Валерия Вербинина

Гейша и новичок

Дело было, можно сказать, пустяковое. Патрулируя ночью московские улицы, агент уголовного розыска Келлер услышал слабый женский крик. Определившись с направлением, откуда тот донесся, Келлер двинулся туда и увидел на тротуаре тело зарезанной женщины. Какая-то фигура, вжав голову в плечи, метнулась в переулок вдоль стены, и хотя эта часть города была освещена только бледным светом луны, агент заметил подозрительное движение.

— Стой! Стой, стрелять буду! — заорал Келлер, выхватывая наган.

…Менее чем через час в особняк в Большом Гнездниковском переулке, где в 20-е годы столетия с таким же номером обосновался московский уголовный розыск, явились двое. Один пришел не по своей воле, потому что его конвоировал второй — плечистый, белокурый и смахивающий на немца (кем он в действительности и был).

— Петрович, не спи! — рявкнул Келлер на дежурного, который вовсе не спал и даже не дремал. — Я бандита поймал.

К последней фразе он добавил несколько энергичных выражений, после которых его уже никак не приняли бы за немца. Более того, услышав эти громоподобные слова, впечатлительный наблюдатель вообще предпочел бы признать в агенте Бруно Келлере русского с головы до пят — потому что у России, как всем известно, границ нет.

— Я не бандит, — сказал задержанный дрожащим голосом. — Уверяю вас, товарищ, вы ошибаетесь…

— Не волнуйтесь, гражданин, сейчас все разъясним, — отозвался дежурный агент, которого звали Петровичем.

Повернувшись на стуле, он внимательно посмотрел на задержанного. Лет сорока с небольшим, росту среднего, худощав, брюнет с легкой проседью, усишки куцые, как у Чарли Чаплина, нос птичий. Физиономия на первый взгляд пристойная, алкоголем не помятая и отчасти даже интеллигентная. Вообще на бандита задержанный не слишком походил, но жизнь, а пуще всего служба приучила Петровича и его коллег не доверять внешности. Бруно Келлер тем временем изложил обстоятельства, при которых он задержал своего спутника.

— Товарищ, вы все не так поняли, — залепетал незнакомец. — Я мимо шел… Я никого не убивал…

— Мимо шел? — рявкнул Келлер, багровея. — В третьем часу ночи?

— Так что же? Я в типографии служу, у нас рабочий день ненормированный. Я…

— Ты бежал! Ты удрать пытался, даже когда я предупредительный выстрел в воздух дал…

— Товарищ, я испугался… Испугался, клянусь вам! Мне страшно было… Там улица темная… я боялся, вдруг бандит какой нападет, пальто отнимет… А у меня одно пальто, мне без пальто нельзя. Брата моего в прошлом годе так раздели, он воспаление легких подхватил и помер…

Агенты, не сговариваясь, поглядели на пальто задержанного, о котором шла речь. Обыкновенное драповое пальто, темно-серое и не сказать, чтобы новое. Но в те годы ценность простейших вещей была велика, так что незнакомец ничуть не лгал. Могли, могли остановить в подворотне и содрать даже такое кургузое пальтишко, как у него. И убить из-за такого пальто тоже могли, будем откровенны.

— Значит, ты в типографии работаешь? — спросил Петрович у задержанного. — Профсоюзный билет есть?

Профсоюзный билет служил в те годы основным документом, удостоверяющим личность.

— Нет у него никаких документов, — ответил за незнакомца Келлер. — Он мне наплел, что их у него в трамвае увели.

Незнакомец налился краской и стал часто-часто моргать.

— Товарищ, я правду говорю…

— Так, так, — молвил Петрович доброжелательно, — документы, значит, в трамвае свистнули, а почему в домкоме справку не взял, пока новые не оформят?

— Так наш председатель третий день пьян, — с отвращением ответил задержанный. — Сын его женился, ну и…

— Правление есть домовое, — не удержавшись, вклинился Келлер.

— Так они с ним пьют. Я уж и так, и этак, и все одно слышу: завтра да завтра справку оформим, потом приходи. А у меня рабочий день ненормированный. Я ждать не могу, пока они проспятся…

Агенты обменялись взглядами. Рассказанная незнакомцем история звучала на первый взгляд неубедительно, но сотрудники угрозыска знали, что в жизни бывает и не такое. В трамваях действительно орудовали карманники, и никакой фантастики нет в том, что члены домового комитета закладывают за воротник в ущерб своим основным обязанностям.

— Зовут-то тебя как? — спросил Петрович.

— Тихон я. Савельев…

— Так, Тихон, а бабу ты зачем убил? — на первый взгляд нелогично осведомился Петрович.

— Я никого не убивал! — вскинулся задержанный.

— Что тут думать — ограбить хотел, а она сопротивляться стала, — вклинился и тут невыносимый Келлер. — Женщина крепкая была, да только он с ножом. Пырнул ее и все, привет. У убитой в карманах ничего не было, наверное, при ней сумочка была. И пуговица верхняя у ее пальтишка расстегнута — неспроста! Это он, — агент обличающее ткнул в задержанного коротким пальцем с широким ногтем, — хотел заодно пальто снять, хоть оно и кровью испачкано. Замешкался, а тут я подоспел.

Тихон глядел на него с ужасом.

— Так, — раздумчиво протянул Петрович, потирая подбородок, — а нож где?

Келлер нахмурился.

— Не нашел.

— Ну, а сумочка?

— Да сбросил он все, прежде чем я его схватил, — уже с раздражением ответил немец. — Или сообщнику передал, а тот сбежал.

— Товарищ, это все неправда, — пролепетал Савельев каким-то тонким, пронзительным голосом. — Я никого не убивал… Вы ошиблись! Я просто случайно… поблизости оказался… — И, не сдержавшись, разразился бессвязными жалобами: — Чертов председатель! Ну почему ему взбрело в голову именно сейчас сына женить… Выдал бы мне справку, скотина… Ведь это же из-за него я к вам попал! Клянусь чем хотите, товарищ: я никого не убивал… Я испугался, понимаете? Просто испугался… Ночь, ни один фонарь, сволочь, не горит, и тут… Женщина какая-то кричит… Потом вы… И стреляете! У меня душа в пятки ушла… Что ж это, думаю, убьют меня сейчас… Ни за что убьют! Не виноват я, понимаете? Не виноват!

Он готов был разрыдаться в присутствии двух взрослых людей. Петрович вздохнул и поднялся с места.

— Пойду-ка я Терентию доложу…

— А он что, здесь? — напрягся Келлер.

— Здесь. Обожди, я сейчас вернусь.

Начальник отдела Терентий Иванович Филимонов сидел в своем кабинете, дочитывая какой-то рапорт, и в неверном электрическом свете, сочащемся из-под абажура, казался важным и значительным, как поседевший на службе генерал прежних еще времен. Он действительно начал служить еще при царе и был одним из немногих, кто остался в угрозыске из прежних специалистов, — той эпохи, когда даже слова "угрозыск" не было в словаре. Карп Петрович Логинов постучал в дверь кабинета, и, услышав спокойное "Войдите", переступил порог. Подавив желание откозырять по-военному, он доложил обстановку, делая упор лишь на те детали, которые казались ему существенными.

— Можно, конечно, его задержать до выяснения… Снимем отпечатки пальцев, будем проверять… Но на это потребуется время, и даже если он бандит, его может не быть в нашей картотеке. А если не бандит… Орудия убийства нет — раз. Бруно выстроил версию насчет сумочки, но сумочка тоже не найдена… Вообще, Терентий Иванович, вы же знаете Келлера… Он бывает… ну… склонен к поспешным выводам… И упрется — нипочем его не сдвинешь. Улик-то, по правде говоря, против этого Савельева нет, кроме того, что он поблизости проходил… Я его пальто хорошенько рассмотрел — крови на нем нет, хотя жертву зарезали. Воротник, правда, на честном слове держится, но это уж, наверное, когда его Бруно сюда волок…

— Вы же знаете, Карп Петрович, что кровь не всегда попадает на преступника, даже когда он орудует ножом, — напомнил Филимонов.

— Ну… да. Но все-таки…

Терентий Иванович задумался.

— Кто сейчас на месте? — спросил он.

— То-то и оно, что никого. Кто в патруле, кто выехал. Касьянов и еще несколько человек на Моховой, там отделение госбанка ограбили. Есть только этот… новичок… Ваня Опалин… но он спит.

— Почему спит?

— Говорит, идти ему некуда. Его мачеха выгнала из дома. Да он уже отработал сегодня, его смена кончилась…

— Ну, кончилась, а работать все-таки надо. — Филимонов поморщился. — Вот что: разбудите его, и пусть допросит этого Савельева.

Логинову казалось, что его мало что может удивить, но тут он все-таки удивился и в замешательстве стал чесать правой рукой щеку. Ваня Опалин был совсем еще зеленый пацан, которого и приняли-то в угрозыск условно. Он ничего не знал, ничего не умел и не обладал вообще никаким опытом, который позволяет раскалывать преступников. Все это Петрович после секундного замешательства решил напомнить начальнику.

— Я помню, как он у нас оказался, — рассудительно, как всегда, заговорил Филимонов. — Только вот что: любой профессии надо учиться. Делу надо учиться, — повторил он. У любого другого это прозвучало бы пафосно, назидательно и так или иначе фальшиво, но у него почему-то выходило совершенно естественно, и чувствовалось, что он действительно думает то, что говорит. — Сколько он уже в угрозыске — несколько недель? Достаточно, чтобы составить себе представление, как нужно действовать. Пусть допросит Савельева в присутствии Келлера. А Бруно передайте мой приказ, чтобы он держал язык за зубами и вмешивался только в самом крайнем случае. Посмотрим, на что наш новичок способен, — заключил Терентий Иванович.

Агент приободрился. Про себя он склонен был считать, что Бруно, как это частенько с ним случалось, переборщил и задержал не того. Что ж, пусть Ваня Опалин и в самом деле поучится, получит полезный опыт.

Петрович спустился вниз и в одном из кабинетов нашел молодого человека — скорее даже подростка — в штатской одежде. Укрывшись шинелью, тот спал на скамье, причем под голову подложил несколько пухлых папок дореволюционного вида, где слово "Дело" было еще написано через ять.

— Ваня, вставай! — Петрович затряс его за плечо.

К его чести, Опалин пробудился почти сразу же и, сев, стал кулаками растирать глаза. У него были темные волосы, стриженые почти под ноль, тонкая шея и правильные крупноватые черты лица. Когда он поднялся, сразу же стал виден нехороший широкий шрам на виске, который давно зарубцевался. Шрам этот придавал его обладателю не самый мирный вид.

— Будешь сейчас допрос вести, — сказал Логинов. — Терентий Иванович распорядился. — И он ввел новичка в обстоятельства дела.

— А, н-ну хорошо, — промычал Ваня.

Петрович поглядел на него, и агента кольнуло нехорошее предчувствие. "Н-да, опыт… по-хорошему ему бы в школе еще учиться, а тут… Грабители, проститутки, воровские притоны… прекрасный опыт, ничего не скажешь. А ну как этот Савельев не тот, за кого себя выдает? Ох, попадет тогда Ваня…"

Он вернулся к Келлеру и передал ему распоряжение Филимонова.

— Это что, его Опалин колоть будет? — вскинулся немец. — Да он же сопляк!

— Бруно, не бузи, — сухо попросил Петрович. — Отведи задержанного. Товарищ Опалин разберется.

Сидя в кабинете, товарищ Опалин пребывал в состоянии легкой паники. Все столы, находившиеся в нем, были чужие, а своего у Вани не было. И вообще у него в жизни не было ничего, кроме одежды, которая на нем, какой-то незначительной мелочи в карманах, талонов в столовую и бумажки с печатью, в которой значилось, что он временно приписан к московскому уголовному розыску.

Стукнула дверь. Мрачный товарищ Келлер ввел задержанного, и Ваня увидел человека обыкновенной внешности, в пальтишке с воротником из какого-то тусклого меха, кажется, кроличьего, хотя не исключено, что в своей прошлой жизни этот кролик был целым кенгуру и обитал на просторах австралийского континента. Воротник в паре мест был вроде как оторван, но Ваня не стал сейчас заострять на этом внимание. Сапоги на гражданине, равно как и брюки, были такие же ординарные, как и его внешность. В руках он мял кепку с меховыми ушами и смотрел на Опалина с надеждой. Одетый в кожаную тужурку Келлер хмуро покосился на своего юного коллегу, снял кожаную кепку и положил ее на стол. Жест — даже если Бруно ничего такого в виду не имел — вышел почти что демонстративным. Ваня понял, что сидит на скамейке, зачем-то держась за свою шинель, и вид у него самый что ни на есть дурацкий.

"Встать ему навстречу или не стоит? — лихорадочно соображал он. — И с чего начать? А допрос под протокол? А если под протокол, где взять бумаги? А чернила, а… Стол!"

— Э… мнэ… — промямлил он. — Товарищ… э… Тихонов?

— Тихон Савельев я, — поправил его задержанный и улыбнулся почти заискивающе.

Опалин машинально подтянул к себе шинель, вдел одну руку в рукав (в кабинете было вовсе не жарко), но остановился и шинель снял.

— Очень приятно, — промямлил Ваня. Бруно тотчас облил его взглядом, полным презрения.

"И с какой стати мне приятно, что за вздор… Зачем я это сказал?"

— Я Опалин, — буркнул юноша, насупившись, — Иван Опалин. Э… Садитесь, товарищ Савельев.

Собеседник стал в некотором недоумении озираться. Все стулья были от него далеко. Спас положение Бруно — легким движением он извлек из-за какого-то стола стул с гнутыми ножками и с грохотом подвинул его задержанному. Тот сел, кепку положил на колени и вперил в сидящего на скамье напротив Опалина преданный взор.

— Я, товарищ… клянусь революцией… ничего не знаю! Председатель, скотина, пьет… и весь домком вместе с ним. Я завтра должен был справку получить… А заявление, что у меня профсоюзный свистнули, я в милицию отнес… И до сих пор ничего…

— Вы зачем по ночам ходите? — спросил Ваня, насупившись.

— Так работа у меня, товарищ…

— Какая еще работа?

— Наборщик я.

— А-а, наборщик, — промычал Опалин. Ему неудержимо хотелось зевнуть, и он, не удержавшись, все-таки зевнул. — Это что же, ты книги печатаешь?

— Печатает станок типографский, а я набираю, — с достоинством возразил человек. Бруно кинул на него внимательный взгляд. — Книги-то — дело хорошее, кто с книгами дело имеет, тем спокойнее. У нас в типографии газеты в основном, и это, я доложу тебе… — Он покрутил головой и усмехнулся.

— Что, тяжело приходится? — спросил Ваня, с любопытством глядя на него.

— А то! — вскинулся Савельев. — Утренний выпуск, вечерний… знаешь, сколько труда на все это уходит? И главное: пишут, сволочи, заметки свои, а потом в последнюю минуту обязательно что-нибудь не так. Или в мире катавасия какая-нибудь, или еще что. И давай переделывай, весь в поту… а сверхурочные, прямо скажем, у нас тощие. То материал снимут, то заголовок срочно надо менять, то еще что. И корректоры тоже хороши. Деньги получают, а такие ошибки пропускают, что от людей стыдно. Я тебе больше скажу: один знакомый корректор такого по пьяни начудил, что потом к нам из ГПУ приходили… Но у него теща померла, которая его все грызла, так он на радостях… И разобрались они быстро. Отпустили его, служит он по-прежнему…

— Ты, значит, ночью шел, потому что номер очередной набирал? — прервал его Опалин.

Бруно, стоявший, как часовой, за стулом задержанного, на сей раз поглядел на коллегу с неким подобием одобрения.

— А я что говорю? — воскликнул Тихон. — Пока все в печать не сдадим, я уходить права не имею… На бирже труда, знаешь ли, оказаться не хочется. Тем более в моем возрасте…

— Что за газета-то?

— "Красный рабочий".

— И что, ты пешком шел домой после работы?

— Ну а как иначе? Последний трамвай у меня из-под носа ушел. Да я уже привык, что приходится на своих топать… А до утреннего трамвая еще долго ждать. Ну и…

Он продолжал говорить, описывая, как мирно возвращался к себе и как его до смерти испугал вывалившийся из тьмы Бруно Келлер. Опалин тихонечко зевал, прикрывая рот ладонью, и смотрел, как наборщик мнет свою кепку, которую держал на коленях.

— Я бандитом никогда не был, — упрямо продолжал Тихон, — я наборщик, член профсоюза… Честный труженик, больше двадцати лет у кассы…

— А? — встрепенулся Опалин. — У какой еще кассы?

— Касса у нас с литерами, — объяснил Савельев. — Ну, буквами и знаками всякими… И все надо в порядке держать. Шрифты, они ведь разные бывают. Кегль, опять же, путать нельзя, потому что разным кеглем разное число букв в строке получается…

— А кегль — это что? — спросил Ваня.

— Ну, по-простому — размер. Обыкновенно мы используем восьмой или десятый. Для заголовков идет крупнее, конечно. Но заголовки и особыми шрифтами набирают — титульными, у них кегль еще крупнее.

Бруно Келлер был — как и всякий немец — человек исполнительный, и коль скоро ему велели держать язык за зубами и вмешиваться только в крайнем случае, он молчал и не вмешивался. Однако Опалин заметил, как Бруно косится на забытую кем-то на одном из столов газету, и угадал, о чем тот думает. Поднявшись с места, Ваня взял газету и вручил ее Тихону.

— Раз ты наборщик, скажи: каким шрифтом это набрано?

— Не шрифтом, а шрифтами, — тотчас же поправил его Савельев, скользнув взглядом по странице. — Ну и каша… И перенос в заголовке — кто же так делает? — Он удрученно покачал головой. — Молодежь! Это "Рената", десятый кегль, — без колебаний заявил он, тыча пальцем в одну из заметок. — Подзаголовок — "Эльзевир", шестнадцатый… А в заголовок зачем-то "Широкий Ренессанс" влепили…

— Чего? — вырвалось у Келлера.

— Шрифт так называется, — с достоинством ответил наборщик. — Тут двадцать восьмой кегль, конечно.

— Как же ты различаешь, где какой шрифт? — спросил Опалин.

— Я-то? Обыкновенно. По начертанию букв. "Широкий Ренессанс", например, по букве "с" узнать легко. Видишь, как она вверху загибается?

— А "Узкий Ренессанс" у вас есть? — не удержался Бруно.

— Узкий тоже есть, — с готовностью отозвался наборщик. — Но там буквы поскромнее будут. "Широкий Ренессанс" круглый и больше буржуй, а узкий — тощий и пролетарий. — Палец его скользнул по странице к следующей статье. — Это — "Боргес"… восьмой кегль… Опять "Рената"… В заголовке "Рамзес". — На лице его читалось живейшее неодобрение. — Зачем столько шрифтов? Это же непрофессионально. Но некоторым почему-то кажется, что чем больше разных шрифтов, тем лучше…

Он перевернул страницу. Собеседники глядели на него, не отрываясь. Дверь кабинета отворилась — вошел Петрович, которого на дежурстве подменил другой агент. Но все были так увлечены происходящим, что едва обратили на него внимание.

— Ну, приехали! — воскликнул Тихон с отвращением. — Понапихали в рекламные объявления черт знает что… простите, товарищи… Это вот, например — "Вероника"…

— Это которая только контур букв показывает? — спросил Келлер, заглядывая в газету через плечо.

— Ну да, ну да! — обрадованно воскликнул Тихон. — А рядом видите — кудрявый такой, с завитушками? Это "Лорелей". Тут "Тонкий скелет"…

— Чего-чего?

— Ну шрифт так называется.

— Скелет? — подал голос Логинов.

— Вообще-то их несколько, — признался наборщик. — Есть "Итальянский скелет" и "Тонкий скелет", но я их, честно говоря, не люблю… Мелкие они и скучные какие-то. А тут вообще воткнули "Гейшу".

— Дай-ка сюда, — не утерпел Опалин. — Что за гейша?

— Про новый кинотеатр объявление, — пояснил Тихон, протягивая собеседнику газету. — Видишь, какие чудные буквы?

— Это с длинными хвостами, что ли? — спросил Ваня после паузы, изучая страницу.

— Да, да!

Буквы в объявлении и впрямь поражали воображение. Они были подчеркнуто асимметричные, разные по высоте и по толщине отдельных элементов. В начертании их действительно ощущалось нечто японское — или, по крайней мере, желание подражать японским рисункам тушью. Но агенты уголовного розыска были далеки от восточных ухищрений и почувствовали только, что этот хитромудрый шрифт с подковыркой бесконечно далек от их жизни.

— Тридцать второй кегль, — встрял всезнающий наборщик. — Ниже там "Слава" — тоже чудной шрифт, с украшениями. Это, значит, заказчики требуют, чтобы объявления были поглазастее, вот им и подбирают такие шрифты, чтобы сразу было видно… А все это набирать, товарищи, — чистое мучение! И кассу приходится содержать в порядке, следить, чтобы не было битых литер, и вообще…

— "Гейша", значит? — Опалин задумчиво поскреб щеку и положил газету на стол. — Видел я как-то похожие буквы на одной вывеске, еще до революции… Там трактир был.

— Так большинство шрифтов еще из прежнего времени осталось, — ответил Тихон. — Новые, конечно, делают, но в основном шрифты старые у нас. Так и работаем…

Бруно Келлер кашлянул и засунул большие пальцы рук за пояс. Он не любил признавать свои ошибки, но в данном случае надо было смотреть фактам в глаза — сегодня он сплоховал и задержал не того.

— Ну что? — спросил он у Вани, глазами указывая на задержанного. Мол, не томи, раз человек ни при чем, можно его отпустить.

— Да, — вздохнул Опалин. — Оформляй задержание и в камеру его.

Тихон Савельев позеленел.

— Товарищ, за что же…

— Никакой он не наборщик, — твердо сказал Иван, по-прежнему обращаясь к Бруно. — Бандит он обыкновенный. Правильно ты его задержал…

И тут с интеллигентного вида наборщиком и знатоком шрифтов приключилось нечто чрезвычайно странное. Словно маска сползла с его лица, и из-под нее выглянул совершенно другой человек. По-волчьи задралась верхняя губа с куцыми усишками, и сверкнули из-под нее волчьи же острые зубы.

— Ах ты, сучонок… — полным ненависти шепотом просипел он.

И в следующее мгновение, выхватив заточку, кинулся на Опалина с явным намерением убить его на месте. Но, по счастью, неподалеку находились двое опытных агентов угрозыска. Не без труда они скрутили лже-наборщика и повалили его лицом на пол, причем Бруно Келлер, выворачивая бандиту руку с оружием, ухитрился сломать ее — как потом выяснилось, аж в двух местах.

Через некоторое время бандита, называвшего себя Тихоном Савельевым, увели, а Петрович, убедившись, что челюсть, по которой противник разок попал, цела, отправился к Филимонову, где и рассказал все, чему стал свидетелем.

— Товарищ Келлер обыскивал задержанного?

— Он уверяет, что обыскивал, Терентий Иванович.

— Как же он проворонил оружие?

— Не знаю, Терентий Иванович.

Помолчали.

— Агенту Келлеру устный выговор без занесения в дело, — сказал наконец Филимонов. — Внимательнее надо быть. За наборщиком этим, надо полагать, не одно ночное ограбление числится? И, скорее всего, не одно убийство.

— Мы тоже так думаем. — Петрович потрогал челюсть и поморщился. — Тертый калач, по всему видно. И хладнокровный! Про шрифты рассказывал, заливался, как птица… Думаю, в прошлом он действительно наборщиком был. Слишком уж хорошо он знает, что да как…

— А Опалин?

— Что?

— Как Опалин понял, что он не тот, за кого себя выдает? Если уж и вы, и даже Келлер почти поверили…

Агент замялся.

— Я не знаю… Честно говоря, я не спрашивал.

— Скажите, чтобы он зашел ко мне.

Логинов отправился в кабинет, где Ваня улегся на скамью и, сунув под голову стопку старых дел, собирался вновь уснуть. Однако, услышав, что его хочет видеть Филимонов, он тут же поднялся и пошел вслед за агентом, на ходу машинально приглаживая волосы.

— Поздравляю вас, Иван Григорьевич, с первым успешным расследованием, — сказал Филимонов серьезно. Он называл всех на вы и по имени-отчеству, что сбивало Опалина с толку, потому что в своем прежнем кругу он привык к куда более простому обращению. — Ну что ж, расскажите нам, как вы поняли, что этот человек — вовсе не наборщик.

— Да что тут понимать, — пробурчал Ваня, насупившись.

— Он где-то ошибся? — не утерпел Петрович. — Или наврал про шрифты, думая, что мы все равно ничего не понимаем? Помню, ты какую-то вывеску упоминал трактирную…

— А? Нет, не в вывеске дело. Я вообще не особо слушал, что он там несет. Ясно же было, что он врет.

— Почему?

— Да потому, — ответил Ваня сердито. — Он говорил, что он наборщик, а ты видел, какие у него руки?

— Видел. Обыкновенные.

— То-то и оно. Обычные чистые руки. Не бывает таких рук у наборщиков, ясно? В типографии работа тяжелая, свинец, пыль летит. И краска в кожу въедается, не отмоешь ее. У нас когда-то соседи были, которые в типографии работали, поэтому я кое-что об этом знаю. И я сразу понял, что он никакой не наборщик. А еще он сказал о себе, что он честный труженик. Тот, кто действительно честно трудится, о себе так не скажет. Он очень ловко выкручивался и почти все продумал, но…

Опалин умолк. Терентий Иванович, не перебивая, внимательно смотрел на него.

— Вы у нас на испытательном сроке, верно? — спросил Филимонов.

— Ну… Вроде как.

— Хорошо. Я думаю, как только образуется вакансия, мы вас зачислим. На постоянной основе. Дома почему не ночуете?

Ваня побагровел, шрам на его виске дернулся. Логинову стало его жаль.

— Я… У меня нет дома.

— Но отец у вас есть? Я же видел вашу анкету. Живет где-то на Плющихе, если мне не изменяет память.

— У него другая семья, — сказал Опалин, сделав над собой усилие. — Я не могу там жить.

— Почему?

— Потому, — внезапно решившись, злобно отчеканил юноша, — что если я окажусь рядом с мачехой, я не выдержу и зарежу ее. И вы же меня за это арестуете. Ясно? И не надо мне доказывать, что я могу с ней ужиться. Я с кем угодно могу ужиться, но только не с этой… тварью.

Филимонов посмотрел на его напряженное и несчастное лицо и понял, что не стоит дальше развивать эту тему.

— А других родственников у вас в Москве нет?

— У меня никого нет.

Терентий Иванович был умным человеком, считался хорошим начальником и обладал самыми разнообразными знакомствами во многих слоях общества, но даже он признавал, что раздобыть комнату — и вообще какое-либо жилье в Москве — невероятно сложно, а для такого безденежного юноши, как Ваня Опалин, и вовсе невозможно. Филимонову было неприятно сознавать это, и он, протянув руку, погасил лампу. Абажур потух.

— Что ж, зачислим вас на службу в угрозыск, а потом посмотрим, что удастся сделать, — сказал начальник. — Но, само собой, вам придется много работать. Вы к этому готовы?

— Ну… да, — протянул Ваня, пожав плечами.

— Хорошо. Можете идти.

У двери, однако, Опалин замешкался.

— А оружие мне дадут? — спросил он с надеждой.

— Пока — нет. — И Филимонов пояснил: — Право носить оружие в угрозыске еще надо заслужить. Вы не воевали, не служили в армии, вам придется учиться обращаться с оружием с нуля. Но вы не волнуйтесь, Иван Григорьевич: всему свое время.

— Я и не волнуюсь, — буркнул Опалин, когда они с Логиновым были уже в коридоре. — Просто без оружия как-то… Этот вон сегодня меня убить хотел — я даже испугаться не успел. А ведь он чуть-чуть меня не достал, и то лишь потому, что вы с Келлером оказались рядом.

— А ты в другой раз не зевай, — посоветовал Петрович. — Уголовный розыск — это тебе не ворон считать. Тут одна ошибка, и ты покойник. Ты бандита вывел на чистую воду и думал, что он тебе спасибо скажет? Да ничего подобного.

— Ладно, ладно, я все понял, — проворчал Ваня.

Он вернулся в кабинет, лег, завернулся в шинель, закрыл глаза и почти сразу же заснул. Утром его разбудили явившиеся на работу товарищи, от которых он узнал, что недалеко от места преступления удалось найти сумочку жертвы. Внутри обнаружили ключи, помаду, профсоюзный билет, несколько мелочей и кошелек, в котором были 15 рублей 47 копеек, а на металлической оправе сумочки — отпечатки задержанного.

— И она стала бороться с ним из-за каких-то 15 рублей? — спросил Опалин, не понимая.

— Так ее с работы уволили, это ее последние деньги были. Ну а одета она была хорошо, вот грабитель и обознался.

Ваня отвернулся. И ничего больше не сказал.

Content

Валерия Вербинина
Гейша и новичок