Валерия Вербинина

Заколдованное кресло

— Ночью всякое бывает, — сказал агент Логинов.

Сегодня ему выпала ночная смена, но в московском угрозыске работа в это время суток могла означать что угодно. Может, пронесет и не случится серьезного преступления или громкого ограбления, о котором на следующий день будет судачить весь город, а может, обчистят отделение Госбанка или учинят что-нибудь такое же скверное. Не зря же считается, что ночь — время темное и для темных делишек как нельзя более подходящее. Но уже перевалило за полночь, и становилось даже как-то скучно. Телефон молчал, за окнами стояла, как часовой, непроницаемая мгла, и коллега Логинова, совсем еще молодой и начинающий сыщик Ваня Опалин, заерзал на месте. По неопытности он преувеличивал важность того, что попал в ночную смену, и томительное ожидание неизвестно чего действовало ему на нервы. Он был готов к опасностям, к риску, к тому, что в книгах именуется приключениями, и их отсутствие неприятно задевало его.

От Логинова не укрылось, что его юный коллега нервничает. Старый сыщик (на самом деле он был совсем не стар) усмехнулся и, мысленно прикинув, чем можно отвлечь нетерпеливого юнца, незамедлительно принял решение.

— Да, ночью иногда такое случается… — повторил он раздумчиво. — Вот, к примеру, иду я как-то по улице. Уже после смены, и мыслями, знаешь, вроде уже как дома, то есть почти. Год назад было дело, то есть примерно год назад…

— И что? — решился спросить Опалин, который пока не видел в рассказе ровным счетом ничего интересного.

— Идет навстречу человек и кресло несет. Тяжелое такое кресло, прежних еще времен. И я заинтересовался.

— Потому что он ночью нес кресло?

— Потому что он увидел, что я в форме, и пытался метнуться назад, но кресло ему помешало. Тогда он решил сделать вид, что все в порядке, и хотел быстро проскочить мимо меня. Ну, я и остановил его. Кто вы такой, гражданин, говорю. Предъявите документы и объясните, куда направляетесь с этим предметом мебели. Он стал путаться и бормотать, что кресло его собственное и он несет его в свою квартиру. Так, говорю, значит, вы, гражданин, в отдельной квартире живете? Он на меня глазами сверкнул и говорит — да, свою квартиру имею. И вообще, говорит, нет такого закона, чтобы жить исключительно в коммуналках…

Опалин почесал щеку, но ничего не сказал. У него самого не было даже угла в коммуналке, не говоря уже о комнате.

— А документы не предъявляет, — продолжал Логинов. — Я, говорит, их дома забыл. Ну, раз такое дело, я решил его к нам отвести. Очень уж меня его кресло заинтересовало.

— Почему?

— А потому, — ответил агент, — что он уже сто раз мог бросить кресло и убежать, но упорно за него держался. И имя свое не хотел назвать. Как думаешь, кем он в итоге оказался?

— Ну, — протянул Опалин, припоминая все, что успел узнать в угрозыске о хоть сколько-нибудь похожих случаях, — опытный вор бросил бы кресло и сбежал. А если бы не сбежал, все документы у него были бы в порядке, и имя он назвал бы без запинки. Не настоящее, конечно, но… Короче, ты поймал неопытного вора. Я угадал?

— Ну, в каком-то смысле да, — хмыкнул агент. — Пока я вел его к нам, он совсем растерялся и стал мне сулить деньги, если я его отпущу. Тут я, честно говоря, разозлился и велел ему идти быстрее… А у нас он кинулся в другую крайность и стал всем угрожать. У него знакомые в Моссовете, он этого так не оставит, он честный человек и как его смели задержать из-за какого-то кресла. Он будет жаловаться, он напишет в газеты и не помню куда еще.

— Товарищу Зиновьеву?

— Нет, Рыкову.

— А он пьяный был?

Вопрос Опалина может показаться нелогичным, и тут необходимо сделать маленькое разъяснение. Дело в том, что видный партиец товарищ Рыков, в те годы принадлежавший к когорте вершителей судеб СССР, особенным уважением не пользовался и слыл горьким пьяницей. Мало того, когда в начале 20-х годов начали выпускать водку крепостью в 30 градусов, злые языки немедленно обозвали ее "полурыковкой", потому что товарищ Рыков-де пьет исключительно крепкие 60-градусные напитки.

— Нет, он был трезвый, — ответил Логинов на вопрос своего собеседника о задержанном.

— А как он выглядел?

— Обыкновенно. Лет двадцати пяти на вид, рост около метра семидесяти, волосы светло-русые, ну и глаза. Как у всех, кого берут с поличным. Одет в толстовку и в хорошие брюки, которые шил явно не "Москвошвей", а на ногах — желтые ботинки.

— Нэпман, что ли? — спросил Ваня недоверчиво.

— Ага! Догадался? Он толстовку надел, чтобы внимания не привлекать, а про ботинки забыл. Но это все мы уже потом выяснили. Ты мне лучше расскажи, зачем ему кресло понадобилось.

Опалин сморщил лоб.

— Ну, раз нэпман не хотел его бросать… Кресло дорогое? Или в нем что-то было спрятано?

— А знаешь, может, из тебя и выйдет толк, — заметил Логинов одобрительно. — Я тоже товарищам сказал: явно же дело нечисто. Что-то с креслом не так. Тут нэпач наш позеленел и демонстративно на свое кресло сел — не снимете, мол. Но не на таких напал. Стащили мы его с кресла, пару тумаков дали — а что, он же сопротивлялся — и стали кресло изучать вдоль и поперек. Спицами проткнули, обивку сняли и в конце концов нашли.

— Золото? — спросил Ваня с любопытством. — Или бриллианты?

— Деньги.

— И много?

— Ну… Три тысячи.

Опалин присвистнул.

— Ого! Я слышал, за три тысячи можно кооперативную квартиру купить…

Агент покосился на него. В глазах Логинова мелькнули и погасли иронические огоньки.

— То-то и оно, что нельзя, Ваня. Потому как это не советские деньги были, а керенки.

Тут, надо сказать, Опалин изумился. Потому что в 1926 году керенки, то есть деньги бесславно канувшего в Лету Временного правительства, возглавляемого Керенским, не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны. Ими можно было разве что растопить печь.

— Слушай, но если эти деньги сейчас ничего не стоят… — Юноша нахмурился. — Что же твой нэмпан так волновался? Почему предлагал тебе взятку, лишь бы ты его отпустил?

Логинов расхохотался.

— Видел бы ты его лицо, когда мы вытащили из кресла этот сверток! Керенки были завернуты в газету, — пояснил агент. — Сначала задержанный бормотал что-то вроде: "Оля меня никогда не простит… Один раз попросила об одолжении, и тут такое! Она меня убьет, и будет совершенно права!". А через минуту, когда мы развернули газету, предъявили ему эти бумажки и попросили объясниться, у него сделался такой вид, словно его вот-вот удар хватит. Но он отдышался, сел поудобнее, попросил папиросу, и его прорвало.

Тут Логинов выдержал театральную паузу, и Опалин заерзал на месте.

— Ну, ну, не томи! — не выдержал он.

— Короче, его фамилия оказалась Ушаков. Мать — баба хваткая, держала несколько палаток и торговала всем, чем только можно. Он считался ее компаньоном, но на самом деле заправляла всем она, а он только деньги тратил.

— Казино? Бега? — предположил Иван вдохновенно.

— Ты знаешь, нет, как ни странно. Вот рестораны он любил, вообще любил пыль в глаза пускать. Мать все его пилила, чтобы он невесту себе нашел, но как только в его жизни объявлялась очередная пассия, мать же и делала все, чтобы ее спровадить. В конце концов Ушакову это надоело, и он стал свои амурные дела от матери скрывать. Тем более что он наконец-то встретил девушку, в которую всерьез влюбился. Ее звали Олей, а ее отца Гладкова перевели сюда из Ленинграда. Назначили директором на протезную фабрику, — уточнил Логинов.

Здесь он снова прервался, на сей раз — для того, чтобы достать папиросы. И хотя Опалин курил (табак был в числе немногих вещей, которые он мог себе позволить), предложенную ему папиросу он отверг чуть ли не с раздражением. Агент поглядел на него, усмехнулся и чиркнул спичкой о стену. Откинувшись на спинку стула, он благодушно пускал дым.

— Если отец Оли — директор, зачем ей понадобилось чужое кресло? — спросил Опалин, поняв, что курить и хранить загадочное молчание старший коллега может еще долго.

— Не чужое, в том-то и дело. — Логинов сунул окурок с пепельницу и раздавил его. — То есть не совсем чужое, а… Ты послушай, как все было. В общем, Гладков директорствовал, а его жена и дочь катались как сыр в масле. Оля принимала ухаживания Ушакова, но дальше этого дело не шло. Она была с ним очень мила, но он видел, что ее мамаша — особа себе на уме и что она мечтает найти для дочери по-настоящему выгодную партию. Выдать Олю замуж за какого-то мелкого нэпмана явно не входило в ее планы. Да и квартира у Ушакова была так себе, маленькая, тесная и темная. Да, отдельная, но не хоромы, одним словом, и проживал он там не один, а с матерью, характер которой оставлял желать лучшего. В общем, наш баловень, который привык строить из себя хозяина жизни, понимал, что с точки зрения Гладковых он вовсе не выигрышный билет. Много раз он собирался поговорить с Олей серьезно и предложить ей руку и сердце, все честь по чести, но его всякий раз останавливала мысль, что об этом наверняка узнает ее мамаша, и что ему могут отказать от дома. А терять Олю он не хотел. Короче, он решил набраться терпения, водил ее в рестораны, катал ее на такси, ходил с ней в кино и при всяком удобном случае говорил, что готов ради нее на все.

Тут на всякий случай поясним, что катание на такси тогда было дорогим удовольствием и считалось признаком особого шика.

— Она, конечно, прекрасно понимала, что он от нее без ума — женщины всегда понимают такие вещи, — невозмутимо продолжал агент, — но делала вид, что верит в его бескорыстную дружбу. Время от времени у нее объявлялись другие поклонники, но Ушаков не мог пожаловаться на Олю, потому что она держалась с ними ровно и наедине с ним частенько их вышучивала. А потом разразилась катастрофа.

— В каком смысле? — вырвалось у Опалина, который слушал собеседника чрезвычайно внимательно.

— В прямом. На ленинградском заводе, которым до переезда в Москву управлял Гладков, провели ревизию и обнаружили столько интересного, что немедленно выдали ордер на его арест. Короче, директора арестовали и отправили в Ленинград, где началось следствие по его делу. Как водится, поклонники Оли тотчас растворились в воздухе — все, кроме Ушакова. Он сказал ей, что она по-прежнему может на него рассчитывать, и что он никогда ее не бросит. Она была тронута, но сказала, что мать настаивает на их отъезде из Москвы. Надо возвращаться в Ленинград, бегать по инстанциям, добиваться освобождения Гладкова, тормошить его друзей, искать хорошего защитника, одним словом — обстоятельства против них. Но все обязательно наладится, и они будут вместе. В общем, вскоре Оля и ее мать продали мебель и уехали в Ленинград. Там жена директора добилась свидания с мужем, они стали обсуждать сложившуюся ситуацию, но когда Гладков услышал о продаже московской мебели, то сначала оторопел, а потом взорвался.

— Вы с ума сошли! — возмутился он. — Продали мебель? Да кто вас просил? Черт возьми, зачем? Я же там деньги прятал! Идиотки! Тоже мне, нашли, как удружить!

— А! — вырвалось у Опалина. И, не сдержавшись, он по-юношески звонко расхохотался.

— Понимаешь теперь? Мебель они продали по дешевке, а тут выяснилось, что в одном из кресел находилось целое состояние! Короче, мать вызвала Олю, посвятила ее во все и отправила обратно в Москву, с наказом во что бы то ни стало найти то самое кресло. И само собой, что в Москве Оля первым делом вспомнила об Ушакове и позвонила ему.

Вдвоем они обсудили ситуацию и решили искать кресла своими силами, тем более что задача казалась довольно простой. Покупателя они знали, а кресел в гарнитуре было всего два. Оставалось только изобрести предлог, чтобы забрать кресла обратно. Ушаков заверил Олю, что он что-нибудь придумает — но когда они пришли к покупателю, то узнали, что кресла он уже перепродал другому человеку.

— А другой — третьему, а третий — четвертому… — не удержавшись, предположил Опалин.

— Да нет, ничего подобного. Ушаков и Оля навестили нынешнего владельца кресел, некоего Войтинского, и узнали, что одно из них он оставил дома, а другое отправил на дачу. Ушаков объявил, что вышла ошибка, что мебель принадлежала протезному заводу и что Гладковы не имели права ее продавать. На что последовал ответ: "Раз так, покажите постановление суда". Оля вмешалась, стала твердить, что от семьи требуют по-хорошему вернуть мебель, и раз получилось так неудобно, они готовы заплатить за беспокойство, они не хотят доводить дело до суда. Однако Войтинский оказался кремнем и заявил, что кресла — его собственность, он приобрел их по закону, они ему нравятся и продавать их или отдавать бывшим владельцам он не намерен. Одним словом, пришлось Оле и Ушакову уйти не солоно хлебавши.

— И тогда они решили кресла украсть?

— Ну а что еще им оставалось? — усмехнулся агент. — Они поехали на дачу Войтинского разведать обстановку, улучили момент и кресло уволокли, но им пришлось натерпеться страху. Кроме того, извозчик, который их вез, судя по всему, понял, чем они занимаются. В Москве кресло как следует обыскали, в нем тайника не оказалось, и Оля стала плакать навзрыд. Нервы у нее сдали, Ушаков кое-как успокоил ее и объявил, что за вторым креслом отправится один и что скоро у нее в руках будут три тысячи рублей. В общем, ночью он влез к Войтинскому и украл второе кресло, но ему не повезло, и так получилось, что я его задержал.

— Я все-таки не пойму, — не выдержал Опалин, — зачем Гладков соврал и заставил родных искать кресло с совершенно бесполезными дензнаками. Или он действительно спрятал три тысячи советских рублей, после чего они каким-то образом превратились в керенки?

— Именно, Ваня. — Логинов ухмыльнулся. — Кресло-то оказалось заколдованное, а? Я же тебе говорю, еще то вышло дело…

Некоторое время Ваня молчал, морща лоб.

— Да ты мне голову морочишь, — буркнул он. — Что, в этом кресле оказалось два тайника? Одно старое, с керенками, а другое — Гладкова?

— Нет, в том-то и дело. Даю тебе честное слово, что тайник был только один и располагался именно там, где указал директор.

— А второе кресло…

— Второе кресло вообще ни при чем. Мы его потом отдельно обыскали, уже после Ушакова и Оли. В нем ничего не было.

Опалин вздохнул. Проблема, изложенная старшим коллегой, увлекла его. В самом деле, каким образом триста советских червонцев могли вдруг превратиться в три тысячи никому не нужных керенок? Тут явно не могло обойтись без постороннего вмешательства.

— Ну возможностей на самом деле не так много, — протянул он. — Первое: кресло находилось в семье Гладковых. Значит, либо кто-то из них мог подменить сверток, либо кто-то еще, кто имел доступ в дом. Далее: кресло переходило по цепочке покупателей, тайник мог найти номер первый — кстати, ты ничего о нем не сказал, — либо этот Войтинский, у которого кресла в итоге украли. Войтинский, к примеру, мог насторожиться, с какой стати к нему явилась бывшая хозяйка кресел и пытается получить их обратно. Я бы уж точно насторожился… Ну и нельзя сбрасывать со счетов самого Ушакова. Олю он, может, и любил, но за вторым креслом отправился один и, наверное, у него было достаточно времени, чтобы подменить деньги. То есть я не говорю, что он это сделал, — быстро поправился Опалин, — но он мог…

— Нет. — Логинов мотнул головой. — Во-первых, ты забываешь, что я там был и видел выражение его лица, когда сверток с деньгами развернули и стало понятно, что они ничего не стоят. Ушаков был совершенно ошеломлен. Во-вторых, если бы он подменил сверток, то не стал бы рисковать и бросил кресло, как только наткнулся на меня. В-третьих, никаких трех тысяч при нем не было. Деньги подменил не он. Думай дальше.

— Ты не ответил на мой вопрос, — упрямо напомнил Опалин. — Что за человек первый покупатель?

— А ты не догадался? Перекупщик, конечно. Некий Арунянц.

— А Войтинский чем занимается?

— Букинист он. Книгами торгует.

— Тайник легко было обнаружить?

— Нет. Мы на обысках собаку съели и то еле его нашли. Он очень хитро был устроен на самом деле, это тебе не сверток под обивку сунуть.

Опалин сердито посмотрел на собеседника.

— Заставляешь меня гадать, — проворчал он, — а кто всегда твердит — гадать нельзя, надо опираться на факты? Я же не знаю никого из людей, о которых ты говоришь. Может, у Гладкова извращенное чувство юмора или он заточил зуб на семью. Может, Оля давно свистнула деньги на свои нужды, а признаться ей было страшно. Перекупщик, наверное, человек опытный, мог осмотреть мебель как следует. Войтинский во время визита Ушакова мог догадаться, что в одном из кресел что-то спрятано…

— Подмена, подмена, Ваня, — перебил его Логинов, — вот что самое интересное в этой истории! Почему обязательно нужно было оставить керенки вместо советских рублей? С какой целью это было сделано? Три тысячи керенских рублей тоже на дороге не валяются, их сначала где-то найти надо. Зачем лишние усилия, с какой целью, когда можно было просто забрать сверток и вообще ничего на его место не класть?

Опалин задумался.

— Деньги, которые ничего не стоят, вместо настоящих… — Он нахмурился. — Это похоже на издевку. Или на месть.

— Теплее, — кивнул собеседник. — Но месть кому?

— Может быть, Гладкову? Прячет он три тысячи, потом через какое-то время снова лезет в тайник — глядь, а деньги-то совсем другие… Преступник на это рассчитывал? Потому и подменил?

— Ну наконец-то догадался, — удовлетворенно кивнул Логинов. — Да, это была такая своеобразная месть. И как ты думаешь, кто увел деньги?

— Ну… — Опалин поскреб щеку. — Наверное, домработница.

— Я ни слова не сказал о домработнице, — заметил агент. — Вообще о ней не упоминал.

— Вот это-то и подозрительно, — поддел его собеседник. — Потому что мы говорим о семье директора завода. Не станут там женщины домашними делами заниматься, они для этого домработницу наймут…

— Вера Кислякова ее звали, — сказал Логинов. — И, как мы позже выяснили, хозяин закрутил с ней интрижку. Нет, ну а что далеко ходить-то, когда дома все есть…

— Жениться на ней обещал? — Глаза Опалина сверкнули.

— Ну не то что обещал, но… Ладно, обещал, но как-то невнятно. Внушил ложные надежды, в общем. Потом еще на аборт ее отправил, да к доктору подешевле, а она после аборта болеть стала. Попросила у Гладкова на лечение какую-то смешную сумму ввиду их отношений, а он отказал. Ну, она и разозлилась, но решила не плевать в колодец, а до поры до времени затаиться. И подсмотрела как-то, как он в тайник очередную пачку денег докладывает. Тогда она и решила действовать — сначала хотела просто все вытащить и уволиться, но передумала. У нее осталась от прежних времен пачка керенок, и как она представила себе, что Гладков в очередной раз лезет в тайник, разворачивает газету, а в ней керенки — так стала хохотать, что чуть примус не опрокинула. Погоди, думает, ты у меня попляшешь. В общем, подменила она деньги, взяла расчет, сославшись на проблемы со здоровьем, и уехала к себе в деревню. Там ее потом и задержали, но на суде, учитывая все обстоятельства, она отделалась условным.

— А Ушаков?

— Тоже, по-моему. Он вскоре женился, кстати.

— На Оле?

— Нет, ему мамаша невесту подыскала. Такую же основательную, как она сама — у которой каждый кусок сахара на учете и каждая копейка записана. С такой женой не пропадешь.

Однако выражение лица старого сыщика странным образом контрастировало с его словами.

— Я еще вот что думаю, — продолжал он, — ревизия в Ленинграде началась после нескольких анонимок, в которых были подробно расписаны махинации Гладкова. Мне кажется, за письмами тоже домработница стояла. Уж очень она на него обиделась, да и он, по правде говоря, поступил с ней некрасиво.

— А Гладкова в итоге посадили?

— Конечно.

— А с его семьей что стало?

— Откуда мне знать? — Логинов пожал плечами. — Я тебе эту историю рассказал, потому что… Работа у нас тяжелая, но бывают и занятные случаи. Этот вот, с заколдованным креслом, из сравнительно недавних. А еще вот, помню, как-то раз…

Грохнула дверь, и на пороге предстал рассерженный до крайности дежурный.

— Вы что, спите, что ли? — возмутился он. — На Якиманке какие-то громилы ломают стену ювелирного магазина! Я вам звоню, звоню, а вы не отвечаете…

— Громилы, — передразнил его Логинов, вмиг став серьезным, — газет ты, что ли, начитался? Эти болваны газетчики чего только не напишут. Вон, у них налетчик — тот, кто шапку на улице срывает…

Молодой дежурный, который был не намного старше Опалина, покраснел.

— Виноват, товарищ Логинов… Бандиты стену ломают! Хотят ювелирный ограбить…

— Ну вот, другое дело, — проворчал агент. Он снял с телефона наушник, подергал рычаг, послушал несколько мгновений и поморщился. (Стоявший на столе аппарат был старого образца — со съемным наушником и микрофоном, который вмонтировали в корпус в виде трубки).

— Телефон испортился, ну что ты будешь делать, — вздохнул Логинов, возвращая наушник на место. — Касьянов где?

— Внизу, уже в машине, они с Харулиным вас ждут.

— Слышишь, Опалин, товарищи ждут, а мы их задерживаем, — буркнул агент, поднимаясь с места и напяливая видавший виды тулуп, в котором, как уверяли коллеги, он щеголял даже летом. Отчасти Логинов был сам виноват в том, что о нем ходили такие слухи, потому что не упускал случая пожаловаться на то, что ему холодно, даже тогда, когда погода казалась вполне благоприятной. — Пошли! Разрешение на оружие ты еще не получил?

Опалин шмыгнул носом и влез в свою шинель, которая на самом деле была чем-то средним между солдатской шинелью, которой являлась изначально, и пальто, в которую ее не слишком удачно пытались перешить. Из-за своего неопределенного статуса в угрозыске он не носил форму, — хотя начальник велел его зачислить на постоянной основе, по бумагам Ваня до сих пор проходил как состоящий на испытательном сроке.

— Не получил, — ответил он на вопрос Логинова об оружии. И, уже когда они были в коридоре, быстро добавил: — Но браунинг у меня есть.

Собеседник недовольно нахмурился, но, так как времени было в обрез, ограничился тем, что внушительно произнес:

— Держи его при себе и не пускай в ход, ясно? А то видел я таких неоперившихся, как ты, которые сдуру начинали палить во все стороны и в итоге попадали в товарищей.

— Угу, — кивнул Опалин, расплываясь в улыбке. — И про них у тебя тоже есть история. Да?

— У меня историй много, я не первый год в угрозыске служу, — с достоинством ответил Логинов. — Главное, ты сам в историю не попади, понял?

Они спустились во двор и подошли к автомобилю, который почти сливался с сумерками.

— Заводи, Харулин, — распорядился агент, забираясь в машину. Опалин ловко запрыгнул с другой стороны. — Поехали!

Content

Валерия Вербинина
Заколдованное кресло