ее помощь Проливающий Кровь пообещал принести три капли из источника мудрости: чтобы видеть будущее, чтобы жить вечно и чтобы заклинать словом любую живую тварь. Сам же Проливающий Кровь отдал Таящейся-под-Луной в залог свою душу, поместив ее в драгоценный камень.

Голос сержанта шуршал мокрым шелком, а Томас не мог откликнуться ни словом, руки и ноги сковала слабость, сердце стучало ровно, сильно, словно тело и голова находились в разных мирах, не зависели друг от друга.

— …И когда Проливающий Кровь пробил шестую завесу тьмы, оказалось, что мрак и туман вошли в него, помутили его глаза и он теперь не видит черного и белого, прямого и ровного, не слышит добрые слова, не может идти прямым путем. Но и кривые тропы ведут к цели, и Проливающий Кровь сумел добраться до источника и получить, что хотел: глоток для себя и три капли для Таящейся-под-Луной. Но когда он снова проходил сквозь шесть слоев мрака и шесть слоев тумана, он изменился вновь: и левое сделалось для него правым, а верх — низом; отныне он не помнил договоров и мог ходить только задом наперед. И случилось так, что когда Проливающий Кровь долез до верха, душа его не захотела к нему возвращаться — слишком уж тот изменился, и душа не узнала хозяина. И до сих пор она хранится отдельно от Проливающего Кровь, а тот жаждет снова ее получить — хотя не сумел бы с ней теперь соединиться.

Томас, не чувствуя ног, сумел повернуться: светила луна, но тот, кто рассказывал ему дикую туземную сказку, был словно в тени — большой, косматый, горбящийся, со свешивающимися до земли руками.

Пошел полукругом, странно переставляя ноги: словно пятки его были вывернуты задом наперед. Остановился, сел на корточки, луна зеленовато сверкала в его глазах, хотя лицо странным образом продолжало оставаться в тенях.

— Ты, похоже, даже не понимаешь, о чем я рассказываю, верно? Я — мы — предлагаем человечку помощь, а человечек даже не видит, что почти погрузился в пучину.

— Господь пастырь мой, он подведет… проведет меня… — немо шептал Томас, путаясь в словах, — будто в этом мире Божье Слово норовило сделаться просто словом, ничем не лучше и не хуже слов остальных.

Существо же вдруг вздернуло угловатую голову, словно принюхиваясь. Заворчало глухо, притопнуло кривыми вывороченными лапищами:

— Нам пора уходить — он нас учуял. Но мы еще встретимся с человечком. Встретимся.

От дворца пришел ветер: резкий, горячий, задувающий так, что засвистело и завыло над рекою внизу. Согбенная фигура существа расточилась, распалась, просыпалась пеплом, полетела Томасу в глаза мелкой пылью. Пыль эта набивалась в рот и нос, невозможно было ни вздохнуть, ни крикнуть, он судорожно смахивал пепел, сделавшийся красным, словно кровь, — и вдруг сел на постели, тяжело дыша. Сердце билось в горле, глаз было не раскрыть, — но он сумел, продрал, разлепил их: чтобы увидеть широкую кровать, стены гостевой комнаты и остро-салатные небеса за окном. Проснулся от душного кошмара в предрассветном часу.

Потом взглянул на руки — те были словно измазаны красноватым пеплом.

И тогда-то Томасу сделалось по-настоящему жутко.

17 июня. Рассвет

Макги был спокоен и сосредоточен. Пистолет в его руке смотрел прямо Томасу в лоб, и не оставалось сомнений, что ирландец, спуская курок, даже не моргнет.

— Что, Фицпатрик, есть повод избавить мир от британца?

Тот осклабился:

— Я же говорил, что мы поладим, сэр. Вот только в этом мире нет особой разницы, британец ты или добрый сын зеленого острова. Поскольку зелены здесь, увы, вовсе не острова, сэр.

Похоже, Макги был в хорошем настроении. Но последнее, чего ожидал Томас, рассказав Фицпатрику о своем ночном видении, — приставленный к голове пистолет.

— Прошу прощения, сэр, — проговорил Макги, хотя не было похоже, что он извиняется. — Это единственный действенный способ отличить… э-э… одержимого, сэр.

— Я помню, помню, — проворчал Томас.

Сказать честно, он не слишком верил фокусам с монетой. Конечно, боги, демоны и все такое, но чтобы серебро превращалось в золото от одного прикосновения?

Томас, однако, хорошо помнил взгляд сэра Уильяма Лэма, когда он, Томас, читал то, что лорд премьер-министр называл «меморандумом Холла». Бумагу, полную странных обвинений в адрес генерал-губернатора страны Ксанад и доставленную мертвым конфидентом сэра Уильяма. Умершим где-то между Ксанадом и их миром.

Именно поэтому он без лишних слов подхватил со стола серебряный шиллинг, покрутил в пальцах, погрел в ладони, потер об обшлаг и показал Фицпатрику — все такой же светлый, белый кругляш с профилем короля-рыболова.

Приподнял вопросительно бровь:

— Что-нибудь еще? Может, сыграешь мне на волынке, а я спляшу «Иву над ручьем»?

Макги ухмыльнулся:

— Пожалуй, сэр, тогда бы я от удивленья копыта отбросил. А оставлять вас наедине с этой чертовщиной — не по-христиански, пусть вы и англичанин.

Он протянул Томасу пистолет рукоятью вперед.

Тот хотел отказаться — все же шутки с оружием казались ему неоправданно детскими, однако Фицпатрик был непоколебим.

— Сэр, — говорил, протягивая оружие, — уж поверьте: такие правила пишутся кровью выживших, — и взял монету.

Серебро, конечно же, и в его пальцах осталось серебром.

17 июня. Утро

Сад был обустроен по местным канонам: без геометрической простоты дорожек, свечей кипарисов и аккуратно подстриженного кустарника; но и никаких привычных холмов и насыпей британских поместий, никакого притворства. Здесь не пытались изображать дикость — и не пытались подчинять ее. Здесь дикость и была культурой, здесь боги ходили меж людьми — и мир прогибался под их стопами.

Тропки закручивались спиралями — и никуда не вели. Деревья превращались в мостики, а мостики водопадами спадали вниз. Кусты походили на стайки попугаев и, казалось, перепархивали с места на место, стоило лишь отвести взгляд.

В садах страны Ксанад с непривычки начинала кружиться голова — но при этом становилась до странного ясной и хрустально-прозрачной; только вот самые главные мысли словно лежали подо льдом: видны, но недостижимы.

— Порой мне кажется, что раньше — во времена Греции или Египта — дверь сюда была не калиткой, но воротами. И за вдохновением древние отправлялись именно в эти сады. — Госпожа Франческа, укрывшись под кружевным зонтиком, не глядела на Томаса, но он отчетливо видел полуулыбку на ее губах. — А может, и сами боги тех времен пришли в наш мир именно отсюда.

Адъютант полковника Хэвиджа кашлянул со значением.

Однако Томас ухватился за представившуюся возможность.

— На вчерашнем ужине мне показалось, что говорить о богах здесь считается дурным тоном, разве нет?

— Ах, — махнула ладонью госпожа Франческа, будто гоня назойливую муху. — Мужчины всегда придумают себе повод для страхов. Не вставать с левой ноги, не пожимать руки через порог, не свистеть в море. Не говорить о богах в стране, где те могут стоять за твоими плечами… Уильям, дорогой, если вы будете так дуться, вам станет дурно.

Адъютант вымучено улыбнулся.

— Это не просто предрассудок, — сказал он, обращаясь к Томасу. — Вы знаете, что «зеленые» даже не называют их по именам?

— Кого? Своих богов?

— Да, — Уильям быстро, по-птичьи, словно склевывая, кивнул — да и сам он походил на заполошенного петушка: красная грудь мундира, крючковатый нос, бусины глаз. — Считают, что стоит назвать их по имени — и тем откроется путь внутрь человека. Вот и говорят экивоками: Убивший Сто Тысяч, Идущий-в-Дожде, Знающий Пять Тысяч Троп…

— Довольно… — Томас пошевелил пальцами, подыскивая слово, — …поэтично. Вы, похоже, разбираетесь в здешних предрассудках. А то, говорят, Королевская Академия подумывает послать сюда ученых…

Госпожа Франческа тихонько рассмеялась:

— Ученым, полагаю, здесь бы понравилось — как и тем, кто любит собирать, как вы изволили выразиться, предрассудки. Таким людям, как господин Бладджет. Или таким, как я, господин Томас. Бладджет и я, правда, аматоры, но… Мой муж везет из поездок по стране Ксанад столько удивительного. Взять хотя бы его поездку к Железному лесу, вместе с мастером Гудвином… Жаль, что королева пока шлет сюда все больше военных.

— Ну, — миролюбиво произнес Томас, — не все ведь из нас служаки. Я слышал, многие офицеры являются специалистами по… довольно широкому кругу вопросов. К примеру, мне говорили, что последний из побывавших тут, капитан… — он пощелкал пальцами и беспомощно взглянул на адъютанта.

— Холл, — ответила госпожа Франческа. — Верно, Уильям?

Тот кашлянул и неопределенно повел головою.

— Да, верно, капитан Холл. Говорят, он человек широко образованный.

— Быть образованным иногда мало, чтобы понять особенность здешней культуры. Бога не поймать в сети логики — он сам творит логику, переиначивает ее под себя. Мы — там, в нашем мире, — зовем такое чудом. Именно в этом разница между мною и мастером Гудвином: наш негоциант умеет оценить лишь то, что можно подвергнуть вивисекции. Эти его исследования… — она сморщила носик, выделяя последнее слово.

Адъютант Хэвиджа снова кашлянул. Госпожа Франческа глянула на него не без лукавства.

— Или, скажем, Уильям: он холоден и рационален, верит исключительно в то, что видит сам, и почитает лишь те раны, в которые можно вложить персты. Парадоксально, учитывая то, как он относится к разговорам о богах, не правда ли?

А если, подумал Томас, боги и демоны приходят к тебе сами, во снах? Как понимать это? И как с таким жить?

Но отвлекаться было нельзя: адъютант говорил, а взгляд его был чрезвычайно цепок.

— …и только тот, в ком бог, демон или еще какая сверхъестественная чертовщина, прошу прощения, миледи, воплотилась, рискует называть божеств по имени.

— Это правило, как понимаю, действенно и для нас, британцев, — уточнил Томас.

Уильям развел руками:

— По крайней мере, многие в это верят. В первые годы даже случались конфликты…

Госпожа Франческа легкомысленно отмахнулась:

— А еще — не рассыпать соль, не надевать перчаток наизнанку. А теперь вот — опять не произносить имя Господа всуе, да?

— И все же, — стоял на своем адъютант, — правила и предрассудки возникают не на пустом месте…

— Уильям, — прервала его госпожа Франческа, — ваши рассуждения были бы справедливы, когда бы не одно «но»: наши предрассудки касаются мира, который давно покинут и богами, и демонами. А теперь, попав в мир другой, мы вместо того, чтобы изучать новые законы — природные и человеческие, — топчемся на месте, держась за обветшалые ризы, которые зовем хваленым британским здравым смыслом. Но чем поможет здравый смысл в стране, где вода может гореть, а в песке самозарождаются рыбы?

Уильям, покраснев, уже открыл рот для ответа, но в этот момент их прервали. Из-за куста с бирюзовыми листьями и ярко-изумрудными цветами выкатился приземистый туземец: иссиня-черные кольца волос налипли на лоб, глаза устремлены в землю. На шее покачивался серебряный шиллинг в окружении коротких палочек, окрашенных синим и оранжевым ракушек, просверленных камешков. Здесь, в Ксанаде, верили в силу амулетов, а британские монеты вполне за них сходили.

— Чего тебе? — спросил Уильям.

Слуга, казалось, склонился еще ниже:

— Господа-фанча, миледи-ча, — проговорил хриплым присвистывающим голосом. — Его милость приглашает вас на завтрак.

17 июня. Десятый час

Площадь открылась внезапно, вся: посыпанный алым песком плац, где мундиры, красные на красном, казались лишь тенями, зыбким маревом. Слева вставала беленая стена казармы, справа — черная глотка ворот в странных узорах, что, казалось, менялись, стоило отвести взгляд. Звери там превращались в растения, а те — в богов, рыб и демонов. Контраст был настолько отчаянным, что Томас замер, а сердце застучало, словно пойманное в силок.

Нигде во дворце генерал-губернатора, выстроенном привычно и скучно, с британской тщательностью, не сквозило такой чуждостью и инаковостью. Ни в саду — только что, — ни на террасе, где они вчера ужинали, ни даже в ночном его сне.

Ворота не казались живыми или одушевленными: были скорее как огонек свечи, отраженный в зеркале там, в подземелье, в комнате перехода. Не сама чуждость, но ее обещание. Такое… — Томас поискал слова, но не нашел. Пусть будет «неотвратимое».

А еще вдруг стала явственной разница между тем, что он оставил в своем мире — и что получил… нет, не так. Что открылось ему здесь, на новой земле под новым небом.

Потому что за узкой глоткой ворот — там, где боги переставали превращаться в пучки перьев и жадные звериные глотки, — лежал Альпорон. Город, в котором волшебство было столь же реальным, как лондонский туман, фосфорические огоньки технокэбов или пятичасовой чай с длинными и бессмысленными разговорами о погоде и политике.

Он видел узкий шпиль, что ввинчивался в небеса — и, казалось, вращался: медленно, неудержимо. На вершине его ртутно переливалась ажурная сеть, в которой бились не то птицы, не то нетопыри. Вот только, кем бы они ни были, размах крыльев у них не меньше двадцати фунтов.

Дальше, закрывая тенью половину города, поднималась на тонкой ножке плоская площадка; там лежали под углом к горизонту и не выплескивались длинные зигзаги озерец. Над стоящими по их берегам высокими ивообразными деревьями словно мерцала белым золотом тонкая сеть с крупными неровными ячейками.

Все вместе — и еще зеленая прозрачная дымка в воздухе, и далекие звуки струн: басовые, гудящие, беспокойные, — и короткий перестук барабанчиков, и дразнящие, не дающие себя поймать и назвать запахи, и даже то, как дует ветер, — все это было таким чужим, таким незнакомым, таким обещающим новые не то открытия, не то откровения, что Томас на несколько долгих секунд позабыл, как следует дышать.

И тут от рядов красных мундиров рявкнул хриплый глас сержанта: «Кремень, сука, должен быть закреплен так, чтобы сидеть плотно, как хер моего папаши в мокрых щелках ваших мамаш, ирландские вы отродья!» — и Томас снова вспомнил, где он и кто он.

17 июня. Полдень

— Не то чтобы я жаловался, но, понимаете, господин Элрой, сама мысль о таких силах заставляет нервничать. Просто оттого, что вносит изрядную непредсказуемость. А в моем деле, — мастер Бладджет заговорщицки понизил голос, — непредсказуемость хороша, лишь когда ее полностью контролирую я сам. Мы, торговцы, всегда предпочитаем простые решения. В этом мы несколько… — он пожевал губами, подыскивая слово, — …предсказуемы. И как тут не сделаться еще и немножко ученым? Попытаться, так сказать, разъять магию скальпелем разума.

Во дворце наместника Гудвину Бладджету были отведены несколько комнат — кабинет, спальня и приемная зала, больше напоминавшая Томасу экспозицию в Монтегю-хаусе: туземные безделушки, чучела невиданных тварей, ковры из мягкого дерева тириба. В Лондоне каждый из таких ковров стоил не одну сотню фунтов, здесь же они были небрежно брошены на пол, расплескиваясь разноцветьем узоров.

Сам негоциант сидел в кресле, покуривал трубку и время от времени подносил к губам тяжелый бокал, вырезанный из цельного куска хрусталя. Другой такой же стоял перед Томасом.

После сытного завтрака у губернатора вино в бокале оставалось жестом — но жестом, который нельзя было не оценить.

— Только вот, знаете, — продолжал Гудвин Бладджет, не глядя на Томаса (тому за словами торговца все мерещилось вовсе не то, что слышали уши), — бывает: столкнешься с такими предрассудками, что… Отправились мы как-то на восточные острова, за мягким янтарем. Высадились, копаем день, копаем другой, как вдруг зеленые бросают кирки, лопаты, прекращают работу. Мы к ним: случилось что? Случилось, отвечают. Оказалось, как раз наступил день и час, когда какой-то местный божок вырывается из подземного узилища и ходит по изнанке земли. И тогда никак невозможно копать, поскольку — а ну как заступ ударит эту тварь в пятку и божок выскочит на нашу сторону?

— И что же, выскочил? — спросил с интересом Томас; взял кубок, пригубил.

Вино было щедро приправлено местными специями и при этом подавалось по здешнему обычаю холодным; аромат его становился резким и сладким одновременно. Несочетаемые ощущения, однако на вкус — чистая амброзия. Волшебный диссонанс. Как и весь этот мир, подумал Томас. Сравнение показалось ему забавным, и он невольно усмехнулся.

— А вы, кстати, зря смеетесь, — тут же отозвался Бладджет, восприняв улыбку на свой счет, — бывало, и выскакивали.

— Божки? — Томас приподнял бровь.

— Ну уж не человеки. Вам никогда не приходилось охотиться на хумбала? Нет, конечно. Вы-то и в Благословенной Земле впервые. Местные верят, что есть такие демоны, которые — по ошибке, печальной случайности или еще по какой нужде — оказались в теле зверя. Обычно хищного: например, местного подобия тигра. Существует поверье, что тот, кто смертельно ранил хумбала, имеет право задать тому вопрос — и обязательно получит ответ. Вот только правда может оказаться вовсе не такой, на какую ты рассчитывал.

— И вам приходилось на него охотиться? — спросил Томас.

— Нет. Но лишь потому, что ответы на все важные для меня вопросы я знаю и так. А правда, на которую ты не рассчитывал… я же говорю: такое заставляет нервничать.

— Знаете, мастер Гудвин, — Томас покачивал бокал с вином, неотрывно глядя, как красная волна кружит в хрустале, — знаете, в этом главное отличие людей дела от людей поступка: вы рассчитываете, мы же — вершим что должно. Любой из нас, военных, знает, как нужно поступать. У нас есть для этого регламенты службы. Полагаю, вы понимаете, о чем я?

Бладджет, казалось, нисколько не смутился. Наоборот, усмехнулся почти покровительственно:

— При всем уважении, господин Элрой, но это вы от молодости. Сколько вам? Двадцать два? Двадцать три? В старом мире почти не осталось ситуаций, когда нужно вершить что должно. А в мире новом людям обеих пород приходится быть взвешенными — как в словах, так и в поступках. Мы порой думаем, что Ксанад — всего-то экзотическая страна, вроде Индии или Малабара, но на самом деле это другой мир, и здесь все приходится выстраивать заново: и слова, и мечтания, и поступки. Новый мир для новых людей, ведь это не мы меняем Ксанад — Ксанад меняет нас. Да-да, общее место, слова, которые вы слышали не единожды, но, — он неопределенно повел рукою, — это правдивые слова. И говоря их, я тоже делаю что должен, равняясь на вас, людей поступка.

Последние слова Гудвин Бладджет произнес с хитрой улыбочкой: на щеках запали ямочки — словно лицо его было из теста и кто-то ткнул в него пальцами, справа и слева.

— Как вам, кстати, вино? — спросил негоциант, словно подведя черту подо всем сказанным.

Томас еще раз качнул бокалом, бледно улыбнулся:

— Оно превосходно, мастер Гудвин. Я в жизни не пил ничего подобного. Если боги древности и не пришли отсюда, как полагает госпожа Франческа, то наверняка уж свою амброзию добывали в здешних краях.

Он заметил, как скривился — едва-едва, но явственно — Бладджет при имени супруги полковника Хэвиджа.

— Знаете, я пытался везти вино отсюда в Британию, — сказал, помолчав, негоциант. — В любой емкости, как ни опечатывай, прибывают уксус и вода. Кстати, сюда вино тоже нельзя ввезти: словно где-то на границе миров сидит Иисус и всякий раз устраивает чудо в Канне Галлилейской навыворот.

— То-то был бы сюрприз для папистов, — позволил себе шутку Томас.

Впрочем, та была с изрядной бородой: рассказывали, что в первые годы после открытия Ксанада Папа никак не мог решить, объявлять ли его одним из кругов ада или считать новой землей, прирастающей обращенными христианами. Но громы на головы британцев в проповедях паписты обрушивали всяко. А христианская паства тут прирастала неохотно и в странную сторону: кто-то — уже здесь, в Ксанаде, — рассказывал Томасу о секте почитающих Человека-в-Терниях. Иисуса изображали они с пальцами, из которых проросли ветви и листики, а терновый венец покрыт был мелкими цветочками вроде земного бессмертника.

Бладджет словно прочел его мысли — сказал вдруг небрежно:

— Знаете, жена полковника одно время выспрашивала местных о Сыне Божьем, пожертвовавшем собой ради других: она продолжает верить, что весть об Иисусе должна была дойти и до этого мира, и намного раньше, чем сюда добрались мы, британцы. Можете представить, какое она сумела устроить представление на приеме у сэра Артура совсем недавно. Местные-то о смертях и воскрешеньях говорят в охотку — здесь такое случается частенько. Сам я на том ужине не был, но рассказывали, что было весело: привели местных лицедеев и перед прибывшим из Британии гостем…

И тут Томас попытался мягко надавить:

— А мне казалось, что сэр Артур не одобряет разговоры о местных суевериях.

Негоциант подобрался, в голосе — едва ли не впервые со времени их беседы — прозвучала настороженность:

— У сэра Артура на стенах висит три хумбальи головы. А сам он теперь на охоту не ездит.

Записки Томаса Элроя

Он писал быстро, сокращая и перечеркивая сокращенное. «Если сомневаешься — сядь и опиши: что видел, что думаешь и что можешь предположить», — говорил отец, и Томас до сих пор следовал этому совету.

Капитан Александр Холл, чиновник по особым поручениям Министерства колоний, жертва, — написал он и задумался. Поставил подле «жертва» вопросительный знак. Потом добавил, подчеркнув: прибыл мертвым после перехода из страны Ксанад. На теле найден т. н. «Меморандум Холла»: смутные и неясные обвинения в адрес колониальных властей в Ксанаде.

Написав это последнее, он нахмурился, отчеркнул «на теле», поставил на полях восклицательный знак. Добавил, поразмыслив: других бумаг не выявлено.

Украсил это предложение вопросительным знаком в скобках.

Тут же, в столбик, набросал то, что оставалось неясным, несмотря на рассказ сэра Лэма и разговоры с Фицпатриком:

Раны: не выявлены. Причина смерти —?

Характер поручений в стране Ксанад —? Выполнены ли они — неизвестно.

Посвящен ли в задание (задания) Холла генерал-губернатор —?

Агенты Холла (или — господина премьер-министра?) в стране Ксанад —?

Потом, столь же быстро, стараясь настигнуть ускользающую мысль, он попытался коротко изложить свои ощущения от разговоров с людьми во дворце.

Г-жа Франческа: из немногих, кто говорит о здешних богах, не скрещивая пальцы. Поиски Христа и пр. Легенды о Человеке-в-Терниях. Относится ли к делу? На упоминание о посланниках из Британии не отреагировала.

Мастер Гудвин Бладджет, негоциант. Себе на уме. Но не просто купец — со своими людьми, с оружием в руках, ходок по островам, городам и весям. Живой разум. Мог бы участвовать в том заговоре из «меморандума Холла»? Да. Участвует ли в нем? Бог весть. При упоминании о посланниках из Британии перевел разговор на другое.

Полковник Хэвидж. Прибыл сюда капитаном. Звание получил здесь, из рук А. Велна. Солдаты и офицеры ему верят и доверяют. Мог бы — он? Несомненно. Оружие, войско, власть — все, что нужно для переворота.

Потом он вспомнил птичий круглый глаз этого юноши… Уильям? Да, Уильям.

Уильям Кронненберг, — записал он. — Адъютант полковника Хэвиджа. Смышленый малый, и, кажется, что-то знает. Поговорить —??

Ощущение нехватки сведений физически пережимало горло.

Надеюсь, подумал он, Макги сумеет разговорить слуг.

17 июня. Два часа пополудни

— Стало быть, сэр, такие дела. — Макги весь вечер и нынешнее утро окучивал слуг: выспрашивал, разнюхивал, поил вином и развлекал своими ирландскими шуточками да историями. Гора, однако, родила мышь: местные общаться с Макги не хотели, а слуги британские ничего толком рассказать не могли. Обрывки, ошметки, тени на стене — причем от огней, отраженных трижды и четырежды. А в таких тенях руки становились ветвями, ветви — рогами, а рога — коронами.

— Но на одном все настаивают, как на последнем причастии: эти твари предпочитают обходить дворец десятой дорогой. И, сдается мне, отнюдь не из-за умений здешних виршеплетов.

Сидел Томас на балконе, заплетенном костяно-жесткими стеблями здешнего подобия виноградной лозы. С той разницей, что виноградные листья не расцвечены во все цвета радуги, а наливающиеся — небольшие, с кулак — круглые гроздья на Земле обретают этот густой красноватый опенок, лишь превратившись в молодое вино.

Томас уже какое-то время не мог отвести от них взгляд.

Потом — медленно, почти рывками — прикрыл глаза. Посидел, пытаясь не думать ни о чем. Получалось скверно: из головы не шли слова госпожи Франчески — она и на завтраке все принималась поддразнивать то мужа, то его адъютанта, а то и самого сэра Артура на предмет суеверий британских мужчин. Сэр Артур, впрочем, переносил все стоически, с улыбкой.

— Скажи-ка, Фицпатрик, — сказал наконец Томас, открывая левый глаз, — а может, и правда стоит впустить в наш мир здешних божков — хотя бы одного, а? Какого-нибудь вершителя любви — и подманивать его девственницами. Может, нам именно бога и не хватает? Своего бога, а?

Макги некоторое время молчал, потом шагнул к столику, налил себе вина, выхлебал в три глотка. Налил снова, понюхал, взболтнул бокалом.

— Не думаю, что я бы обрадовался такому, сэр, — сказал сухим ломким голосом.

И сказал так, что Томас, раскрыв глаза, взглянул быстро и остро. Лицо ирландца было как серая тень в разноцветье нового мира.

— У моего папаши, — говорил меж тем Макги, без «сэров» уже и все так же глядя на кружение красного вина в бокале, — у моего папаши как раз и был свой бог. Разговаривал с ним из табакерки и мисок с овсянкой. Велел занавешивать потолок камышовыми циновками, а в канун субботы писать на ангельском языке заклинанья на косяке входной двери. Кровью невинных. А нас у отца было четверо. У него был короткий обвалочный нож, каждую пятницу он доставал его, натачивал и ставил нас перед собой в ряд: заставлял читать пятидесятый псалом. «Очисти меня от кровей, Боже, Боже спасения моего! И восславит язык мой правду Твою». А его бог указывал, кто сегодня должен отдать кровь, чтобы злой дух не вошел в субботу в наш дом. И мы верили в это. Я плакал, когда бог нашего отца показывал на кого-то из братьев, не на меня. А потом отец получил свое откровение — грядет последняя битва, Зверь уже вышел из бездны, Вавилонская Блудница, вся в алом, восседает на спине его, готовясь обагрить руки кровью праведников, и спастись можно, лишь собрав кровь четырех агнцев Его. Всю кровь. Папаша связал нас и оставил в подвале, чтобы помолиться и поговорить со своим богом. Я сумел развязаться — я вообще был шустрым малым — и сбежал. Когда соседи и ландсмены ворвались в дом, трое моих братьев были мертвы, а отец рисовал на своем теле знаки против зла. Его даже не стали тащить в тюрьму: вздернули сразу за домом. А через неделю грянуло восстание девяносто восьмого, потом заявились британцы, наш городок пошел по ветру. Я до сих пор думаю, что было бы, когда б я послушался бога своего отца: не оказались бы тогда спасены все остальные?

Он с сипением втянул вино из бокала. Поставил на столик подле бутылки.

— Боги, сэр, всегда требуют слишком многого, ничего при том не обещая. Я бы не сумел с ними ужиться.

Томас, который весь рассказ Макги сидел неподвижно, чувствуя, как по хребту скользит холодная волна, медленно перевел дыхание. Потом улыбнулся, желая сказать что-то легкое, даже успел приподнять и чуть развести ладони — как откуда-то снизу раздался женский вопль.

17 июня. Обед

Госпожа Франческа ушла от удара с поразительным проворством: поднырнула под руку, дернула головой, щелкнув зубами, — и адъютант Хэвиджа покатился, брызгая кровью. Сабля узвенела под стену.

И тогда впереди оказался слуга, «зеленый». Плотный и коротконогий, со спадающими на лоб черными кольцами волос, он сделал короткий шажок, но каким-то образом проскочил мимо госпожи Франчески, а в каждой руке его был странный клинок местных — полукруглый, Т-образный, словно на рукоять насадили полумесяц.

Томас остановился на пороге, охватил все одним взглядом: развалившийся напополам стол, осыпавшееся зеркало на стене справа, ноги в туфлях с пряжками — под нелепым углом, за софой. Окровавленного Уильяма под стеной, кряжистого «зеленого», замершего в полуприсяде, с одним клинком, направленным госпоже Франческе в горло (его она отбила ладонью), и вторым — в бедро.

От второго клинка госпожа Франческа увернуться не смогла: правый рок полумесяца вспорол платье и черканул по плоти. Ткань сразу налилась мутным серебром ихора.

«Одержима!» — ахнул кто-то за спиной, и нужно было что-то делать, но Томас не успевал ничего: мысли тянулись, будто медовые капли по стеклу, а мир замедлился и того сильнее. Томас еще успевал увидеть, что происходило, но — поделать?..

Он видел, как госпожа Франческа (кем бы она ни стала) перехватывает левой рукою оружие «зеленого» и как правая ее рука поднимается над головой; как вытягиваются ее пальцы; как заостряются, готовясь к последнему удару, ногти; как рукоять оружия, зажатого у слуги в левой ладони, бьет женщину чуть пониже грудины, вминая ткань; как наконец достигает пола оброненная кем-то сзади посуда — и раскалывается со звонким хрупаньем. Как стремительно темнеет за окном — будто к нему прислонился косматый великан. Как волнами идут стены комнаты, когда госпожа Франческа раскрывает рот в беззвучном вопле. Как стонет и потрескивает, словно корабль в качку, сама реальность.

И ничего нельзя было поделать — только закрыть глаза и ждать, что новый мир не окажется хуже старого.

Вот тогда-то слева чертиком из табакерки выметнулся Макги: нырнул рыбкой в ноги слуге, покатился, ударяя «зеленого» плечом, опрокидывая, уводя с линии удара, — и когти прочертили кровавые полосы по щеке туземца вместо того, чтобы сорвать лицо вместе со скальпом. Уже падая, Макги успел пнуть и тварь, — но вместо того, чтобы отшвырнуть прочь, лишь оттолкнулся, словно от каменной стены, поехал по полу, держа над собой продолжающего размахивать оружием «зеленого».

Госпожа Франческа дернула ногою, и «зеленый» выпустил оружие, хрипло охнув, безвольно уронив руки.

Госпожа Франческа запрокинула голову и крикнула — крик ее нисколько не походил на тот, что сорвал Томаса и Макги с места минутой ранее: теперь в нем звучали чистая ярость, холодная нота безумия и злость упустившего добычу хищника. Потом она замерла, вздернула голову, застонала, зашипела, завела густым голосом пронзительную ноту — так, что задребезжали стекла.

И тут, не пойми откуда, раздались слова.

— Гея! Бесчисленных чад и мать и кормилица, Гея! Трижды привет мой тебе, о богиня! Пою тебе славу! Лейтесь, о лирные звуки, как волны, качая мой голос…

Звук словно зарождался сам по себе, вытесняя мороки, обнажая суть вещей, обдирая кажимость с реальности, как охотник — кожу и мясо с костей пойманной дичи. Вещи и люди делались зыбки и едва ощутимы, предметы превращались в идеи, окончательно пресуществившись. Гобелены на стенах походили на глухое покашливание, а тяжелый шкаф в углу был как густой мазок изумрудной зеленью. Фигура госпожи Франчески подернулась туманной дымкой, и там, за дымкой, мелькало и снова скрывалось — хитиновый желвак, острый абрис радужного крыла, мягкий шелест бархата по сухим прокаленным камням… А слова все звучали, неслись, проницали неявное:

— Взор мой блуждает по долу — вот озеро, остров зеленый, темные скалы, по скалам ручей пробегающий светлый; в горной дубраве, красой и любовью твоей очарован, матерь великая, здесь у тебя я на лоне покоюсь…

Тварь, которой стала Франческа, отступала: шаг, шаг, еще шаг, раскинутые руки с растопыренными пальцами — длинными, острыми, почерневшими на кончиках.

А сэр Артур, мерно роняя слово за словом, присел на мгновение, проведя рукою по груди «зеленого». Тот вдруг охнул, задышал часто-часто, а Макги все лежал под телом туземца, не в силах пошевелиться.

Тварь вдруг метнулась назад, в кабинет полковника, — но не успела затворить двери, сэр Артур оказался рядом, шагнул внутрь, и только потом створки медленно закрылись за его спиной. «Ты содрогнулась глубоко, Земля, и укрыться хотела в собственной глуби своей! И могучую после отраду ты, извиваясь в объятиях Неба-супруга, вкусила…» — раздалось еще оттуда, а потом, обрезая все шумы, всхлипы и стоны, установилась тишина.

И тогда, охнув, начал сползать с ирландца «зеленый»: постанывая и держась то за грудь, то за голову. Томас взглянул на него мельком — и уже не смог отвести взгляда, чувствуя, как холодеют пальцы рук.

Скрипнула дверь в кабинет, раздался голос сэра Артура:

— Заберите госпожу Франческу в Лазурную спальню. Доктора к постели — когда она придет в себя, пусть даст ей опиумной настойки. И приберите здесь все.

Но Томас мог смотреть только на кругляш монеты, висящей на шее у «зеленого». Золотой британский шиллинг.

17 июня. Послеобедье

Он никак не мог успокоиться. Стоило сесть, прикрыть глаза — и начиналось снова. Потолок давил, в груди вспухал горячий колючий шарик.

Бренди горчил больше обычного, а чай приторно отдавал корицей.

Наконец Томас встал и, набросив на рубаху сюртук, вышел за дверь.

Вверх, вверх, направо, по галерее вокруг внутреннего дворика, где мраморные плиты складывались в текучие узоры: от темно-розового до синевато-голубого. За второй аркой — налево и до резных двустворчатых дверей в конце коридора.

Запах сухой пыльной бумаги подействовал успокаивающе. Как всегда, впрочем.

Шкафы в библиотеке вставали под потолок, а в проемах напротив окон висели картины. Обычные английские пейзажи середины минувшего века, когда казалось, что наибольшие проблемы — это противостояние Франции и беспорядки в колониях.

Томас прошелся пальцем по корешкам: Байрон, Вордсворт, романы сэра Вальтера Скотта, «История Англии» Юма, «Герои и героическое в истории, в особенности в стране Ксанад» Карлейля.

И — совершенно неожиданно — довольно редкое издание «Путешествия в Ксанад с приложением странствия по Альфу до Срединного моря» Александра Бернса. О книге Томасу приходилось слышать, но видеть — не доводилось. А этот экземпляр отпечатан был, похоже, специально для сэра Артура: желтоватый велень, гладкий и теплый на ощупь, гравюры, переложенные рисовой калькой, виньетки, рисунки…

Говорили, что нынче Бернс с миссией в Кабуле — будто земная дикость могла как-то компенсировать ему дикость другую, волшебную и неистовую, дикость красной воды Альфа и золотистого неба Ксанада.

Томас подошел под лампу, развернул книгу. Он листал, отмечая бросающееся в глаза. Первое путешествие Кольриджа — которое тот принял за опиумный бред, а потом увидел на своем столе ветку с фиолетовыми разлапистыми листьями. Описание Альпорона, оставленное майором Смоллетом — тем, что создал в этом городе аванпост для дальнейшего освоения Ксанада. Короткое изложение «Переговоров-в-беседке», в результате которых сэр Артур получил от местных властителей привилегии для Британской короны…

Потом он зацепился взглядом за знакомое: «Железный лес», — и стал читать внимательней.

«Местные, когда расспрашиваешь о развалинах в Железном лесу, говорят исключительно экивоками. Однако в легендах, которые мне довелось слышать в Альпороне, рассказывают столько всякого, что оставить Железный лес — и скрытый там древний город — без внимания было совершенно немыслимо. Не в силах противостоять искушению, я отправился к развалинам вместе с проводниками — отчаянными задирами, которые, впрочем, под кроной леса быстро впали в меланхолию».

Он перевернул страницу и увидел гравюру.

Сердце забилось сильнее.

На гравюре был изображен колодец: тяжелый сруб, обомшелые грубые камни, давящие в землю так, что, казалось, во тьме колодца должна проступать не вода, но кровь — черная, маслянистая, будто ближневосточная «нафта». И еще там были развалины, которые стягивались к колодцу, словно железные опилки к магниту.

Томас присмотрелся: внизу гравюры сплетались в литеры «А» и «В». Похоже, ее делал сам автор, с натуры.

Томас пробежал глазами текст, почти не видя букв: внимание то и дело отвлекалось на грубый обомшелый сруб.

Выхватывал почти нехотя: «ночные кошмары», «проводники в смертельном страхе», «попытаться спуститься», «я не сумел отговорить», «принялись выбирать веревку, но было поздно», «посиневшие губы и язык».

А потом целый абзац целиком: «В полевых условиях секцию тела провести затруднительно, потому доктор Стоун, исходя из признаков смерти, каковую он полагал смертью от удушения, ограничился исследованием дыхательного тракта, легких и сердца. И тогда выяснилось следующее: в сердце сержанта, попав туда непонятным образом, оказался драгоценный камень зеленого окраса, примерно в сорок пять карат, закупоривший камеру и ставший, по всей видимости, причиной смерти. По настоянию проводников (дело едва не дошло до бунта) камень мы выбросили назад в колодец».

А на полях рядом с этим абзацем стояла едва видимая тонкая пометка цанговым карандашом. Знак вопросительный — и знак восклицательный.

17 июня. Вечер

— «Амар» на нашем языке означает «стоящий в тени», «скрытый».

Макги хохотнул, оценив иронию ситуации.

Ирландец вообще подрастерял собранность и спокойствие: то начинал метаться от стены к стене, то без конца поправлял обшлаг, ворот, полы мундира. Рядом с невозмутимым «зеленым» ему было явно не по себе.

Томас же, напротив, чувствовал легкость: словно все случившееся в комнатах полковника Хэвиджа сняло негласные запреты, наложенные обстоятельствами и обществом. Словно один вид миссис Хэвидж… теперь, наверное, следовало говорить «вдовы Хэвидж»?.. самый вид превращения человека в демона отменял договоренности, которыми его спеленывали с рождения.

Подумалось: лишь если боги существуют, мы становимся по-настоящему свободными. Только перед лицом чего-то, что превосходит человеческое настолько же, насколько мы превосходим муравья или лист дерева, это человеческое обретет смысл. И сэр Артур прав насчет открытия Ксанада — пусть не так, как кажется ему, но прав.

— В твоем имени, Амар, — сказал он, поскольку «зеленый» явно ждал реакции, — наверняка скрыты смыслы, о которых мы, пришельцы, не догадываемся?

Амар почтительно поклонился — а сидя на невысокой квадратной скамеечке, заменявшей местным стулья, сделать это было непросто.

— Господин-фанча Томас, боги одарили вас острым умом. Из меня готовили… боюсь, я могу неверно подобрать слова… охотника на демонов? Выслеживателя духов?

— Следопыта? — подсказал Томас, а «зеленый» истово закивал.

— Следопыт, да. Хорошее, верное слово. Я ходил в облаках. Меня кормили мясом демонов. Кровью богов. Меня учили петь погоду, я умею различать тринадцать Криков-у-Ворот, я знаю имена трав и имена птиц.

— Тебя учили убивать демонов?

Амар посмотрел, не понимая.

— Как можно убивать демонов? Их смерти не в руках людей: чтобы убить полужизнь, нужно стать полумертвым. А когда ты полумертв — ты уже не человек.

Логика туземца от Томаса ускользала, но что там говорил об особенностях здешних земель наш торгаш? Новая логика для нового мира?

— Что же ты делаешь как следопыт?

Амар похлопал себя по животу — местные так поступали в ситуациях, когда британец пожал бы плечами.

— Я слежу. Выслеживаю. Иду по следу. Смотрю на оставленные знаки и решаю — какой это бог.

— Зачем же ты набросился на госпожу Хэвидж со своими тесаками? Ведь сам говоришь: демона невозможно убить. А ты дрался — и дрался хорошо.

Макги кивнул:

— Как сущий дьявол, тьфу-тьфу-тьфу. Я и не ожидал, что местные так умеют, сэр. Помню, сэр, схлестнулись мы раз с французиками: бонапартова гвардия, кивера, усищи…

Томас кашлянул, и ирландец замолчал на полуслове. Хмыкнул смущенно. И снова закружил по комнате, качая головой и бормоча себе под нос.

Амар же оставался бесстрастен.

— Я спасал господина фанча-ону. Кричащая-под-Землей могла убить его. Я не мог убить ее, но мог спасти господина фанча-ону.

— Так ты гнался за демоном, что вселился в госпожу Хэвидж? За ней ты следил?

Амар покачал головой:

— Нет. Я следил не за ней.

— А за кем же?

— За демоном.

Томас с досадой хлопнул себя по бедру: проклятая волшебная страна плотно оплетала, погребая все под ворохом слов, где каждое было понятным, но вместе они становились мишурой, волглой паутиной, цепляющейся к лицу.

— Амар, а не рассказать ли тебе все самому? — спросил он, стараясь говорить медленно и доброжелательно.

— Я — следопыт, — начал Амар снова. — Лучший в роду. Почти никогда не ошибаюсь, читаю следы, приметы. Наш род связан с Живущим-на-Третьем-Небе, тот посылает знаки и сны. Сновидцы их снят, а потом толкуют, что увидали. И они послали меня на север: сказали — иди, ищи демонов, живущих в городе иных людей у моря над рекой. И я пришел, увидел следы, выследил демона. Одного. Их несколько рядом, но важен лишь один. Почти бог, очень сильный. Поэтому я пришел во дворец большого господина фанча-ону Артура: демон здесь, но я потерял след. А сегодня нашел. И этот след я вижу на вас, господин-фанча Томас.

17 июня. Сумерки и позже

Когда проклятущий ирландец отнял пистолет от затылка, а шиллинг откатился и упал с ребра на бок, коротко прозвенев и по-прежнему сияя девственной белизной, — Амар прикоснулся к шиллингу другому, золотому, у себя на груди. Небо уже потускнело настолько, чтобы в стеклах проступили не скалы над Альфом, а они трое: могли теперь взглянуть друг другу в глаза, пусть только в отражении. Потом Амар ушел, а слуга, неслышно ступая, принес чай, сдобу и кувшинчик молока из здешнего папоротника, отдающего корицей и кардамоном. Макги, смущенно потоптавшись, сбежал на широкий балкон, а Томас удостоверился, что руки уже не дрожат, — и только тогда почувствовал, как возникший в груди после слов Амара раскаленный шар начал остывать, подергиваться серой окалиной. Словно чугунное каторжное ядро — незаметное, пока не начнешь двигаться, думать, делать. Невыносимое чувство, но Томас ему обрадовался, поскольку оно означало, что он — все еще человек. Лишь человек. Мелкий, ничтожный, мошка в зенице Господней, паразит на теле творцов этого мира.

И в этом было его мгновение ничем не замутненного, неистового счастья.

Он налил чаю, плеснул в чашку молока. Бросил щипчиками кусок тростникового сахара — тростник был едва ли не единственной культурой, принявшейся здесь; только цвет получаемого сахара был не коричневым, но красным. Растворяясь в чае с молоком, окрашивал напиток в нежный фиолет. Томас тщательно размешал, следя, как фиолетовые спирали собираются в точку, — а потом отставил чашку и поднялся сам.

Вдохнул, выдохнул. Сосчитал до трех. И тут из-за двери балкона шагнул Фицпатрик. И выглядел он так, что Томаса словно ледяной водой окатило.

Рука ирландца снова лежала на рукояти пистолета.

— Кто-то пытается пролезть в комнаты покойного полковника, — сказал он и бросился к дверям.

Томас рванулся следом.

Сержант был быстрее: уже на лестнице прыгнул через три ступеньки, завернул за угол и исчез. Томас ссыпался следом, чуть не подвернув ногу.

Из-за угла коротко взревело, кто-то захрипел, а Фицпатрик произнес вдруг сдавленно: «Су-ука».

Скрип подошв по камню пола, треск рвущейся материи.

Томас вылетел в коридор — и на него сразу же, спиной вперед, упал ирландец. Томас, крякнув, бросил Фицпатрика вправо, на стену; одновременно же, оттолкнувшись от сержанта, нырнул головой вперед, в ноги тому, кто стоял под дверью.

Сверху тяжело прошел литой металл. Томас покатился, ударяя стоящего под обе голени. Получил коленями в спину и башмаком по пальцам, застонал, дернулся, стараясь приподняться, но тут сверху упал Фицпатрик.

Колено уперлось Томасу в почку, давило: он с сипом втянул воздух и перевалился на бок, одновременно хватая мелькающую перед лицом ногу, выворачивая ее вверх и в сторону.

— Держу, держу… — шипел Фицпатрик. — Вот же сволочь верткая…

Томас сумел выскользнуть из-под двух тел, лягнул вслепую, все еще вцепившись в брыкающуюся ногу. Видимо, попал, потому что боровшийся с ними охнул и заскулил.

— Все, все, — триумфально бормотал сержант. — Взяли. Уходим? — оглянулся и, не дожидаясь ответа, поволок человека, заломив ему руку, к лестнице.

Томас осмотрел коридор, поднял подсвечник. От черной лестницы слышались быстрые легкие шаги: слуги, похоже, шли поглядеть, что происходит.

Подсвечник он забрал с собой.

Уже в комнате Уильяма Кронненфельда, адъютанта покойного полковника Хэвиджа, стошнило. Он казался маленьким, рябым; сидел, раскинув ноги и свесив голову. Отер ладонью рот и попытался отодвинуться назад.

Фицпатрик ткнул ему в руки флягу.

Уильям, все так же не поднимая головы, приложился к горлышку, закашлялся, перегнулся и едва не сблевал снова.

— Может, теперь, — произнес Томас с едва сдерживаемой яростью, — вы потрудитесь объяснить, что здесь, демоны меня побери, происходит?

Уильям выдохнул, запрокинул голову и какое-то время сидел, закрыв глаза.

— Не стоит, — просипел наконец, — не стоит так говорить. В этой земле нужно оставаться осторожным со словами, сэр.

Фицпатрик шагнул, присел за его спиной, положил руку адъютанту на плечо.

— Слушай… — начал, клокоча горлом, но Томас отмахнулся, и ирландец замолчал, не отпустив, впрочем, плеча плененного ими юноши.

На правой скуле Фицпатрика наливался кровоподтек — там, где Уильям саданул его подсвечником.

— Зачем вы пробирались в комнаты покойного Хэвиджа? — снова начал Томас.

Адъютант полковника пошевелился, посмотрел на руку ирландца.

— Вы позволите, сэр?

Фицпатрик убрал руку, встал и демонстративно шагнул в сторону.

Уильям же Кронненфельд принялся стягивать сюртук — неуклюже, словно позабыв, как следует двигать руками.

— Я хочу показать вам кое-что, сэр, — говорил, путаясь в рукавах.

Повернулся боком, неловко задирая рубаху.

— Видите?

Сперва Томас даже не понял, на что следует смотреть, и только когда присвистнул Макги, с глаз будто упали шоры и сплетенья сизого, серого и зеленого сложились в одно целое. Макги опасливо приблизил руку, но касаться не стал.

— Холодное, — проговорил и отер пальцы о полу.

А в сизых изгибах располосованной плоти Уильяма Кронненфельда запульсировало, захлюпало, жадно разевая пасть.

— Я должен был умереть, — сказал адъютант Хэвиджа. — Когда тварь, что вселилась в госпожу Франческу, ударила меня… она вырвала кусок плоти, а в дыре, говорят, можно было увидеть, как бьется сердце. Но я пришел в себя излеченным… если это можно назвать излечением. Я… мне… мне нужно выяснить, что я теперь такое.

Он замолчал, переводя дыхание.

— И все же, — Томас чувствовал, что губы сделались как деревянные. — Что вы делали в его комнатах?

— Я хотел увидеться с госпожой Франческой. Хотел… поговорить… иногда одержимые помнят, что было, когда в них вселилась эта местная чертовщина.

— Ну да, — протянул Фицпатрик. — И именно для этого вы прихватили кинжал с серебряной насечкой.

— Кстати, об этом, — вмешался Томас. — Откуда он у вас, Уильям?

— Мне… мне его подарили. Верней, одолжили. Один человек. Я рассказал ему, что знал и о чем догадался, а он дал мне свой кинжал. Сказал, это наверняка меня защитит в случае чего. И насечка — если вы присмотритесь — на нем не серебряная. Она золотая.

Томас закаменел. Неужели все настолько просто? Был мертв, потому что одержим?

— И кто же… — закашлялся, начал снова. — И кто же этот человек?

Кронненфельд глянул на него, на Фицпатрика.

— Я не уверен, что имею право рассказывать вам.

— Его звали Александр Холл, не так ли?

— Откуда вы… — на Уильяма было жалко смотреть.

— Похоже, — проговорил Томас, поднимаясь, — нам следует поговорить подробно и без свидетелей. В саду найдется уединенное местечко?

Уильям Кронненфельд пожал плечами.

— Шепчущая Беседка, над Альфом, в обсидиановом кругу. Но я не понимаю…

Томас обронил через плечо:

— Александр Холл, чиновник по особым поручениям при Министерстве колоний и личный порученец премьер-министра, прибыл в Лондон, пройдя сквозь завесу, мертвым. А из-за некоторых бумаг, которые нашли при нем, сюда прибыли мы.

18 июня. …и далее

— Я беседовал с солдатами по просьбе покойного сэра полковника: он был напряжен в те дни, перед самой отсылкой экспедиции в Железный лес. Подолгу говорил со всеми: с местными, с инженерами, с господином Бладджетом. И потом, когда мы уже отправились… Так вот, каждый второй из тех, кто пробыл здесь более полугода, жаловался на дурные сны, а каждый пятый время от времени страдал приступами лунатизма.

— И при чем здесь все это?

— Сэр, может, вы слыхали — во Франции некто Сен-Симон, провозгласив начало века позитивного знания, попытался соорудить науку, которая занималась бы общественным упорядочиванием. Назвал ее социономикой, а его последователи возносят эту придумку на вершину всех прочих дисциплин. Грозятся, что человечество теперь пробьется сквозь завесы британской мистики с помощью выверенного рационального метода, а не рифмуя «розы — грозы».

— Просто у лягушатников нет поэтов, — вмешался Макги.

— Французы многословны и велеречивы, но мне запала в голову одна их идея: что эпохи развития разума соразмерны тому, как человечество описывает мир в данный момент. Прибегает ли оно к идее божества или ему достаточно геологии с химией.

— К чему это вы ведете? — Макги был неугомонен.

— К тому, что если в нашем мире для описания сути явлений хватает науки, то здесь, в Благословенной Земле, открытой поэтами, любому рано или поздно приходится учитывать сверхъестественное. И человеческому — слишком человеческому — здесь остается все меньше места. Мы, конечно, это отрицаем, делаем вид, что все это лишь сказки дикарей, но госпожа Франческа права: мы возвращаемся к позабытым суевериям и впускаем их себе в плоть и кровь. И уже не важно, насколько здешние боги реальны, — довольно и того, чтобы реальными их считали мы сами.

— Погодите-погодите, — перебил его Томас. — Вы хотите сказать, будто…

И замолчал, сосредоточенно глядя куда-то над головой Уильяма Кронненфельда, где мерцали — желтым, зеленым, оранжевым — ночные светляки в кроне деревьев над прудом. Слова молодого Уильяма пугали не на шутку: если подумать, под ними распахивалась бездна.

— Мы здесь вот без малого тридцать лет, — снова заговорил юноша. — Мы заражаемся этим миром, но — что куда опасней — заражаем и его тоже. До того, как сюда стали прибывать солдаты из Йоркшира, никто и слыхом не слыхивал о брауни. А едва на острове Трубка срубили форт, заселив его шотландцами и поставив над ними капитана Гейвигана, сразу стали приходить свидетельства о женщине в белом, рыдающей на скалах перед близкой смертью кого-то из наших людей. Понимаете? Шотландские суеверия говорят о баньши — так вот же вам по вере вашей!

Одновременно с последними его словами сквозь беседку подул ветер — странно жаркий даже для здешней ночи. Но Томаса передернуло, словно в лицо ему дохнуло из ледяных подземных глубин.

— Это удивительная идея, — сказал он хрипло. — Получается, поверь мы всем сердцем, что солнцу должно вставать на юге, — все бы так и случилось?

Уильям помотал головой — и тут же застонал, ухватившись за подмышку. Отдернул ладонь, вытер пальцы.

— Вовсе не обязательно, сэр. Но уж одно неизбежно: здесь тогда начнут рассказывать сказки о том, как однажды человек повелел солнцу взойти на юге — и светило его послушалось.

— Как уже рассказывают сказки о Человеке-в-Терниях, — сказал задумчиво Томас.

— А вот об этом, сэр, — очень серьезно произнес юноша, — я стараюсь даже не думать.

— О чем именно вы сообщили Александру Холлу, Уильям? — спросил Томас.

Кронненберг обессиленно откинулся на резное дерево беседки.

— Я рассказал ему обо всем, сэр. О том, что, если верить собранным конфидентами полковника Хэвиджа хроникам, люди здесь уже без малого две тысячи лет не воюют друг с другом. Что у местных почти не бывало — до нашего прихода — завистников, как и преступлений на этой почве. Есть убийства, но нет зависти и этой черной соседской ненависти к тому, кто живет лучше тебя. О рассказах наших разведчиков, возвращающихся с юга и с востока, — измененных настолько, что приходится убеждать их, что они — это они. О том, что базальтовые истуканы в Железном лесу, поставленные в дьявол-знает-когдашние допотопные времена, слишком напоминают кивера русских гренадеров — а русские пытаются протоптать виршами тропку в другие миры, и куда-то же они уходят! О том, наконец, что однажды мы изменим Ксанад настолько, чтобы тот сотворил для нас самое желанное: нас в улучшенном виде. Народ богоизбранный. Вот только сперва всегда является Моисей, а не Иисус Навин. И тогда… тогда…

Адъютант Хэвиджа говорил все быстрее и неразборчивей, голова его начала подергиваться, и Макги поднялся с корточек и отшагнул в сторону, глядя крайне подозрительно. А Томас наклонился и отвесил мальчишке оплеуху.

— Придите же в себя, — произнес с неожиданной для себя самого брезгливостью.

— Вы не понимаете, — прошептал адъютант. — Если он воплотится… Семь казней египетских… Горящий куст, купина…

Томас поморщился и встряхнул адъютанта сильнее:

— Погодите, Уильям, мне необходимо узнать: кому было известно, что вы беседовали с Александром Холлом? Кто-то же видел вас тогда, верно? Мне нужно знать имена, это чрезвычайно важно.

Кронненберг дышал уже ровнее, румянец начинал сходить с его щек. Он мутно глянул на Томаса.

— Да-да, я понимаю.

— И кто же?

— Что?

— Дьявол вас раздери, Уильям, вы издеваетесь над нами?

— Вовсе нет. О чем вы спрашивали?

— Кто знал о вашем разговоре с Александром Холлом?

— Ах это… Нет, я не думаю, что это важно, — Уильям махнул пренебрежительно, а Томас заметил, что изменился не только тембр его голоса, но и жесты, мельчайшие движения лица и тела. — Он — просто лошадка, маленький пони. Его задача была — доставить порученное. И, кажется, он не сумел даже этого. А вот это… существо… которое врезано в мою плоть… оно говорит со мной. Не словами, но как бы образами, вспышками… отголосками моих собственных мыслей, буквами на изнанке век… И оно… кажется, оно желает говорить с вами.

Фицпатрик вдруг подался вперед, взмахнул рукою:

— Лови!

Уильям поймал брошенную монетку, повертел в пальцах: шиллинг серебрился, будто форель в ручье. По губам его мелькнула измученная улыбка.

— Я не одержим, — сказал. — Я… взнуздан, наверное, так было бы правильнее сказать. Так не желаете ли, господин Элрой, выслушать то, что это… создание… хочет вам сказать?

18 июня. За час до рассвета

Дверь скрипнула: Томасу показалось, будто услышать ее должны и на противоположном крыле дворца. Однако обошлось: голоса Фицпатрика и обоих солдат не прервались, гудели размеренно.

Интересно, что она скажет.

Он вспомнил грацию, с которой мадам Франческа двигалась, нападая на Фицпатрика: такая бывает у насекомых. У богомола, например.

А самки богомолов жрут своих самцов…

За дверью было темно — но стоило сделать пару шагов и развести тяжелые завесы, как пришлось жмуриться: луна заглядывала в окна, отражалась в зеркалах, дрожала неисчислимыми тенями.

Госпожа Франческа лежала, как неживая: поверх покрывал, одетая, с руками вдоль тела. Казалась вырезанной из мыльного камня. Сколько Томас ни присматривался, не сумел понять: поднимается ли ее грудь в такт дыханию.

— Мадам… — позвал он неуверенно. Весь его запал, разожженный словами Уильяма Кронненфельда, вдруг ушел, словно вода в песок.

Он вынул из кармана шиллинг. Покрутил в пальцах. Прикрыл глаза, тут же распахнул их снова: показалось, что в комнате стоит еще кто-то. Выругался мысленно — и наклонился над постелью, положил серебряный кругляш на тыльную сторону запястья госпожи Франчески.

Посчитал до трех, а потом до шести. Осторожно, пытаясь не прикасаться к матовой коже, забрал монету — такую же белую в свете лун.

Перевел дыхание — оказалось, все это время он не дышал.

Было тихо.

Томас так и не решился прикоснуться к лежащей на постели женщине — и не решился больше заговорить. Потом увидел на столе тетрадь, исписанную мелким округлым почерком. Сверху страниц были даты, какие-то рисунки.

С этой-то добычей и выскользнул за дверь, поднялся в свои комнаты, сел под канделябр с толстыми красноватыми свечами.

От аромата благовоний кружилась голова.

«Бладджет полагает, что Ксанад — новая Индия и смысл его тот же: тянуть в Метрополию все новые и новые богатства, — писала госпожа Франческа. — Нет ничего более ложного. Потому что Ксанад может поглотить нас без остатка. И не думаю, что на это уйдет много времени. Арчи считает такие мысли лишь результатом легкой истерии, к которой якобы склонны в тропических условиях женщины, но, думаю, мой муж неправ. Он и сам достаточно изменился, даже не понимая этого. И прежде всего потому, что это не рождается изнутри, но приходит снаружи. Одержимость? Возможно. Только не хотелось бы мне узнать тех демонов, что навевают такие мысли».

Он, ведомый озарением, быстро пролистал страницы, добираясь до дат, когда в Ксанаде находился Александр Холл. Отчего-то казалось, что не может не быть описаний этого. И не ошибся.

«„Чиновник по особым поручениям“, так сказал Арчи, — писала госпожа Франческа. — Боюсь даже представить, что это может значить: как вообще, так и для нас нынче. Впрочем, вряд ли этот Холл способен разобраться хоть в чем-то; и, кажется, дела Компании его интересуют меньше всего — к облегчению нашего купчишки и к моему разочарованию. Уж если король присылает чиновника, снабдив его полномочиями, которые, по слухам, у этого Холла имеются, как не ожидать потрясения основ и попрания дракона? А так все может закончиться традиционным обихаживанием сэра Артура да пустыми застольными разговорами. Это, впрочем, вовсе не повод не пытаться рассказать ему хоть что-то. Пусть даже иносказательно. Решено! За завтрашним ужином устрою подобие диспута!»

Томас перевернул страницу, ища следующую запись, — но наткнулся лишь на выдранный листок и несколько густо замазанных чернилами слов. Пониже значилось:

«Чувствую себя дурой: за то, как пошли дела за ужином, и за то, что я понаписывала здесь вчера, в раздерганных чувствах. Только вот теперь мне кажется, что капитан Холл не настолько прост, как он хотел бы казаться. Это его замечание касательно божьего избранничества… Если подумать, оно проливает совершенно новый свет на то, что я узнала о Человеке-в-Терниях. Но каков Бладджет! Эта его выходка с перстнем… Неужто подкупать и покупаться — до сих пор ходкая монета коридоров Министерства колоний? Ну, по крайней мере, утешусь, что я была выслушана».

Тогда он пролистал дневник насквозь, цепляясь за знакомые имена или названия. В дневнике было довольно много о Человеке-в-Терниях: записи легенд, рассказов местных, даже пара набросков, сделанных рукою уверенной и не лишенной мастерства. О муже госпожа Франческа писала с искренней любовью, а о сэре Артуре — с обожанием. Герцог, казалось, покорял людей в Ксанаде с той же легкостью, с какой некогда побивал армии маратхов. На господина Бладджета то и дело встречались жалобы — то завуалированные, то явственные и однозначные. Похоже, вдова полковника Хэвиджа питала к господину негоцианту чувства столь же невозвышенные, как и тот — к ней. Вот только причиной, как чудилось Томасу, были вовсе не торговые операции Ксанадской Торговой компании, а что-то связанное с местной теологией и верованиями. Что-то…

Томас встряхнул головой, поняв, что едва не клюнул носом в стол. Глаза слипались. Отложив дневник в сторону и задув свечи, он на ощупь добрался до постели и рухнул, не раздеваясь.

Бладджет, подумал он еще, почти засыпая. Бладджет — вот с кем нужно поговорить.

И нырнул в сон, будто в омут.

18 июня. На заре

Сперва он подумал, что снова попал в тот сон, где разговаривают демоны, а ладони, когда проснешься, полны пепла.

Но вокруг не было ни реки Альф, ни города Альпорон, ни золотого неба, ни даже зеленой луны.

А были улицы Лондона, черная вода Темзы и Тауэрский мост. Было сияние перестроенных Джоном Нэшем улиц с глыбой Букингемского дворца и перспективой уходящих вдаль и вверх террас. Были зеленоватые огоньки техно-кэбов и движимые психокинетической силой платформы с серебряными истуканами-гвардейцами.

Но тут было что-то еще, что-то, что делало Лондон-из-сна удивительно непохожим на город, который Томас покинул всего несколько дней назад.

Этот Лондон был… живым. Люди здесь тоже были, но оставались только тенями, скользящими вдали от зеленовато-туманного, заливавшего улицы света. Свет этот что-то напоминал Томасу, но что именно, тот не мог вспомнить.

А потом — рывком — надвинулся Риджентс-парк, и Томас понял, что не так. Деревья в парке были не платанами и дубами — там стояли чешуйчатые черные стволы с темно-красной листвой. Деревья страны Ксанад.

А под ними змеились тени: живые, упругие, — но и медленные, пребывающие в постоянном движении.

Шевелился, казалось, весь парк.

Сам Томас парил выше уличных фонарей и смотрел, как прыгает в темноте под фасадом дома психокинетическая платформа. Туда, где пробирался один из припоздавших прохожих. С нее сходит фигура в серебристом доспехе, а глаза гвардейца за откинутым забралом светятся тем же зеленоватым светом, что и фонари над дорогой.

Тем же светом, что и луна над красными водами реки Альф.

Гвардеец, держа наготове психокинетический метатель, рявкнул что-то, чего Томас не разобрал. Прохожий замер, покорно поднял руку, раскрыв ее ладонью к серебристому истукану. С внутренней стороны запястья у человека поблескивал драгоценный камень, утопленный в теплую человеческую плоть.

Такой же, только поярче, был и в плоти гвардейца.

Камни приблизились, блеснула короткая вспышка, прохожий забился в короткой судороге — и вдруг скорчился, высох, превратился в обтянутый кожей скелет, рухнул на землю. На его месте встала чуть светящаяся человекоподобная фигура: стояла, колеблясь, потом рассеялась зеленоватым туманом, втянулась под серебряную броню гвардейца.

Томас почувствовал страх — да что там, ужас, обездвиживающий и отбирающий голос. Хотел крикнуть, пошевелиться — и не мог; чувствовал, что еще миг, полмига, и он сам расточится, словно тень (дух? душа? естество?) несчастного лондонского прохожего.

Но лишь проснулся с колотящимся в горле сердцем.

И уже выскальзывая из сна, уже открывая глаза под сияние нового дня в стране Ксанад, Томас вспомнил, где он видел такие камни: на безделицах, что вывозила из Волшебной Страны Ксанадская Торговая компания.

На «умных вещах».

18 июня. Утро

— Скверно выглядите, сэр.

Томас смерил ирландца тяжелым взглядом, но не нашел на лице его и тени усмешки.

— Как там наш Уильям? — спросил хрипло. Остановил жестом начавшего было отвечать Фицпатрика, подхватил серебренный графин, припал: вода потекла даже за воротник. Постоял, запрокинув лицо к потолку, снова повернулся к ирландцу. Повел приглашающе донцем графина.

— Спит, — ответил сержант. — И спит неспокойно, сэр. Однако серебро в его ладони остается серебром.

— Как и у госпожи Франчески, — задумчиво проговорил Томас.

Прошелся к столу, взгляд зацепился за лежащий подле подсвечника, оправленный в кожу дневник вдовы Хэвиджа. Была ведь вчера какая-то мысль. Что-то же он хотел сделать, спросить… И почти сразу вспомнил.

— Сержант, — сказал, стоя к Фицпатрику боком, — а было ли на Александре Холле кольцо?

Макги задумался, почесал нос, смешно оттопыривая губу.

— Перстень, сэр, — сказал наконец. — С сапфиром. Камешек — очень так себе, инклюз, да к тому же треснувший.

— Интересно… — протянул Томас, не обращая внимания на взгляды, какие бросал на него ирландец.

Потом решительно поставил графин на стол.

— Полагаю, — произнес, — надо бы прогуляться.

Макги, однако, заступил ему дорогу.

— Сэр, — произнес укоризненно. — У нас была тяжелая ночь, сэр, но есть вещи, забывать о которых не стоит.

И протянул Томасу рукоятью вперед свой пистолет. Сам же поддел пальцами лежащий на сукне стола серебряный шиллинг. Покрутил его в пальцах, зажал в кулаке.

— Могу я узнать, сэр, с чего вы заинтересовались, был ли у капитана Холла перстень?

Томас, держа пистолет на сгибе локтя направленным в ирландца, пожал плечами.

— В дневнике госпожи Франчески я нашел упоминание, что покойному его подарили здесь, в стране Ксанад. Это показалось важным. Но, ради бога, не спрашивайте почему.

Ирландец меланхолично пожал плечами:

— Эта земля открыта поэтическим вдохновением. Прозрения здесь значат не меньше, чем опыты британских академиков. Понимать бы еще, что они нам обещают.

— Это я и попытаюсь нынче выяснить. А вы, Фицпатрик, поговорите с Амаром: мне кажется, ему есть что рассказать о вчерашнем. Так сказать, взгляд профессионала.

Макги разжал ладонь, качнул серебряной монетой.

— Хорошо, сэр. Я поговорю. Ваша очередь!

Монета отчего-то показалась тяжелее, чем обычно. Тепло пальцев Фицпатрика совсем на ней не ощущалось. Томас повертел ее, зажал, грея, в кулаке. Покрутил монету, показал ирландцу. Профиль короля-моряка провернулся раз-другой.

— А вы, сэр? — спросил ирландец, пряча пистолет за пояс.

— А я поговорю с одним деловым человеком, — вздохнул Томас. — Только, пожалуй, сперва поем.

18 июня. Десятый час

Вблизи Альпорон удивлял даже больше, чем издали.

— Это место называется Девять Фонтанов, — сказала мисс Хэвидж и повела небрежно рукою.

С ней с прошлой ночи произошло удивительное изменение. Мертвенно-бледная, почти восковая тогда, на завтраке она была удивительно живой и розовой: как вампир из рассказа господина Полидори, напившийся крови. Но изменения касались не только внешности. Мисс Франческа словно позабыла о вчерашней одержимости демоном, об убийстве мужа и ранах, нанесенных его адъютанту.

(«Она чиста, — сказал, улучив момент, сэр Артур, чуть склоняясь к Томасу, но не отводя взгляда от женщины. — Мои люди позаботились об этом. Между случившимся вчера и ею словно прозрачная стена. Но она не опасна»: и Томас ему поверил, и вот, согласился сопроводить мисс Хэвидж на базар).

Девять Фонтанов за годы пребывания тут британцев сделались никогда не засыпающим рынком, подобием тех восточных базаров, о которых Томасу доводилось лишь читать.

Вот только на восточных базарах «чудеса» были фигурой речи. А здесь боги и божки подмигивали с каждого прилавка. Каждая вещь несла на себе отпечаток их присутствия.

— Говорят, тут была пустошь — до того, как Смоллет поставил форт, — говорила мисс Хэвидж, рассеянно перебирая крупные разноцветные бусины на одном из прилавков. — Вымороченная земля, от которой не то отказались все здешние боги, не то просто оставили заброшенной, как место старых битв.

До ближайших строений города — больших, тяжелых, возведенных словно тысячелетия назад — было не меньше мили. А от черных, зеленых, синих стен, откосов и колонн сюда, почти вплотную к воротам резиденции британского генерал-губернатора, наползали наскоро сбитые склады, магазинчики, лавки, шатры, кабаки и курильни «светлояра» — как звали здешнее подобие опиума.

В отличие от курильщиков опиума, те, кто потреблял светлояр, не впадали в наркотическое отупение: просто разум их начинал работать на нескольких скоростях одновременно, не всегда совпадая с миром. Некоторые говорили, что, покурив, видят, как работают «умные вещи», — но объяснить не могли: сперва, в момент озарения, не хватало слов, потом — образов.

Лишь душеводы впадали от светлояра в прострацию и неспособны были работать по нескольку недель: разум их и язык заплетались, а заклинания перехода не срабатывали.

— Смотрите, какая прелесть! — воскликнула мисс Хэвидж, разворачивая над прилавком платок. Тот был из подобия местного шелка — вот только пряжу на него давали не насекомые, но рыбы.

— Видите линии? — продолжала Франческа. — Его соткали как весть о выигранном споре Плывущего-в-Скалах… И он спорил о нас, видите: «пришельцы с изнанки». Кажется, его оппоненты утверждали, что еще прошлой зимой у них — у нас! — случится катастрофа, из-за которой… погодите, не разберу… ах! Из-за которой «высокое место слабого отца займет сильная дочь».

Томас кашлянул. Пожал плечами, улыбнулся рассеянно, сказал:

— Госпожа Франческа, позвольте подарить вам этот платок.

И, не слушая возражений мисс Хэвидж, повернулся к продавцу. Тот, шельмец, почувствовав уже, в чем дело, кивал, помавал пальцами и заводил глаза. Томас не стал спорить: отсчитал несколько серебряных монет, ссыпал в протянутую желтоватую руку. То, что серебро тут дороже золота, оставалось непривычным до сих пор.

Мисс Франческа завернула плечи в платок, прижалась щекою к рыбьему шелку.

— Знаете, Томас, это так странно! У меня теперь словно две памяти. Нет-нет, это вовсе не значит, что время от времени во мне просыпается демон. Просто… — она поискала слова. — Просто иной раз я становлюсь книгой, которую в других обстоятельствах я бы всего лишь читала, понимаете? Как сложно объяснить… Я порой вспоминаю прошлое — как если в памяти остается необычайно яркий сон. Когда вспоминаешь нечто, зная, что этого не было, но тусклее оно от этого не становится. Так вот, иногда это неизвестные мне места и люди — а то и не люди, да. А иногда я словно вспоминаю, как видела того, кого хорошо знаю, но при обстоятельствах или в местах, где не могла их видеть.

Она остановилась, подняла к глазам ладони, всматриваясь в них, словно впервые.

— Вы знали, что в Железном лесу есть колодец, который ведет к водам жизни? А я его видела. В памяти. Вокруг стояли наши солдаты, инженеры Бладджета, он сам… и мой муж. А теперь даже не у кого спросить, нашли ли они, что искали.

«Нашли, — подумал Томас, вспоминая Александра Холла, мертвеца. — Определенно нашли».

18 июня. Около полудня

Сегодня Гудвин Бладджет смотрел куда настороженней, чем в прошлую их встречу, — словно все, что случилось вчера с госпожой Франческой и ее несчастным мужем, провело между собеседниками черту: невидимую, но явственную. Переступать через нее теперь удавалось лишь с некоторым усилием.

— Это… — сказал негоциант, откидываясь на спинку кресла. — Это неслыханно!

Томас чуть улыбнулся:

— Ну, мы ведь находимся в стране чудес, верно? Однако замечу, что вы, мастер Гудвин, так и не ответили на мой вопрос.

— На какой? Что я думаю о представлении, которое устроила госпожа Франческа тогда, при эмиссаре Министерства колоний?

— Нет. О том, как вы подарили эмиссару Министерства перстень. И — почему?

Гудвин Бладджет заерзал.

— Не слыхивал более дурацкого вопроса. Да спросите у него самого — когда вернетесь в Британию.

— Александр Холл прибыл из страны Ксанад мертвым, — сказал Томас — и увидел, как бледнеет негоциант.

— Мертвым? — Бладджет зашарил рукою у подлокотника, нащупывая бокал с вином, опрокинул его одним глотком.

— Мертвым, — кивнул Томас. — И у меня есть все основания полагать, что Александр Холл в момент перехода был одержим. Как вчера — госпожа Франческа.

— Вот как, — казалось, мастер Гудвин успел прийти в себя и теперь напряженно что-то обдумывает. — В нашу последнюю встречу он показался мне совершенно нормальным. Такой… обычный офицер. Знаете, большинство тех, кого присылает сюда Министерство колоний, именно такие: стойкие солдатики без грана воображения. Наверное, там, — негоциант неопределенно повел ладонью от себя и за спину, — всерьез полагают, что таких Ксанад не очарует и не изменит. Самодовольные глупцы. Знаете, кто более всего был очарован сказками о здешних богах и демонах?

— Полагаю, госпожа Франческа? — произнес Томас, а в глазах Бладджета заискрился смех.

— Ах, если бы! Ее муж, полковник Арчибальд Хэвидж. Прямой, словно палаточный шест, и такой же, казалось бы, деревянный. Служака. Истинный полковник. А потом — раз! — и Ксанад его изменил. В нем появилась… как бы это назвать… пусть будет — жажда. Томление по неведомому. Эта его экспедиция в Железный лес… Полагаю, вся одержимость его жены легендами о местных богах и о Человеке-в-Терниях проявилась именно после нее.

— То есть причиной всему — зависть? Вы злословите исключительно из-за ее покойника-мужа? Оставшись в стороне от тайн, принялись подкупать чиновников Министерства и нашептывать им ничем не обоснованные подозрения?

Гудвин Бладджет смотрел на него с нескрываемым умилением.

— Похоже, — сказал мягко, — мне придется извиниться за свои слова насчет стойких солдатиков без грана воображения. Наверное, там, за завесой, решили поменять подход. Однако вы не совсем правы. Во-первых, мне хватает тайн, на которые я натыкаюсь сам, чтобы не завидовать загадкам, с которыми пытаются совладать другие. Во-вторых, то кольцо просил передать капитану Холлу, с искренними заверениями в уважении, покойный полковник Хэвидж. Якобы одна из древних «умных вещей» — дающая сердцу отвагу, а руке — твердость.

Это было неожиданностью. Хотя… На покойного полковника теперь можно было переложить вину за что угодно.

Железный лес, Железный лес… Что же там случилось? И где тут место сэра Артура? И есть ли оно, это место?

— А что полковник Хэвидж пытался найти в той экспедиции? — спросил Томас, чтобы хоть как-то заполнить паузу.

Бладджет пожал плечами.

— Он искал потерянную душу Бога.

18 июня. Послеобедье

Проверки пугали безысходностью. Теперь их приходилось проводить не дважды в день, а при каждой новой встрече.

Правда, теперь стало известно, кто цель. Вчера это знание ошеломляло. Сегодня наступило время планов.

Даст бог, наступит и их исполнение.

— Вы бы поостереглись, сэр.

Томас понял, что оглаживает другую монету: ту, которую дал вчера Амар. Шиллинг, точь-в-точь как их проверочный, только золотой. Первый и главный знак одержимости в стране Ксанад.

До монеты Амара вчера, гоня прочь одержимую демоном госпожу Франческу, дотронулся сэр Артур.

Ирландец спрятал пистолет, уселся на стул под стеной:

— Я ведь сражался под его командованием при Виттории, сэр.

— И каким он был?

— Великим человеком. Всем стрелкам тогда вручили по шиллингу.

Сказал и засмеялся, поняв, как это звучит нынче.

— Нам нужно бы знать наверняка.

— То есть, сэр, чтобы этот божок — или кто там одержал герцога — явился в полной силе и славе? Не уверен, что хочу находиться тогда поблизости. Уж простите за откровенность, сэр.

Потом ирландец порылся в подсумке и выложил на стол три снаряженных патрона в промасленной бумаге.

— Специальная пуля, сэр, — пояснил Макги. — Живородное серебро с ртутью. Там, — он ткнул пальцем куда-то себе за спину, — полагают, что это должно остановить демона. Якобы даже останавливало уже.

Глаза, конечно, прятал. Ну да, он ведь сражался под предводительством генерал-губернатора при Виттории.

— То есть дело за малым — заявиться во дворец со снаряженными бейкеровскими «двадцатью двумя» и выстрелить?

Томас на иронию не откликнулся. Только пожал плечами:

— Я говорил с Амаром, сэр. В лесу за городом бродят хумбалы: демоны в обличье зверя. Можно устроить охоту. Если вы, сэр, попросите герцога сопровождать вас — тот наверняка не откажет. А поскольку это не просто зверь, а демон в его обличье, то…

— Я понимаю. Возможно, и удастся.

Ирландец снова пожал плечами:

— Возможно.

18 июня. Два часа пополудни

Амар был расслаблен, но той расслабленностью хищника, которая мгновенно сменяется оскалом и выпущенными когтями.

Томас жалел, что отпустил Фицпатрика: рядом с ирландцем было спокойней.

— Господин-фанча хотел меня видеть, — чуть поклонился слуга.

— Верно, — кивнул Томас. — Расскажи мне о Человеке-в-Терниях.

Амар спокойно уселся, растопырив колени, на низенькую скамеечку.

— Это старый рассказ, — сказал, чуть поразмыслив. — Очень старый. О человеке, который пришел в Ксанад извне, судить богов. И который ушел обратно на третий день, пообещав вернуться. Верные ждут его прихода до сих пор. А боги до сих пор трясутся, вспоминая, как он отдавал приказы, а они исполняли.

— Я читал о нем другую историю, — сказал Томас, вспоминая записи из дневника госпожи Франчески.

Амар пренебрежительно похлопал себя по животу.

— Историй всегда много. Но правда всего одна.

— Многие ли верят этим рассказам?

Амар задумался.

— Верить можно человеку, — сказал наконец. — В богов не верят. Рядом с богами — живут. А Человека-в-Терниях просто ждут.

— И давно?

— Давно. Но, говорят, ждать осталось недолго. Земля и небо полнятся знаками. А боги и демоны пребывают в смятенье и непокое…

— … и потому ты здесь, — догадался Томас.

Амар не ответил, склонил голову — не то соглашаясь, не то просто отводя взгляд.

— Расскажи мне о Железном лесе, — сказал Томас — и удостоился столь острого взгляда, что по затылку побежали мурашки.

— Похоже, господин-фанча знает очень много.

— Я… слышал легенду. О пути к источнику мудрости и о душе демона… или бога… И знаю, что мы искали там… кое-что. Туда ходил наш отряд — с покойным полковником Хэвиджем.

Амар медленно склонил голову, глядя теперь себе между раздвинутых коленей.

— Это великий… соблазн для богов, — начал через силу. — Пережить тяжелые времена… пусть бы и в узилище… спастись от неизбежного… Мир подобен воску или глине — так учат в нашем роду. Боги лепят его, а люди подчиняются, потому что таков закон. Но однажды пришли вы — люди… изнанки? оборотности?., не знаю, как сказать. Люди со своим законом. Люди, не знающие богов, но верящие в чудеса. И мир стал прогибаться под вас, а тех, кто сам привык гнуть этот мир, охватил страх. Боги прячутся от людей… — он чуть развел руками, словно удивляясь.

— Живущий-на-Третьем-Небе послал тебя еще и поэтому? — спросил Томас и снова понял, что догадался верно. И заговорил чуть быстрее, видя, как вдруг подобрался «зеленый». — Меня тоже прислали разобраться в том, что происходит. И если понадобится — наказать виновных. Но мне кажется, понять, чего хотят люди, — мало. Надо еще понять, чего хотят боги.

Наверное, он выиграл — или сейчас, или навсегда, потому что Амар сложил руки на коленях и коротко, не вставая со скамеечки, поклонился ему.

— Боги, — сказал, — желают жить в неизменном мире.

— Как и мы, — солгал Томас. — Как и мы.

Записки Томаса Элроя

Все готово. Но чем ближе завтрашний день, тем сильнее… нет, не сомнения — какие уж сомнения после всего, что довелось увидеть? Опасения, я бы назвал это так. Есть тут темные невидимые массы, что окружают фрагмент открытой мне картины. Бог мой, боги! Боги и демоны — во плоти! Пытаюсь представить себе подобное в Британии — воображение отказывает. Волшебные силы и психокинетика? Орды демонов против метателей Стетсона и О'Нила? Но, если я верно истолковываю то, что произошло с Александром Холлом, здешним сверхъестественным сущностям не дано переступить ту завесу, что расступается от слов поэтов и душеводов.

Кое-что, однако, остается неясным. Например, этот перстень — подарок Холлу не то от мастера Гудвина Бладджета не то (по словам самого негоцианта) от покойного полковника Хэвиджа. Или то, как тесно сплелось все: наше с Фицпатриком прибытие сюда, болезнь короля и эти внезапные атаки здешней чертовщины на добрых британцев.

Сэр Артур согласился нас сопровождать: мне показалось даже, что не то с иронией, не то — видя насквозь все мои ухищрения. Нужно быть готовым к любому повороту дел.

И помнить: завтра с нами отправится и Амар. А он преследует собственные цели, быть может, нисколько не совпадающие с нашими. Только бы понять: к добру или к худу.

А вот зачем с нами увязался господин негоциант — для меня совершеннейшая загадка. Уж кто-кто, а Гудвин Бладджет не был замечен в увлечении охотою. Не люблю таких неожиданностей.

Шаги по коридору: наверняка идет мой ирландец, провести последнюю проверку на одержимость. Впрочем, будет завтра перед отъездом на охоту, поскольку ночью здесь может случиться все что угодно.

Что ж, прочь, опасенья! Поднят зверь!

19 июня. Ночь

Тишина была такой, что закладывало уши. Так бывает, когда ныряешь на большую глубину: только кровь шумит в ушах.

Но здесь не было даже этого несмолкаемого гула. Вокруг вставали неясные формы, переливались светом, наплывали и уходили вверх-влево-назад, и он потянулся за ними, оттолкнулся…

Оказалось, что он сидит на полу, камень холоден, словно оконное стекло зимою, а световые волны исходят от раскачивающегося на улице фонаря.

Он встал, огляделся, шагнул к прикроватному столику, подхватил графин. Запрокинул голову. Вода была мерзко-тепловатой, отдающей железом. Но он пил, тщетно пытаясь совладать с жаждой.

Потом послышалось тихое царапанье в дверь. Он оглянулся, непроизвольно потянувшись за оружием.

Что-то было не так.

Оружия не было, а сам он — отчего-то в мундире — стоял на балконе, глядя на скалы, встающие из Альфа. Над скалами медленно выкатывалась луна в три четверти, но тень ложилась не от ночного светила, а к нему. И рядом виднелась тень вторая.

— …таков путь сильных, — произнес глубокий шелковый голос — не понять, женский или мужской. Тембр его очаровывал, хотелось уступить, погрузиться в него, словно в реку. — Человек — сосуд, а мы наполняем его до краев. Так было, и так будет. Но знаешь, в чем загвоздка? Некоторые сосуды меняют самое питье. Дерево, медь, железо, камень — они придают тому, что в них налито, собственный привкус. И кое-кто из нас понял это слишком поздно. А некоторые — поняли, но все равно не могут противиться соблазну.

Томас оглянулся через левое плечо: там, позади, словно сгустилась живая тьма.

Он прикрыл глаза и сглотнул сухим горлом.

— Скажи… — начал и закашлялся, не в силах закончить.

— Скажи, — начал снова, — какова была судьба Таящегося-под-Луной? Того, кто оставил свою душу в камне.

Тьма за плечами колыхнулась с коротким мягким смешком.

— Вижу, ты начал задавать верные вопросы. Поэтому отвечу. Он рискнул и проиграл. А может, проиграли и все мы. Бездушный, он столкнулся с сосудом, чья душа звучит слишком сильно — будто хрусталь бокала. Слишком тесно, слишком сплелись. Налитое вино теперь не выплеснуть, а бокал обрел новые свойства. И у него есть мечта: создать… как вы это называете? Народ обетованный? Выбранный?

— Избранный, — прохрипел он. — Мы говорим: «избранный».

— Да, так точнее. Избранный. И мы не понимаем, чтобы остаться здесь или чтобы увести его туда, откуда вы пришли. А мои братья и сестры приходят и исчезают: один за другим. Думаю, он берет их в плен — как пленил ту, что оказалась во дворце совсем недавно.

— А чего хочешь ты?

— Я? — казалось, тень удивилась — и словно даже сделалась явственней. — Я хочу вернуть все, как было. И, может, вернуться.

19 июня. Утро

— Мертв?!

Томас просто не мог поверить.

— И как же это случилось? Его убили?

— Думается, сэр, что нет. Похоже, несчастный засранец помер во сне. И, подозреваю, это из-за той штуки, что в нем поселилась. Не много, думается, было радости таскать ту дрянь у себя под сердцем, сэр. Или, может, эта мерзость просто решила, что с нее хватит, — и вышла наружу. А у адъютантишки теперь кулак под мышку можно засунуть, не измазавшись в кровь.

— Кто его нашел?

— Лучше, сэр, спросите, кто забрал тело.

— Полагаю, кто-то из людей герцога?

— А вот и нет. Медик Гудвина Бладджета.

— Похоже, торговцы погубят и этот, новый мир, — сказал Томас и принялся натягивать сапоги.

— Вас сопроводить, сэр?

— Полагаю, нет нужды. Лучше присмотри за приготовлениями к охоте, это нынче важнее.

Пока он шагал по коридорам, слуги, чувствуя его настроение, порскали с дороги, что голуби из-под ног.

Бладджета не оказалось у себя. Не оказалось и в подвалах, куда направила Томаса перепуганная горничная. Нашелся мастер негоциант в пристройке под стеной дворца: там имелась комната не то для операций, не то для секций. Нынче на железном столе с желобками по краю лежал под рогожей труп адъютанта полковника Хэвиджа, человека, взнузданного демоном.

Тут же стояли невысокий дерганый человечек в испятнанном фартуке и сам мастер Гудвин Бладджет. Рассматривал нечто в толстостенной стеклянной емкости.

— Что вы себе позволяете?! — рявкнул на него с порога Томас, однако негоцианта нисколько не смутил.

— О, господин Элрой, — сказал тот, улыбаясь на удивление радушно. — Глядите-ка, что обнаружил мой доктор в ранах несчастного Уильяма. Самая что ни на есть божественная сущность — если, конечно, он и вправду стал пристанищем для демона. Позвольте продемонстрировать вам один фокус.

Он нетерпеливо пощелкал пальцами, и доктор вложил ему в руку толстую иглу с вдетым в ушко куском дратвы. Мастер негоциант макнул кончик иглы в изумрудную жидкость в банке, потом подвесил иглу к торчащей над столом железке.

— Смотрите, — сказал и принялся медленно обходить стол, выставив перед собою банку.

Игла неохотно вздрогнула и повернулась ему вслед.

— Каково! — восторженно воскликнул мастер Гудвин и ткнул емкость в руки своему подручному.

— Бладджет… — произнес Томас. Весь запал, вся его ярость испарились.

А негоциант блеснул глазками:

— Господин Элрой! Ну что вы, право. Уверяю вас, Уильям был бы только рад, с его-то преклонением перед наукой. К тому же будем честны: тот Уильям, которого мы оба знали, погиб. То, что оставалось до нынешнего утра, — всего лишь оболочка, кадавр, движимый демонами.

Он сделал паузу, приставив толстый пальчик к кончику носа.

— Послушайте, господин Элрой… Кажется, самое время кое-что вам показать. Прошу.

Он посторонился, махнув рукою в сторону выгороженного под противоположной стеной алькова. Там стояли столик красного дерева и пара низких удобных кресел. Бладджет вынул из настенного шкафчика залитую смолой бутылку, откупорил и плеснул вина в широкие бокалы.

— То, которое так пришлось вам по вкусу.

— Вы что-то хотели мне показать, мастер Бладджет, — напомнил Томас, ожидая, пока отопьет сам негоциант.

— Конечно, господин Элрой, конечно.

Бладджет притянул к себе маленькую шкатулочку из синего «рыбьего глаза», извлек, зацепив пальцем, подвешенную на цепочке серебряную монету.

— Вы слыхали о местном фокусе, который называется «душа камня»? — спросил, а монета закачалась под его ладонью: влево, вправо, влево…

— Нет, — сказал Томас и вдруг понял, что бокал его опустел, что монета лежит на столе (обычный шиллинг с королем-моряком), а негоциант глядит на него внимательно и задумчиво.

Томас неуверенно поднялся, зашагал к выходу. И только в дворцовом коридоре, остановившись у окна и прижав лоб к холодному стеклу, он решился спросить у себя: что же, собственно, только что произошло?

19 июля. Позднее утро

— Я слышал о таком, сэр. Когда местные желают доставить письмо, чье содержание им не хочется доверять письменам, они вызывают колдуна. Вот он-то и устраивает эту самую «душу камня». Погружает посланника в сон наяву. В таком состоянии тот может выучить наизусть сколь угодно длинные вести. Дословно, ничего не перепутав. Когда гонец добирается до цели, тот, к кому он был послан, говорит заранее выбранное слово или фразу, и тогда-то околдованный пересказывает ему известие, слово в слово. А потом приходит в себя и ничего не помнит о произошедшем.

Томас хмыкнул, катнул шиллинг к Фицпатрику.

— Осталось, — проворчал, — понять, к кому теперь меня пошлют.

Они сложили седельные сумы, проверили оружие, запаковали в патронташи те специально снаряженные пули из «живородного серебра».

— Да вы не беспокойтесь, сэр, — сказал вдруг Фицпатрик. — Я за вами прослежу, чтобы чего не вышло.

— Вот этого-то я и опасаюсь.

Бравада, впрочем, показалась нарочитой.

— Ты вот что, — сказал он, отвернувшись от Фицпатрика. — Приглядывай за нашим мастером Гудвином: мало ли, чему он еще обучен. Не хотелось бы закончить день если не в желудке тигра-демона, так с ножом в печени.

Ирландец покачал головою.

— Не думаю, сэр. Не такой наш торговец человечишка, чтобы — кинжалом. Вот яд или оговорить человека письмом — в это я бы запросто поверил. Но чтоб ножом…

— Ну, вино-то я с ним пил из одной бутылки: не думаю, чтобы он сумел меня опоить… На кой черт он вообще напросился на охоту?

Ирландец засопел:

— А если пристрелить его? На охоте всякое бывает. Человек он к стрельбе по зверю не приученный, может и сам под пулю подставиться.

— Полагаю, тебе просто хочется упокоить нашего брата-англичанина, хотя бы одного. Все-то вы, ирландцы, таковы.

— Не стану спорить, — рассудительно произнес Макги и вдруг улыбнулся широко.

19 июня. Полдень

Кажется, такое называется австралийская дуэль, мелькнуло в голове у Томаса.

Видел, как полбу Бладджета ползет крупная капля пота — и как тот не решается дернуть головой, чтобы ее стряхнуть.

Все полетело кувырком вскоре после того, как Томас промазал в хумбала.

Сперва Бладджет с его нервными обвинениями в адрес не пойми кого, а потом…

Потом Амар предупредил, что демон в облике зверя не сбежал, а находится где-то рядом, и Томас решил, что другого шанса уже не будет.

Возможно, это была ошибка. Но свысока произнесенное герцогом: «Уж я-то знаю, поверьте», — было как тычок пятерней в лицо. Томас встал чуть правее от генерал-губернатора Ксанада и медленно проговорил, положив руку на замок штуцера:

— Скажите, сэр, чем они вас прельстили? Чем вообще можно прельстить того, кто имел все?

Сэр Артур замер, потом рассмеялся негромко. Покачал головой, не оборачиваясь к Томасу:

— Вы догадливы, господин Элрой. Способный юноша. Полагаю, заметили монету, верно? А направил вас сюда наверняка сэр Уильям. Как он там? Весь в заботах? Раздумывает над моим посланием?

Томас быстро глянул на Фицпатрика: ирландец был бледен до синевы. Бладджет стоял, хлопая глазами, судорожно цепляясь за ствол и ремень своего оружия.

— Значит, они его получили, но решили… как решили. А может, капитан все перепутал, как оно повелось у военных, — сэр Артур дернул, не поворачиваясь, плечами. — А вообще чудесный план. Потом расскажете, что напал хумбал и вы оказались не в силах спасти героя Британии?

— Я убью вас, — сказал Томас на удивление спокойно.

Сэр Артур наконец-то повернулся к нему: знаменитый горбатый нос и круглые темные глаза делали его похожим на ястреба.

— Когда вы были человеком…

— Я и сейчас человек! — взревел сэр Артур. Томас отшатнулся, а Гудвин Бладджет едва удержался на ногах.

— Я и сейчас человек, — продолжил генерал-губернатор уже тише. — Когда приходишь в волшебный мир — он меняет тебя. Но и ты меняешь мир. Ты. Здесь и сейчас. И создаешь новый народ на новой земле.

— А сыны Израилевы расплодились, и размножились, и возросли, и усилились чрезвычайно, и наполнилась ими земля та, — сказал вдруг Фицпатрик. — Мой папаша тоже любил эту историю.

Сэр Артур смотрел очень серьезно:

— Я думаю, это справедливый обмен: новый народ за новый мир.

— И что потом? — Томас почувствовал, как злость подкатывает к горлу. — Семь казней, десять заповедей, неопалимая купина? Чермное море и падающие стены Иерихона? Впрочем, глупые вопросы. Мы не пустим их — вас! — в наш мир.

Сэр Артур коротко и страшно усмехнулся:

— Глупый юнец! Не я туда стремлюсь. Да и другие — давно уже там. Многие сотни, тысячи. Спроси у мастера Гудвина. Страна Ксанад, полная чудес и удивительных вещей! Клинки, которые нет нужды затачивать! Украшения, что сверкают, не тускнея! Табакерки, пудреницы, заколки, которые никогда не теряются и всегда оказываются под рукой! Чудо из чудес! — рассмеялся он клекочуще.

— Чудеса и удивительные вещи… — повторил Томас, внезапно понимая. Метнулся взглядом к Макги, к вспотевшему Бладджету.

— Не я везу их отсюда, — сказал губернатор Ксанада. — А будь моя воля — не дал бы везти и вовсе. Потому что скоро свиней в Британии может не хватить.

— Как благородно! Вот только в Александре Холле был местный божок — после того как полковник Хэвидж попросил подарить ему кольцо. С камнем, привезенным из Железного леса. Да, господин Бладджет? Я все верно говорю?

— Что? — переспросил сэр Артур с неподдельным удивлением. Повернулся к Бладджету. — Гудвин, что ты такое…

А Бладджет уже держал ружье, направляя его на генерал-губернатора Ксанада.

— Люди, — голос его то и дело срывался, ствол ружья ходил ходуном, — люди отказались от своих богов. В пользу разума, в пользу науки. И остались в абсолютной пустоте. Но люди хотят уподобиться богам. А если хочешь кому-то уподобляться, нужно, чтобы этот второй был на виду.

Томас, взводя ладонью ружейный замок, вскинул штуцер в сторону трясущегося негоцианта. По другую сторону Макги тоже целил пистолетом — в голову герцогу. Даже тихий Амар стоял, держа у бедра изогнутый тонкий клинок. Зеленое лицо было словно обсыпано мукой.

Кажется, такое называется австралийская дуэль, мелькнуло в голове у Томаса.

— Они пришли ко мне и предложили… — бормотал Бладджет. — Сказали, что смогут сделать меня и людей… Что мы станем… Что весь мир… Но пока эта тварь стоит в воротах, ничего не изменится. И теперь мы ее убьем.

И тогда из подлеска поднялся зверь с оранжевыми полосами на шкуре: хумбал, демон, бог в зверином обличье.

Томас впервые увидел его так близко. Увидел — и удивился, поскольку ожидал… Чего-то другого. Тигра, наверное.

Тигром хумбал не был. Короткое мощное тело, сильные передние лапы. Круглая голова, но острые уши. Короткая грива — словно неопрятная борода. Высокие плечи и низкий таз. Небольшой хвост — дюймов, может, в десять. Оранжевая шерсть с черными полосами — но продольными, не поперечными. И жуткие клыки, торчащие за нижнюю челюсть.

Встал из подлеска, распахнул пасть и взревел.

И время припустило, частя и теряя секунды. Все, что случилось потом, так и осталось в памяти Томаса: рывками и обрывками.

Хумбал, все еще рыча, приседает на задние лапы и прыгает — мягко, но стремительно.

Томас пытается развернуть штуцер, но двадцать два дюйма старого доброго «бейкера» непривычно длинны по сравнению с кинетическими метателями, к которым его руки, оказывается, успели привыкнуть. Он ведет стволом — так быстро, как только может, но знает уже, что не успеет.

Гудвин Бладджет с мокрым от пота лицом мечется взглядом от сэра Артура к летящему хумбалу; но ружье держит крепко, щелкает кремнем на курке о полку.

Амар оказывается рядом с герцогом, пинает его в бедро, отталкиваясь навстречу хумбалу: нож он держит обратным хватом у плеча, взлетает над несущейся на сэра Артура тушей демона. Нож опускается, чтобы вонзиться в шею твари.

Герцог отшатывается, и пуля из ружья Бладджета уходит впритирку по его груди, а пуля вторая — Фицпатрик тоже успел спустить курок — прошивает тело между плечом и шеей герцога (воротник наливается красным, и красным брызгает на щеку; красное, думает еще Томас, не ихор). Пуля из пистолета ирландца, пробив сэра Артура, бьет в голову хумбала, куда-то рядом с ухом. Тот дергается, нож Амара мажет, пропарывая шкуру, а сам «зеленый» соскальзывает набок, по черно-рыжему боку зверя — прямо под когтистую лапу.

Только теперь Томас успевает крикнуть: «Макги! Нет! Бладдж…» — и больше не успевает ничего: ствол наведен и щелкает, срываясь с боевого взвода, курок, а видит Томас только яростный зрачок хумбала — тот, кажется, даже пульсирует. Ровно до того момента, как в него вонзается пуля из живородного серебра.

Передняя лапа сбивает раненого герцога, но она уже расслаблена, поэтому когти не рвут плоть, а лишь вспарывают добротное английское сукно. Зато в последней конвульсии дергается лапа задняя, и Амар хрипит, булькая кровью.

А с другой стороны хрипит Гудвин Бладджет, с недоверием глядя на рукоять охотничьего ножа, торчащую из груди. Колени его подламываются, он падает на бок и больше не встает. На лице Фицпатрика довольно глупое выражение, пустая рука вытянута в сторону господина негоцианта: похоже, ирландец все же убил своего британца.

Томас бросается к хрипящему «зеленому», мажась в кровь, из пасти хумбала воняет мертвечиной, из разодранного живота Амара хлещет кровь, между пальцами его видны сизые кишки, дыхание прерывается, замирая, а Томас повторяет: «Все хорошо, теперь все будет хорошо, все будет по-прежнему, верно?» — и тогда в уцелевшем глазу хумбала вспыхивает желтое пламя, и низкий жуткий голос в голове Томаса произносит: «Нет».

И все наконец замирает.

А в наступившей тишине слышится голос Артура Веллингтона, генерал-губернатора страны Ксанад, героя Британии и нечеловека:

— Кажется, пуля вашего ирландца сломала мне ключицу.

Записки Томаса Элроя

Итак, он мертв.

Подумать только, сколько ошибок было сделано и сколь многое удалось угадать!

И вот о чем я еще думаю: если бы не трагическая и нелепая случайность с перстнем Александра Холла, если бы камень треснул в оправе по ту сторону от завесы, а не по эту — чем бы все закончилось?

Они стремятся перейти сквозь нее — демоны и боги страны Ксанад. Стремятся, но не могут. Ни сами, ни оседлав слугу-человека. Единственный путь — укрыться в кристалле, в драгоценном камне, как случилось некогда с душой Проливающего Кровь.

Я видел его в ярости. Но потом, когда сэр Артур сказал, что Бог ушел, серебро в его пальцах оставалось серебром — к нашему с Фицпатриком удивлению.

Доктора говорят, что герцог выздоровеет. Не знаю, рад ли я этому. Теперь, после смерти Гудвина Бладджета, я не понимаю, чему верить. Если одержимый демонами убивает человека за то, что тот предал людей ради власти, полученной из рук демонов же… Чувствую, мир сделался куда запутанней, чем был еще вчера.

Фицпатрик пока что останется здесь. Он, конечно, рвется отбыть со мною, но раны его заставляют усомниться в вероятности безопасного перехода. Герцог приказал выдать ему три капли амброзии — и это несмотря на тот выстрел моего ирландца.

Я же завтра утром покидаю страну Ксанад: с ее богами, демонами и новым человечеством, что зреет, даст Господь, на благо нам, людям обычным. Но ведь и придется сюда возвращаться. И что-то делать с демонами и богами.

С собой у меня будет два трофея: голова хумбала и серебряный перстень, который носил Гудвин Бладджет. Теперь, когда я знаю, что в нем скрывается, брать его в руки страшновато, но меня слишком тянет к нему. Пусть уж он станет знаком моей победы.

Нашей победы.

Несколько беспокоит меня лишь одно: тот фокус с «душой камня», который устроил Гудвин Бладджет в последнюю нашу встречу. Ведь, если верить Фицпатрику, рано или поздно весть, которую покойный негоциант вложил в меня, придется кому-то передать. Если, конечно, весть и вправду вложена…

Фицпатрик — в шутку, но сжимая кулаки — просит следить за знаками в небесах и на земле: мол, если тут все ждут Человека-в-Терниях, потомка колена Иудина, то не дождемся ли мы там, у себя, и потомка из колена Данова?

20 июня. Полдень

— Значит, демоны?

— Боги, сэр. Полагаю, их нужно называть именно так: боги.

Томас сидел, слыша толпы на улицах: всю дорогу сюда, в Министерство, ему пришлось прокладывать путь сквозь них. Небо было окрашено в багрянец, над заводами по ту сторону Темзы вставали султаны дыма, там и сям вдоль дороги высились на движущихся платформах королевские гвардейцы с психокинетическими ружьями наперевес.

Он посмотрел на душевода:

— Мне жаль, сэр, что мы не успели.

— Зато вы справились с остальным. Господин премьер-министр будет доволен.

— Мне жаль, — повторил Томас.

— Да, для Ксанадской Торговой компании это серьезная утрата. Теперь, когда король…

Душевод не договорил и чуть опустил плечи.

Томас дотронулся до перстня, ощутив под пальцем трещину, рассекавшую камень.

— Конечно, это слабое утешение, сэр, но, полагаю, это уже не был Гудвин Бладджет, какого вы знали. Увы, мы не могли поступить иначе: он намеревался убить герцога. Если бы не Фицпатрик…

— Как он, кстати?

— Я позволил себе, сэр, просить герцога, чтобы Макги выдали немного амброзии. И думаю, ирландец вскоре присоединится к нам.

— Ну что же… Тогда еще одно, — душевод запустил пальцы в карман сюртука. — Я знаю, вас уже проверяли по возвращении, однако…

Шиллинг, сверкая, как рыбья чешуя, покатился по столу.

— Конечно, сэр, — Томас улыбнулся и накрыл монету ладонью. — Простите, а у вас это заколка из Ксанада?

— Это? — спросил душевод чуть рассеянно. — Да. Прекрасная работа, верно?

— Верно, — кивнул Томас и, продолжая улыбаться, негромко проговорил три слова.

Душевод дернулся, обмяк на стуле.

Томас поднялся, сделал пару шагов, оперся о подоконник. Монета на столе за его спиной посверкивала золотом.

Странно, но он продолжал помнить все, что случилось там, в лесу. И все до того, как — уже после прохода сквозь завесу — произошло Слияние. Помнил мертвого Гудвина Бладджета, окровавленных Амара и герцога, нависающую над ним, Томасом, морду хумбала. Воняло мертвечиной.

Он даже помнил — теперь — слова покойного мастера Гудвина, те, которые он говорил, раскачивая перед глазами Томаса монету на цепочке: «…и когда вас выпустят, расколите камень на моем кольце». И — запах сухой, прокаленной солнцем степи, а затем все изменилось. Навсегда.

Томас, глядя на толпу за окном («Пусть живет королева!» — доносилось из людского моря), вытащил из кармана сюртука коробочку сандалового дерева, открыл. Всмотрелся в игру крупного рубина, украшавшего изысканный золотой гребень.

Рубина, привезенного из Железного леса. Камня, который изменит все.

— Пусть живет королева! — проговорил негромко.

О да, королева Виктория будет жить — и править! — долго. На благо обоих миров: по отдельности полных лишь наполовину. Теперь же — почти единых.

Владимир Аренев

Полоса отчуждения

Работы было много, адски много. Артур едва отпросился — просто в последний момент взял главного за горло: или на сутки ухожу за свой счет, или кладу заявление — по собственному, ага. И тут же сменил тон: у мамы день рождения, семьдесят лет, живет одна, имей совесть.

Совести у главного, конечно, не было, но мозгов хватало. Проваливай, сказал, и чтобы я тебя не видел. Но в понедельник — как штык мне, с семи, нет, с шести даже!.. У нас график, очередь на запись в студии плюс новый оператор, а на вечерний выпуск мне нужен материал. Вот распечатки, по дороге изучишь. И подправь там акценты, ну, как ты умеешь.

Ехать было часов девять. Раньше хватало четырех, но теперь-то, после Пакта, не одна — две границы, плюс разница во времени.

Подарок уже лежал на заднем сиденье, а пару лукошек со свежей земляникой Артур прикупил по пути. На этой трассе бабки особенно бойко ими торговали, знали, что спрос повышенный. Ну, денег он не жалел, мать ягоды всегда любила, да ей и полезно будет.

Ехал медленно, но все равно трясло — трасса-то раздолбанная, особенно за первой границей, отмечающей начало полосы отчуждения. От Смушковки аж до Сувоев еще ничего, а вот потом пошло-поехало: до самих Копален яма на яме, ползи да любуйся сухими полями.

Местные обычно делали крюк, через Кислюхино и Турновку: дольше, зато целей будешь. Артур объездом никогда не пользовался, предпочитал проезжать через Копальни напрямую. Чтобы было с чем сравнить.

Вообще-то, после Пакта трассой все грозились заняться, но как-то неубедительно, — и Артур не сомневался, что в ближайшие пару лет ничего не изменится. С чего бы вдруг?

Единственный плюс во всем этом: на таможне здесь очередей никогда не было. Сам пункт выглядел обычней обычного: дорога расширялась до трехполоски, по правой едешь дальше, по левой — возвращаешься, на центральной — контрольно-пропускной. Ну и да, у левой обочины еще карман, небольшая такая площадка с ограждением. «Отрыжка», по-местному.

Артура здесь знали, но правила есть правила — вывели, досмотрели машину, обыскали его самого. Вежливо поинтересовались, не нужно ли ему в туалет. Он ответил, что не ел, во-первых, и принял таблетку, во-вторых.

Но когда пересек границу, все равно тормознул у обочины справа, в точно таком же кармане, и минут пять сидел, прижавшись потным лбом к стеклу. Хотя, наверное, надо было опустить: уже можно — а окажись позыв слишком сильным… не в салон же.

Погранцы на этой стороне смотрели на него то ли с сочувствием, то ли с удивлением. Сами подходить не спешили и его не торопили.

В конце концов Артур переждал приступ и вышел, прихватив одно из лукошек. Пахло на этой стороне влажной землей и выгребной ямой, в воздухе нарезали круги жирные ленивые мухи.

Здесь его тоже знали — а он хорошо знал правила игры. Поставил лукошко на дощатый стол для досмотра, показал документы. Пока сержант изучал паспорт и визу, его старший коллега молча унес ягоды в будку.

— Ну что, — спросил, кашлянув, Артур, — как тут у вас с погодкой? Я слышал, в последнее время льет и льет.

Сержант зыркнул на него, продолжая перелистывать паспорт. Пластиковую карточку с годичной визой он зажал между мизинцем и безымянным, и почему-то Артуру это очень не понравилось. Паренек был зеленый, с выбритыми висками и татуировкой на левой щеке. Из «намаханных», как называла их мама.

— А у нас, — сказал Артур, — сушь уже вторую неделю подряд. Сушь и жара.

— Что везете? — Сержант кивнул на машину.

— Личные вещи.

— Откройте багажник.

В багажнике у Артура ничего запрещенного не было. Аптечка, противогаз, каска, огнетушитель, бронежилет. Но на заднем сиденье стояла коробка с подарком для мамы, и если этот придурок полезет и поймет, что внутри…

— Макс, что ты возишься, пропускай и иди помоги! — крикнул лейтенант. — Тут вон совсем мужика развезло.

Он стоял у только что прибывшего автомобиля — облупленной «гайки» со здешними номерами. Водитель как раз открыл дверцу и едва не вывалился на асфальт; лейтенант подхватил его под мышки и пытался поднять — но мужик попался упитанный, лейтенанту одному было не справиться.

Сержант снова зыркнул на Артура. Дернул щекой, татуированный богомол как бы взмахнул лапами-лезвиями.

— Проезжайте. — Парень сунул Артуру документы и зашагал к «гайке»: — Спроси, он таблетку вообще принимал?

Артур шагнул вбок, достал и врубил мобильный, привычно переключил симку. Потом услышал в небе стрекот и увидел, как прямо над трассой словно из ниоткуда выныривает брюхастый вертолет с гербом на борту. Вертолет завис над дорогой, флаги метались, раскачивались верхушки деревьев. Артур успел сделать пару снимков до того, как машина развернулась и полетела обратно, в сторону Копален.

Он в который раз удивился: как они вообще ухитряются? Обычного человека выворачивает, едва пересекаешь полосу, а им плевать. Мишка Тептюков на это только усмехался. Все, говорил, просто: дело в мозгах. Они ж там все в правительстве дипломированные шизофреники: профессиональное двоемыслие, это, брат, у них в крови, что по ту сторону, что по эту. Как будто ты, Ожигаев, не понимаешь, вы ж все, по сути, такие же. Что, скажешь, нет?..

Артур с ним не спорил. С Мишкой хорошо пилось и закусывалось, и трепаться о бабах с ним было хорошо. А спорить — бессмысленно. Особенно на такие темы.

Да и зачем? Что это изменит?

Артур вырулил с кармана на трассу, тоже развернулся обратно и двинул на Копальни. Вертолет какое-то время летел впереди, затем ушел в направлении Новых Комарков. Как сказал бы Тептюков: очередная высокопоставленная сошка с рабочим визитом, это у нас сейчас в порядке вещей. Восстанавливаем отношения, налаживаем связи.

Минут через пять Артур остановился, вынул из багажника и надел броник, а на голову напялил каску. Вообще-то, на этом участке все должно быть тихо, последние «куницы» отсиживаются дальше, на здешнем юго-востоке. Но иногда забредают и сюда — те, которым все надоело. Те, кто хочет прорваться через границу.

Дорога здесь была такая же раздолбанная, как и по ту сторону. Не один в один, конечно: выбоины в других местах, трещин больше. Кое-где, впрочем, ее уже пытались подлатать, и это вызвало у него легкое раздражение.

И танки пропали — рыжий, подбитый возле въезда в Сувои, и тот обгорелый, на развилке перед Смушковкой. После Пакта дорогу, конечно, понемногу расчищали, но танки стояли насмерть, просто превратились в часть пейзажа, как обрубки стволов или изъязвленные воронками поля. А теперь — пропали.

Вдоль дорог, впрочем, по-прежнему было пусто, даже когда он выехал за пределы здешней полосы отчуждения. Везде стояли хлипкие оградки с предупреждающими знаками, на знаках сидели наглые грачи, провожали машину взглядами.

На нескольких полях он заметил людей: шли, рассыпавшись широкой цепью, каждый в странном скафандре, что ли, — и держали перед собой длинные палки с плоскими набалдашниками. Вышагивали осторожно, по-птичьи вскидывая ноги и надолго замирая; поводили набалдашниками туда-сюда.

Все это было, конечно, пустой затеей. Там нужна синхронность, а с учетом часовых поясов и отсутствия нормальной связи — как ее добьешься? Значит, одно из двух: цирк на публику или еще один способ самоубийства.

В Прудках он заехал в супермаркет, потом остановился дозаправиться и купить местных газет. Мальчик за кассой попытался всучить ему какую-то брошюрку, как оказалось — комикс о людях-куницах. Отрисовано было паршиво, написано безграмотно, Артур половины фраз вообще не понял. Но брошюрку взял как артефакт.

Мама, наверное, увидела, как он подъезжает, — уже стояла у выхода из лифта: одна рука на перилах, другая опирается на палочку. Сильно сдала за последних пару недель, он даже не ожидал.

— Слушай, — сказал, — все-таки принципы принципами, а здоровье важнее. Тебе нужно к специалистам, чтобы назначили курс, хотя бы прокапать, ма, ну сама ведь все знаешь, с твоим-то медстажем. А на этой стороне кого я тебе найду? Все твои уехали… — (Или поумирали, подумал он, в основном-то как раз поумирали). — Мишка, конечно, обещал позвонить нужным людям, но времена непростые, если тебя увезут в столицу — как я туда буду?.. И тянуть нельзя, чем дальше, тем сильнее рассинхрон, прогнозы самые хреновые.

Она, конечно, слушать не хотела. Велела заткнуться и идти за стол, люди ждут.

Людей было трое: ее давние подружки с третьего и пятого этажей да Григор Моисеевич из дома напротив. Артур как-то не сообразил, что будет не один. Все время забывал про этих ее приятельниц, просто слепое пятно какое-то. А теперь было поздно: не тащить же коробку обратно в машину. Он сгрузил ее в прихожей, отнес пакеты с продуктами к холодильнику.

Следующие полтора часа вежливо слушал и вежливо отвечал. Нет, у нас там все в порядке. Дороги полностью восстановили. Все, кто хотел, с новыми паспортами. Никаких очередей, запись по Интернету. С продуктами хорошо. И с электричеством. Ягоды? Импортные, но так дешевле. Да вы угощайтесь, угощайтесь!

За окном вдруг завыла сирена, он дернулся, опрокинул тарелку с соусом, вывернул прямо на брюки, еще подумал, что не должны уже бить, давно перестали, а сам лежал мордой в ковер, смотрел на старческие ноги в ветхих тапочках и не мог понять, почему остальные так спокойно реагируют. Неужели привыкли?

— Поднимайся, — сказала мать откуда-то сверху. — Размажешь все по ковру, куда мне его потом?

Ну да, конечно; никто ниоткуда не бил, просто сработала сигнализация в машине. У них тут ставили новый тип — точнее, не новый, просто другой, он выл пронзительно и по-животному, как будто какую-то мелкую, отчаянную тварь заперли в подвале.

Он пошел на кухню, вытирать соус, хотя понимал, что пятно останется. Машинально потянулся выключить радио, терпеть не мог этого бесконечного и бессмысленного лепета, — и вдруг замер.

Диктор начитывал новости, что-то про конгресс «Полоса отчуждения: взгляд из будущего», про какие-то прорывные исследования и уникальные проекты. Говорил на удивление внятно и четко, но Артур поймал себя на мысли, что не понимает и половины сказанного. Слова были знакомые, а смысла за ними не было, вообще никакого.

Бывает так, рассказывал ему Тевтюков, ты одновременно понимаешь и не понимаешь. Причем даже не можешь четко повторить, какие именно слова не играют. Сидишь как дурак, вслушиваешься в эти ваши программы сквозь все помехи Расслоения, язык вроде тот же — а толку ноль. В каком-то из наших зарубежных институтов даже термин придумали, базу подвели. Типа рассинхрон — он не только на уровне конкретного вот участка границы; Расслоение, мол, порождает феномены когнитивного характера. В общем, конечно, никто ничего не понимает, но щеки надувают. Опять же, проблема-то локальная, случается в основном в пределах полосы отчуждения. И местных редко накрывает: вроде как тут иммунитет или хрен знает что; зато если ты приехал в эту самую полосу издалека — получи-распишись, это на раз-два. Другое дело, что кто и с чего бы сюда издалека ехал — такой, чтоб и язык хорошо понимать? Не для того разъезжались. Ну да, еще накрывает, если новости ваши послушать, но опять же — кто их здесь слушает? Даже глушить не надо, Расслоение само справляется.

Точно, подумал он сейчас, Расслоение… само… Потряс головой, зачем-то приложил к уху большой палец и пару раз с силой надавил.

Потом услышал за спиной скрип двери, думал — мать, но это был Григор Моисеевич. Старик просто стоял в коридоре и смотрел, сдвинув мохнатые, смешные брови.

— Слушайте, — сказал Артур, — хоть вы с ней поговорите. Это же нелепо. И ради чего? Она же никогда не была, я не знаю, локальной патриоткой какой-нибудь, идейной, вот это все. Выбор же очевидный; когда запустили Расслоение — ну, я понимаю, поначалу было еще неясно, и страшно, и… Воспоминания, опять же, были слишком живы. Но полгода прошло, все довольны, каждый получил что хотел, каждый выбрал свой путь. Конечно, проблемный регион, ну так странно ли — после стольких месяцев, когда утюжили… сразу же сказано было: Расслоение прошлого не отменит, просто даст каждому выбор. Две территории вместо одной, почти похожие, но не совсем, что-то есть там, что-то здесь, это связано с законами природы, даже когда мы их нарушаем, на самом-то деле мы их просто слегка обводим вокруг пальца, но нельзя же…

Он осекся, когда понял, что старик его вовсе не слушает, а просто рассматривает, как говорящую обезьянку в зоопарке.

Артур его совершенно не помнил, хотя откуда-то же взялся этот Григор Моисеевич, мама несколько раз говорила, что он был здесь всегда, жил в доме напротив… или через квартал…

— Ладно, — сказал Артур устало, — я все понимаю: я для вас чужак, выскочка, что я знаю о жизни, сбежал в чужую страну, на тепленькое место, а потом еще в другую чужую страну… Но вы же ее любите? Вам же она дорога? Ну так скажите, чтобы уезжала, хотя бы ради себя самой.

Старик стоял и смотрел, вскинув брови.

Артур понял, что это все без толку. Махнул рукой:

— Да что я вам тут…

И тогда старик вдруг выпятил губы, шевельнул подбородком и сказал:

— Она уедет.

Он добавил еще что-то, но Артур был так ошарашен услышанным, что остального не разобрал.

В комнате уже включили телевизор, какие-то местные каналы, все время с помехами. В детстве он думал, это из-за старого «Горизонта», но теперь-то у матери была плазма, он купил последнюю модель всего пару лет назад, как раз до Расслоения, передавал с Тевтюковым.

Но мать смотрела, и старухи эти ее смотрели, им было все равно, помехи или нет.

Он сел за стол, налил и выпил. Мысленно прикидывал, как и куда вселять, не к себе, конечно, снять квартиру или — нет, первое время можно и в лечебницу, все равно нужно на анализы, на процедуры, пусть наконец займутся ее здоровьем, сколько можно.

Облегчение от мысли о том, что больше не придется сюда ездить, накатывало, словно большая соленая волна. Он с легким раздражением подумал, что могла же раньше сказать, бросить смс-ку, — он не вез бы сюда подарок.

Но сейчас ему не было жалко и подарка, он приволок из прихожей коробку, начал распаковывать.

Старухи смотрели на него с удивлением, как будто не понимали, откуда он вообще взялся. Артур подозревал, что обе давно выжили из ума или бодро двигались в этом направлении. Он им даже сочувствовал, пожалуй. Но в регионе таких было много, ничего удивительного, люди столько пережили, находились под постоянным давлением, психическим и физическим, под угрозой смерти, а сейчас-то им не легче, все эти «куницы», рейды, зачистки…

Он вздрогнул, как от удара током, почесал запястье.

— Ну, — сказал бодро, — сейчас мы наладим телевещание, один момент.

Включил антенну, пощелкал пультом. Нашел свой родной канал, как раз Чаговец в студии беседовала про тайные страницы истории с тем профессором, картавым, вечно потеющим, она жаловалась потом, что так и норовил цапнуть ее за руку.

— Вот, — сказал Артур, — это тебе. Экспериментальная модель, последнее слово техники. Они ее назвали по-дурацки, «Родной голос», но не суть. Эта штуковина позволяет ловить наши каналы через Расслоение. Помню, ты жаловалась, что не всегда меня толком слышно… ну, вот…

Мать поглядела на него удивленно, как будто не понимала, о чем он вообще; задремала, наверное. Парадоксальная вещь, если задуматься: в новостях обычно рассказывают о таком, что, казалось бы, потеряешь покой и сон — но нет, людям под них легче всего спится. Просто необъяснимо!

— Ма, — поднялся он, — можно тебя на минутку?

В кухне он запнулся на пороге: почему-то думал, что Григор Моисеевич до сих пор здесь, слушает радио или курит, распахнув окно, но в кухне было пусто.

— Так ты все-таки согласна. Но почему не сказала? Я бы подготовил документы.

Она вдруг протянула ладонь и потрогала его лоб — как в детстве, когда он жаловался на сухость в горле или начинал чихать.

— Никаких документов не нужно, — сказала она. — Все уже готово. Так что тебе не придется больше приезжать — да ты и не сможешь.

Тут она назвала какое-то имя, он не запомнил, опять из-за неожиданности, из-за растерянности.

— …в столице. Я не хотела: все-таки могила отца… и ты приезжал, хоть и изредка… Но он прав: бессмысленно гробить свою жизнь из-за покойников. Я же… смотрела… видела все, просто сперва не хотела верить… а потом решила смотреть, каждую передачу, это моя вина, что не воспитала как следует, и я хотела до конца…

— Подожди, подожди! У меня… я не очень хорошо… это, наверное, синдром, о котором говорил Мишка. А, — догадался он, — тебя Мишка и забирает? Тендряков? Нашел вариант в столице? Но мне-то почему… хотя, да, он же у нас вечно занят: большой шишкой стал, информполитика, не хухры-мухры.

Он даже почувствовал облегчение — и подумал, что все повторяется и сам он тоже повторяется. Потом услышал из-за стены голос, очень знакомый, слишком… Обмер, одним прыжком рванул туда, в соседнюю комнату, замер на пороге, старухи обернулись и смотрели на него испуганно. А Григор Моисеевич — откуда он тут взялся? — встал и медленно повел рукой сверху вниз, сверху вниз.

— Положи, — сказал.

И тогда только Артур увидел, что держит в руке кухонный нож, влажный и скользкий.

Он обернулся растерянно, увидел мать в кухне, выдохнул с облегчением.

И снова услышал свой голос.

Ну да, в телевизоре. Где ж еще-то, подумал, где ж еще-то.

Пошел и вымыл нож, все это молча, чтобы не умножать сущностей, потому что тот, в телевизоре, как раз говорил — про разрушенные дома, про зачистки, про то, как боевики отбирают у людей паспорта и сгоняют в интернаты — что-то среднее между работными домами и общежитиями для перемещенных лиц, — про зверства, на которые закрывает глаза мировая общественность, лицемерная в своем желании обелить и оправдать, про слезы, боль и горе, от которых, к счастью, удалось спасти тех, кто пожелал быть спасенным.

Он вымыл нож, разрезал мамин торт, но есть не стал, не было аппетита, да и время… засиделся уже.

Попрощался, обещал звонить и писать — и с нее взял такое же обещание, в конце концов столица — не край света, а если удалось наладить трансляцию через Расслоение, значит, и остальное тоже получится. Вдобавок у Мишки Твердякова связи, не будем об этом забывать.

Вообще, конечно, этот засранец мог и предупредить, думал он, переодевшись и выруливая из дворов. Пару раз путался: не был здесь несколько месяцев — и смотри, все вокруг перерыли, заново трубы кладут, а развалины старой девятиэтажки снесли и строят что-то новое. Интересно, подумал Артур, как они вытащили оттуда снаряд, с нашей стороны ведь так и не обезвредили, торчит, зараза. А наши говорили, что без синхронизации толку никакого: это ж или цирк на публику, или еще один способ самоубийства.

Он кружил во дворах, оказывался в тупиках, один раз вывернул к дому матери, но с другой стороны увидел окна, за которыми двигались тени, а у подъезда — мужчину своих лет или чуть старше, вроде знакомого, хотя наверняка сказать не мог — и не мог сказать, что его так напугало в этом вроде знакомом, Мишка, говорил он себе, это мог быть Мишка, но нет же, вряд ли, Мишка в матери, конечно, души не чаял, она была для него как родная, это да, только не мог он сюда приехать, давно уже не мог, и в любом случае сейчас возвращаться показалось глупым; он наконец нашел арку, черную и узкую, длинную, словно едешь под горой, а не сквозь старый кирпичный дом, — и по ту сторону была улица, дальше он уже знал — и гнал без сомнений. Пару раз влипал в тянучки, один — в пробку, тогда он вытащил из файла сценарий и начал пролистывать: это было даже занятно, главный взял новых мифмейкеров, что ли, история про бандформирования звучала свежо — и в то же время вполне достоверно. Он на полях добавил пару деталек — про школьные парты, про светофор на перекрестке, описал боевиков. Ни светофор, ни парты не соответствовали нынешней реальности, но те, кто будет смотреть сюжет, помнят — если помнят — их именно такими.

Потом он выбрался наконец из города и погнал до самой границы. Зарядил дождь, скорость пришлось снизить. За Сувоями у заправки остановился, вышел отлить, заодно купил пару батончиков. У матери почти не ел, не хотелось, а тут вдруг догнало. Один съел прямо у прилавка, запил местным кофе — в меру сносным; второй жевал, пока шел к машине.

У машины его ждали.

Он сперва даже усмехнулся: выглядели они один в один как те, которых он полчаса назад, стоя в пробке, набросал на полях. Трое — совсем мальчишки, четвертый — лет за пятьдесят, жилистый и загорелый, со взглядом волка.

— Документы, — сказал жилистый. — Предъявите, пожалуйста.

Листал он их небрежно, карточку с визой — наоборот, изучал внимательно. Передал одному из мальчишек, а сам кивнул Артуру и попросил:

— Телефон.

— Ноль девяносто семь… — начал было тот.

Но жилистый отмахнулся и пояснил:

— Не номер — сам телефон.

Лопоухий стриженый мальчишка у него за спиной поправил ремень автомата, другой шагнул вбок, становясь между Артуром и заправкой. Оттуда, впрочем, помощи ждать не приходилось: продавец стоял за прилавком и делал вид, что увлечен своим смартфоном.

«Ходят по четверо-пятеро, проверяют документы, — вспомнил Артур, — ищут любую зацепку, потом вывозят на заминированные поля и заставляют идти к лесу».

— Слушайте, — начал он, протягивая телефон, — я понимаю и полностью разделяю ваши… э-э… заботы. Граница, неспокойные времена, контроль необходим, конечно же. Но в моем случае можете не беспокоиться. Я ездил в гости к матери, у нее сегодня день рождения, если нужно, могу дать номер, позвоните, она подтвердит.

— Снимок, — спросил жилистый, не поднимая глаз от экрана, — когда делали? И зачем?

— Какой снимок?

— Этот. — Он развернул телефон, Артур увидел смазанный профиль вертолета, верхушки деревьев, флаги. — Или это маме подарок? На день рождения.

Мальчишки оскалились, но не издали ни звука. Вышколенные, уверенные. Спокойные, как сытые коты.

— Это просто снимок, — сказал он небрежным тоном, — при чем здесь мама? Увидел, как вертолет выныривает из Расслоения, хотел словить момент перехода. Никому ведь не удавалось, ни разу: сколько ни снимали, фиксируют или когда еще нет, или когда уже появился. Там премия солидная, кстати, — тому, кто поймает переходную стадию.

— Премия, — кивнул жилистый. Он промотал пальцем еще несколько снимков, потом сунул телефон с паспортом в нагрудный карман, мягко сказал: — Попрошу с нами, нужно кое-что уточнить.

И вдруг спросил:

— Маму-то хоть успели поздравить?

Только без паники, сказал себе Артур. Такие, как они, всегда чуют страх. Будь уверенным, без наглости, но и без заискивания. Ты ведущий журналист на столичном телеканале, известная личность, в случае чего тебя будут обязательно искать. И вытащат, Мишка все вверх дном перевернет, жопы им натянет на уши, но вытащит. Господи, да откуда они вообще взялись?! Здесь же больше года мир, практически всех «куниц», «стерхов», «саламандр» зачистили, остальных взяли на службу, легализировали и держат под контролем, мало ли что там главному мифмейкеры сочиняют под заказ, ты же отлично знаешь, что к чему на самом деле. Тогда откуда? Какие-то недобитки залетные? Новые формирования, по которым у нас пока нет данных?

— Успел, — сказал Артур. — Маму — успел, а вот своему старому другу позвонить хотел, да забыл. Михаил Тендряков — слышали такое имя?

Они переглянулись, и Артур сразу понял, что ошибся.

— Тептюков? — переспросил жилистый. — Михаил Геннадиевич Тептюков, из Министерства информполитики?

Он зачем-то коверкал Мишкину фамилию, да и вообще говорить вдруг начал невнятно, шепелявил, глотал слова, а то и целые фразы.

— …который был в составе делегации, когда подписывали Пакт? …через полгода, весной… из школы всех детей, договорился с «дрофами»… со шрамом вот тут?..

— Ну а какой же еще, — почти с раздражением кивнул Артур. Он не понимал, к чему клонит жилистый.

— Друг, значит?

— Ну да, друг детства. Хоть и живем по разные стороны границы, контакты поддерживаем. Есть вещи важнее Расслоения.

— Садись. — Жилистый указал подбородком на машину Артура. — Мы покажем, куда ехать.

Вот тогда-то ему стало ясно, что — все. Мишка, конечно, искать будет, может, даже найдет. Где-нибудь в приграничных лесах. Опознает по шраму под лопаткой, позаботится о достойных похоронах.

Он представил почему-то язвительную Мишкину морду, кривую усмешку: ну что, брат, помог тебе твой бронежилет? А каска?

Артур подумал про огнетушитель: под каким-нибудь предлогом взять из багажника, выпустить пену в лицо одному, швырнуть в другого, допустим, но что ты будешь делать с оставшимися? Понадеешься, что не умеют стрелять? Что промажут? Что успеешь, даже если ранят, прыгнуть за руль и уехать?

Он открыл дверь и сел, а с другой стороны уже сидел один из мальчишек, завозился, устраиваясь поудобней, растопырил колени.

Вот сейчас, сказал себе Артур.

Повернул ключ зажигания, оглянулся, удивляясь, почему не садятся остальные.

Жилистый в этот момент говорил по рации, хмурясь и отвернувшись к шоссе. Там на въезде стоял их автомобиль — облупленный военный джип, на крыше флаги и зачем-то плюшевый медвежонок, грязный, на помойке краше можно найти.

— Да, — говорил жилистый. — Колотые? Все четверо? В котором? Опрашивайте соседей, мы будем за семь-десять, да.

Он дернул плечом, о чем-то еще продолжая спрашивать, мальчишки развернулись и рванули к джипу. Тот, что сидел рядом с Артуром, обернулся, вздохнул и рывком распахнул дверцу.

Жилистый шагнул к машине, передвигая автомат так, что тот смотрел прямо в лицо Артуру.

— Никогда, — сказал, — не прикрывайся его именем.

Хлопнул по крыше, развернулся и запрыгнул в подъехавший джип.

Вдруг пошел дождь — холодный и яростный, Артур потянулся закрыть дверцу с правой стороны, потом сообразил, что остался без паспорта и телефона, и громко, с облегчением выругался.

Сдал назад, и только тогда увидел, как падают с крыши на мокрый асфальт два прямоугольника. Паспорт и виза. Выскочил, подобрал, зачем-то поглядел на крышу — но там, конечно, ничего больше не было.

Когда подъехал к границе, дорога впереди едва просматривалась. Дождь лупил по капоту, по стеклам, дворники не справлялись, в конце концов он их выключил и ехал так.

Таблетку принять забыл, так что за Расслоением надолго завис у обочины. Вернулся в салон, ополоснул рот водой из бутылки, пытаясь смыть привкус кофе и батончиков.

— Всегда одно и то же, — сказала дежурная смены. Она стояла и курила, глядя мимо Артура, в сторону границы. Воздух там чуть дрожал, но если не присматриваться, даже не заметишь. — Казалось бы, плакаты, напоминания, но каждый второй думает, что проскочит.

Я и проскочил, промолчал он. Ты даже не представляешь, как я проскочил.

— Что там, — спросила она, — дожди, небось?

Артур провел пятерней по влажным волосам и кивнул. Вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой. Тут же закашлялся, сплюнул сигарету и прижал каблуком. Догадался хоть не в траву, она здесь по-прежнему стояла сухая и ломкая, хватило бы искры — все бы заполыхало.

— И где логика? — У дежурной явно были время и вдохновение почесать языком. — Люди проходят без проблем. Вертолеты, машины, телеги. Ежи туда-сюда шастают, каждую ночь, мы уже по мордам их узнаем. А кошка наша? — и тамошние ее кормят, и мы, жрет за двоих. Но тучи — никак. Что там ваши ученые на это?

Стало быть, узнала, подумал он. Ну да, конечно, телик-то все смотрят.

— Ученые утверждают, что Расслоение будет продолжаться.

— Это я и сама знаю, — отмахнулась она. — Полоса растет, нас же только за последние полгода трижды сдвигали. Говорят, разрабатывают проект передвижных зданий: турникеты, рамки, нужники, вот это все. Но рано или поздно оно ведь остановится?

— Обязательно.

Она хмыкнула:

— Все вы так говорите. «Обязательно», «под контролем», еще «это к лучшему». Вроде как у них такая срань, что чем дальше, тем безопасней. А на деле вы ничего же не знаете, ни один из вас.

— А вы бы предпочли… так, как они? — Ему стало по-настоящему интересно.

Дежурная обернулась. Левая щека у нее была коричневая, неровная. И черная повязка на глазу, совершенно пиратская.

— Ну да, сейчас! «Как они». Когда ваши… в смысле, наши пришли, я мужу сразу сказала: пакуем вещи и валим. Против естественного порядка вещей не попрешь, это как лавина или наводнение. Никто с наводнением не спорит, а чем империя лучше? Но когда запустили Расслоение… — Она дернула плечом и вдруг призналась: — У меня сестра там, старшая. С двумя племянниками, шесть и одиннадцать… было, тогда. Они как раз жили там, где легла межа, до последнего не хотела уезжать: наша земля, вот это все. Иногда они приходят по ночам, если людей нет.

— Племянники? — не понял он.

— Другие. Те, кто попал в Расслоение. Стоят вон там, смотрят. Просто, сука, стоят и смотрят, и никогда ничего больше. Я всегда поэтому стараюсь ночную смену брать. Но ни разу своих не видела. А вы там, когда проезжали, не встречали вдруг?

Она вытащила из нагрудного кармана гнутое заламинированное фото, Артур глянул, самые обычные дети, и женщина самая обычная, если бы даже он увидел — не запомнил бы, конечно.

Он помотал головой, извинился и сел за руль. К шести в студию, выспаться он не успеет, весь день на кофе, а вечером он обещал Чаговец ужин, уже неделю обещает, вообще-то.

— А может, — сказала дежурная, нависая над машиной, — может, прав был этот их Тептюков? Мы дали шанс разрулить все за нас другим, взяли чужие разработки — но даже китайцы же ни хрена не понимают в том, как оно работает. Просто использовали нас и вас как подопытных кроликов, взяли наши территории — и пожалуйста. Может, если б его не убил тот фанатик, Тептюков бы нашел способ? Для начала заморозить Расслоение, потом свернуть его на хрен, а? Ведь должен же быть способ?

Ну да, подумал он, выруливая на трассу, и еще должен быть способ вернуть мертвых живым, всех этих племянничков, сестер, лучших друзей. Что она понимает, эта баба? Тептюков влез, куда не стоило влазить, и заплатил за это. «Фанатик»!.. По крайней мере, в это они верят — хотя с чего бы им не верить, телик-то все смотрят.

Да и хрен с ним, с Тептюковым, раздраженно подумал он. Старый приятель, игравший в чужие игры. Предатель. Мамин любимчик.

Он нашел в бардачке сухую пачку и наконец закурил. Ехал и думал о матери: хорошо все-таки, что отмучилась, сколько ж можно, шестьдесят восемь — годный, достойный возраст. Все мы говорим про «до ста», мечтаем протянуть как можно дольше, но вот положа руку на сердце — когда все эти болячки, с утра до вечера мучаешься, разве не проще… так? Проще и честнее, да и остальным легче.

Ну да, он испытывал облегчение, но, по правде-то говоря, себя упрекнуть ему было не в чем. Наведывался до последнего, привозил гостинцы, помогал деньгами. Уговаривал переехать, хоть и понимал, что это принесет ему немало осложнений. И каждый раз еще выслушивал, какой Мишенька у нее распрекрасный сын, даже потом, после похорон, каждый раз повторяла, повторяла, просто с ума его сводила этими рассказами.

В следующий раз, подумал, надо будет позаботиться о могиле. Достойный, но скромный памятник, найти приличное фото, надпись такую курсивом. От любящих сыновей.

Не забыть, сказал он себе, хотя понимал, что вернется туда нескоро.

Впереди было много работы — очень много очень важной работы, которую, кроме него, и выполнить-то, в общем, некому.

Рафал Кошик

Прыжок

Петр минут десять присматривался к полке с переносными телевизорами. Из двадцати одной доступной модели он с облегчением отбраковал девятнадцать. Оставшиеся отличались только цветом: один телевизор был черный, другой — графитово-серый. Он, начиная уже злиться на себя, в очередной раз вытер ладони о штаны. Поднял взгляд. Вверху, между лампами, притворная элегантность магазина сходила на нет, открывая его изнанку — путаницу труб, кабелей и металлических конструкций. Все было выкрашено в темный матовый цвет и оставалось незаметным для большинства клиентов.

Петр вынул из кармана монету в два злотых и подбросил ее. Монета вращалась, взвешивая две возможности. Петр прервал ее полет, прихлопнув ладонью. Орел. Он вздохнул. И что должен означать орел, а что — решка?

— Простите, — произнес он чуть громче, чем нужно, обращаясь к стоящей рядом даме лет пятидесяти. — И какой вам больше по душе?

Женщина с удивлением глянула на него, а потом перевела взгляд на телевизоры. Сосредоточенно посмотрела на них и произнесла решительно:

— Никакой.

* * *

Машина впереди резко затормозила. Петр сделал то же самое, неспокойно вслушиваясь в стук ABS[16]. Коробка с телевизором шумно сдвинулась в багажнике «Альфа Ромео». Петр стоял на центральной полосе проспекта «Солидарности»[17], а «дворники» сгребали со стекла крупные редкие капли вечернего дождя. Сзади уже начала образовываться пробка.

Он вздохнул и вылез, поднимая воротник, который создавал хотя бы иллюзию защиты от дождя. Несколько человек наклонились над чем-то, что лежало на асфальте. И Петр догадывался, что именно там увидит.

На ней был элегантный светло-серый костюм. Рыжие волосы плавали в растекающейся луже крови. Людей вокруг становилось все больше, но никто не пытался помочь. Она была мертва. Угол, под которым лежала вывернутая вбок голова, не оставлял сомнений.

— Понятия не имею, откуда она выскочила, — повторял стоящий рядом парень.

Петр наклонился, заглядывая молодой женщине в лицо. Оно показалось знакомым. Выразительные черты: узкий нос, четкая линия челюсти, брови, как проведенные чертежником. Напоминала Джиллиан Андерсон.

«Боже… стою над трупом и прикидываю, кого она напоминает», — мысленно покачал он головой. Присел и закрыл женщине глаза.

Потом полночи спрашивал себя — зачем.

* * *

Телевизор он вытащил из багажника только утром. Поставил на столик напротив кровати и понял, что телевизор ему не нравится. Он был черный. Ниже стояли черный же проигрыватель DVD и черные полочки с коллекцией романтических комедий. Он любил их смотреть, хотя ему хватало ума не хвастаться этим перед коллегами по работе.

Когда закончил жарить яичницу, раздался звонок домофона. Петр нажал кнопку и спросил:

— Да?

— Криминальная полиция. Поручик Роман Вишневский. Откройте, пожалуйста.

Пока полицейский поднимался на четвертый этаж, Петр обулся. Он сделал вчера что-то не так? Да нет же. Не считать же то, что он закрыл глаза трупу, сокрытием улик. Да ну! Может, речь о том, что он не дождался полиции?

Петр открыл дверь. Высокий, крепко сбитый, хотя и не толстый мужчина показал ему документы. Петр был ниже его сантиметров на десять и, глядя на плечи копа, почувствовал себя задохликом.

— Прошу, входите, — он жестом пригласил полицейского внутрь. — В чем дело?

— Господин Петр Липинский?

— Да.

— Это вы проектировали офисное здание на улице Солец?

— Да. Оно рухнуло?

Петр не мог удержаться от шутки, хотя на самом деле чувствовал беспокойство. У полицейского на лице и мускул не дрогнул. Он вынул из кармана снимок.

— Вы знаете эту женщину?

Естественно, он ее знал.

— Я видел ее вчера.

Перед следующим вопросом гость выдержал небольшую паузу.

— Где?

— На проспекте «Солидарности»… — Петр забеспокоился еще сильнее.

«Неужели кто-то пытается меня разыграть?»

— Откуда у вас мой адрес? Я уехал оттуда до приезда полиции. Меня в чем-то обвиняют?

Полицейский казался несколько сбитым с толку.

— Я должен попросить вас проехать со мной. Вы ни в чем не обвиняетесь, скорее речь идет о том, чтобы кое-что выяснить, о консультации.

* * *

Они не стали сворачивать на «Солидарности». Не помеченный надписью «полиция» «Пассат» Вишневского прорезал полупустой субботний город, съехал по Каровой и через несколько минут остановился перед еще недостроенным, современным офисным зданием в несколько этажей. Петр знал это место. Уже почти год он наведывался сюда дважды в неделю, наблюдая за реализацией собственного проекта. Теперь тут стояло несколько полицейских машин, а поперек входа была натянута лента. Полицейские поглядывали на него, когда он шел к дверям. Дежурный поднял ленту, чтобы им с Вишневским было удобней пройти.

«Дело серьезное, что-то все-таки обрушилось», — подумал Петр. Он прикидывал, что и где могло не выдержать нагрузки. До сих пор верил, что успешно отражал атаки инвестора, пытавшегося экономить на всем, что не заметно глазу. Петр уже несколько раз думал, что либо он нарушит пределы сопротивляемости материала — либо с ним разорвут контракт.

Они дошли до незавершенной торговой галереи, которую освещали полицейские лампы на штативах. Свод высокого, в несколько этажей, коридора-атриума таял в темноте — из-за черного полиэтилена, что защищал окна. Собор ранней готики… Так Петр себе его представлял еще до того, как коснулся клавиатуры компьютера, — и именно так это сейчас выглядело.

Тут крутилось несколько человек. Все явно ждали Петра. Вежливо поздоровались, и это его успокоило.

Они вошли в пустое еще помещение, предназначенное под магазин. Застекленная витрина была заклеена серой бумагой. Не все выглядело так, как должно бы. Несколько каменных плит, оторванных от стены, лежали на полу, а в несущей опоре зияла дыра размером со взрослого человека.

— Это представляет угрозу? Может упасть? — Вишневский внимательно смотрел на архитектора.

Петр подошел к колонне и заглянул в отверстие. Некоторые прутья в бетоне разорвало.

— Полагаю, что нет. Но… зачем это совершили? И кто? Тут действовали с безумной силой, — Петр осмотрелся в поисках других последствий взрыва, но все стекла были целы. — Собственно, что здесь произошло-то?!

Поручик наклонился и приподнял брезент, под которым скрывалось нечто продолговатое. Петр замер, словно увидел призрака. На полу лежала мертвая женщина. Та самая, которую он видел прошлым вечером на улице. Красивая…

— Вы никогда не видели ее труп, — скорее заявил, чем спросил Вишневский.

— Видел. Вчера. И он выглядел точно так же.

Петр облизнул сухие губы.

— Прошу вас, не нервничайте. Мы вас ни в чем не подозреваем.

«Только идиот стал бы прятать тело в стене собственного дома», — мысленно ответил архитектор.

Он присел рядом с женщиной. Та была обсыпана каменной пылью и бетонным крошевом, но не могла погибнуть раньше, чем несколько часов назад. На ней была все та же юбка от элегантного серого костюма, но вместо жакета — джинсовая куртка. Две эти части гардероба совершенно не подходили друг другу. Петр протянул руку. Один из мужчин попытался протестовать, но Вишневский остановил полицейского. Петр отодвинул полу куртки, открыв картонную бирку с ценой и пластиковую клипсу магазинного «маячка». Украдено из магазина? Вот только тут не было никаких магазинов.

Он вопросительно глянул на Вишневского.

— Ночной сторож услышал грохот, — пояснил тот. — И когда прибежал сюда, все выглядело ровно так, как сейчас.

* * *

Еще мертвый храм торговли — и уже первый мертвый клиент. Это дело на неделю замедлило сдачу торговой части здания. А срок и так уже сдвинулся на месяц из-за изменений в конструкции. Собственно, сейчас было нечем заниматься, кроме как подгонять — как всегда без толку — субподрядчиков. Не было смысла оставаться после работы, чтобы подтянуть дела, сидеть в конторе на выходных. Прогресс в делах совершенно не зависел от Петра, но с каждым днем таяла именно его премия, да и претензии все предъявляли именно к нему. И не хватало силы и уверенности в себе, чтобы прямо ответить, что он думает о переваливании вины на него.

Был понедельник. Он сидел в конторе, делая вид, что работает. По правде же, заняться ему было особо нечем. Он как раз малевал на листке очередные завитушки, когда зазвонил телефон.

— Это Вишневский. Я хотел бы отнять у вас еще немного времени.

— Вы нашли в котельной Янтарную Комнату?

Секундная пауза.

— Просто заскочите в кафешку напротив офиса. Перекусим.

Петр выглянул в окно, чтобы несколькими этажами ниже увидеть полицейского, который как раз прятал телефон в карман. Из кабинета Петр, честно говоря, вышел с облегчением. Спустился на лифте, перебежал через дорогу и присел за столик на тротуаре.

— Я немного поразмыслил над тем, что вы говорили позавчера, — начал Вишневский. — Сопоставил проспект «Солидарности» с пятничной сводкой несчастных случаев. Вы знаете, что я нашел?

— Похоже, знаю…

— Да, они идентичны. Я так понял, вы были свидетелем того несчастного случая?

— Самого столкновения я не видел. Увидел ее уже мертвой, лежащей на улице.

Вишневский положил на столик два снимка. На первом была женщина с проспекта, на втором — из центра.

— Этих вы уже знаете, а теперь остальные.

Он выложил на столик еще несколько фото той же женщины. Все были сделаны после смерти.

«Словно кукла Барби в разных версиях», — подумал Петр и глянул на полицейского, ожидая объяснений. Тот отпил кофе и спросил:

— Вы знаете, кто это?

— Понятия не имею.

— Моника Левандовская. Это ничего вам не говорит?

— Что-то вроде бы припоминаю…

— Она с вами училась.

В голове Петра провернулись соответствующие шестеренки. Он вскинул брови.

— Да, возможно… Я даже не знал ее имени. Не думаю, чтобы она меня помнила.

Полицейский допил кофе и оперся о столик, глядя архитектору прямо в глаза.

— У нас в морге — семь тел. Одинаковых: отличаются только одеждой. У одной — свежий шрам на предплечье. Эти семь тел… представляют собой проблему.

— И какое отношение к этому имею я? Я с ней просто учился. Давно.

— Проспект «Солидарности» подтолкнул расследование в новом направлении. Я проанализировал остальные места, где нашли тела: паркинг перед супермаркетом, где вы делаете покупки, железнодорожный переезд неподалеку от дома ваших родителей, парк в полукилометре от вашего дома…

— На что вы намекаете?!

— Я должен выяснить, как погибли эти женщины, и ключевыми тут мне кажутся два вопроса. Первый: почему они выглядят одинаково? Вечером поступят результаты по ДНК. Если подтвердится то, что я думаю, предвижу серьезную проблему. Второй вопрос: что вас связывает с этой женщиной?

— И зачем вы все это мне говорите? Думаете, я их убил?

— Нет, я вас не подозреваю. А самое интересное то, что она жива и прекрасно себя чувствует. И выглядит точно так же, как на снимках. Живет в Урсинове[18].

Петр попрощался с поручиком и вернулся в контору. Пока ехал в лифте, подумал еще, что этот тип совершенно не напоминает тех полицейских, с которыми ему приходилось иметь дело раньше, из-за двух несчастных случаев, что произошли на его стройках. Те отбывали работу, а этот… этот, похоже, занимался делом всерьез.

Петр добрался до конторы. Глянул на листок на столе и вдруг понял, что именно рисовал с самого утра: глаза той женщины. Моники.

* * *

Его разбудил жуткий удар и последовавший за ним грохот. Петр сел на кровати. Нащупал и включил ночную лампу. Шкаф в коридоре был разбит вдребезги, а одежда — разбросана. Он некоторое время размышлял, что теперь делать. Сунул ноги в тапочки и осторожно приблизился к месту катастрофы. Щелкнул выключателем в коридоре. Трехдверный шкаф выглядел так, словно в нем взорвалась противотанковая граната. Стенки треснули и валялись на полу вперемешку с порванной одеждой.

Он втянул носом воздух, чтобы проверить, нет ли утечки газа. Почувствовал другой запах. Не мог его вспомнить, но запах был приятным.

«А может, взломщик?» — забеспокоился вдруг. Поднял кусок деревянной стойки и проверил все комнаты. Никого. Замок на входной двери тоже был в порядке.

Он осмотрелся беспомощно, взгляд скользил по куче одежды и кускам дерева. И… вдруг он понял, что это за приятный запах: дамские духи. На лежавшей сверху белой рубахе расплывалось кровавое пятно. Потом рядом появилось еще одно.

— О нет… только не это!

Он стал в панике разгребать одежду. Сперва увидел руку, потом рыжие волосы. Отбрасывал пиджаки, штаны и свитера, брызгая на стену свежей кровью. Хватал выломанные полки, не обращая внимания на острые грани. Докопался до ее тела. Женщина была голой и дрожала. Из ее живота торчал большой кусок дерева.

Она взглянула на него:

— Петр… Что случилось?..

Он присел рядом и приподнял ее голову. Веки женщины несколько раз дрогнули и сомкнулись. Из уголка рта вытек красный ручеек, а тело вдруг мертво обвисло.

Петр сел на пол, спрятал лицо в окровавленные ладони и заплакал.

* * *

— Это стандартная процедура, — пытался утешить его Вишневский, закрывая решетку камеры. — Я надеюсь, вы понимаете.

— Конечно. И если так пойдет дальше, моей стандартной процедурой будет зарывать трупы и не сообщать о них в полицию. Может, куплю на окраине участок и открою собственное кладбище, — он нервно засмеялся. — Сэкономлю на производстве надгробий. Меняться-то будет только дата.

— Думаю, что могу вам сказать: у всех у них идентичные ДНК. Словно у однояйцевых близнецов.

— Посмотрел бы я на мать однояйцевой восьмерни!

— Это еще не все. У них даже пломбы одинаковые, а у трех — едва затянувшиеся царапины на левом колене. Рентген показывает даже одинаковые детские микротравмы костей. Они — копии. Почти идентичные.

— Может, оригинальная Моника работает на ксероксе и засыпает на оборудовании?

Вишневский, как обычно, даже не улыбнулся.

— Живая Моника под нашей тайной охраной. Пока что она ни о чем не знает, хотя это вопрос нескольких дней. Мы проверили ее зубную карту. Все совпадает.

— Это безумно интересно, но у меня есть работа. Мы не могли бы поговорить об этом по телефону?

— Увы, я пока не могу вас выпустить. На куске дерева, который воткнут в ее живот, ваши отпечатки пальцев.

— И это еще не все. Поищите на кухонном ноже, на пиле по металлу и на том большом молотке. И — топор-то вы проверили? Это мой шкаф и мой дом, если вы вдруг забыли. Я думал, в доме вор. Схватил, что было под рукой. — Петр уселся в углу и уперся головой в колени. — Вы не думали, что, если есть несколько Моник Левандовских, может оказаться также и несколько Петров Липинских? И главное: зачем вы мне все это рассказываете?

— Говорил же уже: я верю в вашу невиновность. Вы не убийца, вы — ключ. Как-то вы со всем этим связаны. И я надеюсь, то, что вы в камере, что-нибудь изменит. Если погибнет еще одна — я вас немедленно отпущу.

— Супер! — Петр вскинул голову и добавил с сарказмом. — Жду не дождусь очередного трупа.

* * *

Его разбудил скрип петель решетки. Снаружи было светло. Он сел на нарах и протер глаза. Чувствовал дурной привкус во рту и мечтал о зубной пасте.

— Нашли еще одну в деревушке под Миколайками, — проворчал Вишневский. — У вас есть там дача, верно? На этот раз — утонула в озере[19].

— Мне жаль. Так я свободен?

— Да. Но я рассчитываю на вашу помощь, если появятся… другие.

— И я должен с вами сотрудничать? Вы же можете в любой момент отправить меня за решетку.

— Я просто хочу распутать дело.

— А можете гарантировать, что, если снова найдете труп в моем шкафу, не арестуете меня?

— Не могу.

— Тогда я не скажу вам, когда найду новый труп, лады? — Петр встал и накинул измятый пиджак. — Полагаю, это простое и логичное решение.

— Закон требует от вас сообщать…

— И как мне уважать закон, если закон не уважает меня?!

Вишневский вздохнул и сказал печально:

— Вы знаете, как устроена польская полиция? Это бетон. Из восьми свидетельств о смерти семь вернулись как неверно заполненные. Потому что продублированы личные данные. Я сейчас сражаюсь с одной офисной овцой, которая хочет сообщить о смерти семье. Восьмикратно. Потому что она не может вложить листок в папку, если не отметит там подтверждение идентификации трупа, сделанного кем-то из близких. Не знаю, как поступит мой преемник, — а дело у меня наверняка заберут, — но пока его веду, я буду верить в вашу невиновность и сделаю все, чтобы вас никто не беспокоил.

— Может… — начал архитектор, пойманный врасплох внезапной словоохотливостью полицейского. — Может, я хотя бы пивом вас угощу?

Недалеко был небольшой, пустой уже в эту пору паб. Петр перешел с Вишневским на «ты» и хотел было провести с ним остаток вечера, но тот выпил два пива и заявил, что должен идти. Петр остался в баре один. Паб был идеальным: темный, уютный и не слишком громкий. Петр опорожнил три кружки и сумел пересказать бармену все, что случилось с ним за последние несколько дней.

— И как удрать от этого кошмара? — спросил напоследок.

— Торговый центр, дача… — Бармен покачал головой. — Она появляется там же, где и вы бываете. Может, это неразделенная любовь? Езжайте туда, куда не поехали бы с женщиной. По крайней мере, тогда эти несчастья будут происходить вдалеке от вас.

Розовая неоновая реклама пива тихо гудела над баром.

— Например?

— На Шпицберген. Куда бы вы не взяли женщину. Холодновато для бабы, нет?

— Для меня тоже…

Приглушенный свет и душный, несколько задымленный уже воздух усыпляли Петра. В камере он проспал всего несколько часов — и неспокойным сном. Поэтому сейчас расплатился и вышел.

«Хороший бармен, — подумал, — как психоаналитик: утешает и помогает. Не верит ни единому слову, но, пока клиент при деньгах, это не имеет значения».

Вернулся домой на такси. Львиная доля гардероба уже ни на что не годилась. Окровавленные и порванные тряпки он упаковал в большой полиэтиленовый мешок и вынес на свалку. Принял душ, заглянул на кухню, чтобы выпить кефиру и проглотить мультивитамин, а потом, пошатываясь, направился в спальню. Уснул почти мгновенно.

* * *

Моника поцеловала его в щеку и встала с постели. Он слышал, как она идет босиком в ванную и что-то ему говорит. Невнятно пробормотал в ответ и проснулся. За окном начинало темнеть.

«Неплохо, — подумал. — Сбил себе настройки внутренних часов, но хотя бы сны у меня приятные».

Встал, почистил зубы и съел нечто среднее между завтраком и ужином. Просидел до двух ночи, пытаясь набросать портрет Моники. Исчеркал страниц двадцать бумаги, но добиться сходства с оригиналом так и не смог. Потом снова поел, почистил зубы и пошел спать.

* * *

Проснулся внезапно — с чувством, будто что-то пошло не так. Глянул в сторону окна. Небо на востоке уже розовело, а будильник показывал половину третьего. Петр приподнялся на локтях и аж подпрыгнул. Вторая половина постели была теплой, а одеяло отброшено так, словно кто-то только что встал. И снова этот запах духов…

Он сел, вслушиваясь в темноту. Боялся зажечь лампу. Видел с кровати краешек пола в прихожей — и узкую полоску света на нем.

Он раздумывал, спит ли или уже проснулся, но звук текущей воды убедил, что все происходит на самом деле. Хотелось встать и сбежать из дому, но тогда пришлось бы пройти рядом с ванной.

Некоторое время было слышно, как из крана течет вода. Потом наконец воцарилась тишина. Полоса света расширилась и угасла после тихого щелчка выключателя. Петр придвинулся к краю постели, поднялся на подушке и затаил дыхание.

Она вынырнула из темноты коридора и почти в полной тишине подошла к постели. Он не видел ее глаз — было слишком темно. Когда она ложилась, матрас просел. В воздухе разлился тонкий запах духов. Она натянула на себя одеяло, и через минуту оно опало на постель, словно под ним был воздушный шарик, из которого только что выпустили воздух. Петр заорал и включил свет. Он был один, но в воздухе по-прежнему витал тот же запах.

Это уже было слишком. Он переоделся в то, что уцелело после погрома, забрал с собой спальный мешок и поехал в контору, чтобы доспать в собственном кабинете.

* * *

Он проснулся около семи с головной болью и одеревеневшими мышцами. Уселся, соображая, где, собственно, находится. Потом вспомнил все и пожалел, что проснулся.

Встал и, спотыкаясь, пошел в ванную освежиться. Не мог почистить зубы, не держал в конторе ни зубной пасты, ни щетки, поэтому пожевал завалявшуюся мятную таблетку и сполоснул рот под краном. Глянул на себя в зеркало, занимавшее всю стену туалета. Как для его тридцати пяти, все было не так трагично. Живот лишь едва-едва прорисовывался, возможно, слегка обвисли плечи. Ну, и грудная клетка слишком плоская. Зато — никаких следов облысения. Он вздохнул и начал раздумывать, обратила бы на него внимание такая женщина, как Моника. Правда, нынче ночью она голой легла в его постель, но… это был только сон.

Он вернулся в кабинет, раскланявшись в коридоре с опешившей уборщицей. На столе лежал кремовый конверт. Внутри было приглашение на двоих — для него и кого-то, кого он захотел бы взять с собой, — на открытие торговой галереи. Галереи, которую он сам и спроектировал. Взглянул на дату. Ну да, они ведь распечатали приглашения еще до проблемы с трупом… с телом в колонне. Открытие придется перенести, а за все недовольство, за возникшие проблемы отвечать все равно Петру.

Он малевал в блокноте все менее удачные портреты Моники, а потом перебрался в кухню и сделал себе кофе. Пил, закусывая черствой булкой, и таращился в окно. И вот, когда он наблюдал за лесом металлических труб на крыше соседнего дома, на него снизошло озарение. Сопровождающее лицо…

Он побежал в кабинет и набрал номер Вишневского. Тот ответил после третьего сигнала.

— У меня есть идея, — начал Петр, — а скорее я понял определенную закономерность. Дело именно в том, где мы находим тела.

— Говори…

— Я видел три тела, и к ним все замечательно подходит! Та, из моего шкафа… того шкафа там не должно быть. Он должен стоять в спальне, но я изменил расстановку, потому что хотел столик с телевизором и музыкальным центром. Это непрактично, но для холостяка значения не имеет. Каждое утро за одеждой я иду в коридор. Если бы у меня была женщина, шкаф стоял бы в спальне, а в коридоре висело бы большое зеркало. Понимаешь?

— Ничего не понимаю.

— Она не упала в этот шкаф, споткнувшись о ковер, и никто не вонзал в нее тот обломок. Она материализовалась в этом шкафу, потому что думала, что там не будет никакого шкафа! — Петр принялся истерически хихикать, понимая, как по-идиотски должны звучать его догадки.

В динамике помолчали. Потом полицейский спросил:

— И сколько ты выпил вчера в том пабе?

— Ну… где-то три. Слушай дальше. Эта с перехода на «Солидарности»… ровно та же история. Она была там, где еще полгода назад был пешеходный переход! Его убрали.

— Знаю, было слишком много несчастных случаев. Могла забыть.

— А та, что была в моем здании? Я передвинул стену! Чтоб мне сдохнуть… я передвинул стену, потому что воли у меня не хватает, чтобы спорить с инвестором. Сдвинули на метр. Проблема экономии средств. Меньшее расстояние, тоньше распорки. Понимаешь? Я проектировал все полгода назад. В этом месяце там уже должен был оказаться магазин со шмотками! Не понимаешь?

— Извини.

— Это же очевидно! Что на ней было?

— Джинсовая куртка и серая юбка.

— Куртка с магнитной клипсой. Именно! Она была в примерочной — но там не было примерочной, только подпорка, потому что я передвинул стену! Я убил их! Одну убил колонной, а вторую — шкафом… Боже, что я несу…

— Ладно. Представим, что во всем этом есть определенная закономерность. Шкаф ты купил год назад, переход ликвидировали полгода как. То же и со стеной. Женщина давно не была в городе и не знала, где должна материализоваться. А что с озером? Одна ведь утопилась в озере. Оно там уже несколько тысяч лет. С последнего ледникового периода.

— Я и не говорю, что у меня полностью проработанная версия. Это вроде набросков…

— Без толку. Я не могу озвучить прокурору ничего, что выходит за рамки схемы «жертва — мотив — преступник».

— Я видел ее живой… Ночью.

Тишина.

— Не веришь?

— Ты переживаешь серьезный стресс.

— Хочешь найти решение?

— Такое решение — не решение. Никто в это не поверит. Даже я пока не чувствую себя убежденным.

— Я все еще думаю над этим — и, кажется, приближаюсь к истине.

— Здесь истина не имеет значения. Важны доказательства.

— Но ведь доказательства подтверждают истину.

— Наше судопроизводство — это машина. Я видел немало людей, которых приговорили, хотя никто не верил в их вину, и видел немало тех, кто был виновен, но официально освобожден от подозрений. Вместо того чтобы искать преступников, я полночи заполняю кипы документов. Сам, авторучкой. Польская система правосудия — это виртуальный мир бумажных документов. Тут нет места для истины.

— Прости… Были еще тела?

— Да. Три. А еще доходят новости из других районов страны. Ты как, в Лебу[20] иногда наведываешься?

* * *

— У нас морг уже забит. У людей начинают появляться серьезные вопросы. Если завтра не появится статья в газете, я сильно удивлюсь. Мне нужно бы сидеть в конторе и писать рапорт за рапортом… — Вишневский покачал головой.

Они ели ланч в том самом кафе.

— Я вот подумал, что любой убийца может заблокировать расследование, просто завалив вас таким количеством трупов, которое вы не сумеете оформить.

Полицейский кивнул, но промолчал.

— Бармен говорил что-то о неразделенной любви, — вспомнил Петр. — Что она словно призрак, который ходит за мной там, где я бывал бы с ней, живи мы вместе… Как-то так это описывал. Эх… мало помню из той беседы. Что, мол, на Шпицберген бы она не поехала. А я вот думаю, что она не знает, где я нахожусь. Знает, где я бываю, — и там пытается появиться. Понимаешь? Ищет меня на ощупь.

— Ты бы лучше подумал, как все это остановить.

— Я уже несколько дней ни о чем другом и не думаю. Скажи, почему ты со мной разговариваешь? Я ведь главный подозреваемый.

— Я уже говорил — никакой ты не подозреваемый. Нашли несколько тел в самых разных частях Польши. Ты не мог там оказаться и совершить убийства, потому что сидел в камере. Теперь, что бы ни случилось, ты останешься вне подозрений. А разговариваю я с тобой, потому что ты единственный, кто… кто верит во все это.

— Еще как верю! Она была у меня этой ночью. — Увидев выжидающее выражение на лице полицейского, Петр быстро добавил: — Живая. Вышла из душа, легла рядом со мной в постель и… и исчезла.

Вишневский вздохнул. Из стоящего рядом пластикового несессера вынул обсыпанную белой пылью джинсовую куртку.

— Узнаешь? — спросил.

— Торговый центр… естественно. Колонну уже подлатали.

— Ты говорил, что там собирались открыть магазин со шмотками. Ну и я подумал, хотя особого смысла в этом и нет, что если она была в несуществующей примерочной, то, может, стоит проверить, нет ли производителя куртки, которую она примеряла. На ней есть только название торговой сети, но я раздобыл адрес дизайнерки. Хочу с тобой к ней съездить.

* * *

— Естественно, узнаю, — сказала худая веснушчатая девушка в свободных штанах и в платке на голове. — Я же ее спроектировала. Она должна была войти в весеннюю коллекцию.

— То есть не вошла? — спросил Вишневский.

Мастерская находилась на чердаке жилого дома в Старом городе. Все помещение было одним большим залом. В углу стояли манекены, задрапированные тканью, и старая ширма — видимо, чтобы модели там переодевались. Тут работали в непринужденной атмосфере несколько девушек. Владелица студии сидела за столом в противоположном углу и украдкой поглядывала на них, делая вид, будто что-то пишет.

— Не совсем, — ответила девушка после паузы. — Мы внесли в модель несколько изменений. Именно с ними она и пошла в продажу.

— Насколько существенны были изменения?

— Да мелочи, но стиль накрылся медным тазом, — она беспокойно глянула в сторону стола начальницы.

— Изменения были сделаны случайно? — вдруг вмешался архитектор, когда Вишневский уже собирался закончить разговор.

— Можно и так сказать… — Девушка заговорила тише. — Начальница взбеленилась из-за чего-то и отыгралась на мне, переделав проект. Я просто подвернулась под руку.

— И зачем она это сделала?

— Ну, с ней бывает, когда… Знаете, иногда она ведет себя абсолютно иррационально. Хватит того, что кофе окажется невкусным, — и пошло-поехало, — она указала на куртку, которую держал Вишневский. — Но это серийный продукт. Я узнаю по швам. Такое впечатление, что забабахали его с моего проекта. Увы, то, что сейчас в магазинах с нашей меткой, выглядит иначе.

* * *

«Пассат» Вишневского стоял в пробке на проспекте Иоанна-Павла. Был полдень, майское солнце жарило сквозь стекла, несмотря на легкую туманную дымку, затянувшую небо. Кондиционера в машине не было.

— И что ты об этом думаешь? — спросил полицейский.

Петр вдруг решил, что знает причину, по которой тот неофициально, почти в нарушение правил, включил его в расследование. Вишневский просто знал, что не справится со всем сам. А Петр… хотел узнать истину, ответ на вопрос «как?», а не «кто?». Дело стало для него слишком личным, чтобы он мог все бросить.

— Не знаю, но какой-то смысл в этом есть.

— Увы, я не вижу ни малейшего.

— И все-таки. Куртку переделали случайно. В некотором смысле. Если бы под руку начальнице попала не девушка-дизайнер, проект остался бы без изменений.

— У меня есть жена. Была… Знаю, что женщины способны вытворять в критические дни. Какое отношение это имеет к делу?

— Ровно такое же, как мой шкаф и передвинутая колонна. Случайность. Будь я чуть жестче, сумел бы противостоять напору инвестора, колонна осталась бы на месте, — и ничего бы не случилось. Там, где она стояла, оказалась бы примерочная, а не железобетон.

— Наша Моника примеряла бы куртку в примерочной несуществующего магазина?

— О нет! Если бы я не внес изменения в проект здания, его бы открыли еще неделю назад. Она примеряла бы куртку в открытом магазине.

Зазвонил телефон Вишневского. Тот принял звонок и слушал молча, потом буркнул и нажал отбой. Ухватил с торпеды сирену со спиральным проводом и привычным движением прицепил на крышу. Включил сирену и, пискнув покрышками, въехал на трамвайные пути. Петр, которого ускорение толкнуло на спинку сиденья, быстро пристегнулся.

— Она исчезла, — сказал Вишневский.

— Кто? Моника? Настоящая?

— Да.

* * *

Припарковались под пятиэтажным домом. Тут стояли уже два полицейских «Пассата» и один «Ленд Ровер» — лаборатория.

— Помни, они ничего не знают об остальных, — обронил полицейский, стремительно шагая к лестничной площадке. Было жарко и душно. Петр потел в своем мятом пиджаке. Но не снимал, поскольку знал: рубаха выглядит еще хуже.

— А… я типа кто? — спросил, когда они входили в дом.

— Консультант.

Дверь на последнем этаже была открыта. Как только вошли, мужик в белом халате, наброшенном на мундир, кивнул Вишневскому. Петр стал чуть в стороне, но остальные говорили громко, поэтому он все слышал.

— Исчезла. На их глазах, — сказал тип в халате. — Подошла к стене проверить дату на календаре и исчезла. Так они говорят, — добавил.

На диване в зале сидела пара лет шестидесяти. Родители. Отчаявшимися они не выглядели. Скорее сбитыми с толку.

Вишневский представился и спросил:

— Вы были в этой комнате, когда все случилось?

— Да, — беспомощно сказал мужчина. — Мы обедали, разговаривали о браке нашего племянника. Моника закончила есть и подошла к календарю, чтобы проверить, точно ли свадьба в субботу, и… пуффф!

— А подробней?

— Секунду назад была, а потом — уже не было.

— Исчезла?

— Как в фильме. Мы услышали тихий звук. Скрип, щелчок пальцами, вроде того. Думали, это какой-то обман зрения. Жена пошла на кухню проверить, нет ли там Моники. Обыскали все комнаты, площадку. Потом позвонили в полицию, и они, — указал на двух служилых у окна, — прибыли через три минуты.

Вишневский собирался что-то сказать, но Петр его опередил.

— А в этом месте должно было что-то стоять? — спросил он, указывая на стену с календарем.

Мужчина странно взглянул на него.

— Ничего об этом не знаю.

— Какая-нибудь мебель? — Архитектор подошел к календарю и присмотрелся повнимательней. — Вы не собирались купить, например, шкаф? Буфет?

— Нет. Тут и так тесно. С неделю назад мы убрали отсюда старый столик.

— И где он стоял? — Петр посмотрел под ноги.

— Как раз там, где вы сейчас.

Более светлый прямоугольник был едва заметен.

— А вы это планировали? — Мужчина не понял, поэтому Петр спросил еще раз. — То, что вы убрали столик, — так и было задумано или вы сделали это под влиянием импульса?

— Хм-м… я ударился о него коленом и решил, что сыт по горло этой рухлядью. Мы и так его не использовали. Вынесли вместе с соседом на свалку. А это имеет какое-то отношение к исчезновению нашей дочери?

— А не вела ли себя ваша дочка в последние дни нетипично для нее? — Вишневский шагнул вперед, прикрывая Петра.

— Ну да, она не слишком хорошо себя чувствовала. Несколько раз говорила что-то совершенно непонятное. Например, настаивала, что два дня назад у нас на ужине был мой брат. А мы бы об этом помнили, верно?

* * *

— Равновесие восстановилось, — заявил Вишневский, когда они возвращались в центр. — Тут одна исчезла, а точно такая же теперь — в морге. Можно даже выбирать: более или менее изуродованная, с дырой в животе, без головы…

Петр рассматривал снимок Моники. «Ее призрак меня преследует, — подумал. — Она и правда красивая. В других обстоятельствах мы могли бы встретиться за кофе и посмотреть, сумеем ли говорить о чем-то, кроме погоды. Рыжие волосы… и этот ее запах…»

— Вела себя странно, — повторил он слова отца Моники. — Готов поспорить, что, проверь мы брата, оказалось бы, что тот готовился нанести им внезапный визит, но какая-то мелочь ему помешала.

Холодало. Блестящие на солнце стеклянные небоскребы становились матовыми, и на их фоне стал виден темно-синий вал тяжелых туч. Давление быстро падало.

— Я все еще не улавливаю во всем этом смысла, — отозвался полицейский спустя какое-то время.

— Я тоже. Но это явно след… Остановись!

Вишневский надавил на тормоз и съехал к автобусной остановке. Взглянул на Петра с неудовольствием, но тот вылез из машины, не обратив на это внимания.

— Погоди, я кое-что вспомнил, — приложил он руку ко лбу и ходил вперед-назад добрую минуту. — Вот! Чувака звали Александр Цеглярский.

— И кто он?

— Профессор в политехнике, — Петр сел назад. — У нас было с ним несколько лекций по социологии. Потом его выгнали, потому что многовато пил. Но на его лекциях в аудиториях всегда было яблоку негде упасть. Он интересовался такими делами. Смутно помню, что рассказывал нам о чем-то похожем. Делал отступления, после которых уже не мог вернуться к теме лекции. Он может чуть прочистить нам головы. Пробьешь адрес?

* * *

Дом на Новогродзкой сохранял лишь остатки былой красоты. В лиловом свете близящейся грозы он выглядел как рисованная декорация, ожидающая приезда съемочной группы.

Каменные ступени вывели их к обшарпанному коридору на третьем этаже. С двустворчатых дверей лущилась коричневая масляная краска, а старая, закрашенная по краям латунная табличка едва держалась на проржавевших шурупах.

Петр нажал на круглую синюю кнопку. Только после второго раза, когда надавил сильнее, раздался звонок.

Открыл им старый, несколько неухоженный мужчина. Худой и сгорбленный. Петр с удивлением понял, что не узнает его. Более того, даже не помнит, как профессор выглядел раньше. Чужое лицо смотрело на него со смесью ожидания и усталости.

— День добрый, мы ищем профессора Цеглярского.

— Ну… тогда вы его нашли.

— Мое имя Петр Липинский. Вы когда-то учили меня на факультете архитектуры.

— Вы ждете чего-то вроде: «Да, парень, я тебя помню. Ты был хорошим студентом»? Увы, я вас не помню, поэтому были вы моим студентом или нет — не имеет никакого значения. И, кажется, вы тоже меня не узнали. Так что оставим это. Прошу, входите и расскажите, что вас сюда привело.

Запыленным коридором они прошли в столь же запыленную, заваленную книгами гостиную. В полукруглом эркере стоял письменный стол, а на нем — старая пишущая машинка. Гости уселись на ужасно твердый древний диван, а профессор — в новое кресло из ДВП. Петр, минуя вежливые вступления, вкратце рассказал о событиях последних дней. Ждал, что профессор рассмеется, и приготовился уже уйти ни с чем. Однако Цеглярский остался серьезен. Закинул ногу за ногу и ответил:

— Я не занимаюсь научно проблемой альтернативных миров. Это скорее мои… аматорские рассуждения. Нечто вроде хобби.

— Альтернативные миры?

— Вас это удивляет? Должно быть, на моих лекциях вы спали под партой.

— Э-э… это было десять лет назад.

Профессор успокаивающе приподнял ладонь.

— Кто она, та девушка?

— Ей тридцать два, работает ассистенткой в одном из банков, — отозвался поручик. — Работала. И она тоже была вашей студенткой.

Несколько ранних одиноких капель дождя ударили в стекло. Потом наступила тишина. Профессор долго сидел, словно раскладывая все у себя в голове. Потом начал говорить:

— Я вкратце расскажу вам, что такое альтернативные миры. Этого не обсуждают в теленовостях, и большинство людей за всю свою жизнь ни разу о таком не думали. Если мы подбрасываем монету, то может выпасть орел или решка. Но так только кажется, и это не соответствует истине! Выпадают и орел, и решка, вот только мир, в котором мы подбрасываем монету, распадается на два. В одном выпадает орел, в другом — решка. Это вопрос неопределенности космоса.

— Дорога между разошедшимися на такой развилке мирами, — продолжал он, — никогда не закрыта окончательно. Множество людей какое-то число раз, в определенные моменты своей жизни, совершали двух-трехминутные путешествия между ними, даже не замечая этого. Но есть и те, кто совершает прыжки в параллельные миры на несколько дней, и тогда несовпадение реальностей невозможно не заметить. Люди видят другие дома, не могут договориться с близкими. Некоторые делают это настолько часто, что оказываются в камерах с мягкими стенами и дверьми без ручек. Каждый из нас — да и вы тоже — каждую наносекунду перепрыгивает между множеством миров, которые за это время возникли. Когда структура стабилизируется, вы останетесь в одном из них. При определенных условиях эти прыжки могут длиться дольше. Вы верите в то, что я говорю? — неожиданно спросил он у Петра.

— М-м… Вполне возможно.

— Нет! Вы не верите. Вы, возможно, даже можете понять, но — не верите! Это как с предназначением. Если кто-то и правда поверит в предназначение, то начинает превращаться в овощ. Симон Столпник. Ни один поступок не имеет смысла, если все равно предсказан, известен заранее, верно?

Петр неуверенно согласился.

— Наше сознание умеет использовать прыжки между мирами. Если некое важное происшествие случается в другом мире, то через миг может произойти и в нашем. Такая информация доходит до нас в виде видений, предчувствий. Люди со специальными способностями в этом называются ясновидящими. Видят будущее, которое наступило где-то там и поэтому может наступить у нас.

— Очередные Моники перепрыгивают к нам из других миров, а там исчезают? — спросил Петр.

— Так это выглядит.

— Я, как вы утверждаете, тоже перепрыгиваю, но ведь не оказываюсь в чьем-то шкафу. Не говоря уже о железобетонной колонне!

— Уточню: наступает обмен — вы меняетесь с самим собой из другого мира. Но теперь… что-то пошло не так. Подобные вещи не должны происходить. Я даже не об этих коллизиях с предметами, но просто о существовании в одном мире двух идентичных объектов. Теоретически… они не должны смешиваться.

— Как это?

— Как два медведя в одной берлоге. Тут не проблема отсутствия места, просто невозможность их общения. Мне объяснять подробно?

— Скорее мы бы хотели узнать, отчего это нечто пошло не так именно здесь и сейчас, — вмешался полицейский.

— Да кто ж знает? В последние годы пара человек занимались искривлением пространства-времени. Если ставить дамбу на реке без знания основ гидрологии, то результаты могут оказаться непредсказуемыми. Знаете, это настолько сложный механизм, что мы даже не сумели бы сформулировать необходимый вопрос, не говоря уже о том, чтобы получить ответ.

— Если я верно понимаю, — Петр снова перехватил инициативу, — то, когда я подбрасываю монету, мир распадается на два. В одном выпадает орел, в другом — решка. Я покупаю либо черный, либо серый телевизор.

— Да, хотя это слишком серьезное упрощение. Но смысл вы ухватили.

— А если кто-то в Лос-Анджелесе подбрасывает монету, то распадается ли и мой мир — или только его?

— Ну нет. Вы, похоже, представляете себе все это в виде ветвящегося дерева? — Профессор закашлялся. Отпил глоток воды из стоявшего рядом стакана и прочистил горло. — Видите ли, все это довольно пластично… в том числе и во времени. Следствие обгоняет причину. Классическая физика не может описать определенные явления и долететь самолетом до Луны. Ни одно событие не принадлежит к некоей определенной вселенной. Случай — это только граница между возможными состояниями. Вы воспринимаете все именно так, как вас учили многие годы. Я не сумею объяснить все за несколько минут.

— А что такого особенного во мне, чтобы все это крутилось вокруг моей персоны?

— Ну, например, раз в год гибнет один человек, в которого бьет микрометеорит. Является ли он особенным?

Петр опустил голову.

— И можно с этим что-то сделать? — спросил он. — Со сбоем системы?

Изрезанное морщинами лицо профессора в этом странном, контрастном свете казалось пергаментной маской.

— А что можно сделать с пятнами на Солнце или с землетрясением? Однажды в будущем — возможно. Мой совет — выехать. Если это невозможно, тогда, по крайней мере, не бывайте в тех местах, в которых бываете обычно. Если эта женщина в другом мире… если вас должно было что-то с ней связывать, то вы — в опасности. Она материализуется, сталкиваясь с предметами. И ничего не помешает ей столкнуться с вами.

* * *

Они вышли на улицу. Над головами плыли тяжелые тучи. Половина неба была затянута едва заметной дымкой, вторая — чернильным одеялом. Невероятное освещение придавало городу магический вид, земля сделалась светлее неба. Люди ускоряли шаг, чувствуя, что от серьезного дождя их отделяют буквально минуты. С востока доносился раскатистый грохот, вызывающий мысли о тяжелом столе, который двигают по каменному полу.

Звякнул телефон Вишневского. Полицейский отошел на минутку поговорить. Потом вернулся к Петру с мрачным видом. Тот, однако, не обратил внимания на изменение его настроения, погруженный в свои мысли.

— Я догадался, откуда взялась та, в озере, — сказал Петр. — Плыла в лодке, а лодка исчезла. Исчезла для нее.

— Знаю. Я должен официально попросить тебя, — вздохнул полицейский, — чтобы ты не покидал город.

— Ты же слышал, что сказал профессор! — Петр повысил голос. — Я не хочу ради торжества нашего закона превратиться в еще одну папку на столе офисной овцы.

— Я сказал: «официально». Если чувак хоть немного прав, неофициально я советую тебе снять налик, взять паспорт и сесть в первый же самолет через Атлантику. И не использовать кредитных карт.

— И на том спасибо.

— Я должен возвращаться к работе. Есть и еще кое-что, что ты должен — вернее, не должен — знать. Просто имей в виду. В полночь дело переходит в ведение Центрального Бюро Расследований. И первое, что они сделают, — выдернут тебя ночью из постели и превентивно посадят. До выяснения. По всей стране нашли почти сотню тел. Только сегодня утром на юге — семнадцать, а наверняка найдут больше, как только там стихнет дождь.

Они пожали друг другу руки.

— Если мы больше не встретимся, — Вишневский поглядел ему в глаза, — просто желаю тебе удачи.

Потом, не оглядываясь, быстро ушел.

«Мне надо бежать, — подумал Петр. — Но разве не это я делаю всю жизнь? Убегаю, отступаю и прячусь».

И вдруг подумал о Монике. В ином мире она была его женой. Значило ли это хоть что-то здесь? Несет ли он за нее ответственность? Нет, не в том дело… В другом мире он решил, что она — женщина его жизни, следовательно, и здесь все должно быть так же. Если бы они встретились в подходящих обстоятельствах. Может, несколько лет назад у него развязался ботинок и он опоздал на метро, в котором она ехала? Как знать…

«Прыжок наверняка требует немалой энергии, — подумал он, глядя на далекие разряды, — а откуда-то с юга к нам приближается летающая электростанция».

Он вспомнил слова полицейского: на юге страны найдено семнадцать тел.

Почувствовал, что сама мысль о возвращении домой неприятна ему — да так, что просто нет сил об этом думать. Но было уже поздно — его зацепила совесть. Совесть ли? Скорее печаль. Глубокая, коренящаяся в сознании. Он знал, что случилось с той Моникой, которая исчезла сегодня из дома родителей. О да! Он понял это уже у профессора, а может, и раньше, но не подпускал к себе эту мысль. Она оказалась в мире, где столик все еще стоял на своем месте. Столешница срезала ей обе ноги. Моника истекла кровью буквально за минуты, но что она чувствовала в это время? Не понимала, что случилось. Не понимала, отчего умирает. Как и сто остальных.

Он подошел к стоянке такси и попросил отвезти его домой. Дорога заняла четверть часа. Он заплатил и, не дожидаясь сдачи, побежал ко входу. Дождь лил так, словно кто-то наверху открутил кран с холодной водой. Петр моментально вымок. Вспомнил математическое доказательство насчет того, что куда меньше капель воды попадает на идущего человека, а не на бегущего.

Поранив палец, открыл дверь в квартиру. Осмотрелся. Никаких новых тел. Супер! Сегодня будем без трупа. Поразительно! Он вошел так, словно шагал по минному полю. Вспышки за окном становились все чаще, а звук грома — громче. Гроза неумолимо приближалась.

«Сколько у меня времени?»

Сперва он выбросил в коридор остатки шкафа, потом выставил все стулья и столики. Уложил на шкафчики шмотье, бесхозные картонные коробки и кухонную утварь. Остальная мебель, кажется, стояла в наиболее очевидных местах. Даже стол было бы непросто поставить куда-то в другое место. Петр упаковал в дорожную сумку самые нужные вещи и отнес в машину. Бегом вернулся наверх и — чтобы наверняка — уселся на широком подоконнике кухонного окна, отодвинув ноги от края. Он ждал. Сделал все, что в его силах, чтобы избежать несчастных случаев. Не стал выставлять в коридор только столик с новым телевизором, но особого значения это не имело, поскольку… будь у него женщина, там стоял бы шкаф.

Вспышка молнии. Петр начал считать: раз, два, три, четыре… Раздался приглушенный двойным стеклопакетом звук грома. Два километра. Практически у двери.

Петр вскочил, услышав стук. Удивленный, засомневался, что делать. Потом спросил неуверенно:

— Кто там?

— Сосед. Вы выставили стулья?

— Да, я.

— Значит… они вам не нужны?

— Нужны. Я выставил, потому что… провожу дезинфекцию.

Голос из-за двери больше не отзывался. За окном то и дело вспыхивала разноцветная молния.

Тихий хлопок открытой бутылки вина послышался сразу же после внезапного изменения давления в комнате.

— …ли ты не откроешь, то придется мне.

Петр резко повернулся и заморгал. Увидел то, что ожидал, но сердце все равно прыгнуло к горлу. Моника посмотрела на него с таким же удивлением.

— И что ты вытворяешь?

Он смотрел на нее, как на привидение. Одетая в красное вечернее платье и в красные туфельки-шпильки, она просто стояла в его кухне. Легкий макияж, волосы чуть завиты. Кроме золотых сережек и обручального кольца на пальце, никаких украшений. Стояла у кухонного стола с бутылкой красного вина в одной руке и с пробкой, наколотой на штопор. Была… красивой. Только это определение и приходило ему в голову.

— Что ты вытворяешь? — повторила она.

— Что?..

— Сидишь на подоконнике. В грязных туфлях, — она оглядела кухню. — Что тут вообще происходит? Где мебель? Где торт? Он же только что тут стоял. Они вот-вот придут.

Она обошла стол вокруг, заглянула под него.

Пуф-ф… снова смена давления, как в падающем лифте. Около стола, там, где раньше стояла Моника, появился ее двойник. Вторая Моника была одета так же. И тоже держала бутылку и штопор.

Петр уставился на них. Две сразу. Этого он не учел. Обе женщины переглянулись, и обе одновременно выпустили вино. Две бутылки разбились в один и тот же момент. На звук расколотого стекла наложился гром за окнами.

Пуф-ф-ф… третья Моника материализовалась у холодильника с бокалом вина в руке. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы его уронить и замереть с приоткрытым ртом, глядя на двух остальных.

Петр с растущим страхом следил за разыгрывающимся на его кухне действом. До него вдруг дошло, что вот-вот случится: не хватит места! Столкновение!

Очередная Моника появилась без дополнительных звуковых эффектов, но отреагировала точно так же, как и остальные. На полу снова рассыпалось стекло. Секундой позже исчезла Моника номер два, но в дверях кухни появилась пятая.

Петр почувствовал внезапный порыв: бежать! Сколько времени займет домчаться до двери и отворить ее? Две секунды?

Бах! С очередным хлопком материализовалась новая Моника — и тут же закричала от боли. В ее ноге торчал крупный кусок разбившейся ранее бутылки. Появилась первая за вечер кровь.

Это все решило. Петр соскочил с подоконника и бросился к двери. Он уже протягивал пальцы к ручке, когда перед глазами его мелькнуло красное, и он на что-то натолкнулся. Потерял равновесие и упал на Монику номер шесть.

«Доля секунды!» — понял, падая. Моника номер шесть принялась смеяться. Не видела остальных и, кажется, была сильно навеселе. «Похоже, в ее мире гости пришли раньше», — мелькнуло у него в голове.

Он схватил ее за руку, помогая встать. Потом толкнул в угол между входной дверью и ванной — руководствуясь иррациональным желанием не дать ей увидеть то, что происходит в кухне.

Обернулся. Моника, стоящая у стола, с отвратительным звуком взорвалась красным гейзером мяса, крови и сломанных костей. В последний момент Петр увернулся. Все плеснуло на стены и потолок со звуком, из-за которого желудок мужчины чуть не вывернулся наизнанку. Женщины теперь были красными с головы до ног и кричали все, разом. Кухня выглядела жутко. С потолка свисали непонятные куски тела, капая на пол.

У него уже не было сил. Хотелось одного: сбежать. Но он не дотронулся до ручки, замер и крикнул от ужаса. В двери торчали два воткнувшихся обломка кости, с них капала кровь.

Петр почувствовал, что его вот-вот стошнит. Он отворил дверь и… отступил, чтобы забрать с собой Монику номер шесть. Быстро захлопнул дверь и вернул остатки ланча на один из кухонных стульев, выставленных на лестничную площадку. Почувствовал себя получше. Из квартиры продолжали доноситься крики и звук битого стекла. Вдруг что-то с силой ударило в дверь, выгибая ее наружу. Петр потянул женщину к лестнице. Моника перестала смеяться, но вопросов не задавала. Послушно бежала следом, стуча высокими каблуками.

Когда садились в машину, Петр услышал шум сверху. Вылетело стекло — и разбилось на улице рядом со входом. Он пристегнул отупевшую Монику ремнем безопасности и рванул с места под писк покрышек.

Это было совершенно не в его стиле: безумно и нерационально. Он понимал, что пытается спасти чужую, по сути, женщину. Она ему нравилась. Но ведь только из-за того, что тебе кто-то нравится, собственной жизнью не рискуют.

Эти вопросы он оставил на потом. Сейчас следовало действовать. Его сознание, несмотря на стресс, как раз выстраивало теорию на основании неполных данных. У него была рабочая концепция спасения Моники. Он делал выводы, руководствуясь элементарной логикой: если они появляются там, где он бывал, то там же могут и исчезать. Вероятность исчезновения Моники на Шпицбергене была куда меньше. На экзотическое путешествие времени не оставалось, к тому же у нее не было даже паспорта. Следовательно — случайно выбранное место. То, куда бы он никогда не поехал с женщиной. Некоторое время он раздумывал, но потом просто погнал вперед.

Сколько же таких миров? Сколько Моник погибает в каждый момент времени? Не думать об этом! Все равно он ничего об этом не знает! Так что делай, что сможешь, чтобы спасти эту вот одну!

Моника спала, словно ничего и не случилось. Петр время от времени касался ее руки, проверяя, на месте ли она. Они выехали за пределы Варшавы.

* * *

Секретность сохранить не удалось. В час ночи вход в дом был окружен полицейской лентой, а непрошеных гостей останавливали несколько десятков сотрудников полиции. Но уже в нескольких метрах от них стояло штук двадцать машин со съемочными группами польских и иностранных телестанций. То и дело сверкали вспышки. На улице под черным целлофаном лежало несколько тел. Тротуары покрывали битое стекло и неидентифицированная темная субстанция. Окна в квартире на четвертом этаже были выбиты. Из одного торчала рука: предплечье и ладонь, словно кто-то, сидящий внутри, выставил их за подоконник ленивым жестом маневрирующего в жаркий полдень таксиста. Именно такие фото появились почти во всех газетах, а половина телеканалов с этого ракурса начинали утренние новости.

Никто, кроме полиции, не видел квартиру. Только одна из газет процитировала анонимного информатора: «Выглядело так, словно на пол насыпали гору перемолотого мяса, а потом сунули под нее две гранаты».

Высокий полицейский в гражданском костюме вышел из дома и направился к припаркованному за лентой «Пассату». Его сразу окружило несколько теле- и радиорепортеров, а те, кто стоял подальше, быстро хватали оборудование, включая его на бегу.

Полицейский оперся о закрытую дверь машины и движением ладони заставил репортеров замолчать:

— Пожалуйста. Я уже не веду это дело. Со всеми вопросами прошу обращаться к этим вот господам, — махнул он рукой на трех людей в черных костюмах.

Игнорируя лавину вопросов, он сел в машину и уехал в сторону встающего солнца.

* * *

Петр проснулся на большой деревянной постели, под толстым пуховым одеялом, на толстой пуховой подушке. Высоко над головой увидел потемневшие от старости балки стропил и доски потолка. Поднял голову. За маленьким окошком с кривыми планками ясно светило полуденное солнце. Он прищурился и понял, что лежит в большой комнате деревянного дома. Судя по конструкции, был это довоенный кашубский дом[21]. И тогда он вспомнил все — так стремительно, словно кто-то воткнул ему в мозг оптоволокно.

Рядом лежала Моника. Не исчезла ночью: более того, ночь эта убедила Петра, что он, похоже, нашел женщину своей жизни. Теперь она дышала ровно и спокойно. Он осторожно выскользнул из постели, чтобы ее не разбудить. Подозревал, что у нее серьезное похмелье, и хотел, чтобы она поспала подольше.

Оделся и вышел через сени на двор. Хозяин и хозяйка, у которых он снял вчера комнату, поклонились ему, а потом продолжили забрасывать сено в телегу. Типичное сельское подворье лежало в стороне от дороги. Типичное бедное сельское подворье. Стоящая в стороне красная «Альфа» выглядела как экипаж чужой цивилизации. На капоте сидели две курицы. Хозяева не видели в этом ничего ненормального. Он, впрочем, тоже.

Хотел спросить, может ли рассчитывать на завтрак, но подумал, что тут уже пообедали, а сон до полудня полагают грехом. Вместо этого он вышел на песчаную дорожку, что вела к селу, и теперь глубоко дышал, втягивая свежий воздух. Было солнечно, но душно. В воздухе все еще висела гроза, которую они обогнали ночью.

Было ли то, что он сделал, верным поступком — или величайшей ошибкой его жизни? Наверняка и тем, и другим. Убегая, он снова становился главным подозреваемым. Но ему надоело руководствоваться рациональными размышлениями и решать, опираясь на выгодные обстоятельства. Он достиг профессионального успеха, но ценой тому оказалась одинокая жизнь. Теперь же, по крайней мере, у него была любящая женщина. Конечно, она его любила. В другом мире она вышла за него замуж. Настоящая же проблема состояла в том, насколько его чувства к ней можно назвать любовью — или они были только минутной увлеченностью? Так или иначе, но он спас ей жизнь, хотя в свете слов профессора Цеглярского Петр и не был уверен, имеет ли это хоть какое-то значение.

Минутная увлеченность… Что ж, возможно. Сегодня она не сумеет воспользоваться духами — а значит, исчезнет этот милый запах. Даже не сможет подкраситься, а значит, наверняка будет в дурном настроении.

«Через несколько дней сумею понять, дают ли чувствам начало люди — или обстоятельства, в которых они встретились».

Когда-то, на учебе, они не обращали друг на друга внимания. Да и после он ни разу о ней не думал. Как могло случиться, что в другой реальности они женились?

Похоже, он не может перестать мыслить схемами. Чувствует себя так, словно это съемки проекта «Женщина моей жизни». Степень вовлеченности: тридцать четыре процента.

— Петрусь!

Он обернулся. Моника стояла на кривых ступенях старого дома. Одетая в короткое белое спортивное платье, которое они купили по дороге в Ольштине, и в шлепанцы, она выглядела… красиво.

Он шагнул к ней, а она легко побежала навстречу и поцеловала его в губы. Ее зеленые глаза искренне смеялись. Любила — в этом не было сомнения.

— Это так романтично, — она взяла его под руку. — Похищаешь меня прямо со скучного мероприятия. Не думала, что ты способен на нечто подобное. Не боишься, что подумают люди, кто закроет дверь и кто приберется…

Кто приберется…

— Сколько лет мы женаты? — спросил он. И добавил быстро. — Мне интересно, помнишь ли.

— Не шуги, — улыбнулась она. Голос ее был мягким и ласковым. И нравился ему.

Они медленно шли по дороге, поросшей старыми дубами. Он чувствовал прикосновение ее кожи. Она не могла знать, какое производит на него впечатление. Для нее-то они были знакомы давным-давно.

— Я серьезно спрашиваю, — осторожно настаивал он.

— Брось! Ты ведь похитил меня с нашей годовщины! А я думала, что это я много выпила, — рассмеялась она. Свежий, чистый смех.

— Хочу услышать это от тебя — какая годовщина?

— Вторая.

— И когда мы начали… встречаться?

— Три года назад. Почему ты выспрашиваешь?

— Верифицирую собственные данные.

Она снова рассмеялась. Милым движением отбросила со лба волосы.

— Ты такой… технический. Сколько мы будем тут сидеть? — спросила.

— А сколько ты хочешь?

— Ну, знаешь ли, у меня не такой свободный график, как у тебя.

Она подошла к распадающемуся забору. Только теперь он мог внимательно к ней присмотреться. Облегающее платье открывало ее тело: красивая — даже несмотря на отсутствие бюстгальтера — грудь, естественные, не натренированные в фитнес-клубе мышцы. Трусиков не носила…

Она заметила его взгляд. Он покраснел, но она снова рассмеялась.

— Тебе не хватило ночи?

— Хочу насмотреться… боюсь, что ты внезапно исчезнешь.

— Петрусь, что ты такое говоришь?

— Пройдемся?

— А что с завтраком? Приготовь его хотя бы на отдыхе. Я немного проголодалась.

Петр глянул в сторону дома.

— Полагаю, религия запрещает им подавать завтрак в это-то время, но попробую выцыганить несколько яиц. Скажу, что на ужин.

* * *

Будучи холостяком, Петр опочил приготовление яичницы до совершенства. После завтрака Моника решила искупаться хотя бы в тазу. Просьба о теплой воде посреди дня удивила хозяев столь же сильно, как и завтрак пополудни, но это была бедная семья и вчерашняя банкнота чудных горожан по-прежнему обладала магической силой.

Петр использовал это время, чтобы прогуляться по лугу и позвонить профессору.

— Я решил проблему, — заявил он, когда после четвертого сигнала тот поднял трубку. — Забрал ее из опасного пространства.

— Петр? — У профессора был странно испуганный голос. — Тут была полиция. Спрашивали о тебе. И не выглядели добрыми.

— Знаю. Но не собираюсь ждать до прояснения обстоятельств в камере.

— Ты не смотрел телевизор…

— Нет, но знаю, что они показали: мою квартиру и несколько трупов.

— Несколько? Двадцать три тела. Вероятно, двадцать три. В утренних выпусках новостей тебя выставили психопатом столетия. Показали портреты, которые ты рисовал, готовясь к убийствам. Обсессия на определенном типе красоты.

Петр побледнел.

— Но вы ведь знаете, что это неправда.

— Конечно, знаю. Но дело настолько громкое, что объяснение в духе научно-фантастического романа даже не рассматривается. Официально ты — серийный убийца молодых рыжеволосых женщин.

— Они что, не знают, что это одна и та же женщина?!

— Может, и знают, но для них это невероятно. Девяносто процентов общества сходу примут известное нам с тобой объяснение как отговорки полиции.

— Значит, они должны найти объяснение в рамках традиционной схемы «жертва — мотив — убийца»…

— Логично, верно? Их работодатели именно этого и ждут.

— Так быстро они меня не найдут.

— Боюсь, у тебя проблемы посерьезней.

— В смысле?

— Она ведь с тобой, верно? Ты забрал одну?

— Да. Если они появляются там, где я бываю, то там же они должны и исчезать. Я забрал ее в совершенно случайное место… куда меня колеса понесли.

— Странствующий рыцарь, ты что, не знаешь, что случайностей не существует? События — это только граница.

— Но я никогда бы не привез сюда женщину!

— Да ведь именно что привез! Подумай, сколько миров — а значит, и Моник — возникло во время уже одного только твоего путешествия. Сколько раз тебе пришлось принимать решение, продать ли одну из машин или еще подождать. Бесчисленное число событий, бесчисленное число новых миров, в которых есть ты и есть она. Ты не сбежал из этого хаоса. Ты забрал его с собой.

Петр сел на траву и некоторое время молчал. В телефоне раздавались только цифровые помехи, вызванные слабым приемом: словно кто-то бил по пучку стальной проволоки. Первым отозвался профессор:

— Ты сейчас подумал о том, чтобы забрать ее еще дальше?

— Если честно, да.

— Но ведь от этого ты не сбежишь.

— Даже если сяду в машину и поеду куда глаза глядят? Сам, без нее.

— Если ты прикидывал возможность взять ее, то в одном из других миров ты ее заберешь. Даже если ты сбежишь от полиции, Моника теперь станет преследовать тебя всегда. Ты будешь просыпаться рядом с ней в постели, будешь находить ее мертвой в шкафу, пока не столкнешься с ней.

Петр глянул в сторону строений. Видел в небольшом окошке Монику: как она смывает мыло со спины.

— Значит, все зря?

— Разве что испортившееся исправится само по себе. Аномалия может исчезнуть ровно так же, как и появилась.

Петр поднял голову. Над кривыми крышами дома и сарая на затуманенном, но безоблачном небе была видна темная полоса. С юга.

— Профессор?

— Да?

— Какая нынче погода в Варшаве?

— Светит солнце. Гроза ушла на рассвете.

— Ни облачка?

— Пустое синее небо. Отчего ты спрашиваешь?

— Я позвоню позже.

Сбросил. Подпрыгнул, когда телефон трижды пикнул. Пришла смс-ка от Вишневского: «Из морга исчезли тела. Из твоего дома — тоже».

— Летит большой пылесос, — проворчал он, глядя на темный вал туч, то и дело освещаемый молниями.

Вынул из кармана блокнот. Выбрал на клавиатуре телефона информацию о номерах межгорода и с ручкой над листком ждал соединения с оператором. Ручка дрожала над бумагой.

* * *

Моника открыла глаза. Лежала в траве, в ложбине. Не пыталась двигаться, ожидая, пока пройдет отупение. В верхнем левом углу поля зрения видела дерево, колышущееся на ветру. Клен? Вяз? Подняла голову, чувствуя, как хрустнуло в спине. Была одета в порванное и окровавленное платье из красной тафты. Подняла правую руку и согнула пальцы. Корка, покрывающая их, треснула. Кровь. Левой руки она не чувствовала вообще. Попыталась сесть, но боль ей не позволила. Услышала шум. То усиливающийся, то стихающий. Машины. Она лежала неподалеку от трассы.

«Что я тут делаю?» — подумала, пытаясь вспомнить, как она могла тут оказаться. Прием. Вино. Петр. Машина.

На покрытое облаками небо выплывала мощная туша облака. Темно-синяя стена пожирала свет, словно опускающийся занавес в театре. Грозовая туча. Первая молния. Первая капля дождя на щеке.

* * *

«Она исчезнет», — подумал Петр, глядя на Монику через окно шагов с пятидесяти. Та закончила одеваться. Помахала ему радостно. Он поднял руку, чувствуя, как закололо сердце.

Перепрыгнул канаву и медленно пошел к дому. Посреди двора стоял маленький мальчик. Двухлетний ребенок. Сын хозяина?

Скорее внук. Но был одет лучше, чем сельский ребенок. Они смотрели друг на друга некоторое время, после чего Петр улыбнулся мальчишке и вошел в дом.

Моника ждала. Он обнял ее и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Знал, что потеряет ее.

— Что бы ты сказала о небольшой прогулке в лесу?

— Давай.

Поцеловала его. Любила его…

Оделись потеплее и вышли из дома. Петр осмотрелся, но нигде не заметил ребенка. Над лесом вставал грозовой фронт. Ровная линия туч тянулась от горизонта до горизонта. Настроение Моники упало.

— Странные тучи, — она поплотнее запахнула куртку, хотя холодно еще не было. — Они меня пугают.

Петр тоже боялся. Это была необычная гроза. Хотел бы он увидеть лица метеорологов, пытающихся классифицировать или хотя бы объяснить это явление.

— Может, откажемся от прогулки? — спросила Моника.

Петр глянул в сторону темного леса. Деревья никуда не делись с того времени, как они с Моникой приехали сюда вчера. Сейчас это было очень важно.

— Наоборот. Мы должны идти в лес.

Она удивленно глянула на него.

— Знаешь, что я хотела бы сделать? Залезть под одеяло, обнять тебя руками и ногами, а потом укрыться с головой.

— Нам нужно идти в лес, — повторил он с нажимом.

— Зачем?

— Там… больше места.

— И что ты хочешь делать? Зачем тебе больше места?

— Просто пойдем.

Он взял ее за руку. Почувствовал легкое сопротивление, но, когда потянул, Моника послушно пошла следом. От леса их отделял примерно километр луга. Петр чувствовал, как ладонь женщины сжимает его руку. Доверяла ему, но боялась. Перепрыгнули канаву и услышали первый раскат грома.

«Как бы там ни было, это гроза, идиот, и стоит побыстрее уйти с поля», — подумал он.

Петр увидел приближающуюся черную точку на чистой половине неба. Потянул Монику к зарослям; повалил и придержал у земли. Почувствовал дуновение ветра, а над ними прошло тарахтение турбин. Черный вертолет без опознавательных знаков пролетел низко над землей. Завис над домом, а потом поднялся и направился к лесу.

«Красная „Альфа Ромео“, — со злостью подумал Петр. — Тут такая машина бросается в глаза, но откуда они знали, где искать?»

Он вскочил и потянул за собой Монику.

— Что происходит? — крикнула она.

— Слишком долго объяснять.

Бежали к лесу. Где-то неподалеку ударила первая молния. Мощный грохот прокатился над лугом и вернулся, отразившись от стены деревьев. Первобытный инстинкт требовал ускориться, поскольку волосы на голове вдруг встали дыбом. Они добежали до первых деревьев и упали на землю. Тяжело дышали.

— Что это?! — крикнула Моника. — Школа выживания? Это твой подарок на вторую годовщину?

Петр не ответил. Напрягал зрение, всматриваясь в дорогу, что лежала в полукилометре от них и вела к усадьбе. Поднимая тучи пыли, по ней неслись три «Мерседеса».

«Это не полиция», — подумал он.

Вынул телефон из кармана и замер, вдруг догадавшись:

— Вот же я идиот! — крикнул. — Пробили номер…

— Кто?

Он жестом попросил ее помолчать. Нажал кнопку соединения последнего звонка.

— Прошу дежурного редактора.

Отозвался мужской голос.

— Это господин Липинский?

— Да. К тому, что я уже сказал, добавлю: черный вертолет и три черных «Мерседеса». Пробили мой телефон. Репортеры уже в дороге?

— Будут не позже получаса. Пожалуйста…

Он сбросил. Мало времени.

— Пойдем!

Помог встать Монике и потянул ее в глубь леса. Оглушительный гром и вспышка. Когда пришел в себя, девушки рядом не было. Перед ним горел располовиненный столетний дуб. Он чувствовал жар огня и вонь гари. Вековое дерево умирало. Он отступил и обошел его стороной. Уголком глаза заметил между деревьями белое платье. Побежал туда, но белое мелькнуло в противоположной уже стороне. Он осмотрелся. Лес был полон бегущих женщин в белых платьях. Только в поле зрения Петр видел их десятка полтора. Еще одна вспышка и грохот. Еще одно дерево упало, сгорая. Вдруг хлынул дождь. Как и раньше в Варшаве, словно раскололись небеса.

Петр оглянулся. Заметил между деревьями темные фигуры, что перемещались в струях дождя по полю в сторону леса. Вдруг он подумал о ребенке, которого видел во дворе, и в голове забрезжила неясная мысль. Он осмотрелся в поисках Моники. Увидел нескольких. Подбежал к первой попавшейся и схватил за локоть. В принципе, каждая из них была одной и той же. И с этой истиной ему следовало смириться.

— Как мы познакомились?

Женщина взглянула на него испуганно, узнала только через мгновение.

— О чем ты?

— Как мы познакомились?! — перекрикивал он грозу.

Ветер выл в кронах, а дождь гудел, разбиваясь о сотни тысяч листьев.

— Я хочу вернуться домой. Зачем ты меня сюда притащил? Я хочу в постель. Знаешь же, что я боюсь грозы…

Она плакала.

— Это важно! Скажи, как мы познакомились.

— Не помнишь?! В пабе! Мы были пьяны. Ударились в воспоминания. Отчего ты спрашиваешь?

— Говори дальше!

— Мы пошли к тебе. Сделали это.

— Ты забеременела?

— Да. Ты ничего не помнишь?

— У меня склероз. Говори!

Женщина повисла у него в руках и рыдала ему в ухо.

— Мы решили пожениться, но через две недели после женитьбы у меня был выкидыш во время того столкновения под Краковом. Петр… Я тебя люблю…

Петр сел на мокрой земле и, ни на что не обращая внимания, обнял Монику.

— Четверть часа тому я видел нашего сына, — прошептал он.

* * *

Услышал шаги, много шагов. Тяжелые военные берцы топтали палую листву.

Открыл глаза и увидел нацеленные на него три автоматных ствола. Гроза удалялась, дождь сделался тише. Нигде в пределах видимости не было ни одной Моники. Аномалию удалось ликвидировать.

Бесстрастные лица солдат внимательно глядели на него. На втором плане появилось трое парней в черных куртках, наброшенных на элегантные костюмы. Незнакомцы вопросительно смотрели на Петра. Вдруг, как по команде, развернулись и исчезли в лесу. Лица солдат осветили сильные фонари. Солдаты прикрыли глаза.

— Господин Петр Липинский?

Он не знал, должен ли отвечать.

— Мы с телевидения. Это вы?

Он приподнялся на локтях и развернул голову, глядя на свет.

— Да. Это я!

— Кто эти люди? Вы убили тех женщин?

— Тела! — крикнул он. — Спросите их, где тела. Я никого не убивал!

Один из солдат поднял автомат.

— Эй! Это идет в прямом эфире! — крикнул репортер. — Нас смотрит несколько миллионов зрителей!

* * *

Прошла пара недель, пока Петр собрал все свое мужество и купил дюжину алых роз. Ждал пятнадцать минут перед стеклянными дверьми банка. Раз сто собирался уже развернуться и сбежать. Было пасмурно, но грозы не обещали. Несколько дней назад он понял, что его страх перед грозой — из тех времен, когда он был ребенком, — вернулся. Что ж, придется как-то с этим справляться.

Наконец она вышла. Взглянула на него, остановилась. Некоторое время по ее лицу ничего нельзя было понять. Может, бросится ему на шею, а может, развернется и уйдет прочь… а может, ничего не помнит…

Девушка улыбнулась и подошла к нему. Они поцеловались как друзья по студенческим временам: в щеку.

— Это ты? — спросила Моника.

— А ты — это ты?

— Да, я — это я.

Они стояли друг напротив друга, не уверенные, как отреагирует другая сторона. Продолжалось это так долго, что Петр начал уже сомневаться, не услышит ли он сейчас чего-то вроде: «Я должна бежать, опаздываю на день рождения тети». Вместо этого Моника сказала:

— Если бы я знала, что придешь, утром бы воспользовалась водостойкой тушью.

— Почему?..

Черные слезы стекали по щекам из уголков ее глаз.

Она не выдержала первая. Кинулась ему на шею и обняла так сильно, что он и вздохнуть не мог. Обнял ее и почувствовал, как у него тоже текут слезы. Они стояли так долго, радуясь друг другу.

— Я видел, как ты умирала… много раз.

— Мы должны о многом поговорить.

— У тебя будет возможность высказать мне все, что захочешь.

— А у тебя не будет возможности мне возразить.

— Осторожней, — усмехнулся он. — Это палка о двух концах.

— Знакомые решат, что мы сошли с ума. Как мы им объясним?

— А мы и не станем объяснять.

Он подал ей платок, чтобы вытереть тушь. И поймал себя на том, что боится отпустить ее руку.

— Боже… Как так вышло, что за десять лет я ни разу о тебе не думала?

— Честно говоря, я о тебе не думал никогда, пока не…

— Так куда пойдем?

— Может, домой?

— Чудесно. Я тосковала по нему. Как твои рыбки? Ты уже отремонтировал аквариум?

— У меня никогда не было рыбок…

Они начали смеяться.

— Придется знакомиться друг с другом заново.

Петр повел Монику к машине. Потом отключил сигнализацию и открыл ей дверь.

— Знаешь что? — сказала Моника, садясь. — В моей сказке был зеленый «Рено».

Петр улыбнулся, обошел машину и занял место водителя.

— Эта машина у меня давным-давно. Долго выбирал между «Рено», «Опелем» и «Альфой». Возможно, в другой реальности я выбрал «Рено».

Он запустил мотор. Серебряная «Вектра» с писком рванула по Маршалковской в направлении Жолибожа, где их ждала небольшая квартирка без шкафа, зато с новым телевизором графитового цвета.

И, конечно, это лишь один из возможных финалов нашей истории.

Перевод Сергея Легезы.

Фантасты Восточной Европы — Анджей Сапковский, Генри Лайон Олди, Марина и Сергей Дяченко, Святослав Логинов, Кир Булычев и другие — делятся своими историями о доблести и отчаянии, о долге и выборе, о грани между мирами, которая иногда становится слишком тонкой…

Рассказы стремительно перенесут вас из средневековой Франции в Берлин перед Второй мировой, из дачного поселка у озера — в дворцовые покои народа Холмов, со склонов Карпат — в Речь Посполитую. Падшие ангелы и вампиры, драконы и ведьмаки, колдуньи и эльфы, древние боги и существа, которым нет имени, ждут встречи с вами!

Фантасты из разных стран мира — Англии, Беларуси, Китая, Польши, России, США и Украины — приглашают вас в удивительные странствия по своим мирам: из степей Речи Посполитой в современный украинский мегаполис, из послереволюционной Франции в античную Грецию, по морям арабского Востока и ренессансной Италии. Джинны, сирены, призраки, гигантские кракены, древние боги… — и люди, которые способны на чудо ради чести и любви. Все это в новых увлекательных историях лучших писателей-фантастов!

Примечания

1

Даниэль Бун — американский первопоселенец, один из первых национальных героев США. (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное).

2

Парафраз патриотического и хрестоматийного стихотворения У. Блейка «Иерусалим». В переводе С. Маршака: «На этот горный склон крутой / Ступала ль ангела нога? / И знал ли агнец наш святой / Зеленой Англии луга?»

3

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, едва ли не самый востребованный из своего поколения (снимался примерно в пяти фильмах в год), считался королем вестерна. Во время Второй мировой пытался вступить в армию США, но получил отказ; впоследствии считал себя виновным и до конца жизни хотел искупить эту вину.

4

Рефрен песни «Вопросы, которых не задам» (1976) польского социолога, политического деятеля и автора-исполнителя Яна Криштофа Келюса. Песня посвящена тому, как со временем меняются люди, отказываясь от своих идеалов, подчиняясь обстоятельствам.

5

Популярная песня 1987 года, набившая англоязычному слушателю оскомину примерно так же, как отечественному — «Миллион алых роз» или «Зеленоглазое такси». Несколько лет назад в Штатах ее использовали в «рикроллинге» — розыгрыше, суть которого сводилась к тому, чтобы под видом безобидной гиперссылки дать линк на эту песню. Согласно опросу «Survey USA» к апрелю 2008 года жертвами розыгрыша стали 18 миллионов американцев, а клип на «Ютубе» к февралю 2018 года набрал 400 миллионов просмотров. (Прим. пер. и ред.).

6

Чуть больше об иерархии фэйри см. в послесловии редактора в конце рассказа.

7

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (лат.).

8

Напомним читателю, что черные карлики — звезды (т. н. «белые карлики»), остывшие и вследствие этого не излучающие света в видимом диапазоне.

9

В чешском языке слово «корабль» — женского рода, а у Юлии Новаковой искусственный интеллект корабля воспринимается остальными (и воспринимает себя) как «она».

10

Звезда Бета из созвездия Волосы Вероники, находится на расстоянии тридцати световых лет от Солнечной системы.

11

Как обнаружил австрийский физик Кристиан Доплер, частота и длина волн, излучаемых объектом, меняются, если объект или наблюдатель движутся.

12

Перигелий — ближайшая к светилу точка орбиты планеты или иного небесного тела.

13

Сфера Дайсона — предложенный американским физиком-теоретиком Фрименом Дайсоном гипотетический астроинженерный проект: относительно тонкая сферическая оболочка, которую теоретически способна создать высокоразвитая цивилизация вокруг той или иной звезды для того, чтобы с максимальной пользой использовать энергию такой звезды.

14

Период цикла Пуанкаре — время, за которое изолированная механическая система возвращается к начальному состоянию. Чем больше в системе частиц, тем больше длительность цикла. При ста тысячах частиц время цикла превышает время существования нашей вселенной. (Прим. физика С. В. Пальцуна).

15

Напомним читателю, что зеркальные нейроны — тип нервных клеток, открытых относительно недавно, в 90-х годах XX века. Такие нейроны возбуждаются при выполнении определенного действия или же при наблюдении за таковым действием. Считается, что они помогают детенышам быстрее адаптироваться, отзеркаливая то или иное поведение старших особей. Они же, возможно, связаны с эмпатией, пониманием других людей и т. д. Не исключено, что нарушение функции таких нейронов приводит к ряду психических заболеваний, в частности к аутизму.

NGF — один из нейротрофинов, то бишь секретируемых белков, которые поддерживают жизнеспособность нейронов и стимулируют их активность, он же является для них фактором роста.

16

Антиблокировочная система, система, предотвращающая блокировку колес при торможении автомобиля. (Прим. пер.).

17

Одна из главных улиц Варшавы, соединяющая правый и левый берега Вислы. Названа так в честь движения «Солидарность».

18

Юго-западный район Варшавы.

19

И неудивительно: Миколайки находятся рядом с такими крупными озерами, как Талты и Миколайское.

20

Польский город на Балтийском побережье.

21

Кашубы — этническая группа, проживающая преимущественно на территории польского Поморья.

Content

ТРИНАДЦАТЬ ЯЩИКОВ ПАНДОРЫ
Сборник

От составителя

Терри Пратчетт Верхние меги

Мария Галина Дриада

Томаш Колодзейчак Для чего нужны фомоли?

Александр Голиусов Дядюшка с джутовой сумкой

Святослав Логинов Живая и мертвая

Алекс Шварцман Интернет для фэйри, или Суета вокруг Пандоры

Анна Каньтох Портрет семьи в зеркале

Ник Средин Упырь из Дукоры

Кир Булычев Чечако в пустыне

Юлия Новакова Заклинатель корабля

Сергей Легеза Вид на гору Фавор

Владимир Аренев Полоса отчуждения

Рафал Кошик Прыжок

Примечания