Мэри Л. Трамп

Слишком много и всегда недостаточно

MARY L. TRUMP

Too Much and Never Enough:

How My Family Created the World’s Most Dangerous Man

Copyright © 2020 by Compson Enterprises LLC.

All rights reserved, including the right to reproduce this book or portions thereof in any from whatsoever.

First Simon & Schuster hardcover edition July 2020

© 2020 by Compson Enterprises LLC

© Богданов С., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Моей дочери, Эвери, и моему папе

Когда душа полна мрака, в ней зреет грех. Виновен не тот, кто грешит, а тот, кто порождает мрак.

– Виктор Гюго, «Отверженные»

От автора

Бо́льшая часть этой книги основана на моих собственных воспоминаниях. Описывая события, при которых я не присутствовала, я опиралась на разговоры и интервью (многие из них происходили под запись) с членами моей семьи, друзьями семьи, соседями и коллегами. Диалоги воссозданы в соответствии с моими воспоминаниями и рассказами других людей. Что касается диалогов, то моим намерением было передать суть разговора, а не предоставить стенографический отчет. Я также опиралась на официальные документы, банковские выписки, налоговые декларации, личные дневники, семейные архивы, письма, электронную переписку, текстовые сообщения, фотографии и прочие документальные свидетельства.

Общие сведения я почерпнула из New York Times (в частности, из статьи-расследования Дэвида Барстоу, Сюзанны Крэйг и Расса Бюттнера от 2 октября 2018 года); Washington Post; Vanity Fair; Politico; с сайта TWA Museum и из книги «Сила позитивного мышления» Нормана Винсента Пила. За предоставленную информацию по Steeplechase Park я признательна сайту Coney Island History Project, еженедельнику Brooklyn Paper и статье Даны Шульц от 14 мая 2018 года на сайте 6sqft.com. Отдельное спасибо Дэну П. Макадамсу за его анализ «эпизодического человека». За данные о бизнесе Трампов и их подозрительных махинациях я благодарна: журналистской работе Уэйна Барретта (ныне покойного), Дэвида Корна, Майкла Д’Антонио, Дэвида Кэя Джонстона, Тима О’Брайена, Чарльза П. Пирса и Адама Серуэра. Спасибо также Гвенде Блэр, Майклу Крэнишу и Марку Фишеру – правда, когда мой папа умер, ему было сорок два, а не сорок три года.

Пролог

Мне всегда нравилась моя фамилия. В 1970-х, когда я ребенком проводила лето в морском лагере, все звали меня по фамилии – Трамп. Она была источником гордости, не потому что ассоциировалась с властью и недвижимостью (в те годы за пределами Бруклина и Куинса о моей семье никто не знал), но мне, крутой и смелой шестилетке, импонировало то, как она звучала[1]. В 1980-х, когда я была студенткой, а мой дядя Дональд начал называть в свою честь все построенные им здания на Манхэттене, чувства, связанные с моей фамилией, стали более сложными.

Тридцать лет спустя, 4 апреля 2017 года, я ехала в тихом вагоне поезда Amtrak, следующего в Вашингтон, чтобы присутствовать на семейном ужине в Белом доме. Десятью днями ранее я получила электронное письмо с приглашением на праздник в честь 80-летия моей тети Мэриэнн и 75-летия другой моей тети, Элизабет. Их младший брат Дональд с января занимал Овальный кабинет.

Проходя под сводчатыми потолками вашингтонского вокзала Юнион-Стейшн, я поравнялась с торговцем, установившим на черно-белом мраморном полу свой стенд со значками: моя фамилия в перечеркнутом красном круге – «Депортировать Трампа», «Трампа на свалку» и «Трамп – чертово отродье». Я надела темные очки и ускорила шаг.

Я взяла такси до гостиницы Trump International, которая на одну ночь предоставила членам моей семьи бесплатные номера. Зарегистрировавшись, я прошла через атриум и посмотрела на стеклянный потолок и голубое небо над ним. Сверху лился мягкий свет трехъярусных хрустальных люстр, свисающих с центрального луча сложной арочной конструкции. С одной стороны небольшими группами были расставлены кресла, канапе и диваны – цвета слоновой кости, темно-синего и бледно-голубого; а с другой – столы и стулья большого бара, где позднее у меня была запланирована встреча с братом. Я ожидала, что гостиница будет пошлой и помпезной. Но это оказалось не так.

Моя комната тоже была не лишена вкуса. Но моей фамилией было облеплено все вокруг: шампунь Трампа, кондиционер Трампа, шлепанцы Трампа, шапочка для душа Трампа, крем для обуви Трампа, набор для шитья Трампа и банный халат Трампа. Я открыла холодильник, схватила маленькую бутылочку белого вина Трампа и опрокинула ее в свое горло (трамповское) с тем, чтобы оно могло начать свое путешествие по моей (трамповской) кровеносной системе и угодить в центр удовольствия моего мозга (понятно, тоже трамповского).

Через час я встретила своего брата, Фредерика Крайста Трампа III, которого я с самого детства называла Фрицем, и его жену, Лиз. Вскоре к нам присоединились и остальные участники нашей вечеринки: тетя Мэриэнн, самая старшая из пяти детей Фреда и Мэри Трамп, уважаемая судья федерального апелляционного суда; дядя Роберт, их самый младший брат (в течение непродолжительного времени он был одним из наемных работников Дональда в Атлантик-Сити, откуда со скандалом ушел в начале 1990-х), и его девушка; тетя Элизабет, средний ребенок Трампов, со своим мужем Джимом; мой кузен Дэвид Дэзмонд (единственный ребенок Мэриэнн и старший внук Трампов) со своей женой; и несколько близких друзей моих тетушек. Единственный потомок Трампов, отсутствующий на этом празднике, – это мой отец, Фредерик Крайст Трамп-младший, старший сын, которого все звали Фредди. Больше тридцати пяти лет назад он умер.

Собравшись наконец вместе, мы дали знать об этом находившимся снаружи агентам Секретной службы, ответственным за охрану Белого дома, а затем кое-как загрузились в два микроавтобуса Белого дома, словно юношеская команда по лакроссу. У некоторых пожилых гостей возникли сложности с преодолением ступенек. Всем было не слишком удобно тесниться на многоместных нераздельных сиденьях. Интересно, почему Белый дом не подумал о том, чтобы прислать хотя бы один лимузин для моих пожилых тетушек?

Когда десять минут спустя мы подъехали к Южной лужайке Белого дома, два агента вышли из будки охраны, чтобы осмотреть днище микроавтобуса прежде, чем мы въехали в ворота. Проехав еще немного, мы остановились у небольшого здания службы безопасности, примыкающего к восточному крылу, и выгрузились. Мы входили внутрь по одному, когда выкликали наши имена, передавали для досмотра телефоны и сумки и проходили через металлодетектор.

Оказавшись в Белом доме, мы парами и тройками шли по длинным коридорам, мимо окон, выходящих в сады и на лужайки, мимо портретов бывших первых леди, выполненных в полный рост. Я остановилась перед портретом Хиллари Клинтон и с минуту простояла в молчании. И снова задалась вопросом, как это могло случиться?

У меня никогда не было ни малейших оснований представлять себя гостьей Белого дома, и уж точно не при подобных обстоятельствах. Все это просто в голове не укладывалось. Я огляделась. Белый дом был изысканным, роскошным и величественным, и сейчас я (впервые за последние восемь лет) встречусь со своим дядей, человеком, который здесь живет.

Из полумрака коридора мы вышли в крытую галерею, окружающую Розовый сад, и остановились перед Овальным кабинетом. Через французские окна мне было видно, что там все еще продолжается совещание. Вице-президент Майк Пенс стоял поодаль, но спикер Палаты представителей Конгресса США Пол Райан, сенатор Чак Шумер и с десяток других конгрессменов и сотрудников аппарата собрались вокруг Дональда, который сидел за столом «Резолют».

Эта живописная сцена напомнила мне одну из тактик моего дедушки: он всегда вынуждал своих просителей приходить к нему либо в его бруклинский офис, либо в его дом в Куинсе, и оставался сидеть в то время, как они стояли. Поздней осенью 1985 года, через год после того, как я ушла в академический отпуск из Университета Тафтса, я встала перед ним и спросила его разрешения вернуться в колледж. Он посмотрел на меня и сказал: «Это чушь. Зачем тебе это? Просто отправляйся в училище, получишь профессию, станешь секретаршей работать».

«Но я хочу получить высшее образование». Должно быть, в моем голосе прозвучало раздражение, потому что глаза моего деда сузились, и он с минуту оценивающе на меня смотрел. Уголок его рта приподнялся в презрительной ухмылке, и он рассмеялся. «Просто прекрасно», – сказал он.

Через несколько минут встреча завершилась.

Овальный кабинет был одновременно и меньше размером, и менее уютным, чем я себе представляла. Мой кузен Эрик и его жена Лара, которую я никогда прежде не встречала, стояли прямо у двери, так что я сказала: «Привет, Эрик. Это я, твоя кузина Мэри».

«Конечно, я знаю, кто вы», – ответил он.

«Ну, давно не виделись, – сказала я. – Думаю, последний раз это было, когда ты еще учился в старших классах».

Он пожал плечами и произнес: «Возможно и так». Он отошел с Ларой, даже не представив нас друг другу. Я оглянулась. Прибыли Мелания, Иванка, Джаред и Донни и встали рядом с Дональдом, который остался сидеть. Майк Пенс с застывшей улыбкой на лице по-прежнему оставался на другом конце комнаты, как дуэнья, которую все стараются избегать.

Я пристально на него посмотрела, пытаясь поймать его взгляд, но он в мою сторону так и не взглянул.

«Извините, пожалуйста, – бодрым голосом возвестила фотограф Белого дома, миниатюрная молодая женщина в темном брючном костюме. – Давайте соберемся все вместе, чтобы я могла сделать несколько фотографий, прежде чем мы пойдем наверх». Она проинструктировала нас обступить Дональда, который все еще не поднялся из-за стола.

Фотограф навела камеру. «Раз, два, три, улыбнулись», – сказала она.

После того как с фотографированием было покончено, Дональд встал и указал на черно-белую фотографию моего деда, стоявшую рядом на столике. «Мэриэнн, разве не отличный портрет папы?» Это была та же самая фотография, которая стояла на приставном столике в библиотеке дома бабушки и дедушки. Дедушка на ней был все еще молодым, усатым, с редеющими темными волосами и властным видом, который на моем веку ни разу ему не изменял до тех пор, пока его не сразила деменция. Мы все видели фото тысячу раз.

«Может, тебе стоит поставить здесь и мамин портрет тоже?» – предложила Мэриэнн.

«Отличная идея, – сказал Дональд, как будто ему никогда это и в голову не приходило. – Кто-нибудь достаньте мне фотографию мамы».

Мы провели в Овальном кабинете еще несколько минут, по очереди садясь за стол «Резолют». Мой брат сфотографировал меня, и когда я смотрела на этот снимок позднее, то заметила, что сзади, как призрак, парит мой дед.

На выходе из Овального кабинета к нам присоединился историк Белого дома, и мы перешли к экскурсии по расположенной на втором этаже Резиденции президента, за которой должен был последовать обед. Наверху мы посетили спальню Линкольна. Я ненадолго заглянула внутрь и была удивлена, увидев на прикроватном столике надкусанное яблоко. Пока историк рассказывал нам о том, что происходило в комнате за прошедшие годы, Дональд время от времени неопределенно на что-то указывал, а потом объявил: «Это место еще никогда не выглядело так хорошо с тех пор, как здесь жил Джордж Вашингтон». Историк был слишком вежлив, чтобы обратить его внимание на то, что здание было построено уже после смерти Вашингтона. Группа переместилась дальше по коридору – к Залу договора и Президентской столовой.

Дональд стоял в дверном проеме, приветствуя входящих. Я появилась одной из последних. И еще не успела сказать «привет», когда он меня увидел и с удивленным выражением лица указал на меня со словами: «Я ведь специально попросил, чтобы ты непременно была». Он так всегда говорит, чтобы очаровывать людей, и у него есть врожденная способность подгонять свои высказывания под обстоятельства, что тем более впечатлило, потому что я знала, что это неправда. Он протянул мне навстречу руки и обнял меня – впервые на моей памяти.

Первое, что я заметила в Президентской столовой, была ее красота: темное дерево, отполированное до совершенства, изумительные столовые приборы и карточки с именами гостей, заполненные каллиграфическим почерком, и меню (салат айсберг, картофельное пюре – основные блюда семьи Трампов – и филе из мраморной говядины вагю). Второе, на что я обратила внимание, когда села за стол, – это распределение мест. В моей семье всегда можно было определить, чего ты стоишь, по месту, где ты сидишь, но я не имела ничего против: все люди, с которыми я чувствовала себя комфортно – мой брат с женой, падчерица Мэриэнн со своим мужем, – сидели рядом со мной.

Каждый официант нес бутылку красного вина и бутылку белого. Настоящего, а не имени Трампа. Это было неожиданно. За всю мою жизнь на семейных торжествах никакого алкоголя никогда не было. В доме дедушки и бабушки подавали только кока-колу и яблочный сок.

В середине обеда в столовую вошел Джаред. «Ой, посмотрите-ка, – хлопая в ладоши, воскликнула Иванка, – Джаред вернулся из поездки по Ближнему Востоку». Как будто мы только что не видели его в Овальном кабинете. Он подошел к своей жене, поцеловал ее в щеку, затем наклонился к Дональду, который сидел рядом с Иванкой. Они тихо несколько минут разговаривали. А затем Джаред ушел. Больше он не поприветствовал никого, даже моих тетушек. Когда он выходил за порог, Донни вскочил со стула и как восторженный щенок потрусил за ним.

Как только подали десерт, встал Роберт с бокалом в руке. «Большая честь находиться здесь с президентом Соединенных Штатов, – сказал он. – Благодарю вас, господин президент, за то, что позволили нам быть здесь, чтобы отпраздновать дни рождения наших сестер».

Я вспомнила последний раз, когда семья отмечала День отца в Peter Luger Steak House в Бруклине. Тогда, как и сейчас, Дональд и Роб сидели рядом друг с другом, а я – прямо напротив них. Без всяких объяснений Дональд обернулся к Робу и сказал: «Смотри». Он оскалился и указал на свой рот.

«Что?» – спросил Роб.

На что Дональд просто еще дальше оттянул свои губы и стал указывать более настойчиво.

Роб начал заметно нервничать. Я не имела ни малейшего представления о том, что происходит, но с интересом за ними наблюдала, потягивая свою колу.

«Посмотри! – сквозь сжатые зубы произнес Дональд. – Ну как?»

«Что ты имеешь в виду?» – Роб пребывал в откровенном замешательстве. Он осмотрелся, чтобы убедиться в том, что никто на него не смотрит, и прошептал: «У меня в зубах что-то застряло?» Миски шпината со сливками, расставленные на столе, определенно такую возможность предполагали.

Дональд расслабил рот и перестал на него указывать. Презрительное выражение его лица подытоживало всю историю их взаимоотношений. «Я отбелил зубы. Как тебе?» – спросил он сухо.

После выступления Роба Дональд выстрелил в него таким же пренебрежительным взглядом, какой я видела в Peter Luger Steak House почти двадцать лет назад. Затем со стаканом диетической колы в руке Дональд выдал несколько казенных фраз по поводу дней рождения тетушек, после чего сделал жест в сторону своей невестки. «Вот Лара, – сказал он. – Я практически даже не знал, что это за баба, ну честно, но тут она толкнула шикарную речь в мою поддержку во время избирательной кампании в Джорджии». К тому времени Лара и Эрик были вместе почти восемь лет, так что, предположительно, Дональд как минимум видел ее на их свадьбе. Но прозвучало это так, как будто он не знал, кто она такая, до тех пор, пока она на предвыборном митинге лестно о нем не отозвалась. Как это обычно бывало с Дональдом, байки значили больше, чем правда, которой он легко жертвовал, особенно если ложь делала рассказ более занимательным.

Когда настал черед Мэриэнн, она произнесла: «Я хочу поблагодарить вас за то, что вы совершили это путешествие, чтобы отпраздновать наши дни рождения. Мы прошли долгий путь с того вечера, когда Фредди вывалил миску картофельного пюре на голову Дональда, потому что он был таким сорванцом». Все, кто был знаком с этой легендарной историей, рассмеялись – все, кроме Дональда, который слушал с хмурым видом, скрестив на груди руки со сжатыми кулаками, как он делал всякий раз, когда Мэриэнн упоминала об этом случае. Это расстраивало его, как будто он до сих пор был тем семилетним мальчиком. Было очевидно, что это давнее унижение и по сей день его жгло.

Неожиданно мой кузен Донни, вернувшийся с «охоты на Джареда», встал, чтобы произнести речь. Вместо того чтобы сказать тост в честь тетушек, он выдал что-то в духе предвыборной кампании: «В ноябре прошлого года американский народ увидел нечто особенное и проголосовал за президента, который, как они были убеждены, хорошо их понимает. Они увидели, что это за великолепная семья, и приобщились к нашим ценностям». Я посмотрела на своего брата и закатила глаза.

Я сделала знак одному из официантов. «Можно мне еще вина?» – попросила я.

Он быстро вернулся с двумя бутылками и спросил, какое вино я предпочитаю: красное или белое.

«Да, пожалуйста», – я кивнула и сделала выбор.

Как только с десертом было покончено, все встали. Прошло всего лишь два часа с тех пор, как мы вошли в Овальный кабинет, но обед закончился, и настало время уходить. В целом мы провели в два раза больше времени в Белом доме, чем обычно в доме бабушки и дедушки на День благодарения или Рождество, но все же меньше, чем Дональд провел с Кидом Роком, Сарой Пэйлин и Тедом Ньюджентом[2] две недели спустя.

Кто-то предложил, чтобы каждый из нас сфотографировался с Дональдом (а вовсе не с виновницами торжества). Когда пришла моя очередь, Дональд улыбнулся на камеру и поднял два больших пальца, но за его улыбкой я не могла не заметить утомление. Казалось, что поддержание развеселого фасада не дается ему легко.

«Не позволяй им себя нагибать», – сказала я ему, пока мой брат нас фотографировал. Вскоре после этого первый советник Дональда по национальной безопасности был с позором уволен, и его президентство уже начало покрываться заметными трещинами.

Дональд выпятил подбородок, крепко сжал зубы и на минуту стал похож на призрак моей бабушки. «Им меня не сломить», – сказал он.

Когда 16 июня 2015 года Дональд объявил о том, что собирается баллотироваться на пост президента, я не отнеслась к этому серьезно. Не думаю, что и сам Дональд воспринимал это всерьез. Он всего лишь хотел получить бесплатную рекламу своего бренда. Он и раньше так делал. Но желание победить выросло вместе с рейтингами и, возможно, на фоне молчаливых заверений российского президента Владимира Путина в том, что Россия сделает все возможное, чтобы склонить чашу весов в его пользу. «Он – клоун, – сказала тогда моя тетя Мэриэнн во время одной из наших встреч за ланчем. – Этого не будет никогда».

Я согласилась.

Мы поговорили о том, что репутация заходящей звезды реалити-шоу и неудачливого бизнесмена заранее обрекает его кандидатуру на поражение. «Неужели кто-то вообще верит всей этой чуши собачьей о том, что он – человек, который всего добился сам? Он хоть раз достиг чего-нибудь самостоятельно?» – спросила я.

«Ну, – максимально сухо ответила Мэриэнн, – пять банкротств у него все же было».

Когда Дональд взялся за тему опиоидного кризиса и, чтобы показать себя истинным борцом с зависимостями, стал использовать пример с алкоголизмом моего отца, мы обе очень разозлились.

«Он использует память твоего отца в своих политических целях, – сказала Мэриэнн, – а это – грех, особенно с учетом того, что именно Фредди должен был стать старшим в семье».

Мы считали, что явный расизм его предвыборной программной речи послужит причиной его провала, но наши иллюзии развеялись, когда Джерри Фолуэлл-младший и другие белые проповедники-фундаменталисты начали оказывать ему поддержку. Мэриэнн, глубоко верующая католичка с момента своего обращения пятьдесят лет назад, пришла в ярость. «Какого черта с ними происходит? – возмущалась она. – Единственный раз, когда Дональд отправился в церковь, – это когда там были фотографы. Уму непостижимо. У него нет никаких принципов. Абсолютно никаких!»

Ничего из того, что Дональд говорил во время своей избирательной кампании, – начиная с его оскорблений в адрес госсекретаря Хиллари Клинтон (пожалуй, самого подготовленного кандидата на пост президента в истории нашей страны), которую он называл «мерзавкой», и кончая насмешками над Сержем Ковалески, журналистом-инвалидом из New York Times, – нисколько меня не удивляло. На самом деле все это напоминало наши семейные обеды, на которых я присутствовала: Дональд рассказывал о всех тех женщинах, которых он считал безобразными жирными неряхами, или о мужчинах (обычно более блестящих или влиятельных), которых он называл неудачниками, а мой дед, и Мэриэнн, и Элизабет, и Роберт – все они смеялись и поддерживали его. Такое беззаботное расчеловечивание людей было обычным делом за обеденным столом Трампов. Что действительно меня удивляло – почему это до сих пор сходит ему с рук.

Затем он был номинирован кандидатом в президенты. Те вещи, которые, по моему мнению, должны были его дисквалифицировать, казалось, лишь повышали его популярность среди электората. Я все еще не беспокоилась – я была совершенно уверена в том, что его не изберут никогда, но мысль о том, что есть такой шанс, приводила меня в замешательство.

В конце лета 2016 года я решила высказаться, почему Дональд совершенно не готов занять президентский пост. К этому времени он смог выйти целым и невредимым (по результатам Национального съезда Республиканской партии) из ситуации, которая возникла после своего призыва к «людям Второй поправки» остановить Хиллари Клинтон. Даже его атака на Хизра и Газалу Хан, родителей кавалера Золотой Звезды, погибшего в Ираке капитана армии США Хумаюна Хана, казалось, осталась без должного внимания. Когда большинство опрошенных республиканцев все еще поддерживали его после обнародования записи его разговора с ведущим передачи Access Hollywood, я знала, что приняла верное решение.

Я начала мысленно прокручивать всю историю своей семьи и центральную роль в ней Дональда, которую он играл с размахом. Дональд (как в свое время и мой отец) боролся за первенство упорно, и в то же время ему все постоянно сходило с рук – и даже вознаграждалось – крайне неучтивое, безответственное и недостойное поведение. Невозможно, чтобы это повторилось снова, подумала я. Но именно так и произошло.

Пресса не замечала того, что ни один из членов семьи Дональда, кроме его детей, зятя и нынешней жены, на протяжении всей кампании не сказали ни слова в его поддержку. Мэриэнн говорила, что ей повезло, потому что, будучи федеральным судьей, она обязана соблюдать объективность. Как сестра и профессионал, она могла бы стать единственным человеком в стране, мнение которого о полной непригодности Дональда для этой должности было бы способно переломить складывающуюся ситуацию. Но у нее в шкафу были свои скелеты, и я была не особенно удивлена, когда после выборов она сказала мне, что голосовала за своего брата из «преданности семье».

Детство, проведенное в семье Трампов, особенно для дочери Фредди, создавало некоторые сложности. В определенном смысле мне невероятно повезло. Я посещала лучшие частные школы и бо́льшую часть жизни получала первоклассное обслуживание по медицинской страховке. Однако было также и врожденное ощущение собственной ограниченности, присущее нам всем, кроме Дональда. После смерти деда в 1999 году я узнала, что наследники по линии моего отца были удалены из завещания, как если бы старший сын Фреда Трампа вообще никогда не существовал, и впоследствии мы судились. В конечном итоге я пришла к выводу, что, если бы я публично высказалась о своем дяде, меня бы обрисовали как недовольную, лишенную наследства племянницу, стремящуюся к наживе или сведению счетов.

Для того чтобы понять, что подвело Дональда – и всех нас – к этой черте, нужно начать с деда и его собственной потребности в признании, которая побуждала его поощрять безрассудную гиперболизацию и неоправданную самоуверенность Дональда, скрывавшие под собой его патологические слабости и чувство незащищенности.

Взрослея, Дональд был вынужден превратиться в болельщика самого себя: сперва – потому что его отец верил, что он лучше и увереннее Фредди; затем – потому что Фред от него этого потребовал; и, наконец, потому что он поверил в собственную популярность, даже при том, что парадоксальным образом очень глубоко внутри себя подозревал, что больше в нее никто не верит. К моменту выборов любые вызовы своему чувству превосходства Дональд встречал с возмущением, настолько успешно скрыв свои страхи и слабости, что ему не нужно было даже признавать, что они существуют. И он никогда этого не делал.

В 1970-х, после того как мой дед уже в течение ряда лет предпочитал и продвигал Дональда, СМИ Нью-Йорка приняли эстафету и начали поднимать вокруг него ничем не подкрепленную пиар-шумиху. В 1980-х к ним присоединились банки, финансировавшие его предпринимательские инициативы. В надежде возместить свои убытки они были готовы (а впоследствии вынуждены) нянчиться с его все более необоснованными заявками на успех. После провального десятилетия, в ходе которого Дональд то погружался в пучину банкротств, то выступал рекламным щитом череды неудачных товаров в диапазоне от стейков до водки, телевизионный продюсер Марк Бёрнетт[3] дал ему еще один шанс. Реалити-шоу «Кандидат»[4] сыграло на образе Дональда как дерзкого, обязанного всем только себе воротиле, – мифе, который пятьдесят лет назад был сотворен моим дедом и поразительным образом (учитывая огромное количество свидетельств, опровергающих его) дожил до нового тысячелетия, почти совершенно не изменившись. К тому моменту, когда в 2015 году Дональд объявил о намерении баллотироваться от Республиканской партии, значительный процент населения Америки готов был верить в этот миф.

И по сей день ложь, полуправда и подтасовки фактов, совокупность которых представляет собой мой дядя, поддерживаются Республиканской партией и белыми христианами фундаментального толка. В этой поддержке, вольно или невольно, оказались замешаны и те, кто все понимает, вроде лидера большинства в Сенате Конгресса Митча Макконнелла, и ортодоксы вроде лидера меньшинства Палаты представителей Кевина Маккарти, госсекретаря Майка Помпео и генерального прокурора Уильяма Барра, и очень многие другие, которых невозможно перечислить здесь поименно.

Ни для кого из братьев и сестер в семье Трампов не прошли бесследно социопатия моего деда и недуги (как физические, так и психологические) бабушки, но мой дядя Дональд и мой отец Фредди пострадали больше остальных. Для того чтобы получить полную картину психопатологий Дональда и добраться до сути его дисфункционального поведения, нам потребуется детальная история семьи.

За последние три года я наблюдала, как бесчисленное количество экспертов, психологов-теоретиков и журналистов постоянно попадают в цель, оперируя фразами типа «злокачественный нарциссизм» и «нарциссическое расстройство личности» в попытке объяснить часто экстравагантное и нерациональное поведение Дональда. Я совершенно уверена, что Дональд страдает нарциссизмом – он отвечает всем девяти критериям, изложенным в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам (DSM-5), – но это еще далеко не все.

Я получила докторскую степень в области клинической психологии в Институте перспективных психологических исследований имени Гордона Дернера, и, собирая материал для диссертации, проработала год в приемном отделении государственного Манхэттенского психиатрического центра, где занималась диагностикой, наблюдением и лечением наиболее тяжелых и запущенных пациентов. В течение ряда лет в качестве адъюнкт-профессора я преподавала аспирантам психологию, включая спецкурсы по травмам, психопатологии и психологии развития, а кроме этого консультировала и обследовала пациентов центра оказания бесплатной помощи наркозависимым и алкоголикам.

Практический опыт раз за разом убеждал меня в том, что диагноз не существует в безвоздушном пространстве. Есть ли у Дональда и другие симптомы, которые мы не замечаем? Существуют ли иные заболевания, настолько же или в еще большей степени всё проясняющие? Возможно. Можно найти доводы также и в пользу того, что он отвечает критериям антисоциального расстройства личности, которое в своей наиболее тяжелой форме обычно считается социопатией, но также может относиться к устойчивому преступному поведению, надменности и неуважению к правам других. Имеют ли место сопутствующие заболевания? Возможно. Дональд также может подпадать под критерии зависимого расстройства личности, отличительными признаками которого считаются неспособность к принятию решений и ответственности за свои поступки, дискомфорт от одиночества и чрезмерное стремление добиться поддержки других. Существуют ли и прочие требующие рассмотрения факторы? Безусловно. Вполне вероятно, у него может быть длительная история невыявленной неспособности к обучению, которая десятилетиями препятствовала его умению усваивать информацию. Говорят также, что он пьет по дюжине и больше бутылок диетической колы в день и очень мало спит. Говорит ли это о том, что он страдает от нарушения сна, вызванного употреблением психоактивных (в данном случае речь идет о кофеине) веществ? Он ужасно питается и не делает физических упражнений, что может указывать на (или усугублять) иные потенциальные заболевания.

В действительности патологии Дональда настолько сложны, а его поведение так часто бывает необъяснимым, что для постановки точного и исчерпывающего диагноза потребуется целый арсенал психологических и нейропсихологических тестов, пройти которые он никогда не согласится. В настоящее время мы не можем оценить его повседневное функционирование, потому что в Западном крыле Белого дома он фактически помещен в учреждение закрытого типа. По правде говоря, Дональд так живет бо́льшую часть своей взрослой жизни, так что у нас нет ни единого шанса узнать, насколько он был бы успешен или хотя бы выжил в реальном мире.

В 2017 году, под конец празднования дней рождения моих тетушек, я, стоя в очереди на фотографирование, заметила, что Дональд уже тогда находился под давлением, которого прежде не испытывал никогда. Так как в течение последних трех лет оно лишь продолжало нарастать, разрыв между уровнем компетенций, необходимых для управления страной, и его непрофессионализмом только увеличивался, ярче, чем когда-либо прежде, обнажая его заблуждения.

Многие, но далеко не все из нас до сих пор были защищены от самых худших проявлений его патологий стабильной экономикой и отсутствием серьезных кризисов. Но вышедшая из-под контроля пандемия COVID-19, возможность экономической депрессии, углубление социальных разногласий по политическим мотивам, благодаря склонности Дональда к разделению, и разрушительная неуверенность в будущем нашей страны создают идеальный шторм, с которым никто не в состоянии справиться хуже, чем мой дядя. Для решения этих вопросов требуются храбрость, сила характера, почтительное отношение к экспертам и уверенность в себе, дающая возможность брать на себя ответственность и вносить поправки после признания собственных ошибок. Его способность контролировать неблагоприятные ситуации – при помощи лжи, пиара, умышленного введения в заблуждение – уменьшилась до состояния беспомощности в разгар трагедий, с которыми мы в настоящее время столкнулись. Его недопустимое и, по мнению некоторых, намеренно неправильное управление текущей катастрофой привело к уровню сопротивления и критики, с каким он никогда прежде не сталкивался, усиливая его агрессивность и потребность в мелочном мщении, из-за чего он отказывает в предоставлении жизненно важного финансирования, средств индивидуальной защиты и аппаратов ИВЛ (оплаченных деньгами налогоплательщиков) тем штатам, чьи губернаторы не достаточно перед ним пресмыкаются.

В фильме 1994 года «Франкенштейн Мэри Шелли» по мотивам известного романа монстр Франкенштейна говорит: «Я знаю, что ради симпатии одного живого существа я примирюсь со всеми. Внутри меня такая любовь, подобную которой ты едва ли можешь себе представить, и ярость, в подобную которой ты не поверишь. Если я не удовлетворю одно, то ублажу другое». После обращения к этой цитате Чарльз П. Пирс писал в Esquire: «[Дональд] не изводит себя сомнениями по поводу того, что создает вокруг себя. Он гордится своим монстром, его гневом и производимыми им разрушениями, и, хотя он не может представить его любовь, всем сердцем верит в его ярость. Он – Франкенштейн, лишенный совести».

Это прозвучало бы еще точнее в отношении отца Дональда, Фреда, с одним существенным отличием: его собственный монстр – единственный ребенок, который был для него важен, – неизбежно становится недостойным любви в силу самой природы отцовского отношения к нему. В конце концов любви к Дональду и вовсе не будет, только одна испепеляющая жажда ее. Постоянно нарастающая ярость затмит все остальное.

Когда Рона Графф, многолетняя личная помощница Дональда, прислала нам с дочерью приглашение на вечеринку в Нью-Йорке в ночь выборов, я отказалась. Я не смогла бы сдержать свой восторг, когда объявят о победе Клинтон, и я не хотела выглядеть невежливой. В 5:00 следующего утра, спустя пару часов после того, как был объявлен противоположный результат, я бродила по своему дому, потрясенная, как и многие другие, но в более личном плане: казалось, будто 62 979 636 избирателей приняли решение превратить нашу страну в макроверсию моей злокачественно дисфункциональной семьи.

В течение месяца с момента выборов я обнаружила, что с маниакальной частотой смотрю новости и проверяю твиттер, не в состоянии сосредоточиться на чем-то другом. Хотя ничего из того, что делал Дональд, меня не удивляло, но скорость и объем, с которыми он начал причинять ущерб стране своими худшими порывами – начиная со лжи о размере толпы на инаугурации и нытья по поводу того, как плохо к нему относились, и кончая свертыванием защиты окружающей среды, планированием атаки на Закон о защите пациентов и доступном здравоохранении (с целью лишить миллионы американцев доступной медицинской помощи) и введением его расистского запрета на въезд в страну всех мусульман, – меня ошеломили. Такая, казалось бы, мелочь – видеть лицо Дональда и слышать свою собственную фамилию (правда, и то, и другое по десять раз на дню) – вернула меня назад в то время, когда мой отец увял и умер из-за жестокости и презрения моего деда. Я потеряла его, когда ему было всего лишь сорок два года, а мне шестнадцать. Ужас от бессердечия Дональда усиливался от того факта, что его действия теперь являются официальной политикой США, оказывая воздействие на миллионы людей.

Атмосфера раскола, которую в семье Трампов создал мой дед, является той средой, в которой Дональд чувствует себя как рыба в воде, и раскол до сих пор продолжает приносить ему дивиденды за счет других людей. Это изматывает страну так же, как уничтожило моего отца, и изменяет нас, хотя сам Дональд остается неизменным. Это ослабляет нашу способность проявлять доброту или верить в прощение – понятия, которые для него никогда не имели никакого смысла. Его администрацию и партию поглотила тактика эксплуатации недовольства и потакания необоснованным притязаниям. Хуже того, Дональд, который ничего не понимает в истории, конституционных принципах, геополитике, дипломатии (как, собственно, практически и во всем остальном) более того, ему никогда не было нужно демонстрировать подобные знания, оценивает стратегические альянсы нашей страны и все наши социальные программы исключительно через призму денег – именно так, как учил его отец. Издержки и выгоды государственного управления рассматриваются только в финансовом плане, как если бы Казначейство США было его личной копилкой. Для него каждый потраченный доллар является убытком, а каждый сэкономленный – доходом. В окружении непристойного изобилия один человек, используя все уровни власти и все имеющиеся в его распоряжении преимущества, будет извлекать выгоду для себя и (при определенных условиях) собственной семьи, ближайших дружков и приспешников; на остальных же просто всего не хватит. Именно так и управлял нашей семьей мой дед.

Необычайно то, что при всем внимании и освещении, которое в течение последних пятидесяти лет получала деятельность Дональда в СМИ, он никогда не был объектом тщательного изучения. Хотя недостатки его характера и аберрантное поведение комментируются и высмеиваются, не предпринималось практически никаких попыток понять не только то, как он стал тем, кем является, но и почему он постоянно выходит сухим из воды, невзирая на очевидное отсутствие нужных качеств.

В каком-то смысле Дональд всегда жил в учреждении закрытого типа, будучи защищенным от собственной ограниченности или необходимости самостоятельно преуспеть в этом мире. От него никогда не требовали честно работать и, независимо от того, насколько сильно он прокалывался, его совершенно непостижимым образом всегда вознаграждали. Его продолжают защищать от создаваемых им самим бедствий и сейчас, в Белом доме, где подхалимствующие сторонники аплодируют каждому его официальному заявлению или покрывают возможную преступную халатность, нормализуя ее до такой степени, что мы становимся практически бесчувственными к накапливающемуся беззаконию. Но теперь ставки значительно выше, чем когда-либо прежде; на кону буквально жизнь или смерть. В отличие от любого прежнего этапа его жизни, провалы Дональда больше нельзя игнорировать или скрывать, потому что они угрожают всем нам.

Несмотря на то что мои тети и дяди будут думать иначе, я пишу эту книгу не из соображений наживы или из чувства мести. Если бы мной руководило одно из этих намерений, я бы написала книгу о нашей семье многими годами ранее, когда еще было невозможно предположить, что Дональд будет спекулировать своей репутацией серийного банкрота и неспособного ведущего реалити-шоу, чтобы совершить восхождение в Белый дом; когда это было бы безопаснее, потому что мой дядя еще не был в состоянии угрожать и ставить под удар своих разоблачителей и критиков. Однако события последних трех лет вынуждают меня действовать, и я больше не могу молчать. К моменту публикации этой книги жизни сотни тысяч американцев будут положены на алтарь высокомерия и сознательного невежества Дональда. Если же он обеспечит себе второй срок – это будет конец американской демократии.

Никто лучше его собственных родственников не знает, как он стал таким, какой есть. К несчастью, практически все они хранят молчание из верности или страха. Ни один из этих факторов не сдерживает меня. Наряду со свидетельствами из первых уст, которые я могу предоставить в качестве дочери своего отца и единственной племянницы своего дяди, я также обладаю профессиональным взглядом квалифицированного клинического психолога. «Слишком много и всегда недостаточно» – это история одной из самых заметных и могущественных семей в мире. И я являюсь единственным представителем Трампов, который желает ее рассказать.

Я надеюсь, что эта книга покончит с практикой ссылаться на «стратегию» или «повестку дня» Дональда, как будто он действует в соответствии хотя бы с какими-то организационными принципами. Он так не делает. Эго Дональда было и остается хрупким и неуместным барьером между ним и реальным миром, в котором ему (благодаря деньгам и власти его отца) никогда не приходилось действовать самостоятельно. Дональду всегда было необходимо увековечивать фикцию, зачинателем которой был мой дед, о том, что он – сильный, умный и экстраординарный во всем остальном, потому что взглянуть правде в глаза (признать, что он ничем из этого не является) – для него слишком пугающе.

Дональд, следуя по стопам моего деда и при молчаливом участии и бездействии со стороны его братьев и сестер, уничтожил моего отца. Я не могу позволить ему уничтожить мою страну.

Часть первая

Все дело в жестокости

Глава 1

Дом

«Папочка, мама вся в крови!»

Они жили в Доме (именно так все называли особняк моего дедушки и бабушки) меньше года, и он все еще казался непривычным, особенно среди ночи. Поэтому, когда двенадцатилетняя Мэриэнн увидела свою мать, лежащую без чувств в одной из ванных комнат наверху – не в родительской, а в их с сестрой, расположенной немного дальше по коридору, – она была совершенно ошарашена. Весь пол ванной был залит кровью. Ужас Мэриэнн был так велик, что она преодолела свое обычное нежелание беспокоить отца в его спальне и помчалась в другой конец дома, чтобы его разбудить.

Фред выбрался из кровати, быстро прошел по коридору и обнаружил свою жену в бессознательном состоянии. С Мэриэнн, следующей за ним по пятам, он бросился в свою спальню к телефонному аппарату, и заказал разговор.

К тому времени он был уже влиятельным человеком со связями в больнице Jamaica, так что его немедленно соединили с кем-то, кто направил в Дом бригаду скорой помощи и обеспечил, чтобы по прибытии в отделение неотложной помощи их ожидали лучшие врачи. Фред как только мог объяснил происходящее человеку на другом конце провода. Мэриэнн слышала, как он несколько раз произнес «менструация», незнакомое слово, звучащее в исполнении отца очень странно.

Вскоре после того, как Мэри доставили в больницу, ей сделали экстренную гистерэктомию: врачи выявили серьезные послеродовые осложнения – все девять месяцев с момента рождения Роберта они протекали бессимптомно. Во время операции в брюшную полость занесли инфекцию, которая вызвала дальнейшие осложнения.

У телефонного столика в библиотеке (места, которое впоследствии станет для него привычным) Фред коротко переговорил с одним из врачей Мэри и, повесив трубку, подозвал к себе Мэриэнн.

«Они говорят, что твоя мать эту ночь не переживет», – сказал он дочери.

Чуть позднее, уезжая к жене в больницу, он произнес: «Завтра иди в школу. Если будут изменения, я тебе позвоню».

Она поняла, что он имел в виду: я тебе позвоню, если твоя мать умрет.

Мэриэнн провела ночь, проплакав одна в своей спальне, в то время как ее братья и сестры спали в своих постелях, не подозревая об этой беде. На следующий день она с чувством страха отправилась в школу. Д-р Джеймс Диксон, директор Kew-Forest, частной школы, в которую Мэриэнн поступила, когда ее отец вошел в совет директоров, пришел, чтобы забрать ее с урока. «Там тебе звонят в моем кабинете».

Мэриэнн была уверена, что ее мать умерла. Дорога до кабинета директора была подобна пути на эшафот. Все, о чем она могла подумать в свои двенадцать, – это то, что для четверых детей ей придется заменить собой мать.

Когда она сняла трубку, ее отец просто сказал: «Она справится».

В течение следующей недели Мэри перенесла еще две операции, но она действительно все это преодолела. Влияние Фреда в больнице, способствовало тому, что его жена получила лучших врачей и лечение, возможно, спасло ей жизнь. Но до полного выздоровления было еще очень далеко.

Следующие шесть месяцев Мэри постоянно то ложилась в больницу, то выписывалась из нее. Долгосрочные последствия для ее здоровья были очень серьезными. Постепенно у нее развилась тяжелая форма остеопороза, вызванная недостатком эстрогена, который перестал вырабатываться после операции по удалению матки вместе с яичниками (тогда широко распространенной, но не всегда обязательной медицинской процедуры). В результате ее регулярно терзала невыносимая боль от спонтанных переломов становящихся все более хрупкими костей.

Если нам везет, то в грудничковом и ясельном возрастах у нас имеется по меньшей мере один эмоционально открытый родитель, который стабильно удовлетворяет наши нужды и дарит так необходимое внимание. Жизненно важным для здорового развития младенца является физический контакт и утешение, признание наших чувств и утоление печалей. Подобное внимание порождает чувство безопасности и защищенности, которое в итоге позволяет нам исследовать мир вокруг нас без чрезмерного страха или неуправляемой тревоги, потому что мы знаем, что можем рассчитывать на неизменную поддержку как минимум одного родителя.

Отзеркаливание – процесс, посредством которого внимательный родитель воспроизводит, анализирует и затем возвращает ребенку его собственные чувства, – это еще одна существенная часть развития младенца. Без отзеркаливания дети лишены жизненно необходимой информации о том, как работает их собственное сознание, а также о том, как понимать этот мир. Точно так же, как прочная привязанность к первоначальному воспитателю может привести к высокому уровню эмоционального интеллекта, отзеркаливание является основой эмпатии.

Мэри и Фред с самого начала были проблемными родителями. Моя бабушка редко говорила со мной о своих родителях или своем детстве, так что многое я могу лишь предполагать, но она была самой младшей из десятерых детей (на двадцать один год младше самого старшего ребенка в семье и на четыре года младше предшествующего ей по старшинству) и росла в довольно суровой обстановке начала 1910-х годов. То ли ее собственные нужды в юном возрасте не встречали адекватного отклика, может по иной причине, но она относилась к типу матерей, которые, вместо того чтобы утешать своих детей, используют их для собственного утешения. Она уделяла им внимание, когда это было удобно ей самой, а не когда они в ней нуждались. Часто неуравновешенная и эмоционально зависимая, склонная к жалости к себе и приступам мученичества, она сплошь и рядом думала только о себе. Особенно когда дело касалось ее сыновей, она вела себя так, будто ничем не могла им помочь.

Во время и после ее операций отсутствие Мэри – как в буквальном, так и в эмоциональном смысле – создало вакуум в жизни ее детей. Как бы это ни было трудно для Мэриэнн, Фредди и Элизабет, они были достаточно взрослыми, чтобы понимать, что происходит, и могли до некоторой степени позаботиться о себе сами. Особенно разрушительные последствия это имело для Дональда и Роберта, которые в свои, соответственно, два с половиной года и девять месяцев от роду были самыми уязвимыми из ее детей, тем более что кроме нее не было никого, кто бы мог заполнить эту пустоту. Живущая в Доме помощница по хозяйству, без сомнения, была завалена огромным объемом работы по дому. Их бабушка со стороны отца, жившая неподалеку, готовила еду, но она была столь же немногословна и неспособна к физическому проявлению любви и ласки, как и ее сын. Когда Мэриэнн не была в школе, большая часть обязанностей по уходу за младшими детьми падала на нее. (На помощь Фредди, как мальчика, рассчитывать не приходилось.) Она их купала и готовила ко сну – вот, пожалуй, и все, что она могла делать в свои двенадцать лет. Пятеро детей были практически лишены матери.

В то время как Мэри была излишне требовательной, Фред на первый взгляд вовсе не имел эмоциональных потребностей. На самом деле он был полноценным социопатом. Хотя социопатия и не повальное явление, случаи заболевания нередки и затрагивают около трех процентов населения. Семьдесят пять процентов из тех, у кого болезнь была диагностирована, составляют мужчины. Симптомы социопатии включают отсутствие эмпатии, патологическую лживость, неразличение добра и зла, агрессивность и неспособность принимать в расчет интересы других людей. Наличие родителя-социопата, особенно в тех случаях, когда рядом больше нет никого, кто бы мог сгладить подобные нежелательные последствия, практически гарантирует детям серьезные нарушения в их самовосприятии, регулировании эмоций и взаимодействии с окружающим миром. Моя бабушка была плохо приспособлена к тому, чтобы справляться с проблемами, созданными в ее браке черствостью, безразличием и контролирующим поведением Фреда. Неспособность Фреда к реальным человеческим чувствам, жесткость в качестве родителя и мужа в нем, и сексистская убежденность в природной неполноценности женщин, скорее всего, напрочь лишили ее моральной поддержки.

Поскольку Мэри физически и эмоционально отсутствовала из-за своих недугов, Фред автоматически становился единственным доступным родителем, но считать его воспитателем было бы ошибкой. Он твердо верил, что общение с маленькими детьми – не его забота, и по двенадцать часов шесть дней в неделю занимался делами своей компании Trump Management, как если бы его дети могли и сами позаботиться о себе. Он концентрировался на том, что было интересно ему: на своем все более успешном девелоперском бизнесе. На тот момент главными делами его жизни были два крупных жилищных комплекса в Бруклине – Shore Haven и Beach Haven.

Повторюсь, из-за отсутствия интереса к ним со стороны Фреда в самом неблагоприятном положении оказались Дональд и Роберт. Поступки младенца – это поведение, направленное на поддержание контакта, стремление к положительной, утешающей реакции воспитателя: улыбкой вызвать улыбку, слезами добиться объятий. Даже при нормальных обстоятельствах Фред посчитал бы любые подобного рода проявления источником раздражения, но Дональд и Роберт, скорее всего, были даже более надоедливыми, потому что они скучали по матери и были серьезно расстроены ее отсутствием. Однако чем больше было их огорчение, тем категоричнее Фред их отвергал. Он не любил, когда от него что-то требуют, и раздражение, спровоцированное навязчивостью детей, создало в семье Трампов опасное напряжение: демонстрируя поведение, биологически предназначенное запускать успокаивающую и утешающую реакцию со стороны родителей, наиболее уязвимые маленькие мальчики, наоборот, вызывали гнев или безразличие отца. Для Дональда и Роберта потребность в эмоциональной поддержке стала ассоциироваться с унижением, отчаянием и безнадежностью. Поскольку Фред не хотел, чтобы его беспокоили, когда он дома, ему было явно на руку, что дети так или иначе приучались в нем никак не нуждаться.

Стиль воспитания Фреда на самом деле усугубил негативные последствия отсутствия Мэри. В результате его дети были изолированы не только от остального мира, но и друг от друга. Начиная с этого времени для детей становилось все более трудно выстраивать отношения и находить единение с другими людьми. Это послужило одной из причин того, что братья и сестры Фредди в итоге его подвели; заступиться за него, а тем более помочь значило бы навлечь на себя гнев отца.

Когда Мэри заболела и Дональд внезапно был лишен главного источника поддержки и человеческого общения, Фред остался единственным человеком, на помощь которого он мог надеяться. Однако потребности Дональда, которые и до болезни матери удовлетворялись не всегда, отцом и вовсе не замечались. Фред, который в силу обстоятельств должен был бы стать для Дональда основным источником утешения, скорее вызывал страх или неприятие. И это поставило Дональда в невыносимое положение полной зависимости от отца, который, по всей вероятности, внушал ему ужас.

В некотором смысле ненадлежащее обращение с детьми представляет собой опыт, в котором чего-то или слишком много, или совершенно недостаточно. Дональд, потеряв контакт с матерью на важнейшем этапе своего развития, непосредственно столкнулся с «недостаточностью», что причинило ему глубокую психологическую травму. Совершенно неожиданно его нужды перестают удовлетворяться, а страхи и стремления остаются неутоленными. Брошенный матерью как минимум на год, имея отца, не только не способного удовлетворять его потребности, но и создать у него ощущение любви и защищенности, собственной ценности или человеческой общности, Дональд страдал от лишений, которые оставили шрам на всю жизнь. Черты характера, которые были этим обусловлены – проявления нарциссизма, хамства, завышенной самооценки, – в конечном итоге привлекли внимание моего деда, но не в том смысле, чтобы сгладить весь тот ужас, который этому предшествовал. По мере взросления Дональд подвергался действию отцовского «слишком» опосредованно – через наблюдение за тем, что происходило с Фредди, когда он был объектом слишком большого внимания, слишком больших ожиданий и, что наиболее существенно, слишком большого унижения.

С самого начала эгоизм Фреда исказил его приоритеты. Его забота о детях, какой бы она ни была, отражала его собственные потребности, а не их. Любовь ничего для него не значила, он не мог сопереживать их бедам, что является определяющей характеристикой социопата; он ожидал только подчинения. Дети не проводят подобных различий, и они верили в то, что отец их любит или что смогут каким-то образом его любовь заслужить. Но они также знали, пусть и всего лишь на подсознательном уровне, что «любовь» их отца (такая, которую они ощущали) была вовсе не бескорыстной.

Мэриэнн, Элизабет и Роберт в большей или меньшей степени испытывали то же, что и Дональд, потому что Фред совершенно не интересовался детьми. Его старший сын, носящий его имя, получал внимание Фреда просто потому, что рос продолжателем его дела.

Чтобы с этим совладать, Дональд начал развивать мощные, но примитивные способы защиты, отмеченные все возрастающей враждебностью к окружающим и кажущимся равнодушием к отсутствию матери и пренебрежению отца. Последнее со временем стало чем-то вроде выученной беспомощности, ввиду того, что это хоть и изолировало его от худших последствий его страданий, но также делало чрезвычайно затруднительным (а в долгосрочной перспективе, я бы сказала, невозможным) удовлетворение любых его эмоциональных потребностей: слишком нарочито он принялся демонстрировать, что совершенно их не имеет. На их месте этих потребностей выросли своего рода недовольство и поведенческие реакции – включая хамство, дерзость и задиристость, – которые на тот момент выполняли свою задачу, но со временем становились все менее уместными. При наличии должной заботы и внимания преодолеть их было бы возможно. К несчастью для Дональда и всех остальных на нашей планете, эти поведенческие модели оформились в черты характера по причине того, что, как только Фред заметил своего шумного и сложного среднего сына, он их оценил. Иначе говоря, Фред Трамп начал одобрять, поощрять и поддерживать те качества Дональда, которые делали его, по сути, недостойным любви и являлись, помимо всего прочего, прямым результатом дурного обращения Фреда.

Мэри так никогда полностью и не оправилась. Изначально суетливая, она начала страдать бессонницей. Старшие дети встречали ее, в любое время бродящую по Дому, как беззвучный призрак. Однажды посреди ночи Фредди увидел, что она стоит на стремянке, разрисовывая коридор. Иногда по утрам дети обнаруживали ее без сознания в самых неожиданных местах; неоднократно все кончалось тем, что приходилось отправлять ее в больницу. Это поведение стало частью жизни Дома. Мэри получала помощь в связи с физическими травмами, которые она получала, но глубинные психологические проблемы, те, что заставляли ее попадать в ситуации повышенного риска, оставались без внимания.

Помимо периодических травм жены, Фред не догадывался (а если бы заметил, то ни в коем случае не признал бы), к каким негативным последствиям приводит его специфическое воспитание. В его понимании, проблемы со здоровьем жены на некоторое время заставили его ощутить пределы своего богатства и власти. Но, по сути, медицинские проблемы Мэри были всего лишь мелкой погрешностью в его величественной картине мира. Когда жена пошла на поправку, а строительство жилищных комплексов Shore Haven и Beach Haven (феноменально успешных) приблизилось к завершению, у Фреда все снова пошло именно так, как ему нужно.

Когда восьмилетний Фредди Трамп спросил, почему его находящаяся на последних сроках беременности мать так растолстела, беседа за обеденным столом замерла. Шел 1948 год, и семье Трампов, насчитывавшей тогда четверых детей – десятилетнюю Мэриэнн, Фредди, пятилетнюю Элизабет и полуторагодовалого Дональда, – оставалось всего лишь несколько недель до переезда в двадцатитрехкомнатный дом, который достраивал Фред. Мэри опустила взгляд в свою тарелку, а мать Фреда, которую тоже звали Элизабет, практически ежедневный гость дома, прекратила есть.

Столовый этикет в доме бабушки и деда был строг, а некоторые вещи Фред просто не переносил. «Не свинячь за столом!» – эта присказка проходила рефреном, и Фред, с ножом в руке, слегка постукивал его ручкой по плечу любого правонарушителя. (Когда подрастали Фриц, Дэвид и я, Роб и Дональд приняли эту эстафету, пожалуй, со слегка излишним энтузиазмом.) Были также вещи, о которых детям было не положено говорить, особенно в присутствии отца или бабушки. Когда Фредди захотелось узнать, как ребенок попал к маме в живот, Фред и его мать одновременно встали, не сказав ни слова, вышли из-за стола и покинули столовую. Фред не был ханжой, но Элизабет, суровая, застегнутая на все пуговицы женщина, сторонница строгих устоев викторианской морали, весьма вероятно, была.

Однако, несмотря на свои собственные косные представления в отношении гендерных ролей, она много лет тому назад сделала исключение для своего сына: через пару лет после того, как неожиданно умер отец Фреда, Элизабет стала деловым партнером своего пятнадцатилетнего сына.

Это стало возможным отчасти потому, что ее муж, мелкий предприниматель Фридрих Трумп, оставил после себя деньги и собственность примерно на 300 000 долларов в современных деньгах.

Фридрих, родившийся в Кальштадте, небольшой деревушке на западе Германии, сразу же по достижении 18-летнего возраста в 1885 году уехал в Соединенные Штаты, чтобы избежать обязательной военной службы. Большую часть своих денег он заработал на принадлежавших ему ресторанах и публичных домах в Британской Колумбии. Он спешно перебрался на Юкон на самом пике Золотой лихорадки и прибыльно распродал активы буквально перед тем, как этот бум внезапно завершился на пороге нового столетия.

В 1901 году, навещая свою семью в Германии, Фридрих познакомился и вступил в брак с Элизабет Крист – невысокой блондинкой, почти на двенадцать лет его моложе. Он привез свою молодую жену в Нью-Йорк, но через месяц после рождения их первого ребенка, девочки, которую они назвали Элизабет, пара вернулась в Германию с намерением осесть там постоянно. По причине обстоятельств, при которых Фридрих изначально покинул страну, власти уведомили его, что остаться он не может. В июле 1905 года Фридрих с женой – теперь уже беременной их вторым ребенком – и их двухлетней дочерью вернулись в Соединенные Штаты навсегда. Их два сына, Фредерик и Джон, родились в 1905 и 1907 годах соответственно. Со временем они поселились в Вудхейвене, Куинс[5], где все трое детей воспитывались на немецком языке.

Когда Фридрих умер от испанки, двенадцатилетний Фред стал главным мужчиной в семье. Несмотря на размеры наследственного имущества, оставшегося от мужа, Элизабет едва сводила концы с концами. Эпидемия гриппа, убившая 50 миллионов человек по всему миру, оказала дестабилизирующее воздействие на экономику, которая в противном случае могла бы на фоне войны процветать. Все еще проходя обучение в старших классах, Фред находил случайные подработки для того, чтобы материально помогать матери, и начал осваивать профессию строителя. Сколько он себя помнил, его мечтой всегда было стать строителем. Он использовал любую возможность, чтобы научиться этому делу, все аспекты которого вызывали его интерес, и в десятом классе при поддержке своей матери он начал строить и продавать гаражи в своем районе. Он понял, что у него получается, и с этого момента у него больше уже никогда иных интересов не было. Через два года после того, как Фред окончил школу, Элизабет создала компанию E. Trump and Son[6]. Она распознала особый талант сына, и этот бизнес, который давал ей возможность выполнять финансовые операции за своего не достигшего совершеннолетия среднего сына – в начале двадцатого века люди не достигали совершеннолетия до двадцати одного года, – был ее способом его поддержать. И компания, и семья процветали.

В двадцать пять лет Фред отправился на танцы, где познакомился с Мэри Энн Маклауд, которая недавно приехала из Шотландии. Согласно семейной легенде, когда он вернулся домой, то сказал матери, что встретил девушку, на которой собирается жениться.

Мэри родилась в 1912 году в Тонге, деревушке на острове Льюис, расположенном в сорока милях от северо-западного побережья Шотландии. Она была самой младшей из десяти детей, и ее детство было отмечено двумя трагедиями глобального масштаба, последняя из которых глубоко отразилась также и на ее будущем муже: Первой мировой войной и эпидемией испанского гриппа. Во время войны Льюис потерял несоразмерный процент своего мужского населения, и, по злой иронии судьбы, через два месяца после подписания перемирия (в ноябре 1918 года) корабль, доставлявший солдат домой на остров с большой земли, разбился о скалы всего в нескольких ярдах от берега. Это случилось рано утром 1 января 1919 года. Более 200 солдат из примерно 280, находившихся на борту, погибли в ледяной воде на расстоянии менее мили от гавани порта Stornoway Harbour. Остров потерял бо́льшую часть своих молодых мужчин. Любая девушка, надеющаяся найти мужа, должна была ловить удачу на стороне.

Мэри, одной из шести дочерей, предложили отправиться в путешествие в Америку, где и возможностей, и мужчин было больше.

В начале мая 1930 года Мэри взошла на борт лайнера «Трансильвания», чтобы воссоединиться с двумя своими сестрами, которые уже осели в Соединенных Штатах. Несмотря на ее статус прислуги, белой англосаксонке Мэри разрешили бы въезд в страну даже по новым драконовским правилам иммиграции, введенным девяносто лет спустя ее сыном. На следующий день после прибытия в Нью-Йорк ей исполнилось восемнадцать, и вскоре после этого она встретила Фреда.

Фред и Мэри поженились в субботу в январе 1936 года. Отметив событие в гостинице Carlyle на Манхэттене, они на одну ночь отправились в свадебное путешествие в Атлантик-Сити. В понедельник утром Фред вернулся в свой бруклинский офис.

Супружеская пара поселилась в своем первом доме на улице Wareham Road, чуть дальше вниз по улице от дома на Devonshire Road, где раньше Фред жил со своей матерью. В первые годы их брака Мэри пребывала в священном трепете от своего головокружительного успеха как в финансовом, так и в социальном плане. Статус прислуги с проживанием сменился на статус хозяйки дома с собственной прислугой, которой не приходится ежедневно бороться за выживание. Обладая свободным временем, которым можно было распоряжаться по собственному усмотрению, и деньгами, чтобы ходить по магазинам, она быстро забыла о своем прошлом, что, вероятно, объясняет, почему она так легко судила других, которые начинали при похожих обстоятельствах. Они с Фредом вели обычную жизнь со строго определенными ролями, отведенными мужу и жене. Он управлял своим бизнесом, который держал его в Бруклине по десять-двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Она занималась домом, но правили в нем он и – по меньшей мере поначалу – его мать. Элизабет была грозной свекровью, которая в первые годы брака своего сына делала все, чтобы Мэри поняла, кто тут на самом деле главный. Она навещала их в белых перчатках и доводила до сведения невестки, чего ждет от нее по части ведения домашнего хозяйства, прозрачно намекая на то, кем Мэри была до замужества.

Несмотря на издевки Элизабет, эти первые годы брака Фреда и Мэри были оживленными и исполненными надежд. Фред насвистывал, спускаясь по лестнице перед уходом на работу, а вернувшись вечером домой, насвистывал, поднимаясь в свою комнату, чтобы переодеться в свежую рубашку перед ужином.

Мэри и Фред не обсуждали имена своих будущих детей, так что, когда родился их первый ребенок – дочь, – они назвали ее Мэриэнн, объединив первое и второе имя Мэри. Первый сын супружеской четы появился на свет полтора года спустя, 14 октября 1938 года, и был назван в честь своего отца – с одним небольшим изменением: второе имя Фреда-старшего было Christ (как девичья фамилия его матери); а сына назвали Фредерик Crist. Все, кроме отца, звали его Фредди.

Создается впечатление, что Фред распланировал будущее сына еще до того, как тот появился на свет. Хотя, повзрослев, Фредди в полной мере ощутил бремя возлагаемых на него ожиданий, в раннем возрасте он сполна пользовался преимуществами своего положения, отличавшего его от Мэриэнн и остальных детей. Ведь у него было особое место в планах отца: он должен был стать тем, благодаря кому империя Трампов будет расширяться и процветать в веках.

Прошло три с половиной года, прежде чем Мэри родила еще одного ребенка. Непосредственно перед появлением на свет Элизабет Фред на длительный период уехал работать в Вирджиния-Бич[7]. Дефицит жилья, образовавшийся в результате возвращения военнослужащих со Второй мировой войны, открывал возможность строить квартиры для военных моряков и членов их семей. У Фреда было время отточить свои навыки и заработать репутацию, позволяющую получать такие подряды: пока другие годные к строевой службе мужчины находились в действующей армии, он, как сын своего отца, предпочел оставаться в тылу.

Благодаря своему растущему опыту одновременного строительства большого количества объектов и врожденному умению использовать в собственных целях местные СМИ, Фред познакомился с влиятельными политиками и научился у них, как правильно просить о содействии, а главное – как получать государственное финансирование. Насколько выгодны правительственные субсидии для его девелоперского бизнеса, Фред понял по проекту в Вирджиния-Бич. Его привлекательность состояла в щедром финансировании, предоставляемом FHA[8]. К моменту, когда Фред начал пользоваться ее щедротами, эта организация, созданная в 1934 году президентом Франклином Рузвельтом, явно вышла за пределы своей изначальной сферы деятельности. Ее главной задачей было обеспечение постоянно растущего населения страны достаточным количеством доступного жилья. А после Второй мировой войны FHA, судя по всему, в равной мере озаботилась обогащением девелоперов вроде Фреда Трампа.

Проект в Вирджинии был также шансом развить опыт, который Фред начал приобретать в Бруклине: реализовывать крупномасштабные проекты строительства жилья максимально быстро, эффективно и дешево, сохраняя при этом их привлекательность для квартиросъемщиков. Когда постоянные разъезды туда и обратно стали слишком неудобны, Фред перевез в Вирджиния-Бич всю свою семью уже вместе с малышкой Элизабет.

Если не считать непривычного окружения, для Мэри жизнь в Вирджинии мало отличалась от той, которую они вели до переезда. Фред работал допоздна, оставляя ее одну с тремя маленькими детьми. Их социальная жизнь проходила в окружении людей, с которыми муж работал или в чьих услугах нуждался. В 1944 году бюджетные деньги от FHA иссякли, и Фред с семьей вернулся в Нью-Йорк.

После возвращения в Jamaica Estates у Мэри случился опасный выкидыш, на полное восстановление после которого ушли долгие месяцы. Врачи предостерегали ее от последующих беременностей, но год спустя Мэри обнаружила, что снова ждет ребенка. Из-за выкидыша создалась большая возрастная разница между старшими и младшими детьми. Мэриэнн и Фредди были настолько старше двух других детей, что казалось, будто они принадлежали к разным поколениям.

Дональд, четвертый ребенок и второй сын супружеской четы, родился в 1946 году, одновременно с появлением у Фреда планов строительства нового дома для семьи. Он приобрел земельный участок площадью в половину акра сразу за домом на Wareham Road, расположенным на холме с видом на Midland Parkway, – широкую, обсаженную деревьями автомагистраль, которая проходит через весь район. Когда дети узнали о предстоящем переезде, то шутили, что им не придется нанимать грузовик: они могут просто скатить весь свой скарб вниз по склону холма.

Дом площадью более четырех тысяч квадратных футов был самым впечатляющим особняком в округе, но все же меньше и не настолько помпезный, как многие усадьбы, возвышающиеся на холме в северной части района. Расположенный на самом высоком месте участка, в послеобеденное время Дом отбрасывал тень на широкие, вымощенные плитами дорожки, ведущие с улицы к парадному входу, которым мы пользовались лишь по особым случаям. Декоративные фигурки в виде жокеев[9], напоминающие о расистской эпохе «Законов Джима Кроу»[10], вначале перекрасили в розовый цвет, а потом заменили цветами. Фальшивый фамильный герб на фронтоне над главным входом остался нетронутым.

Хотя со временем Куинс станет одним из самых мультикультурных районов на планете, в сороковых годах, когда мой дед купил эту землю и построил величественный дом из красного кирпича в колониальном стиле с двадцатифутовыми колоннами, его население на 95 процентов состояло из белых. В Jamaica Estates, где проживали представители верхушки среднего класса, население состояло исключительно из белых англосаксов. Когда в 1950-х годах в этот район переехала первая итало-американская семья, Фред был шокирован.

В 1947 году Фред приступил к осуществлению на тот момент важнейшего крупномасштабного проекта своей карьеры: комплекса Shore Haven в районе Бенсонхерст, Бруклин, состоящего из тридцати двух шестиэтажных жилых домов и торгового центра на площади более тридцати акров. На этот проект FHA выделила льготное финансирование в сумме 9 миллионов долларов, которые выплачивались непосредственно Фреду. Схожим образом и Дональд в будущем будет наживаться на налоговых льготах, щедро предоставляемых ему как городом, так и штатом. Будущие съемщики 2201 квартиры этого комплекса относились к социальной прослойке, которую Фред раньше называл «нездоровой», считая, что достойные люди живут только в собственных квартирах или домах на одну семью. В прошлом он специализировался именно на такой застройке, но 9 миллионов долларов – очень убедительная сумма. Примерно тогда же стало очевидно, что состояние Фреда лишь продолжает расти, и они с матерью создали трасты в пользу его детей, призванные вывести деньги семьи из-под налогообложения.

Правивший дома железной рукой, деспотичный Фред очень умело кланялся и приседал перед более могущественными и влиятельными людьми. Я не знаю, как он приобрел этот навык, но впоследствии Фред передал его Дональду. Со временем он установил контакты с лидерами отделения Демократической партии в Бруклине, политической машиной штата Нью-Йорк и представителями федеральных властей. Многие из этих людей были ведущими игроками в секторе недвижимости. Если для получения льготного финансирования нужно подлизываться к местным политиканам, влияющим на принятие решений в FHA, значит, так тому и быть. Он вступил в элитарный пляжный клуб, расположенный на южном побережье Лонг-Айленда, а позднее в North Hills Country Club. И тот, и другой он считал отличным местом для того, чтобы развлекать, впечатлять и заводить знакомства с людьми, способными направить государственные деньги в его бизнес. Примерно тем же в 1970-х годах занимался и Дональд в Le Club Нью-Йорка и в гольф-клубах по всей стране.

Поговаривали, что ради собственного спокойствия Фред тайком сотрудничал с мафией; позднее то же самое приписывали и Дональду с его Trump Tower и казино в Атлантик-Сити. Когда Фред получил финансирование FHA на еще один свой девелоперский проект, Beach Haven, стало очевидно, что его стратегия строительства на дармовые деньги налогоплательщиков работает просто блестяще. Этот жилой комплекс на Кони-Айленд, занимающий территорию площадью сорок акров и состоящий из двадцати трех зданий, принес ему 16 миллионов долларов чистой прибыли.

Хотя бизнес Фреда был построен во многом за счет государственного финансирования, налоги он платил неохотно и делал все, чтобы от них уклониться. На пике роста своей империи он не тратил ни цента без необходимости и никогда не залезал в долги (этот принцип не распространился на его сыновей). Фред, чье мировоззрение сформировалось под воздействием Первой мировой войны и Великой депрессии, владел своими объектами недвижимости без каких-либо юридических или финансовых обременений. Прибыль от арендной платы, которую получала его компания, была огромной. Для человека с состоянием такого уровня Фред, чьи дети говорили, что он был скуп как дядюшка Скрудж, вел относительно скромный образ жизни. Несмотря на уроки фортепиано и частные летние лагеря – в соответствии с его представлением о том, что ожидается от человека его общественного положения, – два его старших ребенка росли, чувствуя себя «белыми бедняками». Мэриэнн и Фредди пятнадцать минут шли пешком до бесплатной государственной школы № 131, а когда хотели отправиться в город, как все живущие в отдаленных районах Нью-Йорка называют Манхэттен, садились на метро. Безусловно, они не были бедными – и, если не считать недолгих затруднений после смерти его отца, Фред тоже никогда не был.

Состояние Фреда давало ему возможность жить где угодно, но он провел большую часть своей взрослой жизни менее чем в двадцати минутах ходьбы от того места, где вырос. За исключением нескольких выходных, проведенных с Мэри на Кубе в ранние годы их брака, он никогда не покидал страну. По завершении проекта в Вирджинии он даже из Нью-Йорка выезжал крайне редко.

Его бизнес, при всем размахе и доходности, выглядел столь же провинциально. Число зданий, которые находились в его владении, приближалось к пятидесяти, но сами строения были относительно малоэтажными и однотипно утилитарными. Его владения оставались почти исключительно в пределах Бруклина и Куинса. Для него Манхэттен с его роскошью, блеском и разнообразием был каким-то другим континентом; правда, в те далекие годы действительно могло показаться, что это недосягаемый другой мир.

К тому времени, когда семья переехала в Дом, все в округе знали, кто такой Фред Трамп, и Мэри наслаждалась ролью жены богатого и влиятельного бизнесмена. Она с головой погрузилась в благотворительную деятельность, включая организацию Women’s Auxiliary при больнице Jamaica, а также Jamaica Day Nursery, председательствуя на официальных обедах и посещая мероприятия по сбору средств со строгим дресс-кодом.

Невзирая на очевидный грандиозный успех этой супружеской пары, и у Фреда, и у Мэри сохранялись противоречия между их устремлениями и инстинктами. У Мэри это было, по всей видимости, результатом детства, отмеченного нуждой, если не просто голодом, а у Фреда – следствием осторожности, проистекающей от массовой гибели людей, включая его отца, во время эпидемии испанки и Первой мировой войны, а также периода экономической нестабильности его семьи после смерти отца. Несмотря на миллионы долларов, каждый год льющихся рекой из Trump Management, Фред все еще не мог удержаться от собирания неиспользованных гвоздей или поиска самого дешевого пестицида на рынке. Несмотря на легкость, с которой Мэри приспособилась к своему новому статусу и положенным ему привилегиям, включая прислугу с проживанием, бо́льшую часть времени она проводила в Доме, занимаясь шитьем, приготовлением еды и стиркой. Как будто никто из них не мог до конца разобраться, как примирить то, что они могли бы иметь, с тем, что по факту себе позволяли.

При всей своей скаредности Фред не был ни скромным, ни смиренным. В начале своей карьеры он лгал по поводу своего возраста, чтобы казаться более зрелым. Он обладал умением произвести эффект и часто играл гиперболами – все было «круто», «потрясающе» и «идеально». Он наводнял местные газеты пресс-релизами о своих новых законченных домах и давал многочисленные интервью, превознося достоинства своей недвижимости. Он обклеивал своими рекламными объявлениями весь южный Бруклин и нанимал обтянутую рекламой баржу, чтобы та плавала вдоль береговой линии. Но в этом плане он и близко не подошел к тому, что впоследствии будет делать Дональд. У него получалось говорить с глазу на глаз и источать любезности в адрес своих влиятельных приятелей, но выступать перед большой аудиторией или управлять телевизионным интервью он не умел. Фред посещал курсы Дейла Карнеги для желающих освоить навыки публичных выступлений, но у него получалось так плохо, что даже его обычно смиренные дети дразнили его по этому поводу. Подобно тому, как некоторые вышли лицом только для радио, уровень социальной уверенности Фреда годился лишь для закулисных переговоров и печатных изданий. Впоследствии этот факт сыграл существенную роль в его поддержке второго сына в ущерб первому.

Когда в 1950-х годах Фред услышал о Нормане Винсенте Пиле, поверхностное послание Пила о самодостаточности произвело на него неизгладимое впечатление. Пастор церкви Marble Collegiate в центре Манхэттена Пил очень любил успешных бизнесменов. «Быть торговцем – не значит получать деньги, – писал он. – Быть торговцем – значит служить людям». Пил был шарлатаном, но шарлатаном, возглавляющим богатую и влиятельную церковь и с посланием на продажу. Фред не читал книги, но было невозможно не услышать о невероятно популярном бестселлере Пила «Сила позитивного мышления». Для Фреда было достаточно одного названия, и он решил ходить в Marble Collegiate, хотя его семья редко посещала службы.

Фред уже имел позитивный настрой и безграничную веру в себя. Хотя он мог быть серьезным и церемонным или с пренебрежением относиться к людям (например, к друзьям своих детей), которые были ему не интересны, он много улыбался, даже в тех случаях, когда говорил кому-нибудь, что он или она отвратительны, и обычно пребывал в хорошем настроении. И на это у него была причина: в своем мире он контролировал все. За исключением смерти отца, течение его жизни было достаточно плавным и наполненным поддержкой семьи и коллег. Начиная со строительства гаражей в юном возрасте, траектория его успеха почти постоянно шла вверх. Он напряженно трудился, но, в отличие от других много работающих людей, его труд вознаграждался правительственными субсидиями, практически безграничной помощью высокопоставленных дружков и чрезвычайно солидным состоянием. Фреду не нужно было читать «Силу позитивного мышления» для того, чтобы впитать (в собственных целях) самые поверхностные и меркантильные аспекты послания Пила.

Предвосхищая евангелие преуспевания, в своей доктрине Пил провозглашал, что для того, чтобы процветать так, как этого желает Бог, требуется всего лишь уверенность в себе. «Препятствия не смогут разрушить ваши здоровье и счастье. Вы будете отступать только в том случае, если сами этого захотите», – писал Пил. Это представление четко подтверждало то, о чем Фред уже думал: он богат, потому что заслуживает этого. «Верь в себя! Полагайся на свои способности!.. Чувство неполноценности и несостоятельности препятствует исполнению ваших надежд, но уверенность в себе ведет к самореализации и великим свершениям». Неверие в собственные силы не было частью характера Фреда, и он никогда не рассматривал возможность своего поражения. Как еще отмечал Пил: «Ужасно сознавать, что существует огромное количество страдальцев, которых сдерживает и делает несчастными недуг, известный в народе как комплекс неполноценности».

Зарождающееся евангелие процветания Пила фактически дополняло ментальность недостаточности, за которую продолжал цепляться Фред. Для него существовало не «чем больше ты имеешь, тем больше ты отдаешь», но «чем больше ты имеешь, тем больше ты имеешь». Финансовая состоятельность была равносильна самооценке, материальные ценности равнялись человеческой ценности. Чем больше имел Фред Трамп, тем лучше он был. Если он что-то кому-то отдавал, ценность того человека возрастала, а его падала. Этот взгляд на жизнь он с избытком привил Дональду.

Глава 2

Первый сын

Если поначалу статус старшего сына защищал Фредди от худших проявлений родительских качеств Фреда, то в дальнейшем он превратился в безмерно тяжелое бремя. Став постарше, Фредди начал разрываться между ответственностью, возложенной на него отцом, и естественным желанием жить собственной жизнью. Фреда противоречия вовсе не терзали: его сыну следует засиживаться в офисе Trump Management, а не со своими друзьями в бухте Пеконик, где он с удовольствием занимался греблей, рыбалкой и водными лыжами. К подростковому возрасту Фредди уже понимал, какое будущее ему уготовано и чего ждет от него отец. Он также отдавал себе отчет в том, что предъявляемым требованиям не соответствует. Его друзья замечали, что их обычно беспечный и веселый друг рядом с Фредом (которого Фредди и его друзья звали Старик) становится тревожным и зажатым. Крепкого телосложения и высокого роста, с зачесанными назад волосами, открывающими залысины, Фред смотрелся внушительно и редко носил что-либо кроме хорошо скроенного костюма-тройки. С детьми он держался холодно и чопорно, никогда не играл с ними в мяч или какие-нибудь другие игры и выглядел так, будто никогда не был молодым.

Если мальчики гоняли мяч в подвале, звука открывающихся дверей гаража было достаточно, чтобы Фредди замирал со словами «Папа дома!». Появление Фреда в помещении вызывало у ребят порыв встать по стойке «смирно» и отдать честь.

«Ну и что здесь у нас?» – спрашивал он, пожимая каждому руку.

«Ничего, папа, – обычно отвечал Фредди. – Все уже скоро уходят».

В присутствии Старика дома Фредди всегда был тих и насторожен.

В раннем подростковом возрасте Фредди начал лгать отцу о своей жизни за пределами Дома, чтобы избежать насмешек или попреков, которые, как он был уверен, обрушатся на него, расскажи он правду. Он врал о том, что они с друзьями поделывали после школы. Он придумывал истории, чтобы сбегать покурить (эту привычку он перенял от Мэриэнн, когда ему было двенадцать, а ей тринадцать), рассказывая отцу, что идет помогать своему лучшему другу, Билли Дрейку, выгуливать несуществующую собаку. Фреду никак не полагалось знать, что Фредди со своим дружком Гомером угнали катафалк, чтобы устроить покатушки. Прежде чем вернуть машину к похоронному бюро, Фредди заехал на заправку залить бак. Когда он пошел к бензоколонке, Гомер, улегшийся сзади, чтобы ощутить, каково быть покойником, привстал. Мужчина у бензоколонки напротив решил, что мертвец восстал из гроба, и возопил благим матом. Фредди и Гомер чуть не умерли со смеху. Фредди обожал такого рода выходки, но баловал братьев и сестер своими рассказами о них только в отсутствие дома отца.

Если для некоторых детей Трампов ложь была образом жизни, то для старшего сына Фреда она была средством защиты – не просто способом уйти от отцовского неодобрения или избежать наказания, как это было у других, но путем к выживанию. Мэриэнн, к примеру, никогда против отца не шла, возможно, из страха обычного наказания в виде домашнего ареста. Для Дональда вранье было в первую очередь одним из видов самовосхваления, призванного убедить окружающих в том, что он лучше, чем есть на самом деле. Для Фредди последствия противостояния отцу были намного более существенными, так что ложь стала его единственной защитой от попыток отца подавить его природное чувство юмора, тягу к приключениям и чувствительность.

Идеи Пила о комплексе неполноценности способствовали формированию у Фреда резких оценочных суждений в отношении Фредди, одновременно позволяя ему избегать брать на себя ответственность за детей. Слабость была, пожалуй, самым страшным грехом, и Фред беспокоился, что Фредди больше похож на его собственного брата, Джона, профессора Массачусетского технологического института: мягкого и, хотя и не лишенного амбиций, однако интересовавшегося такими, с точки зрения Фреда, экзотическими и второстепенными вещами, как инженерное дело и физика. Подобная мягкость в его сыне была бы совершенно недопустима, и ко времени переезда семьи в Дом Фред был уже твердо намерен взяться за него всерьез. Но, как и большинство людей, которые не обращают внимания, куда идут, он перестарался.

«Это глупо», – говорил Фред каждый раз, когда Фредди выражал желание завести щенка или кого-нибудь разыгрывал. «Зачем бы тебе это?» – произносил он с таким презрением в голосе, что Фредди вздрагивал, но это лишь еще больше раздражало Фреда. Фред ненавидел, когда его старший сын допускал промахи или оказывался не в состоянии уловить то, что от него требуется. Но еще больше его бесило то, что, получив выговор, Фредди принимался извиняться. «Папочка, прости», – передразнивал его Фред. Фред хотел, чтобы его старший сын был, как он выражался, «забойщиком» (с какой стати, непонятно – сбор арендной платы на Кони-Айленд в 1950-е годы не был уж слишком рискованным видом деятельности), но тот по своему темпераменту был абсолютно не таким.

Быть забойщиком в действительности означало быть неуязвимым. Хотя казалось, что Фред не испытывал никаких чувств по поводу смерти своего отца, ее внезапность застигла его врасплох и вывела из равновесия. Много лет спустя, рассказывая об этом событии, он сказал: «А потом он умер. Раз, и нет его. Я не мог в это поверить. Не то чтобы я был расстроен. Не так, как это обычно происходит с детьми. Но я огорчался, глядя на то, что моя мать плачет и выглядит печальной. Мне было плохо именно от того, что я видел ее такой, а не от моих чувств по поводу случившегося».

Другими словами, потеря сделала его уязвимым, но причиной этого стали не его собственные переживания, но страдания матери, которые он, скорее всего, воспринимал как обузу, особенно потому, что сам их не разделял. Ситуация, в которой он оказался, должно быть, воспринималась им очень болезненно. Он перестал быть центром вселенной, и это было неприемлемо. В дальнейшем он отказывался признавать или чувствовать утрату. (Я никогда не слышала, чтобы он или кто-либо еще в моей семье говорил о моем прадедушке.) С позиции Фреда, можно было спокойно жить дальше, ведь ничего особенно важного он и не потерял.

Разделяя идеи Нормана Винсента Пила относительно человеческих недостатков, Фред не смог постичь того, что, высмеивая и критикуя Фредди, он создает ситуацию, при которой низкая самооценка становится практически неизбежной. Фред одновременно говорил своему сыну, что тот должен иметь безоговорочный успех и что он никогда его не сможет добиться. Так что Фредди существовал в системе, состоящей только из одних наказаний без каких-либо поощрений. Другие дети, в первую очередь Дональд, не могли этого не замечать.

Для Дональда ситуация была несколько иной. При разнице в возрасте в семь с половиной лет у него было достаточно времени, чтобы извлечь урок, наблюдая, как Фред унижает его старшего брата, а Фредди стыдится. И научился он, попросту говоря, тому, что быть таким, как Фредди, плохо: Фред не уважал своего старшего сына, ну и Дональд не уважал его тоже. Фред считал Фредди слабаком, стало быть, так же думал и Дональд. Пройдет еще много времени, прежде чем оба брата сообразуются с этой правдой, но совершенно по-разному.

Всегда сложно разобраться в том, что происходит в семье, – возможно, тяжелее всего это сделать тем людям, которые ее составляют. Ребенку практически невозможно поверить, что родитель хочет причинить ему вред, невзирая на то, как этот родитель к нему относится. Фредди было проще думать, что отец действует исключительно в его интересах и что проблема именно в нем самом. Иными словами, защищать свою любовь к отцу для него было важнее, чем защищать себя от жестокого обращения отца. Дональд же воспринимал то, как отец обращается с его братом, буквально: «Папа не старается обидеть Фредди. Он всего лишь хочет научить нас быть настоящими мужчинами. А у Фредди не получается».

Жестокость может быть тихой и скрытой от глаз так же часто (если даже не чаще), как бывает яростной и неистовой. Насколько мне известно, мой дед физического насилия не применял, да и особенно злым человеком не был. Это ему и не нужно было; он рассчитывал получать то, что хочет, и почти всегда этого добивался. Его выводило из себя не то, что у него не получается исправить старшего сына, а тот факт, что Фредди просто не был таким, как он хотел. Фред разрушал личность своего старшего сына, обесценивая и принижая каждый ее аспект до тех пор, пока от нее не остались лишь самобичевание и отчаянная потребность угодить мужчине, который его презирал.

Дональду удалось избежать подобной участи только потому, что его характер соответствовал целям отца. Социопаты обычно привлекают на свою сторону других людей и используют их в собственных целях – безжалостно и деловито, не допуская инакомыслия или сопротивления. Фред и Дональда уничтожил тоже, хотя и не подавлял его как Фредди; вместо этого он ограничил ему возможности для развития и не давал испытывать весь спектр человеческих эмоций, многие из которых считал ненужными. Так Фред извратил мироощущение сына. Его способность быть самим собой, а не воплощением честолюбивых замыслов отца, серьезно пострадала. Последствия этого ущерба стали очевиднее, когда Дональд пошел в школу. Никто из его родителей не помогал ему разобраться в своем мировосприятии, что выразилось в его неспособности ладить с окружающими и навсегда осталось непреодолимым препятствием между ним и его братьями и сестрами. Это также существенно затруднило (или даже сделало невозможным) считывание им социальных сигналов – проблема, с которой он сталкивается и по сей день.

В идеале правила, установленные в семье, отражают правила общества, так что, когда дети выходят в мир, они в целом знают, как себя вести. Когда ребенок идет в школу, предполагается, что он знает, что нельзя брать чужие игрушки, а также бить или задирать других детей. Дональд ничего из этого не понимал, потому что правила Дома – по крайней мере, для мальчиков – быть жестким любой ценой; ложь позволительна; признание собственной неправоты или извинения – проявление слабости – вступали в противоречие с порядками, с которыми он столкнулся в школе. Легко читались основополагающие установки Фреда относительно того, как работает этот мир: в жизни может быть только один победитель, а все остальные являются проигравшими (представление, которое, по сути, исключало способность делиться). На примере Фредди Дональд убедился, что несоблюдение отцовских правил наказывается жестоким, часто публичным унижением, так что продолжал их придерживаться и за пределами семейного круга. Неудивительно, что его представление о том, что «хорошо» и что «плохо», расходилось с тем, что обычно усваивается еще в детсадовском возрасте.

Растущая надменность Дональда (в какой-то степени способ справиться с ощущением покинутости и противоядие от низкой самооценки) прикрывала усиливающееся чувство незащищенности. В результате у него получилось держать большинство людей на расстоянии. Для него так было проще. Жизнь в Доме так или иначе повлияла на умение всех детей обращаться с эмоциями – либо выражать их, либо сталкиваться с ними. Возможно, хуже обстояли дела у мальчиков, для которых допустимый уровень человеческих чувств был крайне узок. (Я никогда не видела, чтобы хоть кто-то из мужчин в моей семье плакал или выражал симпатию друг к другу каким-либо иным образом, кроме рукопожатия, которым начинали и заканчивали любую встречу.) Сближение с другими детьми или старшими, должно быть, ощущалось Дональдом как опасное предательство принципов своего отца. Тем не менее его показная самоуверенность, вера в то, что нормы общества к нему неприменимы, и чрезмерная демонстрация собственной значимости кое-кого все же привлекали. Заметное меньшинство людей до сих пор принимает его надменность за силу, фальшивое позерство – за хорошее воспитание, а поверхностный к ним интерес – за харизму.

Дональд очень рано открыл, насколько легко задеть ранимого Роберта и вывести его из себя; в эту игру он никогда не уставал играть. Больше это никого не занимало – Роберт был настолько тощим и тихим, что поглумиться над ним не представляло особого интереса, но Дональду нравилось проявлять свою силу, пусть даже только над тем, кто младше и гораздо слабее. Однажды от отчаяния и беспомощности Роберт пробил дыру в двери ванной комнаты, за что ему попало, несмотря на то что довел его брат. Мать просила Дональда прекратить, он ее не слушал, Мэриэнн и Фредди говорили, чтобы он остановился, но он продолжал свое.

Однажды на Рождество мальчики получили три игрушечных грузовичка, которые вскоре стали любимыми игрушками Роберта. Как только Дональд это понял, он начал прятать их от своего маленького брата и притворяться, что понятия не имеет, где они. Последний раз это случилось, когда истерика Роберта стала неуправляемой, Дональд угрожал поломать грузовички у него на глазах, если тот не прекратит реветь. Отчаянно желая их спасти, Роберт бросился к матери. Решением Мэри стало убрать машинки на чердак, что было равносильно наказанию Роберта, который ничего плохого не делал, а в Дональде лишь укрепляло веру в собственную неуязвимость. Его пока не награждали за эгоизм, упрямство или жестокость, но и не наказывали за эти недостатки.

Мэри всегда оставалась пассивным наблюдателем. Она не вмешивалась в ситуацию и не успокаивала сына, ведя себя так, как будто это не ее дело. Даже для 1950-х годов семья была слишком глубоко разделена по половому признаку. Несмотря на то что мать Фреда была его партнером – она буквально создала его компанию, – было очевидно, что Фред и его жена партнерами никогда не были. В ее ведении были девочки, а мальчики – в его. Когда Мэри совершала свою ежегодную поездку на остров Льюис, ее сопровождали только Мэриэнн и Элизабет. Мэри готовила мальчикам еду и стирала их одежду, но не считала их воспитание своим делом. Она редко общалась с их друзьями, и ее отношения с сыновьями, уже пострадавшие из-за ее нездоровья, становились все холоднее.

Когда четырнадцатилетний Фредди надел на голову своего семилетнего брата миску с картофельным пюре, это так глубоко уязвило гордость Дональда, что он и в 2017 году напрягся от того, что Мэриэнн вспомнила об этом происшествии, произнося свой тост на том обеде в Белом доме по случаю дней рождения тетушек. Этот эпизод не имел особого значения – или не должен был иметь. Дональд снова мучил Роберта, и никто не мог его остановить. Даже в свои семь лет он не считал нужным слушать мать, к которой – после того как у нее не получилось преодолеть раскол между ними вследствие своей болезни, – он относился с презрением. Наконец, плач Роберта и издевки Дональда стали невыносимы, и, поддавшись внезапному порыву, который превратится в семейную легенду, Фредди схватил первое, что попалось под руку и что не сможет причинить реального ущерба: миску с картофельным пюре.

Все покатились со смеху и не могли остановиться. И смеялись они над Дональдом. Это был первый раз, когда Дональда унизил тот, кого он уже тогда считал ниже себя. Он не понимал, что унижение является оружием, которым в сражении может обладать только один человек. И еще хуже ему становилось от того, что изо всех людей на свете именно Фредди смог втянуть его в тот мир, где унижение могло случиться с ним. С этого момента он никогда больше не позволит себе пережить это чувство снова. С этого момента владеть мечом будет он и больше никогда под его острие не подставится.

Глава 3

Великое Явление

Мэриэнн уехала учиться в колледж Маунт-Холиок[11], а пару лет спустя Фредди отправился в Лихайский университет[12], и к этому времени Дональд уже порядком насмотрелся на то, как его старший брат старается (чаще всего безуспешно) соответствовать ожиданиям отца. Правда, вслух об этих ожиданиях никогда не говорилось. Фред имел авторитарную привычку считать, что его вассалы и без подсказок должны знать, что делать. Обычно единственным способом понять, все ли ты делаешь правильно, было отсутствие взбучки.

Но одно дело было не подставляться под отцовский прицел, а совсем другое – завоевать его расположение. С этой целью Дональд полностью избавился от всех качеств, которые, возможно, делил со старшим братом. Не считая редких поездок на рыбалку с Фредди и его друзьями, Дональд жил исключительно офисами и гольф-клубами (гольф стал тем единственным, в чем они с отцом расходились). Он также делал упор на поведенческие схемы, которые до сих пор ему сходили с рук: хамство, придирки к окружающим, отказ брать на себя ответственность, неуважение к авторитету. Он говорит, что «давал отпор» отцу, и Фред это «уважал». Правда состоит в том, что он мог давать отпор отцу ровно в той мере, в какой Фред ему это позволял. Когда он был еще совсем мал, Фред его просто не замечал, будучи сконцентрирован на другом – своем бизнесе и старшем сыне, точка. Со временем, когда Дональд в тринадцать лет поступил в военное училище, Фред начал восхищаться его пренебрежением к авторитетам. Будучи, как правило, строгим родителем, Фред тем не менее снисходительно относился к высокомерию и хамству Дональда – после того, как начал это замечать, – потому что они были не чужды и ему самому.

Воодушевленный отцом, Дональд со временем начал верить в свой собственный хайп. Начиная с двенадцати лет правая сторона его рта уже почти постоянно искривлялась в ухмылке наигранного превосходства, и Фредди прозвал его Великое Явление, припомнив выученный в воскресной школе отрывок из библейского Исхода, в котором Бог впервые является Моисею[13].

Воспитанный в губительной атмосфере, Дональд интуитивно понимал (да и опыт ему подсказывал), что он нигде не найдет ни утешения, ни ласки, особенно тогда, когда будет больше всего в этом нуждаться. Значит, выпрашивать любовь и заботу бессмысленно. Осознавал ли он это хоть как-то или нет, но оба родителя никогда и не стремились понять, каков он есть на самом деле или каким он мог бы быть (Мэри была слишком вымотана, а Фреда интересовало только то, кто из сыновей окажется наиболее полезен), и он пошел тем путем, который посчитал самым рациональным. Сформировавшийся в результате жесткий характер стал доспехами, часто защищавшими его от боли и потерь. Но в то же время эти латы не давали ему возможности понять, как довериться людям настолько, чтобы сблизиться с ними.

Фредди ужасно боялся обращаться к Фреду с вопросами. Дональд наблюдал результаты подобной сдержанности. Каждый раз, когда Фредди хотя бы слегка отклонялся от часто невысказанных ожиданий Фреда, это заканчивалось для него позором и унижениями. Дональд выбрал иную тактику: он решил подобраться к отцу, проломив все препятствия, которые его старший брат никогда не осмелился бы проверить на прочность. Он точно знал, как этого достичь: там, где Фредди отступал, Дональд наступал. Он без разрешения брал, что хотел, не потому что был храбрым, но потому что боялся таким не быть. Понимал это Дональд или нет, но базовый посыл Фреда гласил: в семье, как и в жизни, может быть только один победитель; всем остальным приходится проигрывать. Фредди постоянно и безуспешно пытался поступать правильно; Дональд же убедил себя в том, что не существует ничего, что он мог бы сделать неправильно, и оставил попытки делать все «правильно». Он стал наглее и агрессивнее, потому что отец – единственный человек на свете, имевший для него значение, – редко призывал его к ответу. Фреду нравился его бойцовский настрой убийцы, даже если он и проявлялся в плохом поведении.

Каждой своей выходкой Дональд явно стремился завоевать расположение отца, словно говоря: «Пап, смотри, какой я крутой. Я же боец». И продолжал в том же духе, до поры до времени не наталкиваясь на какое-либо сопротивление. А когда наконец натолкнулся, оно исходило вовсе не от отца.

Поведение Дональда Фреда не беспокоило – засиживаясь в офисе допоздна, он не часто бывал свидетелем происходившего дома, – зато доводило до умопомрачения мать. Мэри совершенно не могла держать его в узде, и Дональд сознательно ей не подчинялся. Любая ее попытка призвать сына к порядку встречала решительный отпор. Он пререкался. Он никогда не признавал свою неправоту; он возражал ей, даже когда она была права; он отказывался идти на попятный. Он мучил своего младшего брата и воровал его игрушки. Он не выполнял работу по дому и вообще ничего, что ему полагалось делать. Возможно, хуже всего для такой помешанной на чистоте женщины, как она, было то, что он был неряхой и отказывался за собой убирать, чем бы она ни угрожала. «Ну погоди, скоро твой отец придет с работы» отлично действовало на Фредди, но для Дональда это выглядело как бы шуткой с упоминанием папы.

Наконец, в 1959 году Дональд в своем поведении – драках, хамстве, пререканиях с учителями – зашел слишком далеко. Терпение школы Kew-Forest иссякло. То, что Фред входил в попечительский совет, сыграло двоякую роль: с одной стороны, на поведение Дональда смотрели сквозь пальцы дольше, чем в любом другом случае, а с другой, это причиняло Фреду некоторые неудобства. Дональд обзывал и подначивал младших детей, не способных ему ответить, однако со временем это переросло в акты физической расправы. Ничего против самовыражения сына Фред не имел, но это стало отнимать слишком много времени и сил. Когда один из его коллег по попечительскому совету Kew-Forest рекомендовал отправить Дональда в Военную академию Нью-Йорка (NYMA)[14], чтобы приструнить его пыл, Фред согласился. Он подумал, что среди военных инструкторов и старших кадетов, которые не будут мириться с выходками Дональда, его будущий любимчик получит дополнительную закалку. У самого же Фреда были дела и поважнее.

Не знаю, имела ли Мэри право голоса при принятии окончательного решения, но она и не билась за то, чтобы сын остался дома, чего не мог не заметить Дональд. Видимо, он воспринял это как повторение всех тех случаев, когда она покидала его в прошлом. Невзирая на возражения Дональда, он был зачислен в NYMA, закрытую частную школу для мальчиков в шестидесяти милях к северу от Нью-Йорка. Другие дети в семье называли NYMA «исправительной школой» – она не являлась такой престижной, как St. Paul’s, в которой учился Фредди. Никто не отправлял своих сыновей в NYMA ради лучшего образования, и Дональд правильно расценил это как наказание.

Когда Фредди об этом узнал, он с некоторым смущением сказал своим друзьям: «Ну да, они же не справляются с ним». Это было совершенно непонятно, ведь казалось, что его отцу подвластны все. Фредди не понимал одного: отец не был заинтересован в Дональде в той же степени, в какой был заинтересован в нем. Если бы Фред захотел призвать Дональда к порядку, тот быстро стал бы как шелковый, но на момент отправки в NYMA Фред просто не хотел возиться ни с ним, ни с другими тремя детьми.

Родители всегда по-разному влияют на детей, вне зависимости от ситуации в семье, однако воздействие специфических патологий Фреда и Мэри на их отпрысков было чрезмерным. Когда вся пятерка, в разное время и при разных обстоятельствах, выходила в мир, их ущербность уже бросалась в глаза.

Первенец, умная и амбициозная Мэриэнн, тяготилась жизнью в семье, где царил мужской шовинизм. Она была старшей, но как девочка была совершенно лишена отцовского внимания. Ей оставалось подстраиваться под мать, которая не имела власти в доме. В результате, сильно огорченная отказом в приеме в Дартмутский колледж[15], она согласилась на колледж Маунт-Холиок – «по сути дела женский монастырь», как она о нем говорила. Она полагала, что сделала так, как хотелось отцу.

Проблема Фредди была в том, что у него не получилось стать совершенно другим человеком.

Элизабет страдала от безразличия семьи. Она не просто была средним ребенком (и девочкой), но еще и была отделена от своих ближайших по рождению братьев разницей в возрасте в три и в четыре года. Стеснительный и робкий подросток, она была неразговорчива, отлично понимая, что никто из родителей на самом деле не слушает ее. Тем не менее даже в зрелом возрасте она оставалась им преданной, каждые выходные приезжая в Дом в надежде удостоиться внимания «папули».

Проблема Дональда была в том, что воинственная, жесткая личность, которую он сформировал, чтобы защититься от ужаса детского ощущения брошенности, наряду со зрелищем постоянного угнетения, которому отец подвергал Фредди, лишили его возможности завязывать подлинные отношения с людьми.

Роберту не повезло быть самым младшим, последышем.

Что бы Мэриэнн, Элизабет или Роберт ни делали, желая получить одобрение Фреда, они совершенно не интересовали его. Как планеты, двигающиеся по орбитам вокруг особенно большого солнца, все пятеро детей держались от Фреда поодаль, хотя каждый из них пошел по указанному им пути.

Фредди по-прежнему видел свое будущее в качестве правой руки отца в Trump Management, когда он в 1961 году впервые оторвался от взлетно-посадочной полосы аэроклуба в Слатингтоне за штурвалом Cessna 170[16]. И с этого момента его приоритеты поменялись.

Наряду с успешной учебой в университете, он летал, вступил в студенческое братство[17] и поступил в Корпус подготовки офицеров запаса (ROTC)[18]. Шутки ради Фредди выбрал Sigma Alpha Mu, исторически еврейское студенческое братство. Неизвестно, было ли это сознательным выпадом против отца, который часто использовал фразы типа «жидовские штучки», но члены его братства со временем стали одними из самых лучших его друзей. Вступление в Корпус служило совершенно иной цели. Фредди томился по осмысленной дисциплине. В прозрачной системе достижений и поощрений ROTC ему было хорошо. Если ты делаешь то, что тебе говорят, твое подчинение приветствуется. Если ты оправдываешь или превосходишь ожидания, тебя поощряют. Если ты совершаешь ошибку или неспособен выполнить приказ, то получаешь наказание, зависящее от серьезности проступка. Ему нравилась иерархия, он любил военную форму, любил медали – явные символы достижений. Когда ты в форме, окружающие могут легко определить, кто ты и чего достиг, и соответственно к тебе относятся. Это было полной противоположностью жизни с Фредом Трампом, при котором твою хорошую работу ожидали, но не замечали, а замечали только ошибки, за которые строго взыскивали.

Процесс получения летной лицензии был таким же понятным, как и служба в Корпусе: необходимо налетать определенное количество часов, пройти сертификацию по конкретным приборам, и ты – лицензированный пилот. Со временем тренировочные полеты стали его главным приоритетом. Точно так же, как к гребному спорту, к пилотированию он подходил очень серьезно и начал пропускать игру в карты с товарищами по братству, чтобы позаниматься или налетать лишний час в летной школе. Но дело было не просто в удовольствии от того, что он нашел что-то, в чем смог преуспеть: это была радость абсолютной, никогда прежде не испытанной свободы.

Летом Фредди, как обычно, работал у отца, но по выходным они с друзьями ходили на его лодке в море, чтобы порыбачить и покататься на водных лыжах. Как-то раз Мэри попросила Фредди взять с собой и Дональда. «Простите, парни, – сказал он своим друзьям, – но мне пришлось прихватить своего младшего брата-засранца». Возможно, Дональд был настолько же рад, насколько его брат недоволен. Что бы там отец ни думал о его старшем брате, было очевидно, что друзья Фредди любят его и всегда отлично проводят время. Эта реальность противоречила тому, во что Дональд был воспитан верить.

В августе 1958 года, перед третьим курсом, Фредди с Билли Дрейком полетели в столицу Багамских островов Нассау на короткие каникулы перед началом занятий в университете. Парни арендовали лодку и проводили время, рыбача и исследуя острова. Однажды вечером в отеле, сидя в баре у бассейна, Фредди познакомился с симпатичной миниатюрной блондинкой по имени Линда Клапп. Спустя два года он на ней женится.

В том же сентябре Дональд прибыл в NYMA. Из мира, в котором он мог делать, что хотел, он попал туда, где за незаправленную койку наказывают, а старшие кадеты могут мимоходом размазать тебя по стенке. Возможно, потому, что сам он потерял отца в двенадцать лет, Фред сознавал одиночество сына и навещал его почти каждые выходные с момента его поступления и до самого выпуска в 1964 году. Это несколько смягчало чувства брошенности и негодования Дональда, и в нем затеплилась вера в наличие связи с отцом, которой у старшего брата не было. Мать Дональда иногда приезжала тоже, но по большей части испытывала облегчение от его отсутствия в Доме.

Тем не менее кое-что в NYMA ему нравилось, точно так же, как и Фредди в ROTC. Тут была понятная структура, и действия Дональда имели последствия. Была логичная система наказаний и поощрений. В то же время жизнь в NYMA подтверждала правоту одного из уроков Фреда: обладающий властью человек (независимо от того, насколько честным путем эта власть ему досталась) должен решать, что правильно и что неправильно. Все, что способствует удержанию власти, – по определению правильно, даже если и не всегда справедливо.

Военная школа также усилила отвращение Дональда к чувствительности. Будучи существенным фактором любви и творческих сил, она может также заставить испытать стыд, а этого он никак не мог допустить. По необходимости ему пришлось повысить самоконтроль – не только ради того, чтобы избегать наказаний, но и с целью с большей изощренностью выходить сухим из воды после проступков.

Четвертый курс Фредди был одним из самых лучших и продуктивных в его жизни. Бакалавриат по специальности «Управление бизнесом» был наименьшим из достижений. Его избрали президентом Sigma Alpha Mu, он завершил обучение в Корпусе и после выпуска собирался поступить на службу в ВВС Национальной гвардии в чине младшего лейтенанта. Но самым важным было то, что он получил лицензию пилота гражданской авиации, хотя и не намеревался ею пользоваться: он собирался работать у отца в Бруклине только ради того, чтобы однажды принять от него бразды правления.

К моменту, когда летом 1960 года Фредди приступил к работе в Trump Management, компания Фреда включала в себя более сорока отдельных зданий и комплексов с тысячами квартир, разбросанных по Бруклину и Куинсу. Многие годы Фред брал старшего сына на строительные площадки; его самые крупные проекты, включая Shore Haven и Beach Haven в Бруклине, а также те, что поменьше и ближе к дому в Jamaica Estates, были построены, когда Фредди был еще подростком, в 1940-х и 1950-х годах. Во время этих поездок он накрепко усвоил важность снижения затрат (если это будет дешевле – сделай сам; если нет – передай на аутсорсинг) и экономии (красные кирпичи на один цент дешевле, чем белые). Фред также брал его с собой на заседания отделения Демократической партии в Бруклине и на мероприятия по сбору средств на партийные нужды, чтобы познакомить сына с самыми важными и влиятельными политиканами города.

Теперь в качестве штатного сотрудника Фредди сопровождал отца при обходе зданий, проверял работу управляющих домами и курировал ремонты. Фредди больше нравилось бывать на объектах, чем сидеть в офисе компании моего деда, на Avenue Z в Южном Бруклине – бывшей стоматологической клинике с тесными тускло освещенными кабинетами. Хотя бизнес Фреда приносил ему миллионы долларов в год, он все еще общался с жильцами напрямую, когда считал, что того требуют обстоятельства. Если, к примеру, жилец жаловался чересчур громко или часто, Фред отправлялся к нему сам – «давить авторитетом», зная, что репутация его опережает. Иногда он брал с собой Фредди, чтобы продемонстрировать, как разрешать подобные ситуации. Как-то один жилец несколько раз пожаловался на отсутствие отопления, Фред поехал к нему. Постучав в дверь, он снял пиджак, что обычно делал только непосредственно перед тем, как отправиться спать. Оказавшись внутри квартиры, где было и в самом деле очень холодно, он закатал рукава рубашки (что тоже делал крайне редко) и сообщил своему арендатору, что не понимает, на что тот жалуется, добавив: «Здесь просто тропики какие-то».

Фредди приступил к исполнению своих обязанностей в Национальной гвардии. Один выходной день в месяц он должен был являться в учебный центр на Манхэттене. Фред не отпускал замечаний по поводу этих отлучек в выходные, но его раздражало то, что на две недели в году Фредди должен был уезжать на сборы в северной части штата Нью-Йорк. Для Фреда, который никакой пользы в военной службе не видел, это было растратой времени его сотрудника.

Однажды вечером после долгого рабочего дня в Бруклине Фредди позвонили. Это была Линда, с которой они не разговаривали больше года. Она рассказала, что стала стюардессой в National Airlines и будет летать из аэропорта Айдлуайлд (в настоящее время – международный аэропорт имени Джона Кеннеди). Она вспомнила, что Фредди говорил, что его отец владеет парой зданий с квартирами в аренду в Куинсе, и интересовалась, не поможет ли он ей найти место не слишком далеко от аэропорта. У Фреда было несколько зданий в Jamaica, всего лишь в пятнадцати минутах езды на автобусе от аэропорта. Они нашли студию в доме Saxony на Highland Avenue, расположенном у лесного парка площадью в девять акров с большим прудом посередине. Она сразу переехала. Вскоре она и Фредди начали встречаться.

Год спустя, в августе 1961 года, Фредди пригласил Линду на обед в их любимый ресторан на Манхэттене. За коктейлями он незаметно опустил в бокал Линды кольцо и сделал предложение. После обеда они поехали в Jamaica Estates, чтобы рассказать его родителям. Фред и Мэри восприняли новость… спокойно.

Исходя из скромного происхождения Линды (ее отец был водителем грузовика, а позднее родители купили небольшую пляжную закусочную во Флориде) и явного недостатка утонченности и образования, они решили, что она хочет выйти замуж по расчету. Но в этом своем представлении они были очень далеки от реальности: Линда вряд ли отдавала себе отчет в том, насколько богатым человеком является ее будущий свекор. И если уж она и была охотницей за деньгами, то поразительно неумелой.

Вспомнив свои собственные шотландские корни, моя бабушка могла бы ее поддержать, но, оказавшись на вершинах социальной лестницы, Мэри Маклауд порвала со своим прошлым. Что же касается Фреда, то Линда просто не понравилась ему. Она была выбором Фредди, что само по себе настораживало.

В то время правила для стюардесс были очень строгими: отстранить от работы могли за слишком длинные волосы, лишний вес, а работать после замужества было нельзя. После своего последнего полета в январе 1962 года, за несколько недель до свадьбы, Линда лишалась собственного заработка.

Из-за того, что артрит приковал мать Линды к инвалидной коляске, свадьбу справляли во Флориде. После церковной церемонии состоялся скромный коктейль в гостинице Pier Sixty-Six Hotel & Marina в Форт-Лодердейле. Фред и Мэри были не в восторге, но, так как финансовую помощь они не предложили, то и права голоса не имели. Ни Элизабет, учившаяся в Вирджинии, ни Дональд, который продолжал учиться в NYMA, присутствовать не смогли. Трампы удовлетворились тем, что устроили прием в Нью-Йорке, после того как молодожены вернулись из свадебного путешествия.

В 1963 году планировалось приступить к строительству Trump Village на Кони-Айленд – на тот момент самого крупного проекта Trump Management, – и Фредди принимал участие в подготовительных работах. Фред рассчитывал, что тот поселится в одном из его бруклинских домов, чтобы быть под рукой для решения любых возникающих проблем, но вместо этого Фредди и Линда переехали в двухкомнатную квартиру на Манхэттене. Они завели пуделя, первого домашнего любимца в жизни Фредди, а через несколько месяцев Линда забеременела.

В ноябре того же года родился Фредерик Крайст Трамп III. А месяц спустя Фредди купил свой первый самолет – Piper Comanche 180. Сразу после Рождества они с Линдой слетали на нем в Форт-Лодердейл, чтобы показать его – и своего сына – родителям Линды. Ее отец, Майк, любивший понаблюдать с парковки у аэродрома за тем, как взлетают и садятся самолеты, был очень впечатлен.

Во время одного из еженедельных обедов Фредди и Линды с Мэриэнн и ее мужем, Дэвидом Дэзмондом (они поженились в 1960 году), Фредди рассказал им о самолете и добавил: «Только не говорите папе. Он не поймет».

В сентябре 1963 года они переехали в Highlander, один из жилых домов Фреда в Jamaica, в квартале от того места, где жила Линда, впервые переехав в Нью-Йорк. Это стало ступенькой на пути к их будущему дому на Лонг-Айленде. Highlander был типичным строением Фреда, с помпезным входом, отвлекающим внимание от довольно тесных арендных квартир. В фойе находилась гостиная зона с мягкой мебелью, отделенная с одной стороны колоннами и бархатными портьерами, а с другой – огромным количеством высоких тропических растений. Между ними большие, от пола до потолка, окна открывали вид на обширное, выложенное песчаником крыльцо с кирпичными ступенями, выходящими к пешеходным дорожкам. По обеим сторонам ступеней располагалась совершенно экстравагантного вида растительность – гигантские дубы и экзотические растения с огромными темно-зелеными листьями – еще одна характерная черта строений Фреда Трампа. Здание располагалось на вершине холма на Highland Avenue – по существу, разделительной линии, пролегающей через всю Jamaica: на северной стороне больше ощущалась загородная атмосфера, и там проживали преимущественно белые; южная сторона была городской, и там по большей части жили черные. Передняя и задняя двери здания выходили в разные миры. Фредди и Линда поселились в трехкомнатной квартире с видами с одной стороны на парк и среднюю школу Jamaica, а с другой – на южную часть Jamaica.

Поначалу Фредди волновался, что его как сына арендодателя и сотрудника компании, владеющей домом, будут дергать по любому поводу. Но дом был относительно новым, а управляющий позаботился, чтобы другие жильцы не беспокоили Фредди.

Вскоре после переезда Фредди сказал Линде, что хочет стать профессиональным пилотом. После трех лет в Trump Management он счел свою работу слишком однообразной. Практически с самого начала отец отстранил его от работы в проекте Trump Village, поручив вместо этого разбираться с жалобами жильцов и руководить техническим обслуживанием домов.

Профессия пилота давала ему возможность заниматься тем, что он любил, и при этом прилично зарабатывать. До расцвета эпохи реактивного транспорта в начале 1960-х годов набор летчиков гражданской авиации был заморожен на семилетний срок. Однако с появлением в парках авиакомпаний самолетов Boeing 707 и Douglas DC-8 наступил бум воздушных перевозок. В 1958 году Pan Am[19] приступила к выполнению зарубежных рейсов и передала часть своих лайнеров в аренду компании National для внутренних рейсов. В следующем году TWA, American, Delta и United перешли на реактивные самолеты, которые были крупнее, мощнее и безопаснее своих турбовинтовых предшественников и перевозили больше пассажиров на более дальние дистанции.

С расширением авиаперевозок возникла потребность в квалифицированных пилотах, уже обладавших необходимыми навыками, чтобы быстро обучиться летать на новых реактивных самолетах. TWA[20] была последней из авиакомпаний, по достоинству оценивших новый Boeing 707, и напряженно старалась наверстать упущенное. В аэропортах Айдлуайлд и Макартур, где Фредди держал свой Comanche, все стены были обклеены объявлениями о наборе пилотов в коммерческую авиацию.

Линда сказала «нет». Она была стюардессой и знала, что вытворяют летчики в часы передышки между рейсами. На какое-то время Фредди согласился отказаться от этой идеи и попытаться улучшить свое положение в Trump Management.

Но его отношения с отцом только ухудшались. Когда Фредди подходил к нему с предложениями нововведений, Фред его отшивал. Когда он просил возложить на него больше ответственности, Фред от него отмахивался.

В попытке доказать, что он способен принимать управленческие решения, Фредди разместил заказ на новые окна для одного из старых зданий. Когда Фред узнал об этом, он был вне себя. «Тебе следовало перекрасить их к чертовой матери, а не швыряться моими деньгами! – орал он на глазах у работников. – Дональд стоит десятка таких, как ты. Он бы никогда такой глупости не сделал». В это время Дональд еще учился в колледже.

Одно дело терпеть отцовские унижения перед братьями и сестрами, но люди в офисе не были ровней Фредди. Предполагалось, что однажды он станет их боссом. Публичный подрыв своего авторитета он ощутил как сокрушительный удар.

Вернувшись тем вечером домой, он сказал Линде, что чувствует себя загнанным и что никогда не был счастлив, работая на своего отца. Это было совсем не то, чего ему хотелось, и впервые в жизни он осознал, что работа в Trump Management может быть тупиком. «Я подаю заявление в TWA, Линда. Я должен». На этот раз он не просил. Фред мог вычеркнуть его из завещания, но Фредди был готов рискнуть. Летчики, особенно те, что работают в TWA, получают хорошие льготы и гарантии занятости. Он сможет самостоятельно содержать свою молодую семью и будет сам себе хозяин.

Когда Фредди рассказал отцу, что уходит из Trump Management, чтобы стать пилотом гражданских авиалиний, Фред был поражен. Это было предательством, и он был намерен не позволить своему старшему сыну об этом забыть.

Глава 4

В надежде летать

На престижное направление Бостон – Лос-Анджелес назначили самых лучших пилотов. И в мае 1964 года Фредди совершил свой первый официальный полет в качестве профессионала из бостонского аэропорта Логан в международный аэропорт Лос-Анджелеса – менее чем через шесть месяцев после того, как он подал документы на первый в том году курс переподготовки.

В роли пилота пассажирского лайнера Фредди был уникальным явлением для семьи Трампов. Никто из остальных детей Фреда не достиг столь же многого совершенно самостоятельно. Ближайшей к Фредди в этом смысле была Мэриэнн, в начале 1970-х получившая диплом юриста и в течение дальнейших девяти лет накопившая солидный опыт работы в прокуратуре. Однако ее последующее назначение в федеральный апелляционный суд стало возможным благодаря связям Дональда, пожелавшего сделать ей любезность. Элизабет десятилетиями занимала одну и ту же должность в банке Chase Manhattan, на которую ее устроил Фред. Дональда опекали с самого начала, каждый его проект финансировался и поддерживался сначала Фредом, а затем (и вплоть до настоящего времени) мириадами других «опекунов». Не считая краткого периода работы в нью-йоркской брокерской фирме, Роберт всегда работал у отца, а затем у Дональда. Да и про самого Фреда нельзя сказать, что он добился всего совершенно самостоятельно, ведь компанию, ставшую впоследствии Trump Management, создала его мать.

Фредди же еще в колледже окончил летную школу, бросил вызов отцу (за что ему предстояло расплачиваться остаток жизни) и жил не только без поддержки родственников, но при явно выраженном презрительном отношении с их стороны. Вопреки всему он был твердо намерен добиваться работы в TWA столько времени, сколько потребуется. Но ему удалось это с первой попытки.

В 1950-х и 1960-х годах подавляющее большинство вновь нанимаемых летчиков получали свою профессиональную подготовку в армии. Стандартная учебная группа состояла из двадцати студентов: четверо из военно-воздушных сил, четверо из военно-морского флота, четверо из армии, четверо из морпехов и четверо гражданских. В свои двадцать пять лет Фредди был одним из двенадцати человек, допущенных к первому в 1964 году курсу переподготовки пилотов TWA. Десять из них прошли обучение летному делу в армии. Если учесть, что в то время авиатренажеров не было и все обучение проходило в воздухе, подобное достижение было еще более поразительным. Наконец-то Фредди пожинал плоды многих часов, проведенных на летном поле, пока его товарищи гуляли на студенческих вечеринках.

В те дни авиаперевозки были на пике моды, а тон задавала авиакомпания Trans World Airlines (TWA) Говарда Хьюза, которую предпочитала голливудская звездная тусовка. Обозревательниц светской хроники Хедду Хоппер и Луэллу Парсонс TWA возила в аэропорт и обратно на лимузинах, и после такой рекламы летать самолетами этой компании захотели все. TWA входила в число крупнейших авиаперевозчиков мира и обслуживала как внутренние, так и международные маршруты. Командир корабля был богом, и относились к нему соответственно, а благодаря слабости Говарда Хьюза к красивым женщинам все стюардессы компании выглядели как кинозвезды.

Внимание, получаемое летчиками от пассажиров, когда те проходили через терминал, – восхищенные взгляды, просьбы дать автограф, – все это было Фредди в новинку и приятно отличалось от его положения в Trump Management, где он безуспешно пытался добиться уважения. Залитые светом аэропорты резко контрастировали с темным, неприветливым офисом и грязными стройплощадками, которые он оставил в Нью-Йорке. Вместо бульдозеров и экскаваторов – ряды сверкающих Boeing 707 и DC-8 на взлетной полосе. Если раньше любые решения Фредди подвергались сомнению и критике отца, то теперь, в кабине экипажа, рычаги управления контролировал он.

Фредди перевез свою молодую семью в Марблхед, небольшой портовый город в сорока минутах к северо-востоку от бостонского аэропорта Логан на побережье Массачусетса. Они арендовали обветшалый коттедж, стоявший среди эклектичной смеси домов, что окружали общественную зону отдыха неподалеку от раскинувшейся на большом пространстве гавани, где Фредди держал свою «яхту» – порядком потрепанную Boston Whaler.

Май в Марблхеде был безмятежным. Фредди нравилось летать. Было много общения с барбекю и поездками на глубоководную рыбалку. Почти каждые выходные к ним приезжали друзья из Нью-Йорка. Однако через месяц этот режим стал напрягать Фредди. Он часто томился бездельем, когда не был в кабине пилота. Линда заметила, что он начал пить больше остальных, – раньше такой проблемы никогда не возникало.

Возможно, из желания ее защитить муж больше не откровенничал с Линдой, поэтому она не была посвящена в подробности разговора, состоявшегося у них с Фредом в декабре. Линда не знала о шквале оскорблений, которые постоянно (по почте и по телефону) сыпались на Фредди от отца. Но его друзья знали. Фредди, с ноткой неуверенности в голосе, говорил им, что Старик стесняется того, что его сын – «небесный извозчик». Отец без особого труда убедил его в том, что, приняв решение уйти из Trump Management, он принял свое поражение. Самым существенным моментом, который Линда не до конца понимала – и, говоря по справедливости, Фредди, возможно, тоже не осознавал, – было то, насколько серьезное значение мнение Фреда Трампа имело для его сына.

Однажды вечером, вернувшись из полетов, Фредди выглядел особенно взвинченным. Во время ужина он сказал: «Нам нужно развестись».

Линда была потрясена. Последнее время муж был напряжен больше обычного, но она считала это результатом ответственности, которую он испытывает за жизни двух сотен людей каждый раз, когда летает.

«Фредди, ты что?»

«У нас не получается, Линда. Я не вижу будущего для нас».

«Да ты здесь проводишь времени меньше, чем на работе, – озадаченная его выпадом сказала она. – У нас ребенок. Как ты можешь так говорить?»

Фредди встал и налил себе выпить. «Забудь», – буркнул он и вышел из комнаты.

Больше они к этому разговору не возвращались, и через несколько дней жизнь вернулась на круги своя, как будто ничего необычного и не произошло.

В июне восемнадцатилетний Дональд (только что окончивший военную академию) и шестнадцатилетний Роберт (все еще студент колледжа St. Paul, alma mater Фредди) приехали в Марблхед их навестить. Дональд был за рулем новой спортивной машины, которую по случаю выпуска ему подарили родители – несколько другой уровень по сравнению с чемоданом, полученным по аналогичному поводу Фредди.

Фредди с нетерпением ждал этой встречи. Никто из его братьев и сестер никогда не летал с ним на самолете и не выражал никакого интереса к его новой карьере. Он надеялся, что, показав братьям свой мир, он, возможно, обретет союзников. Если бы хоть один член его семьи смог в него поверить, это прибавило бы ему сил противостоять отцовскому недовольству.

В то время Дональд был на перепутье. Когда в декабре 1963 года Фредди объявил о том, что уходит из Trump Management, это стало для Дональда полной неожиданностью. Решение брата совпало с концом первого семестра выпускного курса Дональда, и, так как его звали не Фред, на тот момент он и понятия не имел, какой будет его роль в компании, хотя, так или иначе планировал там работать. Вследствие этой неопределенности он толком не готовился к своему будущему за пределами средней школы. Окончив весной Военную академию Нью-Йорка, он так и не отправил документы на поступление в колледж и попросил Мэриэнн подыскать ему место в каком-нибудь местном учебном заведении.

Утром Фредди и Линда устроили барбекю, и в процессе беседы Дональд рассказал, что собирается с папой в Чикаго, чтобы «помочь» ему с одним проектом, который тот рассматривает. Облегчение Фредди было заметно невооруженным взглядом. Возможно, Фред начинает принимать новую реальность и решил сделать своим прямым наследником Дональда.

Позднее днем Фредди с ребятами вышли порыбачить на его «яхте».

Несмотря на все старания Фредди донести до своего брата азы этого занятия, у Дональда ничего не получалось. Последний раз они рыбачили вместе в компании Билли и с несколькими товарищами из студенческого братства, когда Дональд еще учился в NYMA. Когда один из них попытался показать Дональду, как правильно держать удочку, тот увернулся со словами: «Я знаю, что делаю». – «Да уж, дружок. И делаешь ты это хуже некуда». Остальные рассмеялись. Дональд швырнул свою удочку на палубу и с гордым видом пошел в носовую часть лодки. Он был так зол, что не смотрел, куда идет, и Фредди забеспокоился, что тот свалится за борт. С тех пор его рыбацкие навыки не улучшились.

Когда три брата вернулись из залива, Линда готовила обед. Как только они вошли в дом, она почувствовала напряжение. Что-то изменилось. Хорошее настроение Фреда сменилось тихой, едва сдерживаемой злостью. Фредди (тогда еще) не часто выходил из себя, и она восприняла это как дурной знак. Он налил себе выпить. Еще один недобрый знак.

Еще перед тем, как они сели обедать, Дональд взялся за старшего брата. «Знаешь, папе надоело, что ты тратишь свою жизнь впустую», – заявил он, как будто внезапно вспомнил, зачем он здесь.

«Не надо мне рассказывать о том, что думает папа», – сказал Фредди, уже слишком хорошо осведомленный о взглядах своего отца.

«Он говорит, что ему стыдно за тебя».

«Не пойму, почему это так заботит тебя, – ответил Фредди. – Ты хочешь работать с отцом – вперед. Меня это не интересует».

«Фредди, – сказал он, – а ведь папа насчет тебя прав: ты всего лишь расфуфыренный водила». Дональд мог не понимать первопричину презрительного отношения отца к Фредди и его решения стать профессиональным пилотом, но он обладал безошибочным инстинктом хама находить самый действенный способ уязвить противника.

Фредди понял, что братья (или, по крайней мере, Дональд) были отправлены, чтобы доставить послание отца. Но услышать унизительные отцовские слова Фреда из уст младшего брата было выше его сил.

Линда краем уха слышала часть разговора и вошла в гостиную как раз в тот момент, когда с лица Фредди сошла вся краска. Она с грохотом кинула на стол блюдо, которое держала в руках, и закричала на своего деверя: «Тебе бы заткнуться, Дональд! Ты знаешь, как тяжело ему приходится на работе? Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь!»

Остаток вечера Фредди ни с кем из братьев не разговаривал, а наутро они уехали в Нью-Йорк, на день раньше, чем планировали.

Фредди начал много пить.

В июле TWA предложила ему повышение. Компания хотела отправить его в свой учебный центр в Канзасе, чтобы обучить летать на закупаемых для парка новых Boeing 727. Он отказался, даже несмотря на то, что Линда напомнила ему, что в Национальной гвардии он всегда исполнял приказы старших по званию. Он объяснил руководству, что, подписав всего лишь два месяца назад годовой договор аренды дома в Марблхеде, он не может вновь срывать свою семью с насиженного места. В действительности Фредди начал подозревать, что его мечта умирает. Он терял надежду на то, что отец примет его решение стать профессиональным летчиком, а без этого признания он, по-видимому, уже не мог идти по жизни дальше. Всю свою жизнь до ухода из Trump Management он старался стать таким, каким хотел его видеть отец. Когда эти попытки раз за разом проваливались, у него затеплилась надежда, что, если пойти по пути воплощения собственной мечты, отец наконец примет его таким, какой он есть на самом деле. Его детство прошло в попытках сориентироваться, как можно заслужить одобрение отца, и он отлично знал, что у него есть для этого единственный способ – стать совершенно другим человеком. А это у него никак не получалось. Одобрение отца по-прежнему значило для него больше, чем все остальное. Главным судьей достоинств и недостатков своих детей всегда был Фред (и, наверное, остается: даже в возрасте под восемьдесят моя тетя Мэриэнн продолжала страстно желать одобрения своего давно умершего отца).

Когда позднее TWA предложила Фредди летать из аэропорта Айдлуайлд, он уцепился за эту возможность, считая, что это станет способом спасти ситуацию. С практической точки зрения этот перевод был неразумным решением, поскольку ему приходилось ездить из Марблхеда в Нью-Йорк каждые три или четыре дня. Хуже того, это географически приближало его к Фреду. Но, возможно, именно к этому Фредди и стремился. Хоть Фред и не одобряет его, но, может быть, получится убедить его, что авиация – это именно то, чем ему следует заниматься, если показать ему ее поближе. Между полетами Фредди приводил коллег-пилотов в Дом знакомиться со своей семьей в надежде, что это произведет впечатление на Фреда. Это был жест отчаяния, но Фредди и был в отчаянии.

В конце концов, это уже не имело значения. Фред так никогда и не смог забыть его предательство. Фредди поступил и в Корпус, и в студенческое братство, и в летный клуб, но все это не повлияло на его изначальный план работать на отца, чтобы обеспечить сохранение его империи на века. С точки зрения Фреда, уход Фредди из Trump Management наверняка был проявлением вопиющего неуважения. Как ни парадоксально, именно такую дерзость Фред и хотел привить своему сыну, но она была растрачена не на те амбиции. Наоборот, Фреду казалось, что неслыханный поступок Фредди подрывает его авторитет и ослабляет его уверенность в том, что ему подвластно все, включая жизнь сына.

Спустя несколько недель после визита мальчиков над Марблхедом разразилась страшная летняя гроза. Линда была в гостиной и гладила белые форменные рубашки Фредди, когда зазвонил телефон. Как только она услышала голос мужа, то поняла, что что-то случилось. Он сказал ей, что ушел из TWA. Им троим необходимо как можно скорее вернуться в Нью-Йорк. Линда была потрясена. У нее не укладывалось в голове, как он всего через четыре месяца мог бросить все, к чему так долго шел.

На самом деле TWA предъявила ему ультиматум: если он уволится по собственному желанию, то сохранит свою лицензию; в противном случае они вынуждены будут его уволить из-за серьезных проблем с алкоголем. А если его уволят, то он с большой вероятностью никогда больше не сможет летать. Он выбрал первый вариант, и это означало конец их жизни в Марблхеде. Сразу после Дня труда они втроем вернулись в угловую квартиру на девятом этаже дома Highlander в Jamaica.

Но Фредди не совсем отказался от карьеры пилота. Возможно, рассуждал он, если он начнет работать в более мелких авиакомпаниях, где самолеты поменьше и маршруты короче и не такие напряженные, то вернет себе утраченные позиции. Пока Линда и Фриц обживались, Фредди отправился в Ютику, небольшой город в северной части штата Нью-Йорк, чтобы работать в авиакомпании Piedmont Airlines, совершавшей рейсы по северо-востоку штата. Эта работа продлилась меньше месяца.

Он перебрался в Оклахому и полетал немного в местной компании. Он был там, когда Фрицу исполнилось два года. К декабрю он вернулся в Куинс. Свой алкоголизм он больше не контролировал и понимал, что становится профнепригодным. Фредди, единственный человек в семье, добившийся всего сам, медленно, но верно разрушал себя.

Не прошло и года с момента начала летной карьеры Фредди, как с ней уже было покончено. Лишенный других вариантов, Фредди оказался перед отцом, восседающим в своем любимом кресле в библиотеке и слушающим, как его старший сын просит работу, которую не любит и, по мнению Фреда, не способен выполнять.

Фред нехотя согласился, ясно дав понять, что делает сыну одолжение.

А затем на горизонте возник еще один проблеск надежды. В феврале 1965 года Фред приобрел землю под парком Steeplechase, одним из трех культовых парков развлечений на Кони-Айленд, который был основан в начале двадцатого века. Steeplechase на десятилетия пережил двух своих соперников: в 1911 году Dreamland был уничтожен пожаром, а Luna Park, также пострадавший от пожара, закрыли в 1944-м. Фред владел комплексом зданий и торговым центром, названными Luna Park, неподалеку от первоначального места. Steeplechase продолжал функционировать до 1964 года. С самого его открытия парком владели родные предпринимателя Джорджа К. Тилью, но несколько факторов – включая высокий уровень преступности и растущую конкуренцию в индустрии развлечений – заставляли их эту собственность продать. Фред, узнавший о том, что Steeplechase может появиться на рынке, начал подумывать о его приобретении. В планах было построить еще один жилой комплекс типа Trump Village, но сперва было необходимо преодолеть существенное препятствие: изменить вид разрешенного использования данного участка с земель общего пользования под жилую застройку. Завидев интересную возможность, Фред принялся обрабатывать своих старых приятелей-лоббистов и набрасывать текст предложения о покупке.

Отчаянно желавший улучшить свое положение и предать забвению TWA, Фредди ухватился за мысль о возможности своего участия в этом проекте. Он считал это своим последним шансом доказать Старику свою преданность.

К этому времени Линда была на шестом месяце беременности мной.

Часть вторая

Паршивая овца

Глава 5

На земле

Ссентября 1964 года Дональд жил в Доме, в получасе езды от Фордемского университета[21] в Бронксе, об учебе в котором он в будущем предпочтет не вспоминать. Переход от строго регламентированной жизни в Военной академии Нью-Йорка к относительно расслабленной университетской дался Дональду нелегко: он часто томился бездельем и болтался по округе в поисках девушек, с которыми можно было бы пофлиртовать. Как-то днем ему попалась на глаза подружка Билли Дрейка Эннамэри, стоявшая на подъездной дорожке к дому и наблюдавшая, как ее отец моет семейную машину. Дональд знал, кто она, но прежде они не общались. Эннамэри знала Дональда по рассказам Фредди. В разговоре она упомянула, что училась в пансионе неподалеку от Военной академии Нью-Йорка.

«В каком?» – спросил он.

Услышав название, он с минуту на нее смотрел, а затем сказал: «Жаль мне тебя, конечно! Учиться в такой школе…»

Эннамэри, которая была тремя годами старше Дональда, ответила: «Уж не тебе-то меня жалеть». На этом разговор был закончен. Для него флирт заключался в том, чтобы ее принизить и вести себя свысока. Это показалось ей детским садом – как если бы он был второклашкой и выражал симпатию к девочке, дергая ее за косу.

В том, что Фредди явно впал в немилость, Дональд увидел возможность занять его место в качестве правой руки отца в Trump Management. Хорошо усвоив урок о необходимости быть самым лучшим – пусть и не совсем в соответствии с задумками отца, – Дональд решил получить образование, соответствующее его новым амбициям, хотя бы ради чистого бахвальства. Фред понятия не имел о престижных или не очень дипломах – ни он, ни моя бабушка в университетах не учились, – так что в том, куда подавать документы на поступление, дети Трампов были в целом самостоятельны. Зная о репутации Уортонской школы бизнеса, Дональд положил глаз на Пенсильванский университет[22]. К сожалению, хоть Мэриэнн делала за него домашние задания, она не могла сдать за него тесты, и Дональд боялся, что его далекий от лучших на курсе средний балл сведет на нет его усилия быть принятым. Чтобы подстраховаться, он подписал Джо Шапиро, умного парнишку с репутацией отлично справляющегося с тестами, пройти SAT[23] вместо него. В те дни, когда еще не было документов с фотографиями и компьютеризированной системы учета, провернуть это было гораздо проще. Дональд, всегда бывший при деньгах, хорошо заплатил своему приятелю. Не полагаясь на авось, он также попросил Фредди поговорить с Джеймсом Ноланом, его приятелем по колледжу St. Paul, в то время членом приемной комиссии Университета Пенсильвании. Может быть, Нолан будет не против замолвить словечко за младшего брата Фредди.

Фредди был рад помочь, но по собственным мотивам: хотя он никогда не считал Дональда конкурентом и не думал, что тот вынашивает планы его подвинуть, ему не нравилось находиться рядом со своим все более несносным младшим братом. Избавиться от присутствия Дональда было бы большим облегчением.

В конце концов, все махинации Дональда, возможно, и были лишними. В те годы Пенсильванский университет был гораздо менее привередливым, чем сейчас, принимая половину (а то и больше) из тех, кто подавал документы. Как бы то ни было, но Дональд получил то, что хотел. Осенью 1966 года он перевелся из Фордема в Пенсильванию.

В июле 1965 года (через два месяца после моего рождения) мой дед закрыл сделку по покупке парка Steeplechase за 2,5 миллиона долларов, а год спустя Trump Management все еще боролась за изменение целевого назначения этого участка, которое было необходимо, чтобы двигаться вперед. И еще нужно было как-то справиться с противодействием проекту со стороны местных жителей.

Фредди говорил друзьям, что за время его отсутствия ситуация в Trump Management ничуть не изменилась. Постоянная мелочная опека Фреда и отсутствие уважения к сыну превращали то, что могло бы быть захватывающей задачей, в унылое безрадостное упражнение. Было понятно, что неудача станет полной катастрофой. Фредди, однако, все еще верил в то, что если с его участием этот проект сдвинется с мертвой точки, то отношения с отцом существенно улучшатся.

В тот год родители сняли на все лето коттедж в Монтоке с тем, чтобы папа мог отдыхать от бруклинских проблем. Мама планировала оставаться там со мной и Фрицем безвылазно, а папа мог прилетать на выходные. Аэропорт, недавно переименованный в JFK[24], находился в пятнадцати минутах езды от офиса Trump Management, а аэропорт Монтока (на самом деле, всего лишь небольшая взлетно-посадочная полоса в открытом поле) был сразу через улицу от коттеджа, так что добираться было удобно. До сих пор любимым занятием Фредди было катать друзей на самолете и выходить с ними на лодке в море.

К тому времени, когда лето подошло к концу, планы деда в отношении Steeplechase были под угрозой, и он это понимал. Фред рассчитывал на свои старые связи в аппарате Демократической партии Бруклина, что в прошлом сильно облегчало продвижение его проектов. Однако к середине 1960-х годов его дружки-политики утратили влияние, и вскоре стало очевидным, что он не сможет нужным образом изменить целевое назначение участка. Тем не менее он взвалил на Фредди ответственность за практически невозможное дело: обеспечить успех Steeplechase.

Времени было в обрез. Неожиданно мой отец в свои двадцать восемь стал публичной фигурой, давая пресс-конференции и позируя перед журналистами. На одной из фотографий папа в громоздком плаще стоит у смахивающего на пещеру пустого склада, вглядываясь в его глухие недра, и выглядит на этом фоне маленьким и совершенно потерянным.

В отчаянной попытке препятствовать стремлению местных жителей добиться признания Steeplechase достопримечательностью, что привело бы к закрытию проекта и срыву его планов, Фред решил устроить праздник в Павильоне Веселья, построенном в 1907 году. Он хотел отметить снос парка – иными словами, разрушение того, что местная общественность старалась спасти путем присвоения объекту статуса достопримечательности. Для того чтобы объявить об этом, он вынудил отца дать пресс-конференцию, в результате которой он сделался лицом врага. На представлении выступали модели в бикини. Гостям предлагалось покупать кирпичи и забрасывать ими знаменитые окна с огромными изображениями талисмана парка Тилли с широкой улыбкой во весь рот. На фотографии мой дед держит кувалду и улыбается красотке в бикини.

Мероприятие увенчалось катастрофой. Общественные настроения и ностальгия были понятиями, незнакомыми моему деду, но, разбив эти окна, даже он, вероятно, вынужден был признать, что зашел слишком далеко. В результате общественность окончательно воспротивилась его проекту, он не смог изменить назначение земель и был вынужден свернуть проект застройки Steeplechase.

Этот провал показал, что способность Фреда добиваться своего иссякает. Его сила проистекала главным образом из его связей. С начала и до середины 1960-х годов в политике Нью-Йорка происходила значительная смена караула, и, по мере утраты насиженных мест и власти дружками Фреда, его время подходило к концу. Собственных девелоперских проектов у него больше не будет. Trump Village, завершенный в 1964 году, станет последним жилым комплексом, построенным компанией Trump Management.

Неспособный взять ответственность на себя (так же как впоследствии и Дональд), Фред взвалил вину за провал Steeplechase на Фредди. А затем и Фредди начал винить в этом самого себя.

Жизнь Дональда не становилась легче от того, что он почти каждые выходные приезжал из Пенсильвании домой. Оказалось, что в Пенсильванском университете он чувствует себя не более комфортно, чем в Фордемском. Учеба его не слишком интересовала, и, возможно, он внезапно ощутил себя маленькой рыбкой в большом пруду. В 1960-х в NYMA было больше учащихся, чем когда-либо, – около пятисот кадетов с восьмого по двенадцатый класс, но в Пенсильванском университете в студенческие годы Дональда насчитывалось несколько тысяч студентов. Первые пару лет учебы в военной академии Дональд считался «молодым» и успешно применял навыки, приобретенные в семье: издевкам старших и более сильных ребят он противопоставлял умение казаться равнодушным перед лицом боли и огорчения. Он не был лучшим в учебе, но обладал неким обаянием, позволявшим склонять на свою сторону окружающих – в те годы еще не полностью насильственным путем. В старших классах Дональд был хорошим спортсменом и некоторые считали его привлекательным из-за голубых глаз, светлых волос и пижонских замашек. Он обладал агрессивной самоуверенностью человека, убежденного, что всегда будет получать то, что хочет, и никогда не будет вынужден за это бороться. К выпускному курсу он пользовался настолько высокой репутацией среди студентов, что они поручили ему возглавить прохождение отряда NYMA на параде в Нью-Йорке по случаю Дня Колумба. В Пенсильванском университете на подобный успех он не рассчитывал и не видел причин проводить там больше времени, чем было необходимо. В любом случае, значение имел лишь престиж тамошнего диплома.

В решающие периоды развития и краха проекта Steeplechase Дональд довольно часто присутствовал при разборе полетов. Фредди, так и не нарастившему броню, чтобы противостоять издевкам и унижениям со стороны отца, было особенно неприятно, если его отчитывали в присутствии братьев и сестер. В детстве Дональд бывал пассивным наблюдателем и случайно пострадавшим. Теперь, став старше, он чувствовал растущую уверенность в том, что чем меньше отец уважает Фредди, тем лучше будет ему самому.

Как-то раз отец и дед сидели в столовой, обсуждая причины неудачи со Steeplechase. Фред язвительно обвинял, Фредди оправдывался и сокрушался. Дональд вскользь, как будто и в мыслях не имея, какой эффект произведет сказанное, заметил брату: «Может, ты бы больше был в теме, если бы не летал каждые выходные в Монток?»

Братья и сестры знали, что отец всегда неодобрительно относился к тому, что сейчас было для Фредди просто хобби. Существовал негласный договор о том, что в обществе Старика о самолетах или лодках говорить не стоит. Доказательством тому послужила реакция Фреда на откровенность Дональда. Он сказал Фредди: «Бросай это дело». И на следующей неделе самолета уже не было.

Фред делал Фредди несчастным, но казалось, что его потребность в одобрении отца после Марблхеда (а еще больше после провала со Steeplechase) лишь усилилась. Он делал все, что только не говорил ему отец, в надежде добиться его признания. Отдавал ли он себе отчет или нет, но этого так никогда и не произошло.

Когда они впервые переехали в Highlander, Фредди и Линда переживали, что другие жильцы будут донимать сына владельца своими жалобами. А теперь они сами оказались последними в очереди на ремонт.

Окна в угловой спальне моих родителей открывали роскошный вид на южную и восточную стороны дома, но одновременно были уязвимы перед сильными порывами ветра. Вдобавок к этому, в каждой комнате Highlander имелись встроенные кондиционеры, которые были установлены неправильно, в связи с чем каждый раз, когда они работали, между гипсокартоном и внешними кирпичами скапливался конденсат. Со временем образовавшаяся влага пропитала гипсокартон, размягчив его. К декабрю внешняя стена квартиры в районе спальни моих родителей повредилась настолько, что в комнате постоянно гулял ледяной сквозняк. Мать пыталась закрыть стену вокруг кондиционера полимерной пленкой, но холодный воздух продолжал поступать внутрь. Даже с тепловентилятором в их спальне всегда было ужасно холодно. На их просьбы прислать ремонтную бригаду управляющий домом не реагировал, и стену так и не починили.

Канун Нового, 1967 года был особенно ненастным, но, несмотря на дождь и ветер, родители поехали в Монток, чтобы отметить праздник с друзьями. К тому моменту, когда они в первые часы нового года собрались возвращаться назад в Jamaica, на улице стало еще холоднее, а затяжной дождь перешел в ливень. Выйдя во двор, чтобы прогреть машину, Фредди обнаружил, что сел аккумулятор. Легко одетый, он насквозь промок, пытаясь завести машину. К тому времени, как они с Линдой вернулись назад в квартиру и в свою открытую ветрам спальню, он уже заболел.

Начнем с того, что Фредди был не в самой лучшей форме со всеми своими перипетиями последних двух лет, курением (к тому времени у него уходило две пачки сигарет в день) и пьянством. Его состояние резко ухудшалось, и через несколько дней лучше ему не стало: он дрожал, закутавшись в одеяло, в безуспешной попытке спастись от сквозняков. Линда неоднократно звонила управляющему, но ответа не получила. Наконец она позвонила свекру. «Пожалуйста, папа, – умоляла она, – должен же быть кто-то, кто сможет это исправить. Может быть, из другого здания в Jamaica Estates или Бруклине? Фредди очень болен». Дед предложил ей снова поговорить с управляющим; сам он ничего сделать не мог.

Поскольку они так долго жили в границах империи Фреда Трампа, никому из них и в голову не пришло нанять внештатного ремонтника. В семье так не было принято; все обращались за разрешением к Фреду, требовалось оно или нет. Стену так и не починили.

Через неделю после Нового года позвонил отец Линды и сообщил, что у ее матери случился инсульт. Мама не хотела оставлять моего отца, но состояние матери было серьезным, и, срочно решив вопрос присмотра за детьми, она улетела в Форт-Лодердейл.

Вскоре после этого маме позвонила бабушка и сообщила, что Фредди положили в больницу Jamaica с крупозной пневмонией. Линда сразу же села на самолет и, приземлившись, отправилась на такси прямо в больницу.

20 января 1967 года, в пятую годовщину их свадьбы, отец все еще оставался в больнице. Невзирая на его плохое самочувствие и проблемы с алкоголем, мама пронесла в палату бутылку шампанского и пару бокалов. Вопреки всему происходящему, они были намерены праздновать.

Не прошло и пары недель после возвращения папы из больницы домой, как Линде снова позвонил ее отец. Он сказал, что мать оправляется после инсульта, но что ему тяжело оставлять ее на сиделок, пока он целыми днями вкалывает. Стресс на работе, высокая стоимость лечения жены и его постоянное беспокойство о ней отрицательно сказались на них обоих. «Я дошел до ручки, – жаловался он. – Не знаю, как нам жить дальше».

Хотя Линда не совсем понимала, какой смысл ее отец вкладывает в свои слова, он казался совершенно убитым, и она испугалась, что он намекает, что им с матерью было бы лучше умереть, и в порыве отчаяния может наделать глупостей. Когда она рассказала Фредди о плачевной ситуации своих родителей, он попросил ее не переживать и позвонил своему тестю, чтобы сообщить, что поможет. «Бросай работу, Майк. Позаботься о маме». Деньги не были проблемой, по крайней мере тогда, но Фредди не был уверен, как отреагирует на это его отец.

«Конечно, – сказал Фред. – Родственникам надо помогать. Это семья».

Мой дед верил в это так же, как он верил в то, что полагается отдавать детей в колледж или вступать в загородный клуб: даже если это не было особенно важным или интересным для него, так было «надо».

После провала проекта Steeplechase дел в Trump Management для Фредди оставалось все меньше и меньше. С рождения моего брата они с Линдой планировали купить дом, и сейчас, когда у него появилось больше свободного времени, они занялись поисками. Им не потребовалось много времени, чтобы найти отличное предложение с четырьмя спальнями на половине акра земли в Бруквилле, красивом, зажиточном городке на Лонг-Айленде. Переезд увеличил бы папе время пути до работы как минимум на полчаса, но смена обстановки и свобода от проживания в отцовском здании пошли бы ему на пользу. Он заверил агента по недвижимости, что цена его устраивает и что с ипотекой проблем не будет.

Когда несколько дней спустя позвонили из банка, чтобы сообщить, что его заявка на получение ипотечного кредита была отклонена, Фредди был поражен. За исключением одного года работы в TWA, он почти шесть лет работал на отца. Он все еще входил в состав руководства Trump Management, которая приносила десятки миллионов долларов в год чистой прибыли. В 1967 году компания оценивалась примерно в 100 миллионов долларов. Фредди жил скромно, он не слишком много тратил, а еще были трастовый фонд и (быстро худеющий) портфель акций. Самым правдоподобным объяснением было то, что Фред, все еще злившийся на «предательство» сына и не оправившийся от потери Steeplechase, каким-то образом вмешался, чтобы помешать сделке. Дед имел солидные контакты и огромные счета в Chase, Manufacture’s Hanover Trust и других крупнейших банках города, так что он мог не только гарантировать то, что Фредди кредит получит, но и сделать так, чтобы он его не получил. Наша семья фактически оказалась в западне этой ветхой квартиры в Jamaica.

Когда наступил июнь, отец, как никогда был готов снова провести лето в Монтоке. Родители сняли тот же самый коттедж, и на средства, полученные от продажи акций, папа приобрел Chrisovich 33, 16-футовую лодку, как нельзя более подходившую для любимой им глубоководной рыбалки. Он также купил самолет, на этот раз Cessna 206 Stationair, с более мощным двигателем и более вместительный, чем Piper Comanche.

Но теперь новые игрушки не были просто развлечением. У папы был план. После Steeplechase его все больше и больше отодвигали на второй план в Trump Management, так что у него возникла идея сдавать в аренду и самолет, и лодку, чтобы создать еще один источник дохода. Если бы все получилось, он бы смог в конце концов освободиться от Trump Management. Он нанял капитана, чтобы выполнять чартерные рейсы на лодке, правда, по выходным, когда это было бы наиболее прибыльно, капитану приходилось катать папу с его друзьями.

Когда к ним присоединялась Линда, она замечала, что Фредди всегда пьет больше, чем кто-либо другой, точно так же, как и в Марблхеде, что провоцировало все более напряженные ссоры между ними. Линду пугало и то, что Фредди все чаще и чаще летает в состоянии алкогольного опьянения, и к середине лета она уже больше не хотела садиться с ним в самолет. Приближалась развязка. К сентябрю папа осознал, что его план не сработает. Он продал лодку, а когда Фред узнал о самолете, он избавился также и от него.

К двадцати девяти годам терять моему отцу было уже нечего.

Глава 6

Игра на выбывание

Я проснулась от звука отцовского смеха. Я не представляла, который час. В моей комнате было очень темно, но из-под двери моей спальни лился неуместно яркий свет из коридора. Я выбралась из кровати. Мне было два с половиной года, а мой пятилетний брат спал далеко, в противоположном конце квартиры. Я пошла одна посмотреть, что происходит.

Спальня моих родителей располагалась рядом с моей, и дверь в нее была распахнута настежь. Везде горел свет. Я остановилась на пороге. Папа стоял, прислонившись к комоду, а мама, сидящая прямо напротив него на кровати, пыталась от него отстраниться, выставив одну руку вперед, а другой опираясь на матрас. Я не сразу поняла, на что смотрю. Папа направлял на нее карабин 22-го калибра (тот самый, что держал на своей лодке, чтобы стрелять по акулам) и продолжал смеяться.

Мама умоляла его прекратить. Он поднимал ружье до тех пор, пока оно не оказалось нацеленным ей в лицо. Она подняла левую руку выше и снова, еще громче, вскрикнула. Казалось, что папу это забавляло. Я развернулась и побежала обратно в постель.

Мать запихнула брата и меня в машину и отвезла нас ночевать к своей подруге. В итоге отец нас разыскал. Он практически не помнил, что творил, но обещал матери, что этого больше не повторится. Он ждал нас, когда мы на следующий день вернулись в квартиру, и родители договорились попробовать все наладить.

Но они продолжали жить обычной жизнью, не пытаясь разобраться в проблемах своего брака. Ничто уже не станет лучше. И даже как прежде уже не будет.

Меньше чем в двух милях оттуда, еще в одном доме деда, страдала тетя Мэриэнн. Ее муж, Дэвид, пару лет назад потерял свои права на дилерство автомобилей марки «Ягуар» и с тех пор сидел без работы. Внимательный человек понял бы, что дело плохо, но братья и сестры Мэриэнн и их друзья считали Дэвида Дэзмонда просто посмешищем – пухлым и безобидным. Фредди никогда не понимал этот брак и не принимал свояка всерьез.

Мэриэнн было двадцать два, когда она встретила Дэвида. Студентка магистратуры Колумбийского университета, изучающая государственное управление, она планировала защитить диссертацию, но, желая избежать позора в семье, где все (включая Фредди) звали ее старой девой, она приняла предложение Дэвида и, получив степень магистра, закончила с учебой.

Изначально возникшей проблемой было то, что католик Дэвид настаивал, чтобы Мэриэнн перешла в католичество. Не желая вызывать гнев отца и ранить чувства матери, она ужасно боялась просить их благословения.

А когда, наконец, решилась спросить, Фред сказал: «Делай, что хочешь».

Она объясняла, что ей очень, очень жаль разочаровывать их.

«Мэриэнн, меня это не интересует. Ты собираешься стать его женой».

Бабушка вообще ничего не сказала, на этом все и закончилось.

Дэвид любил говорить Мэриэнн, что его имя будет известно гораздо шире, чем фамилия Трампов. Будучи хорошо образованным, он не обладал никакими особыми талантами, которые оправдывали бы его честолюбие. Но при всем этом он был твердо убежден, что найдет способ сказочно преуспеть и «всем показать». Как Ральф Крамден из «Новобрачных»[25], но без его шарма, доброты и стабильной работы с соцпакетом. Каждый его «новый грандиозный замысел», вроде автодилерства, всегда терпел крах или вовсе не воплощался в жизнь. Проведя не так уж много времени в браке, Дэвид начал пить.

Дэзмонды не платили за аренду квартиры и получали такое же медицинское обслуживание по страховке, оплачиваемой Trump Management, как и все в семье Трампов. Но бесплатное жилье и медицина не кормят, а доходов у них не было.

Но самой большой загадкой, однако, было то, почему вообще Мэриэнн была финансово зависимой от своего недотёпы-мужа, равно как и то, почему Элизабет ютилась в унылой двухкомнатной квартирке впритык к мосту Куинсборо, а у Фредди не получалось купить себе дом (а самолеты, лодки и шикарные машины задерживались у него ненадолго). В 1940-х мои дед и прабабушка создали трастовые фонды для всех детей Фреда. Приобрела ли к тому времени Мэриэнн право распоряжаться основной суммой фонда или нет, не так важно – в любом случае, вложенные в эти трасты деньги приносили проценты. Но трое старших детей были вышколены никогда ничего не просить, а поскольку доверительным управляющим этих фондов был мой дед, то они оказались в финансовой ловушке. Попросить о помощи означало бы, что ты слаб, или корыстолюбив, или хочешь использовать кого-то, кому от тебя ничего не надо (хотя для Дональда было сделано исключение). Это настолько не приветствовалось, что Мэриэнн, Фредди и Элизабет каждый по-своему испытывали трудности, которых вполне можно было избежать.

После нескольких лет безработицы мужа Мэриэнн оказалась в отчаянном положении. Она обращалась к матери, но так, чтобы это не вызывало подозрений. «Мам, мне нужна мелочь на прачечную», – небрежно говорила она каждый раз, приходя в Дом. Она думала, что никто не понимает, как все плохо. Для Фреда замужняя дочь была уже не его заботой, но моя бабушка всё понимала. Без лишних вопросов (то ли не желая вмешиваться в чужие дела, то ли из желания поддержать в Мэриэнн «чувство собственного достоинства») она вручала дочери жестяную банку с мелочью, извлеченной из стиральных и сушильных машин в зданиях деда. Раз в несколько дней бабушка, облаченная в лисье манто, объезжала на розовом кадиллаке с откидным верхом Бруклин и Куинс, чтобы собрать эти монеты. Как позднее неохотно признавала тетя, жестянки с мелочью были для нее спасением: без них она бы не смогла прокормить себя и своего сына, Дэвида-младшего. И это происходило в уже тогда умопомрачительно богатой семье!

Таким образом, у Мэриэнн получалось хотя бы покупать бакалею, не прося денег напрямую. Каким бы плачевным ни было их положение, трое старших детей Трампов не видели в своей семье никого, кто оказал бы им реальную помощь. Через некоторое время стало очевидно, что нет смысла и пытаться. Элизабет просто смирилась со своей судьбой. Папа в конечном итоге поверил, что получает то, что заслуживает. Мэриэнн убедила себя, что не просить и не получать помощь – это дело чести. Их страх перед отцом так глубоко укоренился, что они уже и не сознавали его.

Ситуация с Дэвидом Дэзмондом со временем стала невыносимой. Работу он найти не мог, а его пристрастие к алкоголю усиливалось. В отчаянии, но стараясь не подавать виду, что что-то просит, Мэриэнн намекнула отцу, что Дэвиду хотелось бы получить место в Trump Management. Мой дед не спросил, в чем проблема. Он дал своему зятю работу смотрителя парковки в одном из своих зданий в Jamaica Estates.

Дональд окончил Пенсильванский университет весной 1968 года и сразу же приступил к работе в Trump Management. С первых же дней мой двадцатидвухлетний дядя получал больше уважения, привилегий и денег, чем когда-либо доставалось моему отцу.

Почти сразу мой дед назначил Дональда вице-президентом нескольких дочерних компаний, утвердил в должности «управляющего» зданием, которым он на самом деле не управлял, и выплачивал дармовые гонорары за «консультации» и за «работу с банками».

Руководствовался он двумя соображениями: во‐первых, это был легкий способ указать Фредди на его место, одновременно подавая знак другим сотрудникам, что от них ожидают подчинения Дональду. Во-вторых, это помогало укрепить фактическое положение Дональда в качестве преемника.

Дональд удостаивался отцовского внимания как никто другой прежде. Друзья Фредди недоумевали, почему для Фреда Дональд затмил всех остальных. Но если раньше Дональд проводил летние каникулы и выходные, выполняя отцовские поручения на строительных площадках, то теперь Фред посвящал своего среднего сына во все премудрости бизнеса в сфере недвижимости. Дональд открыл у себя вкус к оборотной стороне общения с подрядчиками и лавированию среди политических и финансовых властных структур, являющихся фундаментом мира недвижимости Нью-Йорка. Отец и сын могли бесконечно обсуждать дела, местную политику и сплетни, даже если мы (то есть массовка) понятия не имели, о чем они говорят. Фред и Дональд не только разделяли симпатии и антипатии, они общались с непринужденностью равных, которой никогда не мог достичь Фредди. Его кругозор был шире, чем у брата или отца. В отличие от Дональда, в колледже он состоял в организациях и сообществах, где получал представление о точках зрения других людей. В Национальной гвардии и работая пилотом TWA, он видел самых лучших и ярких профессионалов своего дела, веривших в высшее благо, в то, что есть вещи поважнее, чем деньги, – например, профессионализм, самоотдача и преданность делу. Они понимали, что жизнь – не игра на выбывание. Но все это отчасти и обусловило проблемы моего папы. Дональд был таким же ограниченным, провинциальным и эгоистичным, как и отец. Однако он обладал завидной самоуверенностью и нахальством (которые полностью отсутствовали у его старшего брата) – качествами, которые Фред планировал использовать в своих интересах.

Попытка Дональда заменить собой в Trump Management моего отца началась с мощного старта, но дома он по-прежнему не знал, чем себя занять. Роберт учился в Бостонском университете, что позволило ему избежать службы во Вьетнаме, а с Элизабет Дональд особо не общался. Фредди очень старался вовлекать своего младшего брата во все свои затеи с друзьями, но это редко хорошо кончалось. Компания Фредди состояла из непринужденных людей, любивших слетать на море, чтобы порыбачить и покататься на водных лыжах. Отсутствие чувства юмора и больное самомнение Дональда отталкивали их. Хотя ради Фредди они и принимали его младшего брата дружелюбно, но он им не нравился.

К концу первого года работы Дональда в Trump Management трения между ним и Фредди стали еще заметнее. В то время как Фредди старался ограничиваться пределами офиса, Дональд не упускал ни единого случая продемонстрировать это. И все же, когда Эннамэри, девушка Билли Дрейка, устроила вечеринку, Фредди спросил, может ли он захватить с собой брата.

Вечер прошел ненамного лучше, чем попытка Дональда флиртовать с девушкой на подъездной дорожке к ее дому. Вскоре после прихода братьев внимание Эннамэри привлекли громкие голоса, и она вышла из кухни, где занималась приготовлением ужина. Она обнаружила возбужденного Дональда, стоявшего вплотную к брату и тыкавшего пальцем ему в лицо. Эннамэри показалось, что Дональд собирается ударить Фредди, так что она протиснулась между этими двумя очень высокими мужчинами.

Фредди сделал шаг назад и сквозь зубы сказал: «Дональд, убирайся отсюда!»

Какое-то время Дональд выглядел ошарашенным, а затем выкрикнул: «Отлично! Сам ешь девчачью стряпню!» – и ушел, хлопнув дверью.

«Идиот!» – крикнула ему Эннамэри вдогонку. Она обернулась к Фредди и спросила: «Что это было?»

Встрепанный Фредди просто сказал: «Да по работе». Больше они к этой теме не возвращались.

Жизнь в Highlander тоже лучше не становилась. Несмотря на то, что мать очень боялась змей, папа однажды принес домой королевского питона и поставил террариум в гостиной, вынуждая мать миновать его каждый раз, когда она собиралась заняться стиркой, пойти в спальню брата или выйти из квартиры. После такого проявления бессмысленной жестокости их ссоры пошли по нарастающей, и к 1970 году терпение мамы иссякло. Она попросила папу уйти. Когда через пару недель он заявился без спроса и открыл дверь своим ключом, она позвонила моему деду и настояла на том, чтобы сменили замок. На этот раз Фред не возражал; он не задавал вопросов и ни в чем ее не обвинял. Он просто сказал, что позаботится об этом, что и сделал.

Папа больше никогда с нами не жил.

Мать позвонила Мэтью Тости, одному из адвокатов деда, и сказала, что хочет развестись. Тости и его партнер, Ирвин Дурбен, работали на моего деда с 1950-х годов. Еще до развода родителей Тости был главным советчиком матери в том, что касалось меня, брата или денег. Он стал ее поверенным; на фоне гнетущей атмосферы семьи Трампов он казался чутким и надежным союзником, и она считала его своим другом.

Возможно, Тости действительно был добрым человеком, но, как известно, своя рубаха ближе к телу. Несмотря на то, что у матери был собственный адвокат, соглашение о разводе с таким же успехом мог бы надиктовать мой дед. Он знал, что его сноха понятия не имеет, сколько денег есть у семьи моего отца или какие у него, сына весьма богатого человека, могут быть перспективы на будущее.

Мать получила 100 долларов в неделю в виде алиментов плюс 50 долларов в неделю на содержание детей. В то время это были внушительные суммы, особенно с учетом того, что крупные расходы, такие как обучение, летние лагеря и медицинская страховка, оплачивались отдельно. Мой отец также брал на себя аренду квартиры. В связи с тем, что здание, в котором мы жили, принадлежало деду, арендная плата составляла всего лишь 90 долларов в месяц. (Много лет спустя я узнала, что моему брату и мне принадлежало по 10 процентов Highlander, так что, оглядываясь назад, мне представляется излишним, что с нас вообще брали за аренду). Обязательства папы по выплате арендной платы имели фиксированный максимум в 250 долларов, что ограничивало наши возможности переезда, если бы мы захотели перебраться в лучшую квартиру или район. Мой отец, отпрыск семьи, активы которой уже в то время оценивались гораздо выше сотни миллионов долларов, любезно согласился оплачивать частную школу и колледж. Но расходы на наши каникулы требовали отдельного согласования с Тости. Совместно нажитого в браке у супругов не было, поэтому после развода собственные средства моей матери составили 600 долларов ежемесячно, и эта сумма оставалась неизменной в течение последующих десяти лет. За вычетом всех расходов маме едва оставалось на то, чтобы немного отложить на Рождество, а о том, чтобы поднакопить на покупку дома, и речи быть не могло.

Как было в то время принято, мама получила полную опеку надо мной и братом, но право посещения особо не обговаривалось: «Г-н Трамп свободен видеть детей по предварительной договоренности в любое удобное время». В большинстве случаев это означало, что детей забирают на выходные пару раз в месяц и ужинают с ними раз в неделю. К такой договоренности в конце концов и пришли наши родители, но в самом начале каких-то установленных правил не было.

Застройка территории Steeplechase была окончательно заблокирована в 1969 году, но в дальнейшем город выкупил эту землю у моего деда. Он вышел из этой истории с прибылью в 1,3 миллиона долларов, хотя не сделал ничего, кроме как превратил в руины всеми любимую городскую достопримечательность. Моему же отцу досталось лишь чувство вины.

Глава 7

Параллельные прямые

Когда Фредди (в 1960 году) и Дональд (в 1968 году) стали работать в Trump Management, оба рассчитывали на одно и то же: стать правой рукой своего отца, а затем сменить его у руля бизнеса. Обоих в разное время и по-разному готовили соответствовать этой роли, никогда не отказывая в деньгах на покупку дорогой одежды и роскошных машин. На этом сходство кончается.

Фредди быстро понял, что отец не готов предоставить ему свободу действий и поручает выполнение только самых рутинных задач. Эта проблема достигла критической точки в разгар строительства Trump Village. Чувствуя себя в ловушке, недооцененным и жалким, он ушел, чтобы добиваться успеха на стороне. В возрасте двадцати пяти лет он стал профессиональным пилотом, летал в TWA на Boeing 707 и самостоятельно содержал свою молодую семью. Это оказалось кульминационным моментом личной и профессиональной жизни Фредди. В двадцать шесть, когда он вернулся в Trump Management, эфемерный шанс реабилитироваться, предложенный ему в виде проекта Steeplechase, испарился, и с его перспективами было покончено.

К 1971 году папа работал на моего деда одиннадцать лет (не считая десяти месяцев карьеры пилота). Тем не менее Фред выдвинул на пост президента Trump Management Дональда, которому тогда было всего двадцать четыре. Он работал всего три года, имел очень мало опыта и еще меньше профессиональных навыков, но, судя по всему, Фреда это не беспокоило.

Правда состояла в том, что Фреду Трампу в Trump Management никто из сыновей не был нужен. Сам он назначил себя СЕО, но в характере его работы ничего не поменялось: он остался домовладельцем. После неудачи с проектом Steeplechase Фред больше ничего не строил, так что роль Дональда как президента оставалась неопределенной. В начале 1970-х, когда Нью-Йорк был на грани экономического краха, федеральное правительство сократило финансирование FHA (главным образом в связи с высокими расходами на войну во Вьетнаме), поэтому бюджетные деньги стали Фреду недоступны. Программа штата Нью-Йорк по обеспечению доступным жильем, в рамках которой выделялись средства на строительство Trump Village, также была заморожена.

В качестве делового решения повышение Дональда было бессмысленным шагом. Что ему на своем новом посту было делать? Новых проектов у деда не было, структура политической власти, на которую он десятилетиями опирался, разваливалась, а Нью-Йорк испытывал серьезные финансовые трудности. Основной целью этого повышения было наказать и пристыдить Фредди. Это было последним в длинной череде подобных наказаний, но почти наверняка самым тяжелым, особенно с учетом контекста, в котором все происходило.

Фред был твердо намерен найти для Дональда занятие. Он начал понимать, что, хотя его средний сын и не имеет склонности к повседневному вниманию к деталям, нужному для ведения его дел, у него есть нечто более ценное: смелые идеи и запредельная самоуверенность, чтобы их реализовать. Фред давно вынашивал идею вывести свою империю в Манхэттен – заветную цель всех нью-йоркских девелоперов. В начале своей карьеры он продемонстрировал способность к саморекламе, лицедейству и преувеличению. Но из-за того, что Фред принадлежал к первому поколению немецких эмигрантов, английский был его вторым языком, и ему требовалось улучшить свои коммуникационные навыки – курсы Дейла Карнеги он посещал именно с этой целью, а вовсе не для того, чтобы повысить свою самооценку. Но курсы ему не помогли. Было и другое препятствие, возможно, еще более труднопреодолимое: мать Фреда, в некоторых вопросах мыслившая довольно прогрессивно, в целом была очень суровой и старомодной. Нормально, что ее сын – богатый и успешный человек. Но демонстрировать это – ненормально.

У Дональда подобных ограничений не было. Он так же, как и Фредди, ненавидел Бруклин, но совсем по другой причине – за его унылую пролетарскую ничтожность, за отсутствие «потенциала». Но выбраться оттуда достаточно быстро у него не получалось. Trump Management была расположена на Avenue Z, непосредственно в Beach Haven, в одном из самых крупных жилых комплексов деда. Перепланировку помещений не делали. Тесные общие помещения были загромождены рабочими столами, а из-за небольших окон в них было темновато. Если бы Дональд рассуждал об этом районе и его застройке с точки зрения количества квартир, стоимости аренды земли и объема доходов, ежемесячно поступающих в Trump Management, он вынужден был бы признать, что это – золотое дно. Но вместо этого каждый раз при виде своего офиса и утилитарного однообразия Beach Haven он, должно быть, задыхался от сознания того, что все это ниже его достоинства. Жизнь в Бруклине была совсем не тем, чего он для себя хотел, и он принял твердое решение выбраться отсюда как можно скорее.

Казалось, что должностные обязанности Дональда состоят в разъездах по Манхэттену с целью «прицениться к недвижимости» (в наемном «Кадиллаке» с шофером, оплачиваемом отцовской компанией), вранье о своих «достижениях» и, как поговаривали, отказах сдавать квартиры афроамериканцам (что позволило прокуратуре обвинить моего деда и Дональда в расовой дискриминации).

Существенную часть своего времени Дональд посвящал созданию собственного имиджа в общественных кругах Манхэттена, куда он так стремился попасть. Представитель первого телевизионного поколения, он часами просиживал перед экраном и правильно оценил возможности этого средства массовой информации. Оно помогло сформировать привлекательный имидж, который Дональд начал не только транслировать, но и олицетворять. Непринужденная рисовка наряду с благосклонностью отца и его деньгами, придававшими Дональду дополнительную уверенность в себе, позволили ему решить головоломную на первый взгляд задачу: продавать себя не как богатого плейбоя, а как талантливого успешного бизнесмена, достигшего всего самостоятельно.

На ранних этапах это его дорогостоящее начинание с энтузиазмом, хотя и скрытно, финансировал мой дед. Возможно, Фред не сразу понял масштабы амбиций сына и уж точно понятия не имел о том, что тот фактически продвигает небылицы, но, как бы то ни было, Дональду было позволено тратить отцовские деньги в свое удовольствие. Со своей стороны, Фред был твердо намерен сделать так, чтобы деньги в карманах сына не переводились. К примеру, в конце 1960-х годов он построил многоэтажку для пожилых людей в Нью-Джерси, отчасти в качестве упражнения по освоению бюджетных денег (Фред получил практически беспроцентный госкредит в сумме 7,8 миллиона долларов, покрывший 90 процентов затрат по строительству этого объекта), а отчасти чтобы показать, как далеко он готов пойти в обогащении своего среднего сына. Хотя Дональд собственных средств в проект не вкладывал, он получил гонорар за консультирование и постоянные отчисления за управление этим зданием, которое на самом деле осуществляли другие сотрудники. Один лишь этот объект приносил Дональду десятки тысяч долларов в год, несмотря на то, что в сущности он не нес никаких рисков ни по реализации проекта, ни по последующему управлению недвижимостью.

Подобный же трюк Фред провернул с жилым комплексом Swifton Gardens, построенным FHA. При изначальной стоимости строительства в 10 миллионов долларов, он купил его с торгов за 5,6 миллиона за счет кредита под залог недвижимости в сумме 5,7 миллиона. Когда позднее он продал эту собственность за 6,75 миллиона долларов, все лавры, вместе с большей частью прибыли достались Дональду.

Вначале мой папа лишился своей мечты о полетах, а теперь терял и то, что, казалось бы, является неотъемлемым. Он больше не был мужем; он почти не видел своих детей. Он не имел представления о том, что его ждет или что ему делать дальше. Но он понимал, что единственным способом сохранить остатки собственного достоинства было уйти из Trump Management, на этот раз навсегда.

Первой квартирой папы после того, как он съехал из Highlander, была студия в цокольном этаже кирпичного дома на тихой тенистой улице в Куинсе. Ему исполнилось тридцать два года, и до этого он никогда не жил один.

Первое, что мы увидели, переступив порог, были аквариум с двумя садовыми ужами и террариум с королевским питоном.

Еще два аквариума – один с золотыми рыбками, а другой с мышами, копошащимися в соломе, – были установлены на тумбе слева от змей. Я поняла, для чего нужны мыши.

Кроме раскладного дивана, небольшого кухонного стола с парой дешевых стульев и телевизора, было еще два террариума, в которых жили игуана и черепаха. Мы звали их Помидорка и Иззи.

Папа выглядел довольным своим новым жильем, а зверинец продолжал пополняться. В одно из посещений он отвел нас в бойлерную и подвел к картонной коробке с шестью утятами внутри. Арендодатель разрешил ему установить инфракрасные лампы для создания импровизированного инкубатора. Утята были такими крошечными, что нам приходилось кормить их из пипетки.

«Просто включи мозги как следует», – сказал дед моему отцу, как будто это все, что нужно, чтобы бросить пить. Как будто это всего лишь вопрос силы воли. Они были в библиотеке, но на этот раз сидели друг против друга не как равные (равными они не были никогда), но как два человека, которым нужно решить одну проблему, даже если они и никогда не найдут общего решения. Хотя за последние несколько десятилетий медицина радикально поменяла свое отношение к проблемам алкоголизма и зависимостей в целом, общественное мнение особых изменений не претерпело. Несмотря на программы лечения, такие как существующие с 1935 года «Анонимные алкоголики», предубеждение против зависимых и зависимостей по-прежнему имело место.

«Просто прими решение, Фред», – сказал дед: очередная бесполезная банальность в духе Нормана Винсента Пила. Единственным подобием философии, имевшимся у Фреда, было евангелие процветания, которое он использовал по любому поводу без разбора и которое никогда до той поры не причинило большего вреда никому из его детей, чем именно в тот момент.

«Это все равно что сказать, что мне нужно решиться бросить рак», – ответил папа. Он был прав, но мой дед полностью разделял преобладавшую в обществе позицию «во всем виновата жертва» и не был готов совершить усилие, чтобы вникнуть в суть сказанного.

«Мне нужно победить это, пап. Не думаю, что смогу справиться с этим сам. Знаю, что не смогу».

Вместо того чтобы спросить: «Чем я могу помочь?», Фред сказал: «Чего ты от меня хочешь?»

Фредди не знал, с чего начать.

Мой дед не болел в своей жизни ни дня; он никогда не пропустил ни дня работы; никогда не впадал в депрессию, или тревогу, или отчаяние, даже когда его жена практически была при смерти. Он выглядел напрочь лишенным каких-либо слабостей и, следовательно, не мог понять или допустить наличия слабых мест у других людей. Он никогда не был внимателен к болезням и недомоганиям бабушки. Каждый раз, когда она заболевала, дед говорил что-нибудь типа: «Все будет замечательно. Правда, дорогуша? Только думай о хорошем», и затем как можно быстрее уходил из комнаты, оставляя ее страдать наедине со своей болью.

Иногда бабушка заставляла себя сказать: «Да, Фред». Обычно она не говорила ничего, стискивала зубы и пыталась удержаться от рыданий. Непреклонная уверенность моего деда в том, что «все будет замечательно», не оставляла места для каких-либо других чувств.

Нам сообщили, что папа болен и пробудет в больнице несколько недель. Нам также было сказано, что ему придется съехать с квартиры – по-видимому, хозяин решил сдать ее в аренду кому-то еще. Фриц и я отправились забрать одежду, игры и прочие мелочи, которые мы там оставили, и когда мы пришли, там было практически пусто. Аквариумы и змеи пропали. Я так никогда и не узнала, что с ними произошло.

Вернувшись оттуда, где он был – из больницы или реабилитационного центра, – отец поселился на чердаке родительского дома. Это было временным решением, и никто не попытался превратить это место в жилое помещение. Все коробки для хранения и старые игрушки – включая старинные пожарную машину, подъемный кран и самосвал, много лет назад спрятанный здесь бабушкой, – были просто сдвинуты в один конец чердака, а на освободившееся место поставили раскладушку. Под мансардным окном папа водрузил на свой старый, еще времен Национальной гвардии, дорожный сундук переносной черно-белый телевизор.

Приходя к нему в гости, мы с Фрицем устраивались на полу рядом с раскладушкой и вместе с папой смотрели бесконечный поток старых фильмов вроде «Тора! Тора! Тора!» или «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир». Когда папа достаточно оправился, чтобы спускаться вниз, по воскресеньям мы смотрели фильмы про Эбботта и Костелло[26].

Спустя месяц или два дед сказал, что освободилась площадь в Sunnyside Towers, в здании, которое он купил в 1968 году, – двухкомнатная квартира на верхнем этаже.

В то время как папа готовился к переезду в Sunnyside, Мэриэнн, получив кредит в сумме 600 долларов, собиралась приступить к учебе в школе права университета Хофстра[27]. Выбор учебного заведения не определялся ее собственными предпочтениями: этот университет был расположен всего в десяти минутах езды от Jamaica Estates – достаточно близко для того, чтобы по утрам она могла отвозить моего кузена Дэвида в школу и забирать его во второй половине дня. Возобновление учебы было ее давней мечтой. Она рассчитывала, что, став квалифицированным юристом, сможет зарабатывать достаточно, чтобы однажды уйти от мужа. С годами их брак приобретал все более катастрофический характер. Работа смотрителем парковки, предоставленная свекром, стала для мужа Мэриэнн унижением, от которого он не оправился. Время от времени (особенно в пьяном виде) Дэвид срывался на свою жену. Он неоднократно размахивал перед ней пистолетом и угрожал ножом, пока в соседней комнате спал их маленький сын.

Стремление Мэриэнн к независимости еще больше взбесило ее мужа, и, когда она вернулась после первого дня учебы в юридической школе, он в припадке ярости вышвырнул их тринадцатилетнего сына из квартиры. Мэриэнн отправилась с ним в Дом, и ночь они провели там. Дэвид Дэзмонд очистил их скудный совместный банковский счет и уехал из города.

Когда вся семья была в сборе, большую часть времени мы проводили в библиотеке, книг в которой не было вплоть до 1987 года, когда в ней появилась автобиография Дональда «Искусство заключать сделки», написанная за него кем-то другим. Вместо этого книжные полки были уставлены свадебными фотографиями и портретами. На стене напротив выходящего на задний двор эркерного окна доминировал студийный фотопортрет пятерых детей во взрослом возрасте, сменивший более раннюю версию, где все пятеро стояли в таких же позах. Единственными непостановочными фотографиями были черно-белый снимок бабушки в шляпе и меховом манто, с величавым и снисходительным видом спускающейся по трапу в аэропорту на ее родном острове Льюис, и фото Дональда в военной форме, возглавляющего строевой расчет NYMA на параде в честь Дня Колумба в Нью-Йорке. У стен стояли два диванчика, обитые сине-зеленым дерматином, а перед телевизором – одно большое кресло, место, за которое дети регулярно сражались. Мой дед, в костюме-тройке и при галстуке, сидел на диване рядом с тяжелым сосновым телефонным столиком у двери. Казалось, будто его ступни накрепко вросли в пол.

Каждую субботу, если только мы не были у папы в Sunnyside, мы с Фрицем приезжали на велосипедах в Дом, чтобы потусоваться с нашим кузеном Дэвидом, или скорее с Дэвидом тусовался Фриц, а я таскалась за ними, стараясь не отставать.

Каждый раз, когда приходили Мэриэнн и Элизабет, бабушка садилась с ними за маленький голубой пластиковый стол с окантовкой из нержавеющей стали, который выглядел так, как будто явился прямо из забегаловки 1950-х годов. Сразу за ним находилась кладовка размером с гардеробную с небольшим столиком, на котором бабушка держала свои списки покупок, кассовые чеки и счета. Мари, многострадальная помощница по хозяйству, часто уединялась там послушать свой транзистор, и в дождливые или холодные дни, когда Дэвид, Фриц и я оставались в Доме, мы доводили ее до умопомрачения. С другой стороны кладовки была распашная дверь в столовую. Мы проложили гоночную трассу по петле, ведущей от коридора у задней двери мимо кухни, через фойе, вокруг столовой, через кладовую и назад на кухню, с воплями преследуя друг друга, падая, набирая скорость, и кто-нибудь при этом обязательно врезался в мебель. Между холодильником и дверью кладовой бабушка обычно давала нам полную свободу действий, но когда она была на кухне, то теряла терпение и кричала на нас, чтобы мы прекратили. Если мы не обращали на нее внимания, она грозила нам большой деревянной ложкой – звука выдвигающегося ящика было достаточно, чтобы заставить нас задуматься. Но если мы были настолько глупы, чтобы продолжать бегать вокруг нее и галдеть, появлялась ложка, и кто бы ни попался под руку – получал от души. Лиз тоже пыталась нас затормозить, хватая за волосы, когда мы проносились мимо.

После этого Фриц, Дэвид и я часто убегали в подвал – взрослые через него проходили только по пути в прачечную или гараж, так что мы могли шуметь и гонять футбольный мяч или попеременно кататься вверх и вниз (и сражаться за это право) на лестничном электрическом подъемнике бабушки. Большую часть времени мы проводили на открытом пространстве в дальнем углу при полном освещении. За исключением деревянных ростовых скульптур индейских вождей, выстроившихся у дальней стены как саркофаги, это был достаточно типичный подвал: подвесной потолок с люминесцентными лампами, черно-белым линолеумом на полу и старым роялем, который большую часть времени игнорировали, потому что он настолько расстроен, что играть на нем удовольствия не доставляло. На нем лежал парадный кивер Дональда с огромным плюмажем, который он носил в почетном карауле в NYMA. Иногда я его надевала, хотя он и сползал мне на переносицу, и затягивала ремешок под подбородком.

Когда я приходила туда одна, подвал – полуосвещенный, с деревянными индейцами, стоящими в тени как часовые, – становился на удивление экзотическим пространством. Напротив лестницы в углу был установлен огромный бар красного дерева, полностью укомплектованный барными стульями, запыленными стаканами и работающей мойкой, но без алкоголя – странное явление в доме, построенном непьющим человеком. На стене за баром висела большая картина, изображающая певицу-афроамериканку с красивыми полными губами и плавными линиями широких бедер. На ней – подчеркивающее фигуру желто-золотое платье с оборками, она стоит у микрофона, рот открыт, рука вытянута в сторону зрителей. Позади ее расположился джазовый оркестр, полностью состоящий из чернокожих, одетых в белые смокинги и черные галстуки-бабочки. Медные духовые инструменты горят, деревянные духовые инструменты сияют. Кларнетист с искрящимися глазами смотрит прямо на меня. Бывало, я стою за барной стойкой с полотенцем на плече, разливая напитки моим воображаемым клиентам. Или сижу на одном из барных стульев, единственный посетитель, воображая себя внутри картины.

Наш дядя Роб (который был ненамного старше, чем мы, и казался больше братом, чем дядей) играл с нами в футбол на заднем дворе каждый раз, когда приезжал из города. Мы играли всерьез, и в жаркие дни совершали регулярные набеги на кухню за банкой кока-колы или виноградным соком. Роб часто хватал пачку творожного сыра «Филадельфия»; облокотившись на холодильник, он разворачивал фольгу и ел его как шоколадный батончик, запивая газировкой.

Роб был отличным футболистом, да и я старалась от мальчиков не отставать, но иногда казалось, что он использует меня в качестве мишени.

Когда в Доме был Дональд, мы в основном играли в бейсбол или футбол. Он играл в бейсбол в Военной академии Нью-Йорка и был склонен миндальничать с нами еще меньше, чем Роб; он не видел причин бросать мяч хотя бы немного слабее, просто потому что его племяннице и племянникам было шесть, девять и одиннадцать лет. Когда у меня все же получалось поймать мяч, то звук удара об мою кожаную перчатку как выстрел отражался от кирпичной стены. Даже в играх с маленькими детьми Дональду необходимо было побеждать.

Лишь самый отъявленный оптимист мог жить в Sunnyside Towers и не впасть в отчаяние. Консьержа не было, пластиковые растения и цветы, заполнявшие два больших вазона по обеим сторонам входной двери из плексигласа, были постоянно покрыты тонким слоем пыли. Наш коридор шестого этажа был пропитан застоявшимся сигаретным дымом. Отсыревший ковролин был бездушного черно-серого оттенка. Холодное верхнее освещение ничего не скрывало.

Вершиной образа жизни для моего отца стало время, когда они с мамой сразу после свадьбы жили в двухкомнатной квартире неподалеку от Саттон-Плейс. В тот год они по вечерам проводили время с друзьями в клубе «Копакабана», а по выходным летали в Бимини. А дальше все покатилось по наклонной, в отличие от Дональда, который с каждым годом жил на все более широкую ногу. К моменту женитьбы на Иване он уже жил на Манхэттене. После свадьбы они жили в трехкомнатной квартире на Пятой авеню, затем в квартире с восемью спальнями там же. На протяжении пяти лет они жили в трехуровневом пентхаусе в Trump Tower стоимостью 10 миллионов, и при этом Дональд по-прежнему состоял на зарплате у моего деда.

В 1960-х годах дед создал Midland Associates – партнерство со своими собственными детьми, каждому из которых передавалось по 15 процентов права собственности в восьми зданиях, одним из которых было Sunnyside Towers. Непосредственной целью такого очевидно полулегального, если не откровенно мошеннического, перераспределения капитала был уход от львиной доли налогов на дарение, которые пришлось бы заплатить в случае прямой передачи прав собственности. Не знаю, было ли известно папе, что он владеет частью здания, в котором тогда жил, но в 1973 году его доля в нем оценивалась примерно в 380 000 долларов, что эквивалентно сегодняшним 2,2 миллиона долларов. Казалось, что он не имел никакого доступа к этим деньгам – его лодки и самолеты исчезли, а вслед за ними его «Мустанг» и «Ягуар». Красивые номера с инициалами FCT у него остались, но теперь они украшали потрепанный Ford LTD. Все богатство моего отца к тому времени существовало исключительно на бумаге. То ли его доступ к средствам в трасте был заблокирован, то ли он решил, что не имеет права распоряжаться собственными деньгами, но, так или иначе, он полностью зависел от воли своего отца.

Мы с папой смотрели матч с участием «Метс»[28], когда раздался звонок домофона. Папа очень удивился и пошел отвечать. Я не расслышала, с кем он говорил, но, вернувшись, папа сквозь зубы произнес: «Черт». Мы спокойно отдыхали, но сейчас папа выглядел напряженным. «Дональд зайдет на пару минут», – сказал он мне.

«Зачем?»

«Понятия не имею». Он казался недовольным, что было ему несвойственно.

Папа заправил рубашку и открыл дверь, как только зазвонил звонок. Он отступил на пару шагов, чтобы дать своему брату пройти. На Дональде были костюм-тройка и начищенные до блеска туфли, а в руках он держал толстый конверт светло-коричневого цвета, обтянутый несколькими широкими резинками. Он вошел в гостиную. «Привет, милашка», – сказал он, увидев меня.

Я помахала в ответ.

Дональд обернулся к папе и воскликнул: «Боже, Фредди», презрительно оглядываясь по сторонам. Мой отец пропустил это мимо ушей. Дональд бросил конверт на журнальный столик и сказал: «Папе нужно, чтобы ты подписал эти бумаги и привез их в Бруклин».

«Сегодня?»

«Да. А что? Ты занят?»

«Ты и отвези».

«Я не могу. Я еду в город взглянуть на залоговые объекты, которые выставлены на продажу. Сейчас фантастически удачное время, чтобы наживаться на неудачниках, покупавших недвижимость на пике цен».

Фредди никогда не решился бы заниматься застройкой за пределами Бруклина. Несколько лет назад они с Линдой ехали на выходные в Поконос[29] и проезжали мимо целого ряда предназначенных под снос домов по обеим сторонам автострады. Линда заметила, что он мог бы начать собственный бизнес и заниматься реновацией жилья в Бронксе. «Я не смогу пойти против папы, – сказал тогда Фредди. – Для него существует только Бруклин. Он никогда на это не согласится».

А сейчас Дональд выглянул в окно и сказал: «Папе понадобится кто-нибудь на Бруклин. Ты бы лучше вернулся».

«Чтобы заниматься чем?» – фыркнул папа.

«Ну, не знаю. Тем же, чем раньше занимался».

«Раньше я был на твоем месте».

В неловкой тишине Дональд взглянул на часы. «Меня внизу ждет водитель. Отвези это отцу до четырех часов, хорошо?»

После ухода Дональда папа присел на диван рядом со мной и закурил сигарету. «Ну, ребенок, – сказал он, – хочешь прокатиться в Бруклин?»

Когда мы приезжали в офис, папа направлялся к Эми Люерсен, личной помощнице деда (а также моей крестной), чей стол стоял непосредственно перед дверью ее босса. Тетя Эми откровенно обожала мужчину, которого называла «мой Фредди».

Кабинет моего деда представлял собой квадратную комнату с приглушенным освещением, стены были увешаны памятными наградными табличками и сертификатами в рамках, повсюду стояли деревянные бюсты индейских вождей в парадных головных уборах. Я садилась за его стол, брала какой-нибудь из бесчисленного множества маркеров и лист бумаги для заметок (точно такая же была у них в Доме) и рисовала, пока не приходило время обедать. Когда меня оставляли одну, я с бешеной скоростью вращалась в его кресле.

Дед всегда брал нас обедать в Gargiulo, чопорный ресторан с хрустящими салфетками и скатертями, куда он ходил почти каждый день. Почтительные официанты его знали, всегда называли его «мистер Трамп», отодвигали его стул и суетились вокруг него на протяжении всего обеда. Папа чувствовал себя комфортнее, когда к нам присоединялась тетя Эми или кто-нибудь еще из офиса; им с дедом практически нечего было друг другу сказать. Нечасто случалось, чтобы Дональд был в офисе одновременно с нами, но когда наши пути пересекались, было гораздо хуже. Он вел себя так, как будто тут все принадлежит ему, и казалось, что дед это не только поощряет, но и получает от этого удовольствие. В присутствии Дональда мой дед преображался.

В 1973 году Отдел гражданских прав Министерства юстиции подал в суд на Дональда и деда за нарушение Закона 1968 года о справедливом решении жилищных вопросов из-за отказа сдать квартиру die Schwarze[30], как выражался дед. Это был один из самых крупных когда-либо выдвинутых федеральных исков о дискриминации в жилищной сфере, и свою помощь им предложил известный адвокат Рой Кон. Дональд и Кон познакомились в Le Club, элитном закрытом ресторане с дискотекой, куда наведывались Вандербильты, Кеннеди, международные знаменитости и отпрыски королевских семей. За десяток с лишним лет до этого Кон был участником печально известного антикоммунистического крестового похода Джозефа Маккарти. В конечном итоге его заставили уйти с поста главного юридического советника сенатора, но он успел разрушить жизни и карьеры десятков мужчин из-за подозрений в гомосексуализме и/или симпатиях к коммунизму.

Как многие порочные люди с влиятельными связями, Кон не признавал никаких правил. Принятый в определенных кругах нью-йоркской элиты, Кон занялся частной практикой в родном городе. В числе его клиентов были Руперт Мердок, Джон Готти, Алан Дершовиц и Католическая архиепископия Нью-Йорка. В последующие годы он стал очень богатым, очень успешным и очень могущественным.

Хотя по контрасту с осторожным и немногословным Фредом Кон был несдержан и криклив, разница между ними на самом деле была количественной, а не качественной. Жестокость и лицемерие Кона были более публичными, но Фред, в узком контексте своей семьи, этими премудростями тоже хорошо владел. Фред приучил стремиться к людям, подобным Кону, и Дональда, который позже будет готов угождать диктаторам вроде Владимира Путина или Ким Чен Ына, да и вообще кому угодно, лишь бы стать богаче.

Кон рекомендовал Trump Management подать встречный иск против Министерства юстиции в размере 100 миллионов долларов в связи с (как он утверждал) ложными и вводящими в заблуждение утверждениями федеральных властей в адрес его клиентов. Этот маневр был одновременно абсурдным, броским и действенным, по крайней мере в том, что касается созданного им общественного резонанса: Дональд в свои двадцать семь впервые появился на первых полосах газет. И несмотря на то, что встречный иск не был принят судом, дело против Trump Management закончилось мировым соглашением сторон. В обмен на отказ от обвинений компания обязалась изменить порядок сдачи квартир в аренду с тем, чтобы исключить дискриминацию. Тем не менее из-за широкого освещения в прессе и Кон, и Дональд сочли это победой.

Связываясь с людьми, подобными Рою Кону, Дональд мог рассчитывать только на щедрость Фреда и тщательно выпестованную, но ни на чем не основанную веру в собственную гениальность и величие. Как это ни парадоксально, но система обороны, созданная им еще ребенком для защиты от безразличия, страха и отсутствия заботы, и невольное наблюдение за унижениями Фредди дали толчок формированию у него способностей, нужных отцу и однозначно отсутствовавших у старшего брата: «мочить» соперников и полноценно представлять отцовские интересы.

Невозможно точно сказать, когда Фред обратил особое внимание на Дональда, но я подозреваю, что это произошло после отправки сына в военное училище. Дональд оказался восприимчивым к отцовским наставлениям о необходимости быть жестким и «свирепым», и доказывал свою состоятельность, хвастаясь случайными побоями, полученными от старших кадетов, или демонстрируя безразличие к своему изгнанию из дома. Растущее доверие Фреда к Дональду создало взаимную привязанность и способствовало непоколебимой самонадеянности Дональда. Ведь самый важный человек в семье, единственный, чье мнение имело значение, наконец-то начал проявлять к нему благосклонность. И в отличие от Фредди, внимание, которое Дональд получал от отца, было со знаком «плюс».

После окончания учебы Дональд задействовал отцовские связи, чтобы приобрести еще больше связей, и создавал за отцовские деньги свой имидж поднимающего голову Властителя Вселенной. Фред понимал, что любые заслуги сына оборачиваются пользой для него самого. И то, что его сына начинают считать перспективным бизнесменом, тоже его, Фреда Трампа, заслуга, даже если он – единственный, кому это известно.

В своих интервью начала 1980-х годов Фред утверждал, что успех Дональда намного превзошел его собственный. «Я дал Дональду неограниченную свободу действий, – говорил он. – Он обладает даром предвидения, и кажется, что все, к чему бы он ни прикоснулся, превращается в золото. Дональд – самый умный человек, которого я знаю». Ничто из этого не было правдой, и Фред это прекрасно знал.

После Steeplechase Фред во многом утратил свои позиции. Для расширения границ своей империи ему требовалось новое игровое поле и доверенный представитель. Ему было необходимо, чтобы Дональд заявил о себе миру. Фреду не понадобилось много времени, чтобы понять, что его расточительный средний сын не создан для лишенной блеска, экономной и жестко регламентированной рутинной работы по управлению недвижимостью. Хотя, возможно, при поддержке отца он сможет использовать свою завышенную самооценку и нахальство, чтобы вырваться на Манхэттен. При этом Фред отнюдь не самоустранился от дел: он принимал непосредственное участие во всех аспектах первых набегов на рынок Манхэттена, результативно работая за кулисами, в то время как Дональд выступал на авансцене. Фред предоставил Дональду исполнение роли, в которой воплотилось его собственная жажда признания, в то же время позволяя сыну завоевать репутацию манхэттенского девелопера, о которой всегда мечтал сам. Получить общественное признание Фреду было не суждено, но ему было достаточно понимания, что именно он предоставил Дональду возможности реализовать свои амбиции. Своими успехом и признанием тот был обязан Фреду и его огромному богатству. Любая история о Дональде на самом деле была историей о Фреде. Фред также понимал, что, если эта тайна будет раскрыта, хитрость не сработает. Оглядываясь назад, можно сказать, что Фред был кукловодом, но никто не должен был видеть, как он дергает сына за нитки. Не то чтобы Фред не видел некомпетентности сына как бизнесмена, просто он слишком хорошо сознавал, что его таланта в этой области более чем достаточно для них двоих. Фред был готов ставить миллионы долларов на своего сына, потому что верил, что тот сможет задействовать навыки, которыми действительно владел – гения самопиара, бесстыдного враля, рекламщика и создателя брендов, – чтобы достичь того единственного, что всегда ускользало от него самого: уровня славы, который бы соответствовал его самомнению и удовлетворял его честолюбие. Одних лишь денег для этого было недостаточно.

Когда в конце 1980-х годов ситуация стала ухудшаться, Фред уже не мог отделить себя от грубых промахов своего сына; у отца не оставалось другого выбора, кроме как продолжать инвестировать. Его монстр вышел из-под контроля. Все, что он мог делать, – это смягчать ущерб, поддерживать денежный поток и искать виноватых на стороне.

В течение следующих двух лет папа стал более молчаливым, более мрачным и, если это только возможно, более худым. Квартира в Sunnyside Towers была серой – серой, потому что выходила на северо-запад, серой из-за бесконечных облаков сигаретного дыма, серой от его вечно плохого настроения. Бывало, что по утрам ему с трудом удавалось выбраться из постели, не говоря уже о том, чтобы провести с нами весь день. Иногда у него было похмелье; но все чаще депрессия, которая становилась все тяжелее. Если у нас не было ничего запланировано, папа находил предлоги, чтобы нас оставить, говоря, что ему нужно работать или выполнить поручения бабушки.

Однажды папа рассказал нам, что получил работу управляющего разносчиками газет. Я некоторое время разносила газеты, и, насколько могу судить, он имел в виду, что из багажника своей машины передавал газеты мальчикам, которые их доставляли, а затем собирал за них деньги, когда каждый из них завершал свой маршрут. Как-то раз он сказал, что заработал 100 долларов за один день, что казалось мне огромными деньгами.

В один из вечеров мы обедали у папы с его девушкой, Джоанной. Я предпочитала приходить, когда ее там не было: было в ней что-то отталкивающее. Она не предпринимала ни малейших попыток сблизиться со мной и Фрицем. Мало того, она отпускала фразочки типа «Фредди, подпали мою сигу» (при том что английский не был ее родным языком), которые вскоре стал употреблять и папа.

Мы только что закончили обедать, когда я принялась во всех подробностях излагать приключения, которые этим днем произошли у меня с мамой в банке. Пока она стояла в очень длинной очереди, я подошла к одному окошку и заполнила депозитные бланки всеми возможными псевдонимами и дикими суммами денег, которые планировала снять, для того чтобы профинансировать различные свои проекты. Я едва сдерживалась, настолько смешной мне казалась вся эта затея. Но когда я рассказала им об этих таинственных личностях, секретных снятиях денег и моих дьявольских планах по их распределению, вид у папы стал подозрительным.

«Мистер Тости об этом знает?» – спросил он.

Если бы я уделила этому больше внимания, то могла бы догадаться, что мне следует остановиться, но я подумала, что он шутит, так что продолжила свой рассказ.

Папа стал крайне возбужден, наклонился вперед и ткнул в меня пальцем: «Что ты делала?» Мой отец мог быть угрюмым, но я редко видела его таким злым и почти никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Я растерялась и попыталась отмотать свое повествование назад к моменту, когда он начал думать, что я совершила что-то плохое. Но такого момента просто не было, и мои попытки объяснить, что на самом деле произошло, лишь еще больше возбудили его.

«Если об этом узнает мистер Тости, у меня будут неприятности с твоим дедом».

Джоанна накрыла своей рукой руку папы, как будто для того, чтобы переключить его внимание с меня. «Фредди, – сказала она, – это ерунда».

«Что значит “ерунда”? На самом деле это охренительно серьезно!»

От такой грубости меня передернуло.

В этот момент и Джоанна, и я поняли, что разговаривать с ним бесполезно. Он был пьян и застрял в какой-то старой истории. Я старалась это ему объяснить и успокоить, но все зашло слишком далеко. А мне было всего восемь лет.

Летом 1975 года Дональд устроил пресс-конференцию, на которой представлял эскизы архитектурных решений отеля Grand Hyatt, как будто уже получил контракт на его строительство на месте старого Commodore Hotel, рядом с Центральным вокзалом на 42-й улице. СМИ преподнесли его притязания как уже свершившийся факт.

Тем же летом, незадолго до того, как Фрицу и мне предстояло уезжать в лагерь, папа сказал маме, что у него есть новости. Она пригласила его на обед. Когда папа позвонил, я открыла дверь. Он был одет, как одевался почти всегда – черные брюки и белая рубашка, – но брюки были отглажены, рубашка хрустела, а волосы зачесаны назад. Я никогда не видела его таким красивым.

Пока мама резала салат, папа жарил мясо на нашей маленькой террасе. Когда еда была готова, мы сели за маленький стол у террасы, оставив дверь открытой, чтобы теплый летний ветерок заходил внутрь. Мы пили воду и холодный чай.

«В конце лета я переезжаю в Уэст-Палм-Бич[31], – рассказал он нам. – Я нашел отличную квартиру на берегу залива с пирсом за домом». Он уже выбрал лодку, и, когда мы будем его навещать, он будет брать нас рыбачить и кататься на водных лыжах. И пока он говорил, он выглядел счастливым и уверенным в себе – и спокойным. Мы все согласились с тем, что это правильное решение; и в первый раз за долгое время у нас появилась надежда.

Глава 8

Вторая космическая скорость

Я сидела за обеденным столом и рассматривала туфельку, пытаясь сообразить, что это значит. Я просмотрела все оставшиеся под елкой коробки в надежде на то, что, возможно, ее близняшка упакована отдельно, но нет, она была в единственном числе – туфелька на десятисантиметровом каблуке из золотой парчи, наполненная карамельками. Карамельки и сама туфелька были завернуты в целлофан. Интересно, откуда эта штука взялась? Выигрыш в лотерею или благодарность за визит гостю мероприятия?

Из кухни через кладовую вошел Дональд. Проходя мимо меня, он спросил: «Что это?»

«Это подарок от тебя».

«Правда?» С минуту он ее разглядывал. «Ивана!» – крикнул он по направлению к фойе. Та стояла по другую сторону от елки рядом с гостиной. «Ивана!»

«Что, Дональд?»

«Здорово!» он указал на туфельку, и она улыбнулась. Возможно, он решил, что туфелька действительно из чистого золота.

Все это началось в 1977 году с набора нижнего белья из Блума (розничная цена – 12 долларов)[32], моего первого рождественского подарка от Дональда и его молодой жены Иваны. В том же году они подарили Фрицу обтянутый кожей ежедневник. Он выглядел так, как будто предназначался для кого-то постарше, но был действительно очень милый, и я чувствовала себя слегка ущемленной, пока мы не поняли, что он двухлетней давности. Хорошо хоть, что у нижнего белья нет срока годности.

На праздники Дональд и Ивана подкатывали к Дому либо на дорогущих спортивных машинах, либо на лимузине с шофером, и их автомобиль был даже длиннее, чем дедушкин. Они вплывали в фойе как знаменитости: Ивана – в мехах, шелках, с эпатажной прической и макияжем, Дональд – в дорогом костюме-тройке и сияющих туфлях. Все остальные в сравнении с ними выглядели консервативно и немодно.

Я росла, думая, что Дональд выбился в люди самостоятельно и в одиночку построил бизнес, который превратил нашу фамилию в бренд, а моего деда, провинциального и скучного, заботит единственный вопрос, как заработать и сохранить деньги. В обоих случаях я была крайне далека от правды. Статья в New York Times, опубликованная 2 октября 2018 года и раскрывшая огромное число предполагаемых мошенничеств и полузаконных и незаконных операций, которыми на протяжении нескольких десятилетий занималась моя семья, содержит такой параграф:

Фред Трамп и его компании начали предоставлять большие займы и кредитные линии Дональду Трампу. Эти займы затмевали все, что получали остальные Трампы, это был настоящий поток, временами настолько постоянный, будто у Дональда Трампа был склад денег. Возьмем, к примеру, 1979 год, когда он согласно сведениям, предоставленным Комиссией по контролю за азартными играми в Нью-Джерси, взял в долг 1,5 миллиона долларов в январе, 65 000 долларов в феврале, 122 000 долларов в марте, 150 000 долларов в апреле, 192 000 долларов в мае, 226 000 долларов в июне, 2,4 миллиона долларов в июле и 40 000 долларов в августе.

В 1976 году, когда Рой Кон предложил Дональду и Иване подписать брачный договор, условия компенсации Иваны рассчитывались исходя из размера состоянии Фреда, потому что в то время оно было единственным источником дохода Дональда. Я слышала от бабушки, что дополнительно к алиментам и расходам на содержание детей и жилье, договор, по настоянию Иваны, включал деньги «на черный день» в размере 150 000 долларов. Договор о расторжении брака моих родителей также базировался на капитале моего деда, но один только бонус Иваны в 150 000 долларов стоил больше двадцати лет ежемесячных чеков в 600 долларов, которые в качестве алиментов получала моя мать.

До Иваны все наши праздники проходили одинаково однообразно. Мое Рождество в пять лет было неотличимо от моего Рождества в одиннадцатилетнем возрасте. Порядок никогда не менялся. В 13:00 мы входили в Дом через парадную дверь, таща кучу подарков, обменивались рукопожатиями и воздушными поцелуями, а затем собирались в гостиной на креветочный коктейль. Как и парадной дверью, гостиной мы пользовались дважды в году. Папа присутствовал, но каких-либо воспоминаний об этом присутствии у меня не сохранилось.

Праздничные обеды в День благодарения и на Рождество были абсолютно одинаковыми, хотя однажды в Рождество бабушка опрометчиво приготовила вместо индейки ростбиф. Блюдо всем понравилось, но Дональд и Роберт были страшно недовольны. Бабушка весь обед просидела с поникшей головой и сложенными на коленях руками. А когда уже казалось, что тема исчерпана, один из них произнес что-то типа: «Господи, мам, не могу поверить, что ты не сделала индейку».

Как только Ивана стала частью семьи, она устроилась рядом с Дональдом во главе стола, где он сидел по правую руку от деда, единственный равный ему. Ближайшее их окружение (Мэриэнн, Роберт и Ивана) представляло собой клаку, единственной задачей которой было поддерживать Дональда, следовать за ним в разговоре и держаться с ним так, как будто он был здесь самым важным. Я думаю, что поначалу это было простой уловкой – Мэриэнн и Роберт рано усвоили, что перечить очевидному любимчику отца бессмысленно. «Я никогда против отца не шла, – говорила Мэриэнн. – Ни разу». По течению плыть было проще. Главы администрации Дональда являют собой наглядный пример этого феномена. Джон Келли (по крайней мере, некоторое время) и Мик Мулвани (без каких-либо оговорок) вели себя точно так же – пока не были изгнаны за то, что были недостаточно «лояльны». С лизоблюдами именно так всегда и происходит. Вначале они молча взирают на происходящие безобразия; затем путем бездействия становятся их соучастниками. В конечном итоге, когда Дональду требуется козел отпущения, они обнаруживают, что являются просто расходным материалом.

Со временем несоответствие между тем, как Фред обращался с Дональдом и как – с остальными своими детьми, стало до боли очевидным. Для Роба и Мэриэнн было проще придерживаться линии партии в надежде на то, что отношение к ним не станет еще хуже (на то же, по-видимому, сейчас ежедневно рассчитывают и республиканцы в Конгрессе). Они прекрасно знали о том, что произошло с моим отцом, когда у него не получилось соответствовать ожиданиям Фреда. Что же до остальных – там, на другом конце стола, – то мы были просто штатным излишеством; нашим делом было заполнять собой стулья.

Через год после туфельки из золотой парчи, подарочная корзина, полученная мною от Дональда и Иваны, побила все рекорды: это был однозначный «передарок», бесполезный и демонстрировавший страсть Иваны к целлофану. Распаковав ее, между консервными банками с сардинами и маслинами, коробкой крекеров и салями на выстилавшей дно корзины оберточной бумаге я заметила круглую вмятину, по всей видимости, образованную еще одной баночкой, которая там когда-то лежала. Подошел мой кузен Дэвид и, указывая на пустое место, спросил: «Что это было?»

«Не представляю. Думаю, то, что с этим сочетается», – ответила я, держа в руках коробку с крекерами.

«Наверно, икра», – смеясь, сказал он. Я пожала плечами, понятия не имея о том, что такое икра.

Я подхватила корзину за ручку и пошла к куче подарков, которые складировала рядом с лестницей. По пути, проходя мимо Иваны и бабушки, я приподняла корзину и сказала: «Спасибо, Ивана», – а потом поставила ее на пол.

«Это твое?»

Вначале я подумала, что она говорит о подарочной корзине, но она имела в виду экземпляр журнала Omni, возлежавший на груде уже открытых мною подарков. Omni, научно-популярный и научно-фантастический журнал, выпускавшийся с октября того года, был моей новой страстью. Я только что купила декабрьский номер и захватила его с собой в надежде на то, что между креветочным коктейлем и обедом у меня будет шанс закончить чтение.

«А, да».

«Боб, издатель, – один из моих друзей».

«Не может быть! Я люблю этот журнал».

«Я тебя представлю. Ты приедешь в город и встретишься с ним».

Конечно, это было не настолько головокружительно, как если бы мне сказали, что я познакомлюсь с Айзеком Азимовым, но очень близко к тому. «Ух, ты. Спасибо».

Я наполнила тарелку и отправилась наверх в комнату папы, где он провел целый день, слишком подавленный, чтобы присоединиться к нам. Он сидел, слушая свой портативный радиоприемник. Я протянула ему тарелку, но, не проявив никакого интереса, он поставил ее на маленький прикроватный столик. Я рассказала ему о щедром обещании Иваны.

«Погоди-ка; кому-кому она хочет тебя представить?»

Я никогда не забуду это имя. Сразу после разговора с Иваной я заглянула на страницу с выходными данными журнала, и там был он – Боб Гуччионе, издатель.

«Ты собираешься встретиться с парнем, который издает Penthouse?» Даже в свои тринадцать лет я знала, что такое Penthouse[33]. Невозможно, чтобы мы говорили об одном и том же человеке. Папа хмыкнул и сказал: «Не думаю, что это хорошая идея». И неожиданно то же самое подумала и я.

Видеть, какие подарки получала моя мать, было совсем не смешно. Почему до сих пор ожидалось, что она будет посещать семейные торжества, было загадкой, но еще большей загадкой было то, почему она приходила. Ясно же, что Трампы желали ее видеть не больше, чем она хотела там присутствовать. Некоторые подарки, которые они ей дарили, были довольно милыми, но они всегда покупались в менее дорогих магазинах, чем то, что предназначалось для Иваны и жены Роберта, Блейн. Хуже того, многие из них однозначно передаривались. Сумочка, полученная ею однажды от Иваны, принадлежала к люксовым маркам, но в ней лежал использованный бумажный носовой платок.

После обеда и открытия подарков мы разбрелись – кто-то пошел на кухню, кто-то на задний двор, а остальные в библиотеку, где я, скрестив ноги, сидела на полу у двери. Издали я смотрела по телевизору то ли «Годзиллу», то ли футбольный матч – что там в тот момент включили Дональд и Роб. Через какое-то время я заметила, что мамы поблизости нет. Поначалу я не волновалась, но, когда она не вернулась, я пошла ее искать. Я проверила кухню, но там были только бабушка и тети. Я вышла на задний двор, где мой брат и Дэвид гоняли мяч. Когда я спросила Фрица, где она, он сказал: «Без понятия», явно без интереса. Со временем мне уже не нужно было спрашивать, я уже знала, где ее найду, но в тот первый раз я запаниковала.

Мама сидела в столовой, совсем одна. К тому времени стол уже опустел, и единственным свидетельством недавнего обеда было несколько салфеток, валявшихся на полу. Я стояла в дверном проеме, надеясь, что она меня заметит и что мое присутствие снова приведет ее в движение. Я боялась проронить хоть слово, не хотела нарушать ее покой. А когда с кухни просочился звон посуды и разговор об остатках еды и мороженом, я приблизилась к столу из красного дерева в угасающем свете дня. Свечи почти догорели, но мне хотелось, чтобы было еще темнее, чтобы мне не пришлось видеть мамино лицо, такое на нем было написано страдание.

Аккуратно, чтобы к ней не прикоснуться, я села на стул рядом с ней. Я никак не могла ее утешить, могла лишь просто побыть с ней рядом.

За восемь месяцев до подарка с нижним бельем Дональд и Ивана поженились в церкви Marble Collegiate и устроили прием в клубе «21». Наши с мамой и Фрицем места находились за одним столом с кузенами, а папы там не было. Ложь, которую рассказывала семья, состояла в том, что папу якобы попросили быть другом жениха и свадебным ведущим (роль, которая в действительности досталась Джои Бишопу[34]), но семья решила, что ему нужно остаться во Флориде, чтобы позаботиться о дяде Вике, зяте бабушки. На самом деле мой дед просто не хотел, чтобы он присутствовал на свадьбе, и ему было сказано не приезжать.

Пока Дональд бороздил Манхэттен в поиске домов, продающихся за долги, я почти каждую неделю теряла десятки тысяч долларов. По пятницам после школы я приходила домой к своей подруге, и мы играли в «Монополию»: удваивали количество домов и гостиниц, удваивали свой капитал. Это занятие превращалось в марафон, растягивавшийся на все выходные. Одна игра могла длиться от тридцати минут до нескольких часов. Единственной постоянной во всей игре были мои результаты: я проигрывала каждый раз, когда садилась играть.

Для того чтобы дать мне фору (а моей подруге – некий стимул), мне позволялось брать в банке все более несусветные кредиты и в конце концов занимать и у своего противника. Мы вели учет моего невероятно большого долга, записывая суммы, которые я была должна, в длинные колонки на обороте коробки от игры.

Несмотря на мою убийственно плохую игру, стратегию я никогда не меняла: я скупала все участки земли в Атлантик-Сити, на которых останавливалась, и ставила на них дома и гостиницы, даже когда у меня не было шансов окупить вложенный капитал. Я удваивала и утраивала ставки, независимо от того, как много теряла. В кругу моих друзей бродила отличная шутка о том, что я, внучка и племянница заправил в сфере недвижимости, совершенно в этом не разбиралась. Оказалось, однако, что у Дональда со мной все-таки было кое-что общее.

После смерти папы Дональд как-то высказал предположение о том, что «им» (имея в виду себя и моего деда) следовало бы «позволить» Фредди делать то, что он любил и с чем прекрасно справлялся (управлять самолетом), а не заставлять его делать то, что он ненавидел и что у него не получалось (управлять недвижимостью). Но нет никаких свидетельств, доказывающих то, что моему отцу не хватало навыков для того, чтобы руководить Trump Management, точно так же как нет подтверждений тому, что у Дональда они были.

Однажды ночью в 1978 году папа проснулся в своей квартире на West Palm Beach от невыносимой боли в животе. У него получилось добраться до машины и доехать до больницы скорой помощи. Позднее он рассказывал маме, что когда туда приехал, то сразу заходить не стал. Он сидел в машине и думал, а стоит ли ему вообще беспокоиться. Возможно, было бы проще, думал он, если бы все на этом и закончилось. Единственным, что заставило его обратиться за помощью, была мысль обо мне и Фрице.

Папа был серьезно болен, и его перевели в больницу Майами, где врачи диагностировали у него порок сердца, требующий операции. Фред распорядился, чтобы Мэриэнн вылетела во Флориду, забрала его из больницы и доставила назад в Нью-Йорк. Это будет последней поездкой папы на север. После трех лет во Флориде он возвращался домой.

В Нью-Йорке врачи обнаружили, что у папы поврежден митральный клапан и его сердце опасно увеличивается в объеме. Ему предложили экспериментальную процедуру по замене клапана на здоровый, из свиного сердца.

Когда мы с мамой пришли в Дом, чтобы навестить папу за день до операции, там уже была Элизабет. Она сидела с ним в его крошечной детской спальне, которую мы называли «кельей». Он лежал в своей кровати, и я поцеловала его в щеку, но рядом с ним не села из страха что-нибудь ему повредить. Я и раньше видела папу больным – пневмонией, желтухой, запоем, отчаянием, – но сейчас его состояние было шокирующим. Ему еще не было и сорока, но выглядел он изможденным восьмидесятилетним стариком. Он рассказал нам об операции и клапане свиньи, и мама сказала: «Фредди, хорошо, что ты не иудей». Мы все рассмеялись.

Восстановление было долгим, и папа остался в Доме поправляться. Через год после операции его самочувствие улучшилось, но ему уже никогда не будет настолько хорошо, чтобы снова жить самостоятельно. Возможно, что отчасти причиной этому были финансы. Он снова начал работать у моего деда, но на этот раз в группе текущих ремонтов. Неудивительно что, кроме нескольких перерывов на реабилитацию, он никогда не переставал пить. Однажды он сказал мне, что один из его врачей его предупреждал: «Если ты выпьешь еще одну рюмку, она тебя убьет». Даже операции на открытом сердце оказалось недостаточно, чтобы его остановить.

В том году папа отмечал День благодарения с нами – впервые с тех пор, как вернулся в Нью-Йорк. Он сидел рядом со мной на бабушкином краю стола, бледный и худой как привидение.

Посреди обеда бабушка закашлялась. «Ты в порядке, мам?» – спросил папа. Казалось, что больше никто ничего не заметил. Пока она продолжала отчаянно кашлять, несколько человек на другом конце стола оторвались от тарелок, чтобы посмотреть, что происходит, но затем снова вернулись к еде.

«Пойдем», – сказал папа, взял бабушку под локоть и аккуратно помог ей встать. Он отвел ее на кухню, откуда начал доноситься шум какой-то возни и жутковатые утробные звуки, издаваемые бабушкой, пока папа проводил прием Геймлиха[35]; он этому научился, когда на рубеже 1960-х и 1970-х годов как волонтер работал водителем машины скорой помощи.

Когда они вернулись, раздались отдельные вялые аплодисменты. «Молодец, Фредди», – сказал Роб с таким выражением, как будто мой отец только что убил комара.

Присутствие Дональда стало ощущаться в Доме постоянно, даже если его там не было. Каждый раз, когда отец хотел пойти на кухню или обратно в свою комнату, ему нужно было пересечь полосу препятствий в виде обложек журналов и газетных статей, усеивавших стол в комнате для завтраков. Начиная с судебного процесса 1973 года имя Дональда не сходило со страниц таблоидов Нью-Йорка, и мой дед собирал все до единой статьи, где о нем упоминалось.

Сделка Grand Hyatt, над которой работал Дональд, когда папа вернулся в Дом, была всего лишь более сложной версией партнерства моего деда и Дональда, сформированного ими в 1972 году в Нью-Джерси. Grand Hyatt изначально стал возможен благодаря отношениям деда с мэром Нью-Йорка Эйбом Бимом. Помимо прочего, Фред щедро финансировал избирательные кампании мэра и губернатора штата Хью Кэри. В организации сделки помогала Луиза Саншайн, осуществлявшая сбор средств на избирательную кампанию Кэри. С целью закрепить договоренности Бим предложил ежегодную налоговую скидку в 10 миллионов на последующие сорок лет. Когда начался снос гостиницы Commondore, пресса Нью-Йорка, с подачи Дональда, постоянно представляла этот проект в виде его исключительно личной заслуги.

Возможно, для того чтобы преодолеть разрыв, расширявшийся между нами с тех пор, как он вернулся в Нью-Йорк, в мае 1981 года папа сказал, что хочет устроить вечеринку в честь моего шестнадцатилетия. Официальное открытие Grand Hyatt состоялось несколькими месяцами ранее, и папа сказал, что попросит Дональда разрешить нам воспользоваться одним из малых банкетных залов. Дональд, который, казалось, горел желанием блеснуть своим новым проектом перед семьей, с готовностью согласился и даже предложил ему скидку.

Несколько дней спустя папа рассказал о своих планах моему деду, когда мы все трое были в комнате для завтраков, с покрывающими стол вездесущими вырезками. «Фред, – раздраженно сказал он, – Дональд занят, ему не до твоей ерунды».

Подтекст был очевиден: Дональд – большой человек, он занимается важными вещами, а ты – нет.

Не знаю, каким образом, но в конечном итоге папе удалось провернуть эту затею. Моя вечеринка должна была состояться.

Большинство моих гостей уже явились, и я стояла в небольшой группе друзей, когда вплыл Дональд. Он подошел к нам и, вместо того чтобы поздороваться, развел руки в стороны и сказал: «Ну что, разве это не здорово?»

Мы все согласились, что это и в самом деле здорово. Я вновь поблагодарила его за то, что он разрешил нам воспользоваться гостиницей, а затем представила его всем.

«Ну и что вы думаете об этом вестибюле? Шикарно, не так ли?»

«Шикарно», – сказала я. Мои друзья кивнули.

«Никто другой не смог бы это потянуть. Вы только взгляните на эти окна».

Я было начала волноваться, что скоро дело дойдет до восхищения плиткой в туалетах, но он увидел моих деда и бабушку, пожал мою руку, поцеловал меня в щеку и, сказав: «Развлекайся, милочка» – пошел к ним. Мой папа сидел за пару столиков от них в полном одиночестве.

Когда я обернулась к друзьям, они все таращили глаза.

«Что это была за хрень?» – спросил один из них.

Летом 1981 года Мэриэнн отвезла моего отца в наркологическую реабилитационную клинику Carrier в Нью-Джерси, расположенную неподалеку от земельного участка, который позднее Дональд превратит в поле для гольфа. Папа проходил там тридцатидневный курс лечения, но делал это без особой охоты. Мэриэнн со своим вторым мужем, Джоном Бэрри, забрали его и отвезли обратно в Дом – пожалуй, худшее из всех мест, где он мог бы находиться. Когда на следующий день она зашла его навестить, папа уже снова пил.

Фредди потерял свой дом и семью, свою профессию, почти всю силу воли и большинство своих друзей. Под конец его родители остались единственными людьми, кто мог о нем позаботиться. И они этому активно сопротивлялись. В итоге его отца приводил в ярость сам факт существования Фредди.

То, как Фред обращался с моим отцом, всегда служило наглядным примером – предупреждением – его остальным детям. В конце концов контроль перерос во что-то совершенно иное. Фред располагал всей властью мучителя, но в результате и сам оказался привязанным к Фредди (в связи с растущей физической зависимостью от него сына из-за алкоголизма и ухудшающегося здоровья), точно так же как раньше всегда пытался прикрутить его к себе. Фред был лишен воображения и не был способен найти выход за рамками обстоятельств, ответственность за которые главным образом лежала на нем. Эта ситуация служила доказательством того, что его власть была не безгранична.

После того как в августе того же года я вернулась из лагеря, я объявила, что хочу отправиться учиться в школу-интернат. Я объяснила папе, что после десяти лет в той же самой ужасно маленькой школе Kew-Forest, в которую ходили мои тети и дяди, я чувствую, что просто задыхаюсь от скуки. Мне хотелось места поинтересней, где есть кампус, лучше условия для занятий спортом и больше перспектив. Папа предупредил меня об опасности оказаться маленькой рыбкой в большом пруду, но, думаю, он понимал, что при всей справедливости моих аргументов мне просто хочется сбежать.

Проблема заключалась в том, что у меня оставалось всего три недели на то, чтобы определиться, куда я хочу поступить, заполнить заявления и быть зачисленной. За последние две недели августа 1981 года мы с матерью объездили почти все закрытые школы Коннектикута и Массачусетса.

Пока я ждала результата, нам необходимо было получить согласие деда, по крайней мере, так сказал мой папа.

Мы оба стояли перед местом, где обычно сидел мой дед (на диванчике в библиотеке), и папа объяснял, что я хочу сделать. «Зачем ей все это? – спросил его мой дед, как будто меня самой там не было. – Kew-Forest – нормальное место». Он входил в тамошний совет попечителей уже почти тридцать лет.

«Пришло время что-то изменить. Ну же, пап. Ей это будет полезно».

Дед начал жаловаться по поводу дополнительных расходов, даже несмотря на то, что деньги пойдут из отцовского траста и это совершенно его не затронет, и еще раз заявил о своей уверенности в том, что Kew-Forest лучше. Но папа не отступил.

Не думаю, что деда и в самом деле волновало, в какую школу я буду ходить, но я была благодарна за то, что папа еще раз выступил на моей стороне.

За день до отъезда в интернат я вышла из квартиры в Highlander и на велосипеде отправилась к дому дедушки и бабушки. Я въехала на подъездную дорожку и прислонила велосипед к высокой кирпичной стене у гаража, затем по ступеням поднялась к тропинке, ведущей к заднему входу.

В этот день в самом начале сентября на заднем дворе все было тихо. Я перепрыгнула через две ступеньки, ведущие на бетонную веранду, и позвонила в звонок. Уличной мебели здесь не было, просто пустой цементный пол. Единственным человеком, который когда-либо ею пользовался, когда мы были моложе, был мой дядя Роб. Одно время здесь стояло несколько кованых стульев, и когда он приезжал домой на выходные, то составлял их вместе, используя один как подставку для ног, намазывался детским маслом и пристраивал под подбородок свой складной мини-солярий.

Шли минуты. Я уже собиралась позвонить еще раз, когда дверь наконец открыла моя бабушка. Казалось, она удивилась при виде меня. Я потянула на себя сетчатую дверь, чтобы войти, но бабушка осталась в проходе.

«Привет, бабуль. Я пришла повидаться с папой».

Бабушка стояла, вытирая руки о передник, напряженная, как будто я только что поймала ее за каким-то непристойным занятием. Я напомнила ей, что завтра уезжаю в школу. Она была довольно высокой, а с волосами, собранными на макушке в жесткий пучок, она выглядела как никогда суровой. Она не двинулась с места, чтобы меня впустить.

«Твоего отца нет дома, – сказала она. – Я не знаю, когда он вернется».

Я была в растерянности. Я знала, что отец хотел со мной попрощаться, мы говорили об этом несколько дней назад. Я решила, что он забыл, что я собираюсь прийти. За последний год он часто забывал о наших планах. Не то чтобы я удивилась, но что-то все же было не так. Прямо над тем местом, где мы с бабушкой стояли, из открытого окна спальни моего отца доносился звук радио.

Я пожала плечами, притворяясь, что мне все равно. «Ну ладно. Попроси его позднее мне позвонить». Я приблизилась, чтобы ее обнять, и она холодно со мной обнялась. Развернувшись, чтобы уходить, я услышала, как дверь закрылась. Я пошла вниз по тропинке, потом по ступенькам спустилась к подъездной дорожке, села на велосипед и поехала домой. Наутро я уехала в школу. Папа мне так и не перезвонил.

Я смотрела кино в новеньком актовом зале школы Ethel Walker, когда проектор погас и включили свет. Ученики собрались, чтобы посмотреть «Другую сторону горы», вдохновляющую историю об олимпийце-лыжнике, оставшемся парализованным из-за происшествия в горах. Вместо этого случайно привезли «Другую сторону полуночи» – фильм на совершенно другую тему со сценой изнасилования в самом начале. Преподаватели пребывали в легком смятении, старясь сообразить, что делать дальше, пока студенты покатывались от смеха.

И когда я сидела, болтая и смеясь с детьми из моего общежития, то увидела Диану Данн, преподавательницу физкультуры, прокладывавшую свой путь через толпу. Данн была также инструктором в морском лагере, в который я ездила каждое лето, так что я знала ее с тех пор, как была еще ребенком. Для всех остальных в Walker она была мисс Данн, что просто не укладывалось у меня в голове. В лагере она была Данн, а я – Трамп, так мы и продолжили друг друга называть. В том, что я решила пойти в эту школу, в значительной степени была ее заслуга, и на тот момент, когда я провела в школе всего лишь две недели, она по-прежнему оставалась единственным человеком, которого я по-настоящему знала.

Когда она мне помахала, я улыбнулась и сказала: «Привет, Данн».

«Трамп, тебе нужно позвонить домой», – ответила она. В руке она сжимала клочок бумаги, но мне его не отдала. Она выглядела взволнованной.

«Что случилось?»

«Тебе нужно позвонить матери».

«Прямо сейчас?»

«Да. Если ее не будет дома, позвони дедушке и бабушке». Она говорила со мной так, как будто заучила свою роль на память.

Было почти десять часов вечера, и я никогда не звонила дедушке и бабушке так поздно, но папа и бабушка часто бывали в больнице – папа из-за длительной истории злоупотребления алкоголем и табаком, а бабушка в связи с постоянными переломами костей по причине остеопороза. Так что я не очень беспокоилась – а точнее, не думала, что на этот раз это что-то более серьезное, чем обычно.

Мое общежитие примыкало к актовому залу, поэтому я вышла на улицу, пересекла овальную лужайку между ними и поднялась по лестнице на два пролета до своего этажа. Платный телефон висел на площадке лестничной клетки сразу рядом с дверью.

Я заказала оплаченный вызов матери, но ответа не было, так что я позвонила в Дом. Бабушка ответила и согласилась оплатить звонок – значит, весь сыр-бор был не из-за нее. После быстрого невнятного «привет», она сразу передала трубку деду.

«Да», – сказал он, отрывисто и по-деловому, как всегда. На секунду мне показалось, что все это ошибка и что на самом деле ничего не случилось. Но ведь был же какой-то срочный вопрос, ради которого меня выпроводили из актового зала. Я также видела и то, как в глазах у Данн мелькала паника, пока она искала меня в зале. Я гораздо позднее сообразила, что уже тогда она все знала.

«Что случилось?» – спросила я.

«Твоя мать только что ушла, – сказал он. – Она будет дома через несколько минут». Я практически видела, как он стоит у телефонного столика в полутемной библиотеке, в накрахмаленной белой рубашке, красном галстуке и синем костюме-тройке, и как ему не терпится со мной покончить.

«Ну так что случилось?»

«Твоего отца забрали в больницу, но беспокоиться не о чем», – сказал он так, как будто сообщал прогноз погоды.

Я могла бы повесить трубку сразу после этого. Я могла бы вернуться и предпринять новую попытку построить отношения с моими новыми одноклассниками в новой школе.

«Это его сердце?» Это было неслыханно для меня – вообще для всех, кроме Дональда, – хоть в чем-то идти против моего деда, но ведь существовала явная причина, почему мне было сказано позвонить.

«Да».

«Тогда это серьезно».

«Да, я бы сказал, что это серьезно». Наступила пауза, во время которой, возможно, он решал, сказать ли мне правду или нет. «Иди спать, – наконец произнес он. – А утром позвони матери». И повесил трубку.

Я стояла на лестничной клетке с трубкой в руке, не вполне понимая, что делать дальше. Этажом выше хлопнула дверь. Затем последовал звук шагов, он нарастал. Мимо меня прошла пара студентов по пути на первый этаж. Я повесила трубку, снова ее сняла и еще раз попробовала позвонить матери.

На этот раз она ответила.

«Мам, я только что говорила с дедушкой. Он сказал, что папа в больнице, но не рассказал, что происходит. Папа в порядке?»

«У него был сердечный приступ», – ответила мать.

С момента, когда она начала говорить, время потекло иначе. Или, возможно, я просто не помню именно тот следующий момент и действие шока было ретроактивным. Так или иначе, но мать продолжала говорить, однако я не слышала ни единого слова из того, что она сказала. Насколько я могу судить, наш разговор не прерывался, но его части для меня никогда не существовало.

«У него был сердечный приступ?» – эхом повторила я последние слова, которые услышала, как будто и не упустила что-то жизненно важное.

«Ах, Мэри, он умер, – мать начала плакать. – Я действительно когда-то его любила», – сказала она.

И пока она продолжала говорить, я сползала по стене до тех пор, пока не оказалась сидящей на полу лестничной площадки. Я уронила трубку – она повисла на проводе – и ждала.

Как-то днем, в субботу 26 сентября 1981 года, бабушка или дед вызвали скорую. Тогда я не знала, но, оказывается, уже три недели мой отец был серьезно болен. И в первый раз кто-то потрудился обратиться к врачам.

Бабушка была завсегдатаем в больницах Jamaica, Booth Memorial и Medical Center. Папа тоже несколько раз проходил лечение в Jamaica. Там родились все дети дедушки и бабушки, так что семья имела длительную историю отношений с персоналом и администрацией больницы. Дедушка и бабушка жертвовали этой больнице миллионы долларов, а в 1975 году в честь бабушки был назван Павильон для ухода за больными и реабилитации. Что же касается Booth Memorial, бабушка принимала самое активное участие в волонтерской деятельности тамошней Армии спасения – и именно там я в детстве долгое время лечилась от тяжелой формы бронхиальной астмы. Одного звонка было бы достаточно для того, чтобы гарантировать лучшее лечение в любой из этих клиник. Но звонка не последовало. «Скорая» отвезла отца в больницу Queens Hospital Center. С ним никто не поехал.

После того, как «скорая» уехала, дедушка и бабушка позвонили остальным свои четырем детям, но смогли дозвониться только до Дональда и Элизабет. К тому времени, как они приехали, из информации, полученной из больницы, следовало, что отец в крайне тяжелом состоянии. Но никто к нему так и не поехал.

Дональд позвонил моей матери, чтобы сообщить о случившемся, но у нее было постоянно занято. Он связался с управляющим нашим зданием и попросил его набрать её по внутренней связи.

Мама сразу же позвонила в Дом.

«Врачи считают, что Фредди, возможно, не справится, Линда», – сказал ей Дональд. Моя мать даже не знала, что папа болен.

«Ничего, если я приду в Дом, чтобы быть там, если будут новости?» Она не хотела оставаться одна.

Когда мама в скором времени прибыла, дедушка и бабушка сидели у телефона в библиотеке одни; Дональд и Элизабет ушли в кино.

Пока мама с ними сидела, все в основном молчали. Пару часов спустя вернулись Дональд с Элизабет. Когда они услышали, что все без изменений, Дональд ухал, а Элизабет (которой в то время было почти сорок) сделала чашку чая и пошла наверх в свою спальню. Когда моя мать уже собиралась уходить, раздался звонок. Звонили из больницы. Они сообщили, что в 21:20 мой папа умер. Ему было сорок два.

Никто не поехал забирать меня из школы, но они договорились, что следующим утром меня посадят на автобус. Данн отвезла меня в Хартфорд к автостанции Greyhound, где я села в автобус, следующий до автовокзала на Манхэттене. Встретившись в городе, мы с мамой и братом поехали в Дом, где в комнате для завтраков уже собралась вся семья, чтобы обсудить похороны. Там были Мэриэнн с сыном, моим кузеном Дэвидом; дядя Роберт и Блейн; Дональд, Ивана (почти на восьмом месяце беременности Иванкой) и их трехлетний сын Донни. Нам с мамой и братом не было сказано почти ничего. Были некоторые попытки вымученной сердечности (главным образом, со стороны Роба), но они не встретили ответной реакции и вскоре прекратились. Дед и Мэриэнн разговаривали на пониженных тонах. Бабушка переживала по поводу того, что ей надеть на поминки; дед выбрал для нее черный брючный костюм, но он ее не устраивал.

После обеда мы поехали в похоронное бюро примерно в десяти минутах от Дома на закрытое прощание. Прежде чем зайти в главное помещение, где на помосте уже был установлен гроб, я спросила дядю Роберта, не могу ли я кое-что с ним обсудить. Я отвела его в небольшую нишу дальше по коридору от комнаты для посещений. «Я хочу увидеть тело папы». Я не видела причин не говорить прямо. У меня не было на это времени.

«Ты не можешь, Мэри. Это невозможно».

«Роб, это важно». У меня не было религиозных побуждений, и я не считала, что так будет правильно; раньше я никогда на похоронах не была и ничего не знала о принятых правилах. Хотя я и знала, что мне нужно увидеть отца, я не могла выговорить почему. Как я могла сказать: «Я не верю, что он мертв. У меня нет никаких причин, чтобы в это верить. Я даже не знала, что он был болен»? Я могла лишь просить: «Мне нужно его увидеть».

Роб помолчал и, наконец, сказал: «Нет, милочка. Твоего папу кремируют, и его тело не подготовлено. Было бы ужасно, если бы это стало твоим последним воспоминанием о нем».

«Мне все равно». Я была в отчаянии и не понимала почему. Роб посмотрел на меня, а затем развернулся, чтобы уйти. Я заступила ему путь: «Пожалуйста, Роб».

Он постоял немного, а затем зашагал по коридору. «Пойдем, – сказал он. – Нам пора войти».

В понедельник, между двумя сеансами прощания, семья поехала в Дом перекусить. По пути Дональд и Ивана заехали в супермаркет и набрали большое количество расфасованных мясных нарезок, которые Мэриэнн и Элизабет разложили на столе в комнате для завтраков, и мы ели (или не ели) в относительном молчании.

У меня аппетита не было, в разговоре я участия не принимала, так что вышла из комнаты, чтобы побродить по дому, как делала это в детстве. Я шла к черной лестнице, что напротив двери в библиотеку, и заметила Дональда с телефонной трубкой в руке. Я не знала, закончил ли он говорить или только собирается позвонить, но, увидев, что я стою в коридоре, он повесил трубку. Мы оба молчали. Я не видела Дональда со Дня матери, который мы отмечали в загородном клубе моего дедушки на Лонг-Айленде. Слез ни от кого, кроме бабушки, я не ждала, но было видно, что и Дональд, и (особенно) дед восприняли смерть моего папы без особого волнения.

«Привет, Дональд».

«Как дела, милочка?» Иногда я задавалась вопросом, знает ли хоть один из моих дядей, как меня на самом деле зовут.

«Папу кремируют, да?» Я очень давно знала, что папа именно этого хотел. Он совершенно против того, чтобы его похоронили в земле, – именно это он сказал моей матери после того, как они поженились. Его настойчивость в этом вопросе граничила с одержимостью, вот почему я узнала об этом еще до того, как мне исполнилось десять лет.

«Все верно».

«А что потом? Его же не похоронят, ведь так?»

По его лицу пробежала тень раздражения. Было ясно, что он не хочет продолжать этот разговор. «Думаю, что похоронят».

«Но это же ерунда какая-то, ты же понимаешь?»

«Это то, чего хотел твой папа». Он снял трубку. Когда он заметил, что я не двигаюсь с места, он пожал плечами и начал набирать номер.

Я развернулась и стала подниматься по черной лестнице. На одном конце длинного коридора второго этажа располагалась угловая спальня Элизабет, а спальня Мэриэнн была на противоположной стороне от их совместной ванной комнаты; на другом конце – общая спальня Дональда и Роберта, декорированная голубыми с золотом покрывалами и занавесками в тон. Непосредственно к ней примыкала главная спальня дедушки и бабушки, которая была значительно большего размера и включала гардеробную бабушки с зеркальными стенами. Посредине коридора была келья. Папина кровать была разобрана, обнажая тонкий матрас. На маленьком прикроватном столике все еще стояло его портативное радио. Дверь в шкаф была открыта, и я увидела несколько белых расстегнутых рубашек, неровно висящих на плечиках. Даже в этот солнечный день единственное окно пропускало совсем немного света, и полутемная комната выглядела очень аскетичной. Я подумала, не следует ли мне войти, но мне там совершенно нечего было делать. Я направилась вниз.

Прощание совпало с первым днем праздника Рош ха-Шана[36], но многие папины товарищи по братству все же пришли. Его друг Стю, часто присутствовавший на обедах и благотворительных мероприятиях в больнице со своей женой Джуди, возможно, знал мою семью лучше остальных папиных друзей, не считая Билли Дрейка. Стю увидел, что мой дед стоит один в дальнем конце комнаты, и подошел, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Мужчины пожали друг другу руки, и после выражения соболезнования Стю сказал: «Кажется, ситуация на рынке недвижимости сложная. Надеюсь, у Дональда все в порядке. Его имя часто мелькает в новостях, и складывается впечатление, что он должен банкам много денег».

Фред положил руку на плечо друга своего мертвого сына и с улыбкой сказал: «Не беспокойся о Дональде, Стюарт. У него все будет отлично». Дональда в комнате не было.

Мой брат прочитал единственную надгробную речь (или, по крайней мере, единственную, которую я запомнила), она была записана на клочке бумаги, возможно, пока он летел в самолете из Орландо, где он был студентом второго курса колледжа. Он вспоминал, как хорошо они проводили время вместе с папой, в основном это происходило, когда я была еще слишком мала, чтобы это помнить, но отказался избегать фундаментальной правды о жизни моего отца. В одном месте он назвал отца изгоем в собственной в семье, и среди гостей раздались слышимые вздохи изумления. Наконец-то я испытывала возбуждение узнавания и чувство восстановленной справедливости. Мой брат, у которого всегда гораздо лучше, чем у меня, получалось договариваться с семьей, осмелился сказать правду. Я восхищалась его прямотой, но также завидовала тому, что, по-видимому, у него сохранилось намного больше хороших воспоминаний об отце, чем у меня.

Когда прощание уже подходило к концу, я наблюдала, как люди начали выстраиваться в очередь, проходить мимо гроба, останавливаться с закрытыми глазами и со сложенными руками – иногда вставая на колени на низкую банкетку, которая, казалось, именно для этой цели там и находилась, – и затем отходили.

Когда очередь дошла до моей тети Элизабет, она принялась безудержно рыдать. Всплеск ее чувств резко диссонировал со сдержанностью окружающих, и люди смотрели на нее с внутренней тревогой. Но никто к ней не подошел. Она положила руки на гроб и опустилась на колени. Ее тело так сильно сотрясалось, что она потеряла равновесие и боком упала на пол. Я смотрела, как она падает. Она лежала там, как будто не понимая, где находится и что здесь делает, и продолжала плакать. Наконец с другого конца комнаты, где они разговаривали с моим дедом, подошли Дональд и Роберт. Дед остался стоять, где стоял.

Мои дяди подняли Элизабет с пола. Она висела между ними, пока они выводили ее из комнаты.

Наконец, я нерешительно подошла к гробу. Он казался невозможно маленьким, и я подумала, что это какая-то ошибка. Не может быть, чтобы мой отец, ростом почти 1 метр 88 сантиметров, поместился внутри этого ящика. Я проигнорировала банкетку и осталась стоять. Я склонила голову, старательно сосредоточившись на латунной фурнитуре гроба. В голову ничего не приходило.

«Привет, пап», – наконец прошептала я. Я не знала, о чем мне думать, пока я стояла там, глядя вниз, но потом мне пришло в голову, что, возможно, я стою не на том конце гроба и что разговор, который я пытаюсь вести с отцом, был адресован его ногам. В ужасе я сделала шаг назад и вернулась к друзьям.

Церковной церемонии не было. Гроб переместили в крематорий, и мы ненадолго встретились в часовне по соседству – яркой, странно пронизанной солнцем, – где священник неопределенного вероисповедания продемонстрировал как полное незнание личности моего отца, так и тот факт, что никто из семьи не потрудился просветить его насчет человека, которого он вскоре предаст огню.

После кремации семья планировала поехать на кладбище, где находилось семейное захоронение; родители дедушки, Фридрих и Элизабет Трамп, в то время были там единственными постояльцами. Позднее я узнала, что за прошедшие два дня не только я, но и моя мать и мой брат, каждый по отдельности, умоляли разных членов семьи позволить развеять прах моего отца над Атлантическим океаном.

Прежде чем мы вышли из часовни, я обратилась к деду с последней просьбой. «Дедушка, – сказала я, – мы не можем хоронить папин прах».

«Не твое дело принимать такие решения».

Он собрался уходить, но я схватила его за рукав, зная, что это мой последний шанс. «А разве таким было его решение? – спросила я. – Он хотел, чтобы его кремировали, потому что не хотел, чтобы его похоронили. Пожалуйста, позволь нам забрать его прах в Монток!»

Как только эти слова вылетели из моего рта, я поняла, что совершила роковую ошибку. Дед это понял тоже. Монток у него ассоциировался с фривольными хобби отца, такими как катание на лодке и рыбалка, занятиями, которые отвлекали его от серьезного дела по управлению недвижимостью.

«Монток, – повторил он, почти улыбаясь. – Этого не будет. Садись в машину».

Солнце поблескивало на мраморных и гранитных памятниках, в то время как наш дед, щуря на ярком свете дня свои голубые глаза под огромными бровями, объяснял, что могильный камень, уже содержавший имена его матери и отца, будет временно снят, чтобы можно было добавить имя и даты жизни моего отца. Он говорил почти развязно, покачиваясь на носках и разведя в стороны руки, как продавец подержанных машин в присутствии простака.

Дед последовал букве закона, а затем сделал то, что хотел. После того как мой отец был кремирован, его прах поместили в металлический сосуд и потом захоронили в земле.

В свидетельстве о смерти от 29 сентября 1981 года говорилось, что смерть наступила от естественных причин. Не знаю, как это возможно в сорок два года. Завещания не было. Не знаю, было ли вообще, что завещать – книги, фотографии, медали от ROTC и Национальной гвардии. Мой брат получил папины часы Timex. Мне не досталось ничего.

Казалось, что по мере того, как я взрослела, в Доме становилось все холоднее. В первый после смерти папы День благодарения холод в Доме ощущался как никогда прежде.

После обеда подошел Роб и положил руку мне на плечо. Он указал на мою новую племянницу, Иванку, спящую в своей колыбельке. «Видишь, вот как все устроено». Я поняла, что он пытается мне сказать, но у меня было такое чувство, что с языка у него чуть было не сорвалось: «Старое уходит, новое приходит». По крайней мере, он хоть как-то пытался меня утешить. Фред и Дональд вели себя так, как будто ничего не произошло. Их сын и брат был мертв, а они, как обычно, обсуждали политику, сделки и некрасивых женщин.

Когда мы с Фрицем на Рождественские каникулы вернулись домой, то встретились с Ирвином Дурбеном, одним из адвокатов деда и (после смерти Мэтью Тости) главным поверенным моей матери, чтобы обсудить детали наследства моего отца. Я была в шоке, узнав, что оно у него было. Я полагала, что он умер буквально нищим. Но, как оказалось, существовали трасты (о которых я в то время не знала), созданные моим дедом и моей прабабушкой, из одного из которых оплачивалась, к примеру, моя школа-интернат. Они подлежат разделу между мной и братом и будут находиться в доверительном управлении до достижения каждым из нас тридцати лет. Людьми, назначенными управлять этими доверительными фондами и защищать наши долгосрочные финансовые интересы, были Ирвин Дурбен, тетя Мэриэнн и дяди Дональд и Роберт. Хотя Ирвин и был главным ответственным лицом – именно с ним мы должны были созваниваться или встречаться, если у нас возникали вопросы, или проблемы, или непредвиденные финансовые потребности, – последнее слово всегда оставалось за Дональдом, именно он и подписывал все наши чеки.

Стол Ирвина был укрыт кипами документов. Он сидел в своем кресле за ним и принялся объяснять, что конкретно мы сейчас должны будем подписать. Прежде чем мы зашли слишком далеко, Фриц перебил его и сказал: «Мэри и я говорили об этом раньше, и вначале нам нужно убедиться, что о маме позаботятся».

«Конечно», – сказал Ирвин. Затем в течение следующих двух часов он методично проходился по каждому листку бумаги. Фактическая сумма, которую оставил отец, так и осталась мне не ясна. Фонды представляли собой сложные финансовые соглашения (по крайней мере, для меня, шестнадцатилетней), судя по всему, еще и влекущие за собой огромные налоги. После того как Ирвин объяснял значение каждого документа, он через стол передавал его нам на подпись.

Когда он закончил, он спросил, есть ли вопросы.

«Нет», – ответил Фриц.

Я лишь покачала головой. Ничего из того, что говорил Ирвин, я так и не поняла.

Часть третья

Пыль в глаза

Глава 9

Искусство спасения от банкротства

«Мэри Трамп ограбили» – аршинным шрифтом возвестили как всегда предельно тактичные таблоиды Нью-Йорка через день после Хэллоуина 1991 года. Даже несмотря на то, что мне уже было известно о случившемся, эти заголовки бросались в глаза, когда я проходила мимо газетных киосков по дороге к метро.

Хотя бабушку не просто ограбили. Парень, который вырвал у нее сумочку на парковке у продуктового магазина, когда она загружала сумки с покупками в свой Rolls-Royce, стукнул ее головой об машину с такой силой, что произошло внутримозговое кровоизлияние и она частично потеряла зрение и слух. Падая на асфальт, она получила множественные переломы костей таза и ребер, повреждения, несомненно, еще более опасные на фоне ее тяжелого остеопороза. На момент доставки в больницу Booth Memorial ее состояние было угрожающим, и мы не были уверены, что она выживет.

Лишь гораздо позднее, после перевода из отделения интенсивной терапии в отдельную палату, ее самочувствие начало заметно улучшаться, но прошло еще несколько недель, прежде чем ее боль перестала быть непереносимой. Когда к ней стал возвращаться аппетит, я приносила ей все, чего бы она только ни захотела. В один из дней она пила карамельный молочный коктейль, купленный мной по пути в больницу, когда явился Дональд.

Он поздоровался с нами и небрежно чмокнул мать в щечку. «Мам, ты выглядишь великолепно».

«Ей гораздо лучше», – сказала я. Он сел на стул рядом с кроватью и положил ногу на каркас кровати.

«Мэри навещает меня каждый день», – улыбаясь мне, сказала бабушка.

Он развернулся ко мне: «Хорошо, наверное, когда свободного времени навалом».

Я посмотрела на бабушку. Она закатила глаза, и я постаралась не рассмеяться.

«Как ты, милый?» – спросила его бабушка.

«Не спрашивай». Он выглядел раздраженным.

Бабушка стала расспрашивать его о детях, есть ли у них с Иваной какие-нибудь новости. Сказать ему особенно было нечего; он откровенно скучал и примерно через десять минут нас покинул. Бабушка взглянула на дверь, чтобы убедиться, что он ушел. «Некоторые не в духе сегодня».

На этот раз я рассмеялась. «Честно говоря, ему сейчас очень непросто», – сказала я. За последние двенадцать месяцев его казино в Атлантик-Сити Taj Mahal объявило о своем банкротстве всего лишь спустя чуть больше года после открытия; брак потерпел бедствие, чему поспособствовал его слишком публичный роман с актрисой Марлой Мейплз; банки ограничили его личные расходы; его вторую книгу «Как удержаться на вершине» переиздали в мягкой обложке под названием «Искусство выживания». Несмотря на тот факт, что виноват во всем этом был он сам, он выглядел скорее оскорбленным, чем опозоренным и смиренным.

«Бедный Дональд», – глумилась бабушка. Казалось, что она пребывает в состоянии, близком к эйфории, и я подумала, что персоналу больницы необходимо снизить количество употребляемых ею обезболивающих препаратов. «Он всегда был таким. Мне не следует этого говорить, но когда его отправили в военную академию, я вздохнула с облегчением. Он никогда никого не слушал, особенно меня, и мучил Роберта. И знаешь, Мэри, он был таким неряхой! В школе он получил медаль за аккуратность, а потом, вернувшись домой, оказалось, что он все такой же неряха!»

«И что ты сделала?»

«Что я могла сделать? Он никогда меня не слушал. А твоему деду наплевать. – Она покачала головой. – Дональду все сходило с рук».

Это меня удивило. Я всегда считала, что дед пристально следит за порядком в этой семье. «Это на него не похоже».

В то время дед лежал в больнице специальной хирургии на Манхэттене, где ему меняли тазобедренный сустав. Думаю, до этого он лежал в больнице всего лишь раз, когда в 1989 году ему удаляли жировик на шее рядом с правым ухом. Не знаю, случайно ли так совпало или его операцию по замене сустава специально запланировали после того, как бабушка попала в больницу, чтобы ей не пришлось иметь с ним дело, пока она восстанавливается. Его психика уже начала расстраиваться, и за время его пребывания в больнице ситуация ухудшилась. Несколько раз медсестры обнаруживали его пытающимся уйти из больницы поздно вечером в одних трусах. Он говорил им, что собирается отправиться на поиски миссис Трамп. Бабушка казалась очень довольной тем, что ее не нашли.

Кажущийся успех Дональда с отелем Grand Hyatt в 1980 году дал зеленый свет небоскребу Trump Tower, который с помпой открылся в 1983 году. Этот проект сопровождался множеством скандалов – от сообщений об ужасном обращении с нелегальными иммигрантами-строителями и до слухов об участии в нем мафии. Апогеем стало разрушение прекрасных известняковых барельефов в стиле ар-деко на фасаде здания Bonwit Teller, снесенного, чтобы освободить место под небоскреб. Дональд обещал передать эти исторически значимые артефакты музею искусства «Метрополитен». Вместо этого, осознав, во сколько обойдется их бережный демонтаж и насколько это замедлит строительство, он распорядился разрушить их. От обвинений в несоблюдении обязательств и дурновкусии он просто отмахнулся, заявив, что скульптуры «не имели художественной ценности», как будто его мнение значило больше, чем оценки серьезных экспертов. Со временем он еще больше укоренится в таком взгляде на жизнь: чем меньше он в чем-то разбирается (например, в государственном управлении), тем выше его претензии на то, что ему все известно и так. Поэтому-то все мы сейчас имеем то, что имеем.

Во многом реальной причиной того, что свои первые два проекта Дональд реализовал относительно гладко, был стоявший за всем этим Фред с его опытом в девелопменте и организации сделок. Без его связей, авторитета, денег, знаний и, возможно, в первую очередь без его личного покровительства у Дональда ничего бы не получилось.

До этого момента Дональд целиком полагался на деньги и влияние Фреда – хотя публично он никогда этого не признавал и приписывал свой успех исключительно собственному богатству и смекалке. Пресса была счастлива поддакивать, не задавая лишних вопросов. Ее примеру последовали и банки, когда Дональд решил создать казино в штате Нью-Джерси, где в 1977 году легализовали игорный бизнес в Атлантик-Сити в надежде спасти умирающий морской курорт. Если бы мнение моего деда в этом вопросе хоть что-нибудь значило для Дональда, он бы никогда не инвестировал в Атлантик-Сити. С точки зрения Фреда, Манхэттен стоил риска, но в Атлантик-Сити было не на что опереться, кроме денег и советов, – не было ни нужных политических связей, ни отраслевого опыта. Однако к тому времени влияние Фреда уже ослабевало, и в 1982 году Дональд начал оформлять лицензию на игорный бизнес.

Дональд продолжал поиски инвестиционных возможностей, когда Мэриэнн, с середины 1970-х годов занимавшая должность помощника окружного прокурора в Нью-Джерси, попросила его замолвить за нее словечком перед Роем Коном. «Свои люди» в администрации Рейгана позволяли Кону доставать AZT, экспериментальное лекарство от СПИДа, и влиять на назначения в судебной системе. Как раз в то время появилась вакансия судьи в федеральном окружном суде штата Нью-Джерси. Мэриэнн решила, что это ей очень подходит, а Дональд посчитал, что будет полезным иметь близкого родственника в суде штата, где он планировал активно работать. Кон позвонил генеральному прокурору Эду Мизу, и в сентябре Мэриэнн стала кандидатом, а в октябре была утверждена на эту должность.

Еще одним знаком ослабевающего влияния Фреда стала покупка «кота в мешке» в виде казино стоимостью более 300 миллионов долларов, которое в 1985 году открылось под названием Trump’s Castle, спустя лишь год после покупки Harrah’s, переименованного в Trump Plaza. Дональд руководствовался принципом, что хорошего слишком много не бывает, и верил в то, что потенциал Атлантик-Сити безграничен, так что два казино было лучше, чем одно. К этому времени совокупный объем банковской задолженности предприятий Дональда уже составлял миллиарды долларов (а к 1990 году его личные кредитные обязательства достигли 975 миллионов). Невзирая на это, в том же году он приобрел поместье Мар-а-Лаго за 8 миллионов долларов, в 1988 году купил яхту за 29 миллионов, после чего в 1989 году – еще и авиакомпанию Eastern Airlines Shuttle за 365 миллионов. В 1990 году ему пришлось выпустить необеспеченные высокодоходные облигации почти на 700 миллионов долларов, чтобы закончить строительство своего третьего казино Taj Mahal. Создавалось впечатление, что масштабные приобретения по бешеным ценам и демонстративная смелость, с которой совершались эти сделки, заслоняют от всех, включая банки, проблему стремительно нарастающего долга при неочевидных деловых качествах Дональда.

В те годы любимой цветовой гаммой Дональда было сочетание красного, черного и золотого, так что обманчивый блеск Атлантик-Сити привлекал его почти так же, как и искушение легкими деньгами. В конце концов, казино всегда в выигрыше, и существовала большая вероятность, что любой, кто может позволить себе зайти в этот бизнес, преуспеет. Кроме того, Дональду нравилось, что дела в Атлантик-Сити полностью выпадают из поля зрения Фреда. Не считая крупных первоначальных инвестиций Фреда и остальных, казино, в отличие от чисто девелоперских проектов Grand Hyatt и Trump Tower, перешедших под управление других компаний, выглядели самостоятельным доходным бизнесом. И, таким образом, они стали бы для Дональда первой возможностью преуспеть независимо от отца.

Наличие собственного казино обеспечивало Дональду огромное поле деятельности, он мог перекроить весь этот мир под себя. И если иметь одно казино – хорошо, то два – еще лучше, а три – просто прекрасно. Конечно, приобретенные казино конкурировали друг с другом, и в перспективе это грозило потерей части прибылей. Но, при всей видимой абсурдности, в его желании иметь больше присутствовала некая логика: если уж на то пошло, это сработало у его отца. Но Дональд не понимал и отказывался понимать, что владение и управление казино отличается от владения и управления коммерческой недвижимостью в Бруклине всем, начиная от рынка и бизнес-модели и заканчивая клиентской базой и системой расчетов. Не замечая этого очевидного различия, он с легкостью верил, что в Атлантик-Сити «больше» означает «лучше» точно так же, как это было для моего деда в пригородах Нью-Йорка. Если одно казино является дойной коровой, с тремя у него будет целое стадо. Он будет делать с казино то же, что Фред со своими доходными домами.

Трудно объяснить, почему банки и инвесторы его первых двух казино не воспротивились открытию третьего, явно угрожавшего их прибылям. Еще непонятнее, как ему удалось найти желающих вложиться в этот проект. Даже поверхностного взгляда на цифры – хотя бы на долговую нагрузку – должно было быть достаточно, чтобы отпугнуть самого безрассудного инвестора. В конце 1980-х Дональду никто не говорил «нет», так что и этот бессмысленный проект получил право на существование, попутно укрепив самомнение человека, который не был способен сделать его успешным.

В августе того же года увидела свет книга «Как удержаться на вершине», и в первые же недели стало ясно, что ее содержание и время выхода были неудачными на грани пародии.

В июне 1990 года Дональд просрочил платеж в размере 43 миллионов долларов за Trump Castle. Шесть месяцев спустя мой дед отправил своего шофера с наличными на сумму более 3 миллионов долларов, чтобы купить фишки в Castle. Иными словами, он купил фишки без намерения их использовать в игре; водитель просто положил их в портфель и покинул казино. Но на этом все не кончилось. На следующий день мой дед перевел еще 150 000 тысяч долларов в Castle – предположительно, опять на покупку фишек. Хотя эти маневры временно и помогли, кончилось это тем, что моему деду пришлось заплатить 30 000 долларов штрафа за нарушение постановления, запрещающего ссужать деньгами казино без предварительного согласования с Комиссией по азартным играм. Если он хотел снабжать Дональда деньгами, чтобы поддерживать его казино на плаву (а он хотел), ему также потребовалось бы получить лицензию на право заниматься игорным бизнесом в Нью-Джерси. Но было слишком поздно. Пусть Дональд и контролировал 30 процентов рынка азартных игр Атлантик-Сити, но Taj Mahal отбирал доходы у двух других его казино (в год, когда открылся Taj, Plaza и Castle потеряли в совокупности 58 миллионов долларов дохода), годовая сумма платежей по обслуживанию долга этих трех предприятий составляла 94 миллиона долларов, а одному только Taj для достижения уровня безубыточности требовалась ежедневная выручка более 1 миллиона долларов.

Банки теряли деньги. Непосредственно перед открытием казино Taj кредиторы провели с Дональдом встречу, чтобы разобраться, как поставить под контроль его расходы. Опасность новых дефолтов и банкротства сохранялась, и необходимо было найти некое решение, способное спасти имидж Дональда, что, в свою очередь, сохранило бы банкам их деньги. Банкиры опасались, что, лишившись исходящего от Дональда ореола успеха и уверенности, его и без того уже проблемные активы обесценятся еще больше. Приманкой было само имя и сопутствующий ему имидж: без этого не будет ни новых игроков, ни новых арендаторов, ни желающих покупать облигации, а следовательно, и никаких новых доходов.

Банки не только выделили деньги на покрытие операционных расходов предприятий Дональда. В мае 1990 года они ограничили его ежемесячные расходы суммой в 450 000 долларов – то есть разрешили позорно провалившемуся человеку жить почти на 5,5 миллиона долларов в год. И это были деньги только на личные траты: пентхаус в Trump Tower, личный самолет, ипотечный кредит за Мар-а-Лаго. Чтобы продавать свой имидж, Дональду было необходимо продолжать вести соответствующий образ жизни.

Для того чтобы банки могли контролировать ситуацию, Дональд был обязан встречаться с ними каждую пятницу и отчитываться о своих расходах, а также о состоянии дел с продажей активов – к примеру, яхты. В мае 1990 года ситуация была уже, несомненно, крайне плачевной. Дональд жаловался Роберту на то, что банки его «убивают». Действительно, он был им подотчетен в такой степени, в какой никогда не был подотчетен своему отцу. Он не привык ходить на поводке, не говоря уже о строгом ошейнике, и это его раздражало. Он был обязан рассчитываться с банками, в противном случае могли наступить нежелательные последствия. По крайней мере, так должно было быть.

Невзирая на ограничения, Дональд продолжал тратить незаработанные деньги, включая 250 000 долларов на помолвочное кольцо для Марлы и 10 миллионов Иване как часть их бракоразводного соглашения. Не думаю, что ему когда-либо приходило в голову, что он не может тратить, сколько он хочет, вне зависимости от ситуации. Банки указывали ему на нарушения договоренностей, но не предпринимали никаких юридических шагов, и это лишь укрепило его в уверенности, что можно делать все, что захочется, – как это почти всегда и было.

В каком-то смысле Дональд был не виноват. В Атлантик-Сити он был свободен от необходимости получать одобрение или разрешение отца. Ему больше не надо было заниматься самовосхвалением; его завышенная самооценка одновременно подпитывалась и подтверждалась банками, швырявшими в него сотни миллионов долларов, и прессой, щедро расточавшей ему свое внимание и безосновательные похвалы. Общими усилиями они лишили Дональда возможности трезво оценивать плачевную ситуацию, в которой он оказался. Мифы о Дональде, сложенные моим дедом, получали общественную поддержку.

И тем не менее, став широко распространенными, они все же оставались мифами. Дональд, в сущности, был созданием Фреда. Сейчас он принадлежал банкам и СМИ. Они не только потакали ему, но и привязывали к себе, как это было и с Фредом. Он обладал внешним обаянием, даже харизмой, притягательными для определенной части общества. А когда его способность очаровывать натыкалась на непреодолимую преграду, он развертывал еще одну «бизнес-стратегию» – закатывал сцены, во время которых угрожал обанкротить или любым другим образом уничтожить любого, кто не давал ему то, чего он хотел. И так или иначе выигрывал.

Дональд был успешным, потому что олицетворял успех. Этот постулат игнорировал один основополагающий принцип: он не достиг и не мог достичь того, что ему ставили в заслугу. Несмотря на это, его самомнение, теперь взлетевшее до небес, необходимо было постоянно подпитывать, и не только его семье, но и всем, кто с ним сталкивался.

В высшем свете Нью-Йорка Дональда никогда не воспринимали иначе как придворного шута, но при этом отдавали должное его амбициозности и блистательному имиджу, приглашая на свои тусовки и допуская в насиженные местечки вроде Le Club. Чем больше ньюйоркцы хотели зрелищ, тем старательнее СМИ стремились их обеспечить – даже в ущерб более важным и содержательным материалам. Зачем утруждать их чтением тяжелых для понимания статей о запутанных банковских делах Дональда? Переключение внимания и ловкость рук были в огромной степени выгодны Дональду, в то же время давая ему то, что он хотел: бесконечное преклонение прессы, сфокусированной на его скандальном разводе и предполагаемых сексуальных победах. Если уж СМИ могли отрицать реальность, значит, ему тоже не возбранялось.

Каким-то чудом после школы-интерната я поступила в университет Тафтса[37], и, несмотря на то, что пропустила второй семестр первого года обучения, в 1989 году я его окончила. Год спустя, как раз перед тем, как мой дед прикупил в казино фишек на скромную сумму в три с лишним миллиона долларов, я поступила в магистратуру Колумбийского университета[38] по специальности «английский язык и сравнительное литературоведение».

Через два месяца после начала семестра мою квартиру обворовали. Вынесли всю мою технику, включая необходимую для учебы письменную машинку. Когда я позвонила Ирвину узнать, могу ли я получить часть моего содержания авансом, он отказал. Мой дед считает, что мне следует найти работу, сказал мне он.

В следующий раз, когда я навещала бабушку в Доме, я объяснила ей эту ситуацию, и она предложила мне чек. «Ничего, бабуль. Мне всего-то осталось подождать пару недель».

«Мэри, – ответила она, – никогда не отвергай денежные подарки». Она выписала мне чек, и я смогла купить пишущую машинку.

Вскоре я имела неприятный телефонный разговор с Ирвином. «Ты просила у бабушки деньги?»

«Не совсем, – сказала я. – Я рассказала, что меня ограбили, и она помогла».

Просматривая погашенные чеки всех своих личных и деловых расходов, а также и бабушкиных (что он делал в конце каждого месяца), мой дед обнаружил чек, который бабушка выдала мне, и пришел в бешенство.

«Тебе нужно быть осторожнее, – предупредил меня Ирвин. – Твой дедушка частенько поговаривает о том, чтобы оставить тебя без наследства».

Несколько недель спустя Ирвин снова мне позвонил. Мой дед был опять мною недоволен, на это раз потому, что ему не понравилась подпись, которой я заверяла свои чеки.

«Ирвин, ты, должно быть, шутишь».

«Нет. Ему не нравится, что она неразборчива».

«Но это роспись».

Он помолчал и его голос смягчился: «Измени ее. Мэри, тебе необходимо играть в эту игру. Твой дед считает тебя эгоистичной, и к тому времени, как тебе исполнится тридцать, твой счет может полностью опустеть». Но я никогда не понимала, что он имел в виду под «игрой» – это же моя семья, не бюрократическая структура.

«Не понимаю, что я делаю не так. Я получаю степень магистра в одном из лучших университетов страны».

«Ему все равно».

«Дональд об этом знает?»

«Да».

«Он – мой поверенный. Что он об этом думает?»

«Дональд? – Ирвин пренебрежительно улыбнулся. – Ничего».

Моему деду пока еще не поставили диагноз болезни Альцгеймера, но он уже был в некотором маразме, так что я не отнеслась к угрозам слишком серьезно. Но подпись все же сменила.

Странное сочетание ощущения привилегированности своего положения и отсутствия должной заботы было характерно для всех в моей семье. Хотя в материальном плане у меня было все, что необходимо, – и даже такая роскошь, как закрытая школа и летние лагеря, – во мне засело умышленно внедренное чувство неуверенности в том, что так будет всегда. К тому же иногда возникало тягостное и временами убийственное понимание того, что кто бы что ни делал, это не имеет никакого значения, и, хуже того, мы сами не в счет – важен только Дональд.

У Trump Management, которую Дональд часто называл «домашней лавкой», дела шли относительно хорошо. С 1988 по 1993 год Фред выплатил себе более 109 миллионов долларов, и еще десятки миллионов имел на своих банковских счетах. Однако The Trump Organization, компания, которой формально управлял Дональд, находилась в крайне тяжелом положении.

Переведенный на месячное содержание – в сумме, на которую семья из четырех человек могла бы безбедно жить лет десять, но все же это было ограничением – и лишенный возможности брать новые кредиты, Дональд искренне верил, что во всем, что с ним происходит, виновата экономика, неприязненное отношение банков и невезение.

Он всегда считал, что жизнь к нему несправедлива. Это находило отклик у Фреда, который тоже пестовал собственные обиды и тоже никогда не принимал на свой счет ничего, кроме успехов. Свою манеру уклоняться от ответственности, одновременно перекладывая вину на других, Дональд откровенно позаимствовал из сборника тактических схем своего отца. Даже потратив на Дональда бессчетные миллионы долларов, Фред не оградил его от провалов, но наверняка находил виновных на стороне, что делал каждый раз, когда сам совершал промахи (как в случае с обвинением Фредди в провале проекта Steeplechase). Дональд хорошо знал, что Фред никогда не одобрял тех, кто берет ответственность за свои неудачи (что однозначно означает признание своих ошибок); он видел, к чему это привело Фредди.

Вполне вероятно, что в конце 1960-х – начале 1970-х годов Фред не понимал, насколько низким является уровень компетентности Дональда. Для него было практически невозможно признать любую слабость в сыне, от которого зависело будущее его империи. Гораздо легче было убедить себя в том, что таланты Дональда пропадают в тихой заводи Бруклина и ему просто нужен бассейн побольше, чтобы устроить большой заплыв.

Когда гостиница Commodore стала постепенно превращаться в Grand Hyatt, Фред был так ослеплен тем, насколько успешно Дональд манипулировал подробностями этого процесса, чтобы выставить в самом лучшем свете самого себя, что, казалось, забыл, сколь важную роль во всем этом сыграли его собственные личные связи, знания и опыт: ни Hyatt, ни Trump Tower без них не стали бы реальностью. Видимо, даже у Фреда голова шла кругом от всего того внимания, которое Дональд привлек к этим двум проектам, которые, будь застройщиком кто-то другой, посчитали бы вполне обычным для Манхэттена делом.

Фред изначально понимал, в какие игры играет Дональд, потому что именно он и учил его в них играть. Подтасовка фактов, ложь и блеф – в понимании Фреда все это было нормальными способами ведения дел. Самой действенной игрой как для отца, так и для сына была игра в наперстки. Реализуя проект за проектом и укрепляя свой статус «мэтра послевоенного строительства», Фред набивал свои карманы деньгами налогоплательщиков, получая откаты и, как утверждается, совершая огромное количество налоговых махинаций. Четверым из его детей хватит плодов этой деятельности еще на несколько десятилетий. Постоянно развлекая публику пикантными историями в таблоидах, Дональд строил свою репутацию успешного человека на проблемных кредитах, неокупаемых инвестициях и отсутствии здравого смысла. Разница же между ними двумя состояла в том, что, несмотря на свою нечистоплотность и беспринципность, Фред действительно управлял надежным, приносящим доход бизнесом, а у Дональда были лишь его способность к самопиару и деньги отца, которые поддерживали иллюзию, что он находится на плаву.

Как только Дональд перекинулся на Атлантик-Сити, сразу же стало очевидным, что он не приспособлен не только для ежедневной однообразной работы по управлению несколькими десятками объектов коммерческой недвижимости в пригородах, но и для управления каким-либо бизнесом вообще – даже таким, который, казалось бы, соответствует его сильным сторонам: саморекламе, самовозвеличиванию и стремлению к показной роскоши.

Расхваливая гениальность Дональда и утверждая, что успех его сына во много раз превзойдет его собственный, Фред наверняка понимал, что в этом нет ни слова правды; он был слишком умен и слишком хорошо считал, чтобы думать иначе: цифры просто не сходились. Но сам факт того, что Фред, вопреки здравому смыслу, продолжал материально поддерживать Дональда, предполагает, что имело место кое-что еще.

Дело в том, что Фред действительно отказывался от реальной оценки положения дел в Атлантик-Сити. Он уже показал свою невосприимчивость к фактам, которые не вписываются в его картину мира, так что винил во всем банки, и экономику, и индустрию казино так же громогласно, как и его сын. Фред так глубоко завяз в фантазиях Дональда, что они стали неразрывно связаны. Посмотреть правде в глаза было бы равносильно признанию своей ответственности, чего он никогда не делал. Он шел ва-банк: там, где любой разумный человек сбросил бы карты, Фред был готов удваивать ставки.

Фреда по-прежнему пьянил широкий общественный резонанс, а благодаря банкам (которые отец и сын не уставали поливать грязью) крупный финансовый провал почти никак не сказался на образе жизни Дональда. И, наконец, медленно, но неумолимо возрастала вероятность того, что (пока еще не диагностированная) болезнь Альцгеймера начинает негативно влиять на исполнительные функции[39] Фреда. И без того склонный искать лучшее в худшем из своих сыновей, с годами он все больше принимал шумиху вокруг Дональда за реальность.

Сделанный Дональдом вывод был для него обычным, вполне соответствовавшим уже сформированным убеждениям: независимо от того, что происходит, независимо от того, сколько разрушений он оставляет на своем пути, с ним все будет в порядке. Заранее понимая, что при неудаче тебя «отмажут», можно не задумываться о последствиях своих действий. Утверждай, что неудача – это грандиозная победа, и твое грандиозное бесстыдство задним числом сделает ее таковой. Это залог того, что Дональд никогда не изменится, даже если бы и был на это способен, просто потому что не видит в этом необходимости. Это также гарантия череды все более серьезных провалов, которые способны в один прекрасный день превратить всех нас в сопутствующие потери.

По мере роста угрозы банкротств и долгового бремени Дональд впервые в жизни столкнулся с пределами своей способности выкручиваться из передряг путем уговоров или угроз. Всегда умевший находить люк аварийного выхода, он, похоже, придумал план обмана своего отца и кражи огромной суммы денег у своих братьев и сестер. Дональд вступил в тайные переговоры с двумя старейшими сотрудниками деда, юристом Ирвином Дурбеном и бухгалтером Джеком Митником, и поручил им подготовить проект дополнительного распоряжения к завещанию, которое предоставляло бы Дональду абсолютный контроль над состоянием Фреда после его смерти, включая недвижимость и все остальное. Мэриэнн, Элизабет и Роберт фактически должны были бы жить на подачки Дональда и даже в мельчайших банковских операциях зависели бы от его одобрения.

Как позднее бабушка рассказывала Мэриэнн, когда Ирвин и Джек пришли в Дом, чтобы подписать этот документ у Фреда, они представили все так, как будто это изначально была идея Фреда. Мой дед, в тот день находившийся в здравом уме, заподозрил что-то неладное, хотя и не мог понять, что именно. В сердцах он отказался его подписывать. После того как Ирвин и Джек ушли, Фред поделился своими сомнениями с женой. Моя бабушка немедленно позвонила своей старшей дочери и, как могла, объяснила, что произошло. Если коротко, она сказала следующее: «Это дело просто не прошло проверку на вшивость».

Мэриэнн всю жизнь работала в прокуратуре и не слишком разбиралась в трастах и наследственной массе. Она обратилась к своему мужу, Джону Бэрри, хорошо известному и уважаемому в Нью-Джерси адвокату, с просьбой порекомендовать кого-то, кто сможет помочь, и он попросил изучить эту ситуацию одного из своих коллег. Не потребовалось много времени для того, чтобы тайный план Дональда раскрылся. В результате завещание моего дедушки было полностью переписано, заменив собой старое, написанное в 1984 году, и Мэриэнн, Дональд и Роберт были указаны в качестве душеприказчиков. Дополнительно было введено новое правило: сколько бы Фред ни оставил Дональду, ровно столько же он должен был оставить каждому из трех других своих детей.

Годы спустя Мэриэнн говорила: «Мы бы остались без гроша. Элизабет побиралась бы на улице. Нам пришлось бы умолять Дональда ради чашки кофе». Это была «чистая удача», что они разоблачили эту махинацию. И тем не менее братья и сестры как ни в чем не бывало на все праздники собирались вместе.

Попытка Дональда захватить контроль над собственностью семьи стала закономерным результатом того, что Фред заставил сына поверить, что именно он – единственный, кто для него важен. Дональду давалось больше всех остальных; в него инвестировали; его приподнимали в ущерб Мэриэнн, Элизабет и Роберту (и даже их матери) и за счет Фредди. В глазах Дональда успех и репутация всей семьи покоились на его плечах. С учетом этого можно даже понять его уверенность в том, что он достоин не просто большего, чем другие, но вообще всего.

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела на уличные пробки в час пик, когда с борта личного самолета мне позвонил Дональд. Не самое заурядное событие.

«Начальник отдела студентов в Тафтсе переслал мне письмо, которое ты написала».

«Правда? А в чем дело?»

У меня ушла минута, чтобы понять, о чем он говорит. Один из моих преподавателей претендовал на штатную должность, и перед выпуском я написала письмо в его поддержку. Это было четыре года назад, и я совершенно об этом забыла.

«Он хотел показать мне, как высоко ты ценишь Тафтс. У них там кампания по сбору частных пожертвований».

«Мне жаль. Не очень красиво с его стороны».

«Нет, это потрясающее письмо».

Я никак не могла уловить смысл этого разговора. А затем Дональд, как будто ни с того ни с сего, сказал: «Хочешь написать мою новую книгу? Издатель хочет, чтобы я приступал, и я подумал, что это будет потрясающей возможностью для тебя. Развлечешься».

«Звучит невероятно, – сказала я. Так и было. Я услышала на заднем плане звук двигателей его самолета и вспомнила, где он находится. – А куда ты летишь вообще-то?»

«Возвращаюсь из Вегаса. Позвони завтра Роне». Рона Графф была его личным помощником в Trump Organization.

«Хорошо. Спасибо, Дональд».

И лишь позднее, перечитав письмо, я поняла, почему Дональд решил, что было бы здорово нанять меня – не потому, что оно было «потрясающим», но потому что показывало, что у меня и правда получается писать о человеке так, что он кажется действительно хорошим.

Несколько дней спустя мне дали собственный стол в офисе Trump Organization. Безликое открытое пространство с подвесным потолком, люминесцентным освещением, огромными стальными канцелярскими шкафами вдоль стен имело гораздо больше общего с неказистым офисом Trump Management в Куинсе, чем с золотыми и стеклянными стенами, которые были увешаны обложками журналов с лицом Дональда, встречавшими гостей при входе.

Первую неделю я провела, знакомясь с работавшими там людьми и с системой хранения документов. (К моему удивлению, там была папка и с моим именем, содержавшая один-единственный лист бумаги – написанное от руки письмо, посланное Дональду, когда я училась в одиннадцатом классе. Я спрашивала, не мог бы он достать для меня пару билетов на концерт Rolling Stones. Он не мог.) Большую часть времени я ни с кем не общалась, но, как только у меня появлялись вопросы, Эрни Ист, один из вице-президентов Дональда и очень приятный человек, меня выручал. Он предложил ряд документов, которые мне могли бы пригодиться, и от случая к случаю клал на мой стол папки, которые, по его мнению, были бы мне полезны. Проблема состояла в том, что на самом деле я не понимала, о чем должна быть эта книга, помимо широты темы, которую я уяснила из ее рабочего названия «Искусство возвращения».

Ни одну из двух других книг Дональда я не читала, но кое-что о них знала. Насколько я поняла, книга «Искусство сделки» была призвана представить Дональда серьезным девелопером. Фактический ее автор, Тони Шварц, хорошо поработал – о чем он с тех пор сожалел – для того, чтобы предмет звучал органично, как будто Дональд и в самом деле активно продвигал полностью продуманную философию бизнеса, которую понимал и воплощал в жизнь.

После конфуза в связи с не самым удачным временем выхода книги «Как удержаться на вершине» я предполагала, что Дональду хочется вернуться к относительной серьезности ее предшественницы. Я приступила, стараясь объяснить, как при самых неблагоприятных обстоятельствах он поднялся со дна, победоносный и более успешный, чем когда бы то ни было прежде. В поддержку этой легенды было не слишком много свидетельств – он был на грани четвертого объявления о банкротстве с Plaza Hotel, – но мне нужно было постараться.

Каждое утро по дороге к своему столу я заходила к Дональду в надежде, что у него появится время дать мне интервью. Я решила, что это будет самым лучшим способом выяснить, что он сделал и как он этого добился. Его точка зрения имела решающее значение, и мне были необходимы истории, рассказанные им самим. Обычно он говорил по телефону, который переключал на громкую связь, как только я садилась. Звонки, насколько я могла судить, почти никогда к деловым вопросам не относились. Человек на другом конце провода, понятия не имевший о том, что говорил по громкой связи, интересовался сплетнями или мнением Дональда о женщинах или вновь открытом клубе. Иногда его просили об одолжении. Часто разговор касался гольфа. Как только произносилось что-то безобразно угодническое, фривольное или глупое, Дональд самодовольно усмехался и указывал на громкоговоритель, как бы говоря: «Что за идиот».

Когда он не говорил по телефону, я видела, что он просматривает вырезки из газет, которые ежедневно для него подбирались. Каждая статья была о нем или, по крайней мере, его упоминала. Он показывал их мне так же, как и большинству посетителей. В зависимости от содержания статьи иногда он писал на ней голубым маркером, точно таким же, которым пользовался мой дед, и отправлял ее назад журналисту. Закончив писать, он демонстрировал вырезку и спрашивал мое мнение по поводу того, что он считал своими остроумными замечаниями. Это не помогало мне в моем исследовании.

Через несколько недель после того, как Дональд меня нанял, мне все еще не заплатили. Когда я подняла этот вопрос в нашей беседе, он вначале сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. Я указала на то, что мне нужен аванс, чтобы, по крайней мере, купить компьютер и принтер – я до сих пор печатала на электрической печатной машинке, которую когда-то приобрела на деньги бабушки. Оказалось, что, по его мнению, этим вопросом должно заниматься издательство. «Можешь поговорить с Random House?»

В то время я этого не понимала, но издатель Дональда не имел ни малейшего представления о том, что он меня нанял.

Как-то вечером, когда я сидела дома и пыталась сообразить, как сложить что-то хотя бы минимально интересное из скучных документов, в которые была погружена, позвонил Дональд. «Когда ты завтра придешь в офис, у Роны для тебя будет несколько страниц. Я работал над материалами для книги. Получилось здорово». Голос его звучал взволнованно.

Возможно, наконец у меня появится, с чем работать, – некая идея, вокруг которой можно будет все строить. Я до сих пор не знала, что он думает о своем «возвращении», как он управляет своим бизнесом и даже какую роль играет в сделках, над которыми он работает сейчас.

На следующий день, как и было обещано, Рона протянула мне закрытый конверт, содержащий примерно десять печатных страниц. Я принесла его на свой стол и приступила к чтению. Когда я закончила, я не знала, что и думать. Это явно было расшифровкой диктофонной записи потока сознания Дональда. Это был обиженный перечень отказавших ему женщин, которые на этом основании внезапно превращались в самых отвратительных, безобразных и толстых нерях. Самыми важными выводами были следующие: Мадонна жует жвачку в манере, которую Дональд находит непривлекательной, а у немецкой фигуристки Катарины Витт, двукратной олимпийской чемпионки в одиночном катании и четырёхкратной чемпионки мира, толстые икры ног.

Я перестала просить его об интервью.

Время от времени Дональд расспрашивал меня о моей матери. Он не видел ее четыре года, с тех самых пор, как прямо накануне Дня благодарения Ивана и Блейн предъявили бабушке ультиматум: или Линда приходит в Дом на праздники, или они. Они посчитали свою «недосноху» слишком молчаливой и подавленной и просто не могли хорошо проводить время в ее компании. Моя мать состояла в семье Трампов с 1961 года, и хотя я никогда не понимала, почему дед требовал ее присутствия на праздниках после того, как мои родители развелись, она всегда приходила. А через двадцать пять лет дедушка и бабушка выбрали Ивану и Блейн, не считаясь с тем, как это может отразиться на мне и моем брате.

Теперь Дональд сказал: «Думаю, мы совершили большую ошибку, продолжая поддерживать твою мать. Возможно, было бы лучше, если бы мы по прошествии нескольких лет лишили ее содержания, и ей бы пришлось научиться жить самостоятельно».

Мысль о том, что кто-то еще имеет право на деньги или поддержку, которых явно не заработал, была выше понимания Дональда и моего деда. Ничего из того, что получала моя мать как бывшая жена старшего сына очень богатой семьи, почти в одиночку воспитавшая двух внуков Мэри и Фреда Трамп, не приходило от моего деда, и уж точно не приходило от Дональда, и тем не менее оба вели себя, как будто это было именно так.

Дональд, видимо, полагал, что проявляет доброту. Раньше с ним такое бывало. Он и в самом деле однажды дал мне 100 долларов, чтобы я смогла забрать свою машину со штрафстоянки. А после смерти моего отца Дональд был единственным, кроме бабушки, членом моей семьи, державшим меня в курсе всех дел. Но со временем его доброта деформировалась настолько, что проявления того, что он считал добротой, для всех остальных было практически неразличимы. Тогда я этого не знала, но, когда у нас состоялся этот разговор, Дональд все еще жил на разрешенные банками 450 000 долларов в месяц.

Как-то утром, когда я сидела напротив Дональда за его столом, обсуждая детали нашей поездки в Мар-а-Лаго (Дональд полагал, что, если я своими глазами увижу его особняк в Палм-Бич, это поможет мне с книгой), раздался звонок. Это был Филип Джонсон[40].

Пока они болтали, Дональда, как показалось, озарило. Он включил громкую связь. «Филип! – сказал он. – Поговори с моей племянницей. Она пишет мою новую книгу. Ты можешь ей рассказать все о Taj».

Я представилась, и Филип предложил на следующей неделе приехать к нему в Коннектикут, чтобы обсудить книгу.

Закончив разговор, Дональд сказал мне: «Это будет потрясающе. Филип – великий человек. Я пригласил его спроектировать рortа-co-share в Taj Mahal. Это грандиозно – я никогда ничего подобного не видел».

После того как мы обсудили логистику нашей поездки во Флориду, я вышла из офиса и направилась в библиотеку. Я понятия не имела, кто такой Филип Джонсон, и никогда не слышала о porta-co-share.

На следующий день в лимузине по дороге в аэропорт я рассказала Дональду, что договорилась встретиться с Джонсоном у него дома, в его знаменитом (как я узнала в библиотеке) стеклянном здании, построенном по собственному проекту. Я также выяснила, что то, что Джонсон спроектировал для Taj – а Дональд называл porta-co-share, – было porte cochere, то есть огромным парадным подъездом с навесом для подъезжающих автомобилей. Я поняла, почему Дональд хотел, чтобы Джонсон участвовал в этом проекте: он был не просто знаменит, но еще и вращался в тех кругах, куда стремился Дональд. Хотя я и не понимала, почему Джонсон согласился проектировать подъезд Taj. Это был совсем не крупный проект, и он, казалось, не стоил его времени.

Когда меньше чем через десять минут после начала поездки Дональд взял в руки номер New York Post, я поняла, что давать мне информацию для книги он не намерен. Я начала подозревать, что он нанял меня без согласования со своим издательством, потому что не хотел, чтобы тамошние люди контролировали каждый его шаг. И для него было гораздо проще отмахиваться от племянницы, которая работает без договора и практически без зарплаты, чем от профессионального писателя, который почти наверняка будет кровно заинтересован в успехе этой книги. Но нам предстояло вместе провести два часа на борту самолета, так что я надеялась, что он поговорит со мной там.

На борту джета, ждавшего нас на взлетной полосе, Дональд обвел руками все вокруг и спросил: «Ну, что ты об этом думаешь?»

«Потрясающе, Дональд». Я уже понимала, что к чему.

Как только мы набрали высоту и могли отстегнуть ремни, один из его охранников, поставив рядом стакан с диетической колой, вручил ему огромную пачку писем. Я наблюдала, как он один за другим вскрывает конверты, затем, проверив их содержимое в течение нескольких секунд, бросает их на пол. Когда набралась большая куча, вновь появился тот же парень, собрал всю скомканную бумагу и выбросил в мусорное ведро. Это повторялось снова и снова. Я пересела на другое место, чтобы этого не видеть.

Когда машина подъезжала ко входу в Мар-а-Лаго, персонал уже нас ждал. Дональд ушел со своим дворецким, а я представилась всем остальным. Хоромы из пятидесяти восьми спален с тридцатью тремя ванными комнатами, оснащенными покрытыми золотом светильниками, и гостиной площадью в сто шестьдесят семь квадратных метров, украшенной двенадцатиметровыми люстрами, были кричащими, безвкусными и некомфортными ровно в той степени, как я этого и ожидала.

В тот день на обеде были только я, Дональд и Марла. Раньше мы с ней несколько раз встречались, но у нас никогда не было шанса пообщаться один на один. Она показалась мне дружелюбной, и Дональд с ней выглядел очень расслабленным. Она была всего на два года старше меня и настолько не похожа на Ивану, как только может одно человеческое существо отличаться от другого. Марла была трезвомыслящей и мягкой, тогда как Ивана вся была сверкание, высокомерие и враждебность.

На следующий день я все утро провела в изучении особняка. Других гостей не было, так что место казалось пустым и странно тихим. Я поговорила с дворецким, чтобы узнать, может ли он рассказать что-нибудь интересное, познакомилась с другими работавшими там людьми, а затем немного поплавала до ланча, который был назначен на 13:00. Хотя в некоторых вопросах в Мар-а-Лаго и придерживались строгих правил, атмосфера там была гораздо более непринужденной, чем в наших обычных местах семейных сборов, так что в купальнике и шортах я чувствовала себя вполне комфортно на ланче, накрытом на веранде.

Дональд, одетый в костюм для гольфа, пока я приближалась, смотрел на меня так, как будто никогда меня раньше не видел. «Черт возьми, Мэри. А ты у нас с фигуркой!»

«Дональд!» – с притворным ужасом сказала Марла, легонько шлепнув его по руке.

Мне было двадцать девять, и меня не просто было смутить, но мое лицо покрылось краской, и неожиданно я испытала неловкость. Я набросила на плечи полотенце. Мне пришло в голову, что никто в моей семье, кроме родителей и брата, в купальнике меня никогда не видел. К несчастью для книги, это было единственным интересным происшествием за все время моего пребывания в Палм-Бич.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк и Дональд наконец устал от моих просьб об интервью, он вручил мне список имен: «Поговори с этими людьми». Список включал президентов его казино и мужа Мэриэнн, Джона. Хотя в принципе это и могло бы пригодиться, казалось, он не понимает, что написать книгу без вклада с его стороны будет практически невозможно.

Я встретилась со всеми президентами казино. Неудивительно, что большинство их ответов были заранее заготовленными, и я поняла, что в разгар хаоса и системного кризиса они не собираются раскрывать мне компромат о том, что происходит за кулисами бизнеса их босса. Поездки не были совершенно напрасно потраченным временем: я никогда там прежде не бывала и, по крайней мере, прониклась атмосферой места.

Встреча с Джоном Бэрри была еще менее продуктивной, чем поездки в Атлантик-Сити.

«Что вы мне можете рассказать?»

Он закатил глаза.

Наконец Дональд сообщил, что его издатель хочет со мной увидеться. Мы договорились встретиться за ланчем, и я явилась в ресторан, думая, что мы с ним собираемся обсуждать следующие шаги. Это было дорогое модное место в Мидтауне, и мы сидели за маленьким узким столом рядом с кухней.

Без долгого вступления издатель сообщил, что Random House хочет, чтобы Дональд нанял кого-нибудь более опытного.

«Я уже некоторое время этим занимаюсь, – сказала я, – и думаю, что достигла определенного прогресса. Проблема в том, что я не могу добиться, чтобы Дональд сел и дал мне интервью».

«Никто и не ожидает, что вы, первый раз сев за пианино, сможете исполнить концерт Моцарта», – сказал издатель, как будто я только вчера выучила алфавит.

«Дональд говорит, что ему нравится то, что я уже написала», – парировала я.

Издатель посмотрел на меня так, как будто я только что подтвердила правоту его слов. «Дональд ничего из этого не читал», – сказал он.

На следующий день я зашла в офис, чтобы очистить свой стол и передать все, что могло пригодиться моему будущему сменщику. Я не была расстроена. Меня даже не огорчило, что Дональд нашел кого-то другого, чтобы уволить меня. Проект зашел в тупик. И потом, после всего того времени, что я провела в его офисе, я по-прежнему не представляла, что такого выдающегося он на самом деле совершил.

Глава 10

Ночи предшествуют сумерки

Мы сидели за тем же столом в Мар-а-Лаго, где за пару лет до этого состоялся мой ланч с Дональдом и Марлой. Семья начала приезжать туда на Пасху. Дедушка обернулся к бабушке, указал на меня, улыбнулся и спросил: «Кто эта милая леди?»

Он повернулся ко мне: «Ну разве вы не милы, леди?»

«Спасибо, дедушка», – ответила я.

Бабушка выглядела расстроенной. Я сказала, чтобы она не волновалась. Я уже заметила, что люди, которых мой дед знал десятилетиями, стираются из его памяти: его младшие внуки, водитель. Его новое прозвище ко мне прилипло, и он называл меня «милой леди» вплоть до последней стадии своей болезни. Он произносил это мягко и с видимой добротой; он был очень ласков со мной после того, как забыл, кто я такая.

«Ну же, пап». Роберт сделал шаг, но дедушка не сдвинулся с места. Он смотрел на толпу людей на торжестве, устроенном в их с бабушкой честь, и в его глазах застыло выражение откровенной паники, как будто он внезапно утратил представление о том, кто здесь кто и что он сам здесь делает. До этого момента я видела деда высокомерным, раздраженным, злым, удивленным и самодовольным. Выражение страха было новым и тревожащим. Единственный раз, когда я прежде видела его выбитым из колеи, был после того, как Дональд взял его играть в гольф – хобби, на которое Дональд тратил непомерное количество времени, к чему у Фреда не было претензий (при том, что он в приятном времяпрепровождении смысла не видел). Я была в Доме, когда они пришли с поля, и с трудом узнала его. На них обоих была одежда для гольфа – дед был в голубых брюках, белом кардигане и белых туфлях в тон. Я впервые видела его в чем-то, кроме строгого костюма. Он никогда не выглядел таким напряженным и неуверенным в себе.

Сначала он приобрел обыкновение все терять и периодически забывать слова или тему разговора, а затем нарушилась его способность узнавать знакомые лица. Понять, насколько ты ценен в глазах деда, можно было по тому, насколько долго он тебя помнил. Не знаю, помнил ли он папу, потому что при мне – за все годы после его смерти – он ни разу не упомянул о нем.

Мэриэнн следила за тем, чтобы Дэвид, к тому времени ставший практикующим психологом, сопровождал моего деда на все медицинские осмотры и неврологические освидетельствования, надеясь таким образом закрепить его в памяти моего деда, но очень скоро тот стал называть Дэвида просто «доктором».

Я стояла с Мэриэнн и дедом у бассейна в Мар-а-Лаго, когда он указал на меня и сказал своей дочери: «Разве она не милая леди?» Прошел уже год или около того с тех пор, как он впервые дал мне это прозвище.

«Да, пап», – ответила Мэриэнн. Она устало улыбнулась.

Он внимательно на нее посмотрел и, как если бы только что об этом подумал, спросил: «А ты кто такая?»

Ее глаза увлажнились, как будто от удара. «Папа, – мягко ответила она, – я Мэриэнн».

«Хорошо, Мэриэнн». Он улыбнулся, но ее имя для него уже ничего не значило.

Дональда он не забыл.

Роб, при невыясненных обстоятельствах оставивший свой пост президента казино Trump Castle (печально знаменитого тем самым выкупом фишек на три с лишним миллиона долларов), во время госпитализации моего деда в 1991 году подменил его в Trump Management, да так там и остался. Для Роберта это было славной работенкой. В дополнение к миллионам долларов, получаемым им ежегодно просто в силу того факта, что он был одним из живущих детей Фреда, ему также платили полмиллиона долларов в год за работу, требующую минимальных навыков и напряжения. Это была именно та должность, для которой готовили Фредди, а затем и Дональда, и от которой каждый из них по-своему отказался.

Фред по-прежнему приходил в офис каждый день и сидел за своим столом до тех пор, пока не приходило время идти домой, но фактически (если и не формально) именно Роб руководил этим хорошо смазанным, самоокупающимся механизмом, который он часто называл «дойной коровой».

У дедушки был плохой день. Мы почти все собрались в библиотеке, когда он спустился с лестницы – со свежепокрашенными бровями и усами, в парике набекрень, но в безупречном костюме-тройке.

Цвет волос и парик были недавним новшеством. Мой дед всегда относился к своей внешности серьезно и сетовал на то, что начинает лысеть. Но сейчас голова с шапкой волос придавала ему слегка неопрятный вид. Замечаний по поводу парика никто не делал, но окрашивание волос вызывало в семье изрядную обеспокоенность, особенно когда приходилось показываться на публике. Дедушка часто передерживал на волосах свою дешевую аптечную краску, отчего брови и усы его приобретали шокирующий оттенок фуксии. Когда он присоединился к нам в библиотеке, явно гордый тем, что сделал, бабушка сказала: «О боже, Фред».

«Папа, бога ради!» – закричал на него Дональд.

«Твою мать», – шепотом выругался Роб.

Мэриэнн, дотронувшись до его руки, произнесла: «Папа, больше так не делай».

Он стоял у своего любимого диванчика, когда я вошла в библиотеку.

«Привет», – сказал он.

«Привет, дедушка. Как дела?»

Он посмотрел на меня и потянулся за бумажником, настолько туго набитом купюрами, что я постоянно удивлялась, как тот помещается в его кармане. В нем он также хранил фотографию полуобнаженной женщины, и на секунду я испугалась, что он собирается показать ее мне, как он сделал, когда мне было двенадцать.

«Посмотри-ка на это», – сказал он тогда, доставая картинку из пластикового файла. Ярко накрашенная женщина, вряд ли старше (а то и моложе) восемнадцати лет, невинно улыбалась в объектив камеры, держа руками свои обнаженные груди. Из-за плеча моего деда заглядывал Дональд. Я не знала, что сказать, и посмотрела на него в надежде, что он подскажет, как мне на это реагировать, но он просто пялился на фотографию.

«Что ты об этом думаешь?» – дед довольно фыркнул. Я никогда не слышала, как он смеется. Не думаю, чтобы он когда-либо это делал. Обычно он выражал удовольствие, произнося «Ха», а затем ехидно улыбаясь.

Сейчас вместо фотографии мой дед достал стодолларовую купюру и спросил: «Могу я купить ваши волосы?»

В детстве он спрашивал это у меня при каждой нашей встрече. Я улыбнулась: «Извини, дедушка. Они мне самой очень нужны».

Вошла Элизабет с небольшой коробочкой в руке. Она взяла моего деда под руку и прижалась к нему. Он безучастно посмотрел прямо перед собой, освободил свою руку и вышел из комнаты.

Вскоре после этого пришел Дональд со своими детьми и приемным сыном Роба. За исключением Эрика, все они были подростками – высокие и упитанные мальчики в костюмах. Дональд уселся в кресло перед телевизором, и к нему на колени забралась Иванка. Парни принялись бороться. Дональд наблюдал за сражением из своего кресла, целуя Иванку или пощипывая ее за щеку. Время от времени он вытягивал ногу и пинал кого-то из детей, кто оказывался придавленным к полу. Когда они были помладше, Дональд боролся с ними – битва состояла в основном в том, что он их хватал, швырял на пол и прижимал коленом до тех пор, пока они не начинали молить, чтобы их отпустили. Как только они достаточно подросли, чтобы по-настоящему давать сдачи, он от участия отказался.

Когда Лиз и я оказались на максимально безопасном расстоянии, она протянула мне коробочку и сказала: «Это тебе».

Подарками мы обменивались только на Рождество, но я взяла коробочку и из любопытства открыла. В ней лежали старомодные стальные часики Timex с маленьким простым циферблатом и браслетом оливкового цвета.

«Это тебе подарили на Рождество, – сказала она. – Тебе тогда было всего десять лет, и я подумала, что для тебя они слишком хороши. Так что я взяла их себе». Она вышла из комнаты, чтобы отправиться на поиски своего отца.

Позже Дональд и Роб уединились в комнате для завтраков, тесно прижавшись друг к другу плечами и склонив головы. Мой дед стоял неподалеку, вытянувшись вперед, практически стоя на носках, и старался услышать, о чем они говорят.

Фред сказал: «Дональд, Дональд». Когда тот не ответил, мой дед потянул его за рукав.

«Что, пап?» – не оборачиваясь, спросил он.

«Посмотри», – попросил Фред. Он держал вырванную из журнала страницу с рекламой лимузина, похожего на тот, который у него уже был.

«Ну и что?»

«Можно мне такой?»

Дональд взял листок, передал его Робу, тот свернул его пополам и бросил на стол.

«Конечно, пап», – ответил Роб. Дональд вышел из комнаты. Как бы близки они ни были когда-то, теперь оставшиеся сыновья Фреда совершенно перестали притворяться, что их заботит то, о чем думает или чего хочет их отец. Дональд, побыв марионеткой в руках своего отца, сейчас обращался с ним презрительно, как будто в своем психическом заболевании отец был виноват сам. В свое время Фред точно так же относился к своему старшему сыну и его алкоголизму, так что в поведении Дональда не было ничего удивительного. Однако было очень тяжело наблюдать его открытое пренебрежение. Насколько я в то время знала, Дональд был не только любимцем моего деда, но и, казалось, единственным из его детей, кого он по-настоящему любил. Я понимала, что дед может быть жестоким, но считала, что большая часть этой жестокости припасена для моего отца, который (как я, к стыду своему, думала), наверное, этого заслуживает. Я не представляла, насколько одинокой и пугающей была жизнь в Доме во время болезни бабушки много лет назад. Я не знала, что в год бабушкиного отсутствия мой дед ни о ком из своих детей не заботился, как и понятия не имела о том, что от отсутствия должного внимания и заботы Дональд пострадал больше других. А вместо того, чтобы помогать и учить моего отца, когда тот выбрался в мир с искренним намерением добиться успеха, Фред создавал все условия для Дональда, ожидая, пока он достигнет достаточного возраста, чтобы быть ему полезным.

В 1994 году я переехала из своей нью-йоркской квартиры в городок Гарден-Сити на Лонг-Айленде, всего в пятнадцати минутах езды от Дома. Я отвозила бабушку навещать ее правнуков, дочь и сына своего брата, на ее красном Rolls-Royce, несколькими годами ранее подаренном дедушкой на ее день рождения. За большим рулем из орехового дерева мне казалось, что я сижу так высоко, что практически могу заглянуть за горизонт. Иногда во время сорокапятиминутной поездки мы с бабушкой непринужденно болтали, но чаще всего она была угрюма и молчалива. В такие дни дорога казалась бесконечной. Иногда от бабушки сильно пахло ванилью, даже тогда, когда она ничего не пекла. А бывало, я краем глаза видела, как она исподтишка запускает руку в сумочку и кладет что-то в рот.

Обычно мы сидели в библиотеке и разговаривали. Я часто присутствовала во время ежедневных звонков Мэриэнн, желающей узнать, как дела. Ответив, бабушка закрывала микрофон и говорила мне: «Это Мэриэнн, – затем обращалась к дочери: – Догадайся-ка, кто тут со мной? Мэри». Она делала паузу, полагаю, для того, чтобы дать Мэриэнн возможность сказать что-то типа «Передай ей от меня привет», но та никогда этого не делала.

Иногда мы ходили обедать в местный ресторан. Одним из любимых мест бабушки был Sly Fox Inn, скромный паб через дорогу от парковки магазина, где ее ограбили. Мы не часто говорили о папе, но однажды она пребывала в особенно ностальгическом настроении. Она вспомнила, в какие передряги они постоянно попадали с Билли Дрейком и как легко он мог ее рассмешить. Когда официант подошел, чтобы забрать тарелки, она стихла. Он спросил, принести ли нам счет, но бабушка не ответила, так что я кивнула.

«Мэри, он был так болен».

«Знаю, бабуль», – ответила я, подумав, что она имеет в виду его пьянство.

«Я не знала, что делать».

Мне показалось, что она собирается заплакать, и сказала, понимая, что это бессмысленно: «Все в порядке, бабуль».

«В те последние несколько недель, – она тяжело вздохнула, – он не мог встать с кровати».

«А в тот день, когда я заходила…» – начала было спрашивать я.

Официант принес счет.

«Разве он не пошел к врачу? – спросила я. – Ну то есть если он был так болен».

«Он очень расстроился, когда узнал, что ты приходила его проведать».

Я ждала, что она скажет что-то еще, но бабушка открыла сумочку. Она всегда расплачивалась сама. Домой мы ехали в молчании.

В 1987 году одиннадцатый класс я провела в Германии. Туда меня совсем не тянуло, но я подумала, что это будет приятно деду, поскольку это родина его родителей. (Приятно ему было.) Я планировала вернуться домой на Рождество и позвонила дедушке, чтобы спросить, можно ли мне остановиться у них.

Я стояла у платного телефона в коридоре своего общежития с зажатыми в кулаке пятицентовыми монетами и звонила в Дом. «Привет, дедуль. Это Мэри», – сказала я, когда он снял трубку.

«Да», – ответил он.

Я объяснила причину звонка.

«Почему ты не можешь пожить у своей матери?» – спросил он.

«У меня аллергия на кошек, и я боюсь, что может случиться приступ астмы».

«Ну, так скажи ей, чтобы она избавилась от кошек».

Насколько же было легче сейчас, когда я стала просто «милой леди».

Я не понаслышке знаю, насколько трудной стала жизнь с дедом для бабушки. Его странности начались с мелочей – например, он взялся прятать ее чековую книжку. Когда она его в этом уличила, он обвинил ее в попытке его обанкротить. Она попыталась его урезонить, но он пришел в ярость, заставив ее почувствовать себя униженной и потерянной. Он постоянно беспокоился о деньгах, в ужасе от того, что его богатство исчезает. Мой дед не был бедным в своей жизни ни дня, но бедность поглотила все его мысли; сама возможность терзала его.

Затем перепады настроения у деда прекратились, и проблемой бабушки стали повторения. Придя вечером домой после работы, он шел наверх, чтобы переодеться, часто возвращаясь вниз в свежей рубашке и галстуке, но без брюк, просто в трусах, носках и туфлях. «Ну, как все? Хорошо? Хорошо. Добрый вечер, лапочка», – говорил он и снова шел наверх только для того, чтобы через несколько минут опять спуститься.

Однажды вечером, когда мы с бабулей сидели в библиотеке, дедушка пришел и спросил: «Лапочка, привет, что на ужин?»

После того как она ответила, он вышел. Несколько секунд спустя он вернулся: «Что на ужин?» Она снова ответила. Он уходил и возвращался десять, двенадцать, пятнадцать раз. Со все убывающим терпением она каждый раз ему отвечала: «Ростбиф и картошка».

Наконец она не выдержала: «Ради всего святого, Фред, прекрати! Я тебе уже ответила».

«Хорошо, хорошо, лапочка», – он нервно улыбнулся, с поднятыми руками балансируя с пятки на носок. «Ну, значит, так», – пробормотал он, засовывая большие пальцы рук под подтяжки, как будто только что закончил разговор. Жесты были те же, что и всегда, но выражение глаз стало отрешенно кротким.

Он вышел из комнаты только для того, чтобы через несколько минут приплестись опять и спросить: «Что на ужин?»

Бабушка вытолкала меня на веранду – неприветливый цементный пятачок с выходом из библиотеки, много десятилетий назад использовавшийся для семейных барбекю. Его так долго игнорировали, что я часто забывала о его существовании.

«Клянусь, Мэри, – сказала она, – он сводит меня с ума». Стулья, оставленные и давно позабытые здесь, были покрыты сухими ветками и листьями, так что мы остались стоять.

«Тебе нужно обратиться к врачам, – ответила я. – Тебе нужно с кем-нибудь поговорить».

«Я не могу его оставить одного». Она была готова расплакаться.

«Мне так хочется вернуться домой», – однажды задумчиво произнесла она. Я не поняла, почему она не может вернуться в Шотландию, но она решительно отказывалась делать хоть что-то, что могло бы показаться эгоистичным.

По выходным, если они не были в Мар-а-Лаго, дедушка и бабушка ездили в один из загородных домов других своих детей: к Роберту в Милбрук, штат Нью-Йорк, к Элизабет в Саутгемптон или к Мэриэнн в Спарту, Нью-Джерси. Они планировали остаться на ночь, и бабушка предвкушала спокойные расслабленные выходные в окружении других людей. Как только они приезжали по адресу, дед начинал проситься домой. Он не отступал до тех пор, пока бабушка не сдавалась, и они возвращались в машину. Передышка на выходные (или один день) пошла бы бабушке на пользу, была бы шансом выбраться из Дома и побыть с людьми. По сути, эти поездки превратились в еще одну разновидность мучений. Но, как и многие другие бессмыслицы этой семьи, они все равно продолжали это делать.

Бабушка снова попала в больницу. Не помню, что она сломала, но после курса лечения ей предложили либо отправиться в реабилитационный центр, либо физиотерапевт будет посещать ее на дому. Она выбрала реабилитационный центр. «Все, что угодно, лишь бы только не возвращаться в Дом», – сказала она мне.

Это было правильное решение. После того как ее ограбили, ей пришлось неделями спать на больничной кровати в библиотеке. У деда, быстро оправившегося после операции по замене тазобедренного сустава, слов сочувствия или утешения для нее не нашлось.

«Все отлично. Да, лапочка?» – говорил он.

В 1998 году День отца мы впервые отмечали в квартире Дональда в Trump Tower. Бывать на публике для дедушки становилось слишком трудно, так что традиционная вылазка в ресторан Peter Luger в Бруклине вообще не рассматривалась. В семье была традиция ходить туда дважды в году, на День отца и на день рождения деда.

Peter Luger был крайне странным, очень дорогим рестораном, который драл деньги за никудышное обслуживание и принимал только наличные, чеки или собственную предоплаченную карточку (которая была у деда). Меню было ограниченным, и, заказывали ли вы их или нет, на столе появлялись огромные блюда с нарезанными помидорами «бычье сердце» и белым луком в сопровождении крошечных керамических тарелочек с картофелем фри и сливочным шпинатом, к которым обычно никто не прикасался. Половину туши говядины вносили на подносах, украшенных маленькими пластиковыми коровами разных цветов, начиная от красного (только что мычала) и розового (почти способна ходить по столу) до… в общем, не важно. Все наши маленькие коровы были красными или розовыми. В основном мы пили кока-колу, которую подавали в самых маленьких бутылочках, а, учитывая легендарно плохое обслуживание, это означало, что в конце вечера весь стол был усеян горами костей, десятками бутылок из-под колы и полными тарелками еды, которую никто в моей семье никогда не ел.

Трапеза не заканчивалась, пока дед не высасывал из костей мозг, что, принимая во внимание его усы, было тем еще зрелищем.

Так как мясо я перестала есть еще в колледже, обед в Peter Luger превратился в серьезное испытание. Однажды я совершила ошибку, заказав семгу, которая заняла половину стола, а на вкус была самой обычной жареной на гриле семгой. В конце концов, моя еда свелась к кока-коле, небольшой порции картошки и овощному салату.

Без грубых официантов, конечно, не обошлось бы, но я надеялась, что у Дональда мне хотя бы будет что поесть.

Я совершила ошибку, прибыв в пентхаус первой и в одиночестве. Хотя Дональд все еще был женат на Марле, от нее остались одни воспоминания: ее сменила его новая подружка Мелания, двадцативосьмилетняя модель из Словении, которую я прежде не встречала. Они сидели на неудобном диванчике в фойе (огромном, неопределенного назначения пространстве). Повсюду был мрамор, сусальное золото, зеркальные стены, белые стены и фрески. Не знаю, как это у него получилось, но квартира Дональда была даже холоднее и менее похожа на жилище, чем Дом.

Мелания была на пять лет моложе меня. Она сидела рядом с Дональдом слегка в профиль, скрестив ноги. Я поразилась, насколько уравновешенной она выглядела. После того как Роберт и Блейн впервые с ней встретились, Роб мне сказал, что в течение всего времени, пока они сидели за столом, Мелания практически не разговаривала.

«Может быть, ее английский не слишком хорош», – предположила я.

«Нет, – презрительно усмехнулся он. – Она знает, зачем она здесь». Ясно, что не из-за блестящих навыков собеседницы.

Как только я присела, Дональд начал рассказывать Мелании о том времени, когда он нанял меня писать «Искусство возвращения», а затем с жаром принялся рассказывать свою версию моей трагической истории «возвращения с того света». Он полагал, что это нас объединяет: мы оба опустились на самое дно, а затем каким-то образом вернулись на вершину (в его случае) или просто назад (в моем).

«Ты же бросила учебу, так?»

«Да, Дональд». Именно так я и хотела быть представленной человеку, которого никогда не встречала. Я также удивилась, что ему об этом вообще известно.

«Какое-то время все было плохо, а затем она начала принимать наркотики».

«Эй, полегче!» – всплеснув руками, сказала я.

«Правда?» – внезапно проявила интерес Мелания.

«Нет, нет, нет. Я никогда в жизни не употребляла наркотики».

Он скользнул по мне взглядом и улыбнулся. Эффекта ради он приукрасил свой рассказ и знал, что я это понимаю. «Она была совершенно пропащей», – сказал он, еще шире улыбаясь.

Дональд обожал истории возвращения и понимал, что чем глубже дыра, из которой ты выбираешься, тем более ценным будет триумфальное возвращение. Именно так он и воспринимал свою собственную историю. Объединив эти два события – мой уход из колледжа и его приглашение написать книгу (сдобрив свой рассказ вымышленной наркотической зависимостью), – он состряпал более красивое повествование, в котором он каким-то образом стал играть роль моего спасителя. Конечно, между моим уходом из колледжа и его приглашением написать книгу я снова вернулась к учебе, окончила ее, получила степень магистра – и все это без каких-либо наркотиков. Однако прояснять ситуацию не имело ни малейшего смысла, как, впрочем, и обычно. Целью его историй было всегда не столько рассказать о ком-то еще, сколько продемонстрировать себя; и к тому времени, как раздался звонок в дверь, он, возможно, уже и сам поверил в свою версию событий. Когда мы встали, чтобы поприветствовать новых гостей, я поняла, что Мелания за все наше время вместе произнесла всего одно слово.

11 июня 1999 года мне позвонил Фриц, чтобы сообщить, что дедушку забрали в Еврейский медицинский центр Лонг-Айленда – еще одну больницу в Куинсе, которую многие годы спонсировали дедушка и бабушка. Он сказал, что, скорее всего, это конец.

Я приехала и обнаружила, что палата уже заполнена народом. Бабушка сидела на единственном стуле у кровати; Элизабет стояла рядом с ней, держа руку дедушки.

Поздоровавшись, я встала у окна рядом с женой Роберта, Блейн. Она сказала: «Сейчас мы должны были быть в Лондоне с принцем Чарльзом». Я поняла, что она говорит со мной, что она делала очень редко.

«Ух ты», – ответила я.

«Он пригласил нас поиграть с ним в поло. Не могу поверить, что мы отменили поездку». Она говорила очень раздраженно и не делала ни малейших попыток понизить голос.

Я могла бы затмить ее историю. Через неделю должно было состояться мое бракосочетание на пляже в Мауи. Никто из семьи не знал; к моей личной жизни они были полностью равнодушны (когда было необходимо, я просила какого-нибудь друга сопровождать меня на семейное мероприятие, где требовались пары) и никогда не расспрашивали о моих спутниках или отношениях.

За пару лет до этого мы с бабушкой говорили о похоронах принцессы Дианы, и, когда она с некоей горячностью сказала: «Какой позор, что они позволили этому мелкому гомику Элтону Джону петь на церемонии», я поняла, что лучше ей не знать, что я живу и обручена с женщиной.

Видя, насколько серьезным является состояние деда, я с ужасом думала, как, вернувшись домой, сообщить своей невесте о том, что после долгих месяцев планирования и преодоления целого ряда бытовых кошмаров нашу по большому счету тайную свадьбу придется отложить.

В комнате воцарилась тишина, как будто все одновременно исчерпали темы для беседы. На время все невольно начали прислушиваться к прерывистому дыханию моего деда: неровный, неуверенный вдох, за которым последовала неестественно долгая для того, чтобы казаться безопасной, пауза, пока, наконец, он не выдохнул в последний раз.

Глава 11

Единственное, что имеет значение

Фред Трамп умер 25 июня 1999 года. На следующий день в газете New York Times появился некролог под заголовком: «Фред К. Трамп, ведущий профессионал послевоенного строительства жилья для среднего класса, скончался в возрасте 93 лет». Автор некролога стремился подчеркнуть контраст между «добившимся всего самостоятельно» Фредом и «его экстравагантным сыном Дональдом». Привычка деда собирать на своих стройплощадках неиспользованные гвозди, чтобы на следующий день снова вручать их плотникам, упоминалась еще до подробностей его рождения. Газета также твердила о преемственности поколений и о том, что Дональд выстроил свое собственное дело с минимальной помощью со стороны моего деда – «незначительной суммой денег», – утверждение, которое через двадцать лет сама же и опровергнет.

Мы сидели в библиотеке, каждый со своим экземпляром Times. Родные на чем свет стоит ругали Роберта, рассказавшего газете, что состояние моего деда составляет 250–300 миллионов долларов. «Никогда, никогда не давай им цифры», – как несмышленого ребенка отчитывала его Мэриэнн. Он стоял пристыженный, хрустя костяшками пальцев и переминаясь с ноги на ногу, в точности как делал мой дед, как будто неожиданно представив себе, в какую сумму налогов это выльется. Эта оценка была абсурдно заниженной – со временем станет известно, что империя, по всей видимости, стоила раза в четыре больше, но Мэриэнн и Дональд даже и с этими цифрами никогда не соглашались.

Позднее мы стояли в часовне похоронного бюро Фрэнка И. Кэмпбелла в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, одного из самых престижных и дорогих в городе, улыбаясь и пожимая руки, и поток прощающихся казался бесконечным.

В итоге там побывало более восьмисот человек. Некоторые приходили отдать дань уважения покойному – среди них застройщики-конкуренты вроде Сэма Лефрака, губернатор штата Нью-Йорк Джордж Патаки, бывший сенатор Эл д’Амато и актриса и будущая участница телешоу Celebrity Apprentice Джоан Риверс. Остальные, скорее всего, пришли, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Дональда.

В день похорон церковь Marble Collegiate была заполнена до предела. Во время службы, с самого начала и до конца, каждому была отведена своя роль. Все было исключительно хорошо срежиссировано. Элизабет прочитала «любимое стихотворение» моего деда, а остальные дети произнесли надгробные речи, в том числе и мой брат, выступивший от имени папы, и мой кузен Дэвид, представлявший внуков. В основном они рассказывали истории о моем деде, однако мой брат единственный приблизился к тому, чтобы представить его человеком. Большей частью акцент (прямо и косвенно) делался на материальном благополучии моего деда, его «убийственном» чутье и способности экономить каждую копейку. И только Дональд отклонился от написанного сценария. Выступая с надгробной речью, он с вызывающей отвращение регулярностью скатывался на самовосхваление. Это было настолько неприлично, что Мэриэнн позднее попросила своего сына не позволять никому из своих братьев говорить на ее похоронах.

Рудольф Джулиани, тогдашний мэр Нью-Йорка, тоже произнес речь.

Когда служба закончилась, шестеро старших внуков (Тиффани была еще слишком мала) сопроводили гроб до катафалка в качестве почетных носильщиков, а это означало (как это часто бывало в случае нашей семьи), что тяжелую работу совершали другие, а почести доставались нам.

Все улицы, начиная с Пятой авеню и 45-й улицы и вплоть до тоннеля Midtown в шести кварталах оттуда, были закрыты для движения машин и пешеходов, так что наша автоколонна в сопровождении полиции легко выехала из центра города. Поездка до кладбища в Куинсе много времени не заняла.

Мы вернулись в центр (хотя и без той же помпы, но так же быстро), чтобы пообедать в квартире Дональда. После чего я сопроводила бабушку обратно в Дом. Мы посидели вдвоем в библиотеке и немного поговорили. Она выглядела уставшей, но, казалось, испытывала облегчение. Это был очень длинный день и, в сущности, очень длинные несколько лет. Не считая спавшей наверху прислуги, мы были только вдвоем. В это время я должна была быть в своем свадебном путешествии. Я оставалась с ней, пока не подошло ее время отхода ко сну.

Когда она сказала, что отправляется в кровать, я спросила, хочет ли она, чтобы я осталась, или, может быть, я могу ей что-нибудь принести, прежде чем уеду.

«Нет, дорогая. Ничего не нужно».

Я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щечку. Она пахла ванилью. «Ты – мой самый любимый человек», – сказала я ей. Это не было правдой, но я это сказала, потому что любила ее. Я сказала это также и потому, что никто кроме меня не потрудился побыть с ней после того, как похоронили человека, который был ее мужем в течение шестидесяти трех лет.

«Хорошо, – ответила она. – Должно быть, так и есть».

А потом я оставила ее одну в большом, тихом и пустом доме.

Через две недели после дедушкиных похорон к моему дому подъехал грузовичок курьерской службы DHL и доставил желтый конверт, в котором находилась копия завещания деда. Я дважды его перечитала, чтобы убедиться в том, что все поняла правильно. Я обещала брату, что, как только что-нибудь узнаю, сразу же ему позвоню, но теперь мне совсем не хотелось этого делать. Третий ребенок Фрица и Лизы, Уильям, родился всего через несколько часов после похорон деда. А двадцать четыре часа спустя у него начались судороги. С тех пор он находился в отделении интенсивной терапии для новорожденных. Два других их ребенка были дома, а Фрицу нужно было работать. Я не представляла, как они со всем этим справляются.

Я совершенно не желала быть гонцом, приносящим еще одну дурную весть, но ему необходимо было знать.

Я набрала его номер.

«Ну, каков расклад?» – спросил он.

«Ничего, – ответила я. – Мы ничего не получили».

Несколько дней спустя мне позвонил Роб. Насколько я помню, за всю мою жизнь он звонил мне лишь однажды, чтобы сообщить, что бабушка попала в больницу. Он разговаривал так, как будто ничего не произошло. Если я заверю завещание, намекал он, все будет в порядке. И ему действительно требовалась моя подпись для того, чтобы завещание вступило в законную силу. Хотя дедушка и правда лишил нас с братом наследства. То есть вместо того, чтобы разделить между мной и братом двадцатипроцентную долю своего состояния, которая должна была бы причитаться моему отцу, он распределил ее поровну среди четырех других своих детей, а нас включили в отдельный завещательный отказ для внуков с суммой меньше сотой доли того, что унаследовали мои тети и дяди. С учетом всего объема наследства это были очень небольшие деньги, и, должно быть, Роберта действительно бесило то, что это давало мне и Фрицу право задерживать распределение активов.

Шли дни, а я так и не могла себя заставить завизировать документ. Завещание поражало размахом и выразительностью своей жестокости, и этим очень напоминало соглашение о разводе моих родителей.

Некоторое время Роберт звонил мне каждый день. Мэриэнн и Дональд уполномочили его быть своим представителем; Дональд этим заниматься не хотел, а у мужа Мэриэнн, Джона, диагностировали рак пищевода, и его шансы на выздоровление были невелики.

«Обналичь свои фишки, лапочка», – постоянно повторял Роб, как будто это помогло бы мне забыть, что было в завещании. Однако, независимо от того, сколько раз он это говорил, мы с братом решили ничего не подписывать до тех пор, пока не выясним, какие у нас есть варианты действий.

В конце концов Роб начал терять терпение. Мы с Фрицем все задерживаем; завещание не может вступить в законную силу, пока не будет заверено всеми наследниками. Когда я сказала Робу, что мы с Фрицем пока не готовы пойти на этот шаг, он предложил нам встретиться, чтобы все обсудить.

На нашей первой встрече, когда мы попросили Роба объяснить, почему мой дед сделал то, что сделал, Роб ответил: «Послушайте, вашему деду на вас было совершенно наплевать. И не только на вас, ему на всех своих внуков было наплевать».

«С нами хуже обращались, потому что наш отец умер», – сказала я.

«Нет, вовсе нет».

Когда мы указали на то, что наши двоюродные братья и сестры тоже в выигрыше от того, что их родители получают от деда, Роб парировал: «Каждый из них может лишиться наследства в любой момент. Донни собирается пойти служить в армию или вляпаться в какое-то другое дерьмо в этом роде, и Дональд и Ивана говорят ему, что в таком случае они тут же исключат его из завещания».

«Наш отец такой роскоши был лишен», – сказала я.

Роб откинулся на спинку кресла. Было заметно, что он пытается перестроиться. «Все очень просто, – заявил он. – Что касается вашего деда, то для него умер, значит, умер. Он позаботился только о своих живых детях».

Я хотела указать на то, что и о Робе он не очень-то заботился, но тут вмешался Фриц: «Роб, это несправедливо, и точка».

Я потеряла счет встречам, которые состоялись у нас троих между июлем и октябрем 1999 года. Небольшая передышка произошла в сентябре, пока я была на Гавайях по случаю своей отложенной свадьбы и медового месяца.

В самом начале наших дискуссий Фриц, Роберт и я договорились, что втягивать в это дело бабушку мы не будем. Я полагала, что она понятия не имеет о том, как с нами обошлись в завещании деда, и не видела причин ее беспокоить. Я надеялась, что мы сможем все разрешить и она так никогда и не узнает, что какие-то проблемы имели место вообще. Я каждый день с ней разговаривала, пока была в отъезде, а вернувшись в Нью-Йорк, снова стала ее навещать. Переговоры, если их вообще можно так называть, тоже возобновились. Наши разговоры отличались поразительным однообразием. Вне зависимости от того, что говорили мы с Фрицем, Роб вновь и вновь пускал в ход свои клише и заранее заготовленные ответы. С мертвой точки мы так и не сдвинулись.

Я расспрашивала его о Midland Associates, управляющей компании, десятки лет тому назад созданной моим дедом в интересах своих детей, равно как и для того, чтобы избежать уплаты налогов. Компания владела группой из семи зданий (включая Sunny Towers и Highlander), которые в моей семье называли «мини-империей». Я почти ничего не знала о ней, но раз в несколько месяцев я получала чек, хотя никто из моих попечителей никогда не объяснял, какую роль играет эта компания или откуда берутся деньги. Мы хотели знать откуда и повлияла ли смерть деда на дальнейшее существование этой компании.

Мы не спрашивали о том, какая доля (в денежном выражении или в процентах) нам в ней принадлежит, нам просто хотелось получить гарантии, что те активы, которыми мы уже располагаем, сохранятся и в будущем, и понять, как Мэриэнн, Дональд и Роберт собираются распорядиться наследственной массой (с учетом ее огромных размеров). Как душеприказчики и, вместе с Элизабет, единственные бенефициары, они имели широкую свободу действий в этой области, но Роб продолжал отвечать уклончиво.

На нашей последней встрече в баре гостиницы Drake на углу 56-й улицы и Парк-авеню стало очевидно, что до Роберта дошло, что отступать мы не собираемся. Раньше, несмотря на все сказанные им в наш адрес гадости, он сохранял видимость дружелюбного отношения в духе «Эй, ребятки, я просто посланник». В тот день он напомнил, что дед терпеть не мог нашу маму и боялся, что его деньги попадут к ней в руки.

Это могло вызвать лишь смех, потому что вот уже более двадцати лет моя мать жила в соответствии с поставленными Трампами условиями, соблюдая их до последней буквы. Она жила в той же самой довольно запущенной квартире в Jamaica; суммы ее алиментов и пособий на детей очень редко повышались, и тем не менее большего она никогда не просила.

А теперь Фред оставил нас без наследства, просто потому что мог это сделать. Нашим попечителям – Мэриэнн, Дональду, Роберту и Ирвину Дурбену – полагалось нас защищать (по крайней мере, в финансовом плане), но было очевидно, что они совершенно в этом не заинтересованы, особенно если они должны были нас защищать за свой собственный счет.

Роберт наклонился вперед, внезапно став серьезным. «Послушайте, если вы не подпишете это завещание, если вы решите с нами судиться, мы обанкротим Midland Associates, и вы до конца своих дней будете платить налоги с денег, которых у вас нет».

После этого говорить уже было не о чем. Либо мы с Фрицем сдадимся, либо будем бороться. Выбор был не из приятных.

Мы посоветовались с Ирвином, которого считали своим единственным оставшимся союзником. Он был возмущен тем, как плохо дед обошелся с нами в своем завещании. Когда мы рассказали ему об ответе Роберта на вопрос о Midland Associates и о нашей доле в других предприятиях Трампов, он сказал: «Одна лишь ваша доля в аренде земли под зданиями Shore Haven и Beach Haven бесценна. Если они ничего не собираются для вас сделать, вам нужно с ними судиться».

Я понятия не имела о том, что такое аренда земли, не говоря уже о своей доле в этих домах, но значение слова «бесценный» я знала. И доверяла Ирвину. Основываясь на его рекомендациях, мы с Фрицем приняли решение.

После всех этих месяцев Уильям все еще оставался в больнице, и они с Линдой были очень взвинчены. Я сказала им, что займусь этим вопросом сама, и в тот же день позвонила Робу.

«Так вы что-нибудь можете для нас сделать, Роб?» – спросила я.

«Подпишите завещание, и посмотрим».

«В самом деле?»

«Ваш отец умер», – сказал он.

«Я знаю, что он умер, Роб. Но мы – нет». Меня тошнило от этого разговора.

Он помолчал. «Мы с Дональдом и Мэриэнн всего лишь исполняем волю отца. Ваш дед не хотел, чтобы тебе, или Фрицу, или в особенности вашей матери хоть что-нибудь досталось».

Я сделала глубокий вздох. «Это путь в никуда, – сказала я. – Мы с Фрицем собираемся нанять адвоката».

Тут Роберта переклинило. «Да делайте, на хрен, что хотите!» – проорал он и бросил трубку.

На следующий день, вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике сообщение от бабушки. «Мэри, это твоя бабушка». Она была очень лаконична. Она никогда так себя не называла. Всегда только «бабуля».

Я сразу ей перезвонила.

«Твой дядя Роберт говорит, что ты и твой брат судитесь за двадцать процентов доли наследства вашего деда».

Я была ошеломлена и не могла ей сразу ответить. Ясно, что Роб нарушил наше соглашение и рассказал бабушке свою версию того, что мы обсуждали. Но мое внимание привлекло также и то, что бабушка говорила так, как будто наше желание получить долю наследства нашего отца было каким-то неправильным и неприличным. Я была совершенно сбита с толку – где верность, где любовь и где пределы того и другого? Я считала себя членом семьи. Я глубоко заблуждалась.

«Бабуль, мы ничего не просили. Не знаю, что тебе сказал Роб, но мы ни с кем не судимся».

«Лучше бы вам этого не делать».

«Мы просто стараемся в этом разобраться, только и всего».

«Ты понимаешь, чем на момент смерти владел твой отец? – спросила она. – Дыркой от бублика, вот чем».

Наступила пауза, а затем раздался щелчок. Она повесила трубку.

Глава 12

Полный провал

Ясидела с телефонной трубкой в руке, не зная, что делать дальше. Это был один из тех моментов, которые меняют все – и то, что было раньше, и то, что придет потом, – и он был слишком велик, чтобы его осмыслить.

Я позвонила брату и разрыдалась, как только услышала его голос.

Он позвонил бабушке, чтобы попытаться объяснить, чего мы хотели бы на самом деле, но у них состоялся практически такой же разговор. Хотя прощальная колкость для него была немного другой: «Перед смертью у твоего отца ветер в карманах гулял». В мире моей семьи лишь это имело значение. Если единственной ценностью являются деньги, они и становятся мерилом достоинства людей; тот, кто, подобно отцу, в этом смысле мало чего достиг, не стоил ничего – даже если он и оказался твоим сыном. Более того, если мой отец умер без гроша, его дети не могут ни на что претендовать.

Мой дед имел полное право изменить свое завещание по собственному усмотрению. Мои дядюшки и тетушки имели полное право неукоснительно следовать его инструкциям, несмотря на тот факт, что никто из них не заслужил свою долю состояния Фреда в большей мере, чем мой отец. Если бы не случайность рождения, никто из них не стал бы мультимиллионером. Прокуроры и федеральные судьи обычно не владеют коттеджами в Палм-Бич стоимостью в 20 миллионов долларов. Помощники руководителя не имеют загородных домов в Саутгемптоне. (Хотя справедливости ради стоит отметить, что Мэриэнн и Элизабет единственные из детей, кроме моего отца, работали за пределами семейного бизнеса.) И все же они вели себя так, как будто заработали каждый пенни из состояния моего деда, и деньги были так тесно связаны с их самооценкой, что возможность лишиться хотя бы малой их части совершенно не рассматривалась.

По совету Ирвина мы обратились к Джеку Барноски, партнеру в Farrell Fritz, крупнейшей юридической фирме в округе Нассо. Джек, производивший впечатление напыщенного и самодовольного человека, согласился заняться нашим делом. Его стратегия заключалась в том, чтобы доказать, что завещание моего деда, написанное в 1990 году, недействительно: на момент его подписания Фред Трамп не был в здравом рассудке и действовал под неправомерным воздействием со стороны своих детей.

Меньше чем через неделю после того, как мы вручили документ душеприказчикам, Джек получил письмо от Лу Лаурино, низкорослого жилистого цепного пса от юриспруденции, заведовавшего имуществом деда. Они аннулировали медицинскую страховку, которую Trump Management предоставляла нам с момента нашего рождения. В семье Трампов все имели такие. Мой брат зависел от этой страховки – ему нужно было оплачивать немалые расходы на лечение сына. Когда Уильям впервые заболел, Роберт обещал Фрицу, что они обо всем позаботятся – надо всего лишь посылать счета в офис.

Отмена наших страховок (инициатива принадлежала Мэриэнн) не добавила им денег; это был всего лишь способ причинить нам дополнительную боль и сделать наше положение еще более отчаянным. К тому времени Уильяма уже выписали из больницы, но у него все еще сохранялась предрасположенность к судорогам. Это не раз приводило к остановкам сердца, настолько серьезным, что без сердечно-легочной реанимации он бы просто не выжил. Ему по-прежнему требовался круглосуточный медицинский уход.

Все члены семьи знали об этом, но ни один из них не возразил, даже моя бабушка, которая как никто понимала, что ее тяжелобольному правнуку дорогое медицинское обслуживание, возможно, будет необходимо пожизненно.

Нам с Фрицем ничего не оставалось, как подать еще один судебный иск – о принудительном восстановлении медицинской страховки Уильяма. Для этого потребовалось получить письменные показания и заявления под присягой врачей и медсестер, лечивших Уильяма. Это отняло много времени и нервной энергии, не говоря уже о собеседованиях сторон у судьи.

Лаурино обосновывал отмену страховки, во‐первых, тем, что у нас не было никаких оснований ожидать того, что страховой период будет длиться вечно. Это скорее был разовый подарок, которого нас удостоил наш добросердечный дед. А во‐вторых, он приуменьшал тяжесть состояния Уильяма и настаивал на том, что круглосуточно дежурившие медики, которые неоднократно спасали его жизнь, – это не более чем неоправданно дорогие няни. Если Фриц и Лиза беспокоятся, что с их младенцем может случиться еще один приступ, сказал он, им следует освоить приемы сердечно-легочной реанимации.

Письменные свидетельства врачей нам никак не помогли. Я не могла поверить, насколько ужасным переговорщиком оказался Джек. Он был непоследователен и то и дело отклонялся от главного. Несмотря на то, что мы с Фрицем подготовили для него длинный список вопросов, он почти никогда к нему не обращался. Роберт, гораздо более спокойный, чем во время нашего последнего разговора, постоянно делал акцент на неприязни деда к моей матери как на главном основании лишения нас наследства; Мэриэнн раздраженно называла нас с братом «заочно присутствующими внуками». Я вспоминала все ее телефонные звонки в Дом, когда я навещала бабушку; теперь было понятно, почему она никогда не просила бабушку передать мне привет. Мой дед, говорила она (совершенно игнорируя историю последних десяти лет), был в ярости оттого, что мы никогда не бываем у бабушки. По-видимому, моему деду также не нравилось, что Фриц всегда ходил без галстука, а я в подростковом возрасте носила мешковатые свитера и джинсы. В своих показаниях под присягой Дональд ничего не знал или ничего не мог вспомнить – стратегическая забывчивость, которую он применял много раз, чтобы уйти от ответственности или избежать более тщательного расследования. Все трое в своих письменных показаниях утверждали, что мой дед обладал острым умом до самой своей смерти.

В это время Элизабет столкнулась с другом семьи, который позднее передал их разговор моему брату. «Ты можешь себе представить, что делают Фриц и Мэри? – спросила она его. – Их заботят только деньги». Конечно, в завещаниях все сводится к деньгам, но в семье, где существует только одна ценность, завещания еще и про любовь. Я думала, что Лиз должна бы была это понимать. У нее не было никакого влияния на эту ситуацию. Ее мнение никого, кроме меня и моего брата, не интересовало, и все же было больно от того, что она строго придерживалась общей линии. Даже молчаливый, бессильный помочь союзник был бы лучше, чем полное отсутствие поддержки.

Прошло два года, счета на оплату услуг адвоката копились, а к каким-либо договоренностям мы не приблизились ни на шаг. Нужно было решать, хотим ли мы судиться со своими родственниками. Состояние Уильяма оставалось тяжелым, а суд потребовал бы такой энергии и концентрации, которой у брата на тот момент просто не было. Скрепя сердце, мы решили пойти на внесудебное урегулирование.

Мэриэнн, Дональд и Роберт отказывались договариваться, пока мы не согласились продать им долю активов, которую унаследовали от нашего отца, – его двадцать процентов в «мини-империи» и «бесценной» аренде земли.

Мои тети и дяди предоставили Джеку Барноски оценку собственности, и на основании этих цифр они с Лу Лаурино договорились о сумме урегулирования, которая, скорее всего, основывалась на сомнительных цифрах. Джек утверждал, что при внесудебном решении это лучшее, на что мы можем рассчитывать. «Мы знаем, что они врут, – сказал он, – но это их слово против вашего. Кроме того, все наследство вашего деда составляет не больше тридцати миллионов долларов». Это было лишь десятой частью от оценки, данной Робертом газете New York Times в 1999 году, что, в свою очередь, оказалось лишь четвертью от реальной наследственной массы.

Без сомнения, Фред верил в то, что моему отцу были предоставлены те же средства, привилегии и возможности, что и Дональду. И не его вина, что Фредди упустил свой шанс. И если, даже несмотря на все это, мой папа оказался никудышным добытчиком, то нам с братом очень повезло, что были трасты, до денег в которых наш отец при жизни не смог добраться. Что бы после этого с нами ни происходило, это к Фреду Трампу никакого отношения не имеет. Он свой долг исполнил; мы были никак не вправе ожидать большего.

В разгар юридических разбирательств я получила известие о том, что 7 августа 2000 года, после непродолжительной болезни, в больнице Еврейского медицинского центра Лонг-Айленда скончалась моя бабушка. Ей было восемьдесят восемь лет.

Если бы я знала, что она болеет, то, думаю, постаралась бы ее навестить. Но тот факт, что она не захотела увидеться со мной, показателен в смысле легкости, с которой мы отпустили друг друга. После того последнего звонка мы больше никогда не разговаривали, точно так же, как и с Робертом, Дональдом, Мэриэнн и Элизабет. Мне так и не пришло в голову, что стоит попытаться.

Мы с Фрицем решили поехать на похороны бабушки, но, сознавая, что будем нежеланными гостями, мы стояли в одном из переполненных помещений в задней части церкви Marble Collegiate. Вместе с несколькими охранниками Дональда мы смотрели службу по монитору системы видеонаблюдения.

Надгробные речи были замечательны лишь тем, чего сказано не было. Было много размышлений на тему о воссоединении дедушки и бабушки на небесах, но о моем отце, их старшем сыне, который уже почти двадцать семь лет как умер, никто не упомянул вообще. Он даже в некрологе моей бабушки не появился.

Я получила копию завещания бабушки через несколько недель после ее смерти. Она была точной копией завещания деда, с одним исключением: из раздела завещательных отказов для внуков нас с братом удалили. Мой отец и вся его фамильная линия теперь были, в сущности, стерты.

Часть четвертая

Самая неудачная инвестиция из всех

Глава 13

В политике так же, как в частной жизни

Пройдет почти десять лет, прежде чем в октябре 2009 года на свадьбе моей кузины Иванки и Джареда Кушнера я снова увижу свою семью. Я понятия не имела о том, почему получила это приглашение – отпечатанное на все той же плотной почтовой бумаге, столь любимой в Trump Organization.

Когда лимузин, на котором я добиралась от своего дома на Лонг-Айленде, подъехал к зданию гольф-клуба Дональда в штате Нью-Джерси, пугающе похожему на Дом, я не знала, чего мне ожидать. Швейцары раздавали черные пледы, и, завернувшись в один из них, я почувствовала себя чуть менее уязвимой.

Церемония происходила на открытом воздухе под большим белым тентом. Позолоченные стулья были расставлены рядами по обе стороны ковровой дорожки с золотой каймой. Традиционная еврейская хупа[41], покрытая белыми розами, была размером с мой дом. Дональд стоял с неловким видом в ермолке на голове. Перед клятвами молодоженов отец Джареда, Чарльз, три года назад освобожденный из тюрьмы, встал, чтобы рассказать нам о том, что, когда Джаред впервые представил ему Иванку, он подумал, что она никогда не будет достаточно хороша, чтобы войти в его семью. И только после того, как она решила принять иудаизм и хорошо потрудилась, чтобы это осуществить, он начал думать, что, возможно, она все-таки их достойна. Учитывая обстоятельства – Чарльз был осужден за то, что нанял проститутку соблазнить своего зятя, заснял их тайную встречу, после чего передал запись своей сестре на торжестве по случаю помолвки племянника, – его снисходительный тон показался мне не вполне уместным. После церемонии мы с братом и невесткой вошли в здание клуба.

Идя по коридору, я увидела дядю Роба. Мое последнее общение с ним состоялось в 1999 году по телефону, когда он швырнул трубку после моего сообщения о том, что мы с Фрицем нанимаем адвоката, чтобы оспорить завещание деда. Приближаясь к нему сейчас, я с удивлением увидела, как он расплывается в улыбке. Он протянул руку, затем склонился надо мной – он был гораздо выше меня, даже когда я была на каблуках, – пожал руку и поцеловал в щечку (типичное приветствие Трампов).

«Лапочка! Как поживаешь?» – радостно воскликнул он. И не дав мне времени ответить, сказал: «Знаешь, я тут подумал, что срок давности для разрыва с родными вышел». Затем, перекатываясь с пятки на носок, ударил сжатым кулаком по открытой ладони, не совсем идеально воспроизведя жест моего деда.

«По мне так и ладно», – сказала я. Несколько минут мы провели, обмениваясь любезностями. Когда мы закончили, я поднялась по лестнице наверх, где проходил коктейль, и там заметила Дональда, беседующего с кем-то, кого я узнала, – то ли мэром, то ли губернатором, точно не помню.

«Привет, Дональд», – произнесла я, направляясь к ним.

«Мэри! Отлично выглядишь». Так же как и Роб, он пожал мою руку и поцеловал в щеку. «Рад тебя видеть».

«Я тоже рада тебя видеть». Было приятным облегчением убедиться, что все происходит вежливо и цивилизованно. Утвердившись в этой мысли, я уступила дорогу следующему человеку во все удлиняющейся очереди людей, иные из которых желали поздравить отца невесты. Телешоу «Подмастерье» только что завершило свой восьмой сезон, так что, вполне вероятно, многие были здесь просто ради совместного позирования перед камерами. «Развлекайся», – крикнул мне вслед Дональд.

Прием проходил в огромном банкетном зале, и идти к буфету пришлось прилично. По пути к нему на пороге я увидела вдалеке тетю Лиз, спешащую за своим мужем. Я поймала ее взгляд и махнула рукой. Она махнула в ответ и сказала: «Привет, дорогуша». Но она не остановилась, и больше я ее не видела. Я шла мимо многочисленных украшений по отполированному до зеркального блеска паркету и наконец обнаружила свое место за столом троюродных родственников на периферии зала. Время от времени в отдалении я слышала шум садящихся и взлетающих вертолетов.

После подачи первого блюда я решила поискать Мэриэнн. Пока я пробиралась между столами, на сцену вышел Дональд, чтобы сказать свой тост. Если бы я не знала, о ком он говорит, то подумала бы, что идет речь о дочери его секретарши.

Я заметила Мэриэнн и остановилась. Фрица и меня пригласили на свадьбу Иванки без одобрения Мэриэнн. Она меня не видела, пока я не оказалась прямо перед ней.

«Привет, тетя Мэриэнн».

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто я. «Мэри». Она не улыбнулась. «Как поживаешь?» – с каменным выражением лица спросила она.

«Все отлично. Моей дочери только что исполнилось восемь и…»

«Не знала, что у тебя есть дочь».

Конечно, она не знала ни того, что у меня есть дочь, ни того, что я воспитывала ее с женщиной, с которой вступила в брак после похорон деда, а затем развелась, ни того, что я получила степень доктора клинической психологии. Но она вела себя так, как будто отсутствие этих знаний ее оскорбляет. Остаток нашего короткого разговора прошел так же напряженно. Она упомянула о том, что Ивана пропустила девичник Иванки, но шепотом добавила, что не может обсуждать почему.

Я удалилась к своему столу, а когда поняла, что вегетарианское блюдо, которое я заказала, не принесли, я попросила вместо него мартини. Сойдут и оливки.

Некоторое время спустя я увидела, что к нам направляется Мэриэнн, да с таким решительным видом, как будто выполняет боевое задание. Она сразу подошла к моему брату и сказала: «Нам нужно переговорить по нашему больному вопросу». Затем, указав на меня, добавила: «Нам троим».

Через пару недель после свадьбы Иванки и Джареда мы с Фрицем встретились с Мэриэнн и Робертом в ее квартире на улице Upper East Side. Я не очень поняла, почему там оказался Роб, но решила, что он, возможно, хочет быть последовательным после своего заявления о «сроке давности разрыва с родными». Я сочла это добрым знаком, но ближе к вечеру уже не была в этом уверена. Мы не обсуждали ничего, что имело отношение к делу. Мы сидели в гостиной с потрясающим видом на Центральный парк и музей Метрополитен, и Мэриэнн пару раз бегло коснулась «полного провала», как она называла наши юридические разбирательства, но казалось, что продвигаться в этом направлении никто не спешит.

Роб наклонился вперед в своем кресле, и у меня появилась надежда, что мы наконец перейдем к так называемому «больному вопросу». Вместо этого он рассказал историю.

Десять лет назад он все еще работал на Дональда в Атлантик-Сити, и финансовое положение Дональда внушало серьезные опасения. Его инвесторы банкротились, за ним охотились банки, в личной жизни царила неразбериха. И на пике неприятностей Дональд обратился к Роберту с просьбой.

«Послушай, Роб, не знаю, чем все это закончится, – сказал он. – Но все жестко, и какой-нибудь сердечный приступ может отправить меня на тот свет. Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты позаботился о Марле».

«Конечно, Дональд. Просто скажи, что мне нужно сделать».

«Передай ей десять миллионов долларов».

Я подумала: «Черт возьми, это большие деньги!» – в тот самый момент, когда Роб сказал: «Вот же жадный сукин сын!»

Робу было смешно, а я сидела потрясенная, раздумывая над тем, сколько же у этих людей денег. Когда-то меня убеждали, что 10 миллионов долларов – это третья часть всего наследства деда.

«Примерно в то же время Дональд позвонил мне и сказал, что я одна из трех любимых им людей, – сказала Мэриэнн. – По-видимому, он забыл, что у него трое детей» (Тиффани и Бэррон тогда еще на свет не появились).

С Робом мы больше никогда не встречались, но и Фриц, и я (вместе и по отдельности) время от времени обедали с Мэриэнн. Впервые в жизни я узнала свою тетю. Я не чувствовала себя (хотя бы немного) частью семьи со времен общения с Дональдом, когда я писала его книгу.

Через пару месяцев после того, как мы в апреле 2017 года праздновали дни рождения моих тетушек, я сидела в гостиной и шнуровала свои кроссовки, – и тут раздался звонок в дверь. Не знаю, почему я открыла. Я почти никогда этого не делала. В семидесяти пяти случаях из ста это были свидетели Иеговы или мормонские миссионеры. В остальных случаях меня просили подписать какую-нибудь очередную петицию.

Когда я открыла дверь, то лишь отметила про себя, что стоящая передо мной женщина – с копной кудрявых светлых волос, в очках в темной оправе – мне не знакома. Повседневная рубашка цвета хаки и большая сумка через плечо говорили о том, что наш Rockville Centre – не ее район.

«Привет. Меня зовут Сюзанна Крейг. Я журналистка New York Times».

Журналисты давно прекратили со мной общаться. За исключением Дэвида Корна из журнала Mother Jones и кого-то из Frontline, единственный человек, оставивший мне сообщение до выборов, был из Inside Edition. Ничего из того, что я могла сказать о моем дяде, до ноября 2016 года значения не имело; почему же сейчас вдруг я стала кому-то интересна?

Бессмыслица всего этого меня раздражала, так что я сказала: «Как же некрасиво вот так ломиться в мой дом».

«Я понимаю. Простите. Но мы работаем над очень важной темой, касающейся финансов вашей семьи, и думаем, что вы действительно могли бы нам помочь».

«Я не могу с вами разговаривать».

«По крайней мере, возьмите мою визитку. Если передумаете, можете в любое время мне перезвонить».

«Я не общаюсь с журналистами», – сказала я. Но карточку взяла.

Две недели спустя я сломала косточку на левой стопе. Следующие четыре месяца я провела в заключении дома, по большей части сидя на диване с поднятой вверх ногой.

Я получила письмо от Сюзанны Крейг, вновь выражающее ее уверенность в том, что я располагаю документами, которые могут помочь «переписать историю президента Соединенных Штатов», как она это сформулировала. На письмо я не ответила. Но она оказалась настойчивой.

После месяца сидения на диване, бороздя твиттер с постоянными новостями в фоновом режиме, в реальном времени я наблюдала, как Дональд ломает устои, ставит под угрозу альянсы между странами и третирует уязвимые группы населения. Единственное, что меня удивляло, так это растущее число людей, желающих его поддержать.

Наблюдая, как из-за политики, проводимой моим дядей, рушится наша демократия и жизни людей разваливаются на глазах, я не могла не думать о письме Сюзанны Крейг. Я нашла ее визитку и набрала номер. Я сказала, что хочу помочь, но больше не располагаю никакими документами, связанными с нашей старой судебной тяжбой.

«Возможно, они до сих пор хранятся у Джека Барноски», – сказала я.

Десять дней спустя я направлялась в его офис.

Головная контора Farrell Fritz находилась в одном из двух вытянутых зданий, облицованных синим стеклом. На открытом пространстве огромной парковки между ними негде было укрыться от ледяного ветра. Припарковаться поближе к входу было невозможно, так что, найдя свободное место, я потратила десять минут, чтобы добраться на костылях до приемной. Я очень аккуратно преодолевала препятствия в виде лифта и мраморных полов.

К тому времени, как я добралась до места назначения, я устала и взмокла. Вдоль стен и на книжной полке стояли тридцать коробок с документами. Больше в комнате ничего, кроме стола и стула, не было. Секретарь Джека любезно оставила для меня блокнот, ручку и скрепки. Я бросила сумки, приставила костыли к стене и почти рухнула на стул. Ни одна из коробок не была подписана; я понятия не имела, с чего начинать.

У меня ушел час, чтобы ознакомиться с содержимым коробок и составить список, что потребовало катания по комнате на стуле и поднимания коробок на стол, причем стоя на одной ноге. Когда зашел Джек, он застал меня раскрасневшуюся и мокрую насквозь. Он напомнил, что я не могу выносить из комнаты ни одного документа. «Они принадлежат и вашему брату тоже, и мне требуется его разрешение», – что было неправдой.

Он уже собирался уходить, но я его окликнула: «Погодите минутку, Джек. Можете мне напомнить, почему мы решили пойти на мировое соглашение?»

«Ну, вас начали беспокоить расходы, а, как вы знаете, мы не беремся за дела с оплатой по результату. Хотя мы и понимали, что они нам лгут, их слово было против вашего. Кроме того, имущество вашего деда оценивалось всего в тридцать миллионов долларов». Это было почти слово в слово то, что он сказал мне в нашу последнюю встречу двадцать лет тому назад.

«А, ну хорошо. Спасибо». Я держала в руке документы, подтверждающие то, что на момент смерти состояние моего деда приближалось к миллиарду долларов; я просто пока этого не знала.

Убедившись, что он ушел, я схватила копии завещания моего деда, дискеты со всеми показаниями и некоторые документы из банков деда – все, на что я, как участник тяжбы, имела законное право, – и упаковала их в свои сумки.

На следующий день Сью приехала ко мне домой – забрать документы и оставить одноразовый мобильный телефон, чтобы мы могли, продвигаясь вперед, общаться более безопасно. Мы не искушали судьбу.

В третий мой приезд в Farrell Fritz я методично прошлась по всем коробкам и обнаружила, что там было по две копии каждого документа. Я рассказала об этом секретарю Джека и предположила, что этот факт избавляет меня от необходимости получать разрешение у брата, что существенно облегчало задачу, так как его в это дело я втягивать не хотела. Я собиралась оставить его подборку документов на тот (маловероятный) случай, если та вдруг ему понадобится.

Я только начала искать список материалов, которых ждали в Times, когда получила сообщение от Джека: я могу брать, что захочу, если оставлю соответствующую копию. Я не была к этому готова. На самом деле у меня было в планах встретиться со Сью и ее коллегами Расс Бюттнер и Дэвидом Барстоу (еще двумя журналистами, работающими над этим расследованием) у меня дома в 13:00, чтобы передать им то, что мне удастся вынести тайком. Я написала сообщение Сью, что в связи с изменением ситуации я задержусь.

В 15:00 я заехала на отгрузочный док под зданием и загрузила девятнадцать коробок в нанятый мною грузовик, так как в мою машину они попросту не помещались.

Уже начинало темнеть, когда я въехала на подъездную дорожку своего дома. Три журналиста ждали меня в белом внедорожнике Дэвида, украшенном парой оленьих рогов и огромным красным носом, прикрученным к решетке радиатора. Когда я показала им коробки, все радостно начали обниматься. Уже много месяцев я не чувствовала себя такой счастливой.

Когда Сью, Расс и Дэвид уехали, я испытала ужасную усталость и облегчение. Это были головокружительные несколько недель. Я не совсем осознавала, на какой риск иду. Если бы кто-нибудь из моей семьи узнал, чем я занимаюсь, последствия были бы серьезными – я знала, насколько они мстительны, – но проверить, насколько серьезными, не было никакой возможности. В любом случае, все меркло на фоне того, что они уже сделали. И наконец-то я почувствовала, что могу что-то изменить.

В прошлом я не могла сделать ничего такого, что было бы достаточно значительным, так что особенно и не старалась. Потому что мало быть хорошим человеком и совершать хорошие поступки: что бы вы ни делали, это должно быть выдающимся. Мало быть просто прокурором – нужно быть лучшим прокурором в стране, нужно быть федеральным судьей. Мало просто летать на самолетах – нужно быть профессиональным пилотом в ведущей авиакомпании на заре эпохи реактивных двигателей. Долгое время я винила своего деда в том, что я так к этому отношусь. Но никто из нас не понимал, что ожидание «самого лучшего», с точки зрения деда, было применимо только к моему отцу (в этом не преуспевшему) и к Дональду (чрезмерно превзошедшему надежды Фреда).

Когда я наконец осознала, что моему деду совершенно наплевать на то, чего я добилась или в чем поучаствовала, и что меня парализуют мои собственные нереалистичные ожидания, я тем не менее верила, что один грандиозный поступок все поправит. Мне было недостаточно работать в организации, помогающей сирийским беженцам; мне было необходимо свалить Дональда.

После выборов Дональд позвонил своей старшей сестре формально для того, чтобы узнать, как она относится к его действиям. Конечно, он думал, что уже знает ответ; иначе бы он вообще не стал звонить. Он просто хотел, чтобы она очень убедительно подтвердила, что он великолепно справляется.

Когда она сказала: «Не очень-то», Дональд моментально перешел в наступление.

«Это скверно», – сказал он. Она практически видела глумливую ухмылку на его лице. Затем, казалось бы, не к месту, он ее спросил: «Мэриэнн, где бы ты без меня была?» Это была надменная отсылка к тому факту, что Мэриэнн своим положением федерального судьи была обязана Дональду, потому что эту услугу много лет назад оказал ему (и ей) Рой Кон.

Тетя всегда настаивала на том, что получила свое место на судейской скамье совершенно заслуженно, и сейчас она огрызнулась: «Если ты только хоть раз еще это скажешь, я сровняю тебя с землей».

Но это было пустой угрозой. Хотя Мэриэнн и гордилась тем, что была единственным человеком на планете, к которому Дональд когда-либо прислушивался, эти дни давно остались в прошлом, примером чему послужил произошедший вскоре после этого эпизод. В июне 2018 года, накануне первого саммита Дональда с северокорейским диктатором Ким Чен Ыном, Мэриэнн позвонила в Белый дом и оставила сообщение его секретарю: «Скажите ему, что звонила его старшая сестра, чтобы дать ему небольшой сестринский совет. Подготовься. Поучись у тех, кто знает, что делает. Держись подальше от Денниса Родмана. И оставь твиттер дома».

Все эти советы он оставил без внимания. На следующий день заголовок Politico гласил: «Трамп говорит, что его будущая встреча с Кимом про отношения, а не про подготовительную работу». Если Мэриэнн когда-то и имела какую-либо власть над своим младшим братом, сейчас об этом говорить не приходилось. Помимо обязательных телефонных поздравлений с днем рождения, после этого они разговаривали редко.

Во время работы над статьей журналисты Times пригласили меня отправиться с ними в тур по владениям деда. Утром 10 января 2018 года они подхватили меня на железнодорожной станции Jamaica на внедорожнике Дэвида, все еще украшенном рогами и красным носом. Мы начали с Highlander, где я выросла, и в течение дня преодолевали снежные заносы и наледи в попытке посетить как можно больше объектов империи Трампов.

Через девять часов мы все еще не смогли осмотреть ее всю. К тому времени я уже сменила костыли на палку, но, когда пришла домой, все равно была совершенно измученной, морально и физически. Я пыталась осмыслить то, что видела. Я всегда знала, что дед владеет зданиями, но не представляла себе, как их много. Более печальным было то, что мой отец владел 20 процентами в зданиях, о которых я прежде никогда и не слышала.

2 октября 2018 года New York Times опубликовала статью, объемом почти 14 000 слов, самую большую в своей истории, выложив длинный перечень потенциально мошеннической и преступной деятельности, в которую были вовлечены мой дед, тети и дяди.

Из этого потрясающего расследования команды Times я узнала больше о финансах семьи, чем когда-либо раньше.

Адвокат Дональда, Чарльз Дж. Гардер, как и следовало ожидать, опроверг эти обвинения, но журналисты выложили убийственную аргументацию. На всем протяжении жизни Фреда он и моя бабушка переводили своим детям сотни миллионов долларов. Пока мой дед был жив, один только Дональд получил сумму, равную 413 миллионам долларов, большую часть из них с помощью сомнительных методов: невозвратные кредиты, инвестиции в несуществующие проекты – фактически подарки, только не подлежащие налогообложению. Это не считая 170 миллионов долларов, вырученных им от продажи империи моего деда. Упоминавшиеся в статье денежные суммы поражали воображение, а четверо детей наживались десятилетиями. Папа в начале жизни явно пользовался богатствами семьи, но к тридцати годам ему уже было нечем похвастать. Не представляю, что случилось с его деньгами.

В 1992 году, спустя лишь два года после попытки Дональда прикрепить к завещанию дополнение, фактически вычеркивающее из него его брата и сестер, внезапно все они друг другу понадобились: всю жизнь отец настраивал их друг против друга, и наконец у них появилась общая цель – защитить свое наследство от государства. Фред отказался прислушаться к совету своего адвоката до своей смерти передать контроль над своей империей детям, чтобы минимизировать налоги на недвижимость. Помимо десятков зданий мой дед накопил несметное количество денег. Его имущество не было обременено долгами и ежегодно приносило миллионы долларов. Дети приняли решение основать компанию All County Building Supply & Maintenance. В это время мой дед был практически выведен из строя усиливавшейся деменцией – да он, скорее всего, и не возражал бы против их замысла. А так как мой отец уже давно умер, Мэриэнн, Дональд и Роберт могли делать все, что хотели; они были нашими попечителями, но не было никого, кто заставил бы их исполнять свои обязательства по отношению ко мне и Фрицу, и у них легко получалось держать нас в неведении.

Мои тети и дяди ненавидели платить налоги почти так же, как и их отец, и казалось, что основная задача All County состояла в том, чтобы откачивать деньги из Trump Management путем крупных дарений под видом, как выразились в статье, «законных коммерческих операций». Маневр был настолько эффективным, что к моменту смерти Фреда на счетах у него оставалось всего 1,9 миллиона долларов и никаких активов, кроме долговой расписки от Дональда на сумму 10,3 миллиона долларов. После смерти бабушки в следующем году их общее имущество оценивалось всего лишь в 51,8 миллиона долларов, что выглядит полным абсурдом с учетом того, что четыре года спустя дети Фреда продали его империю более чем за 700 миллионов долларов.

В краткосрочной перспективе вложения моего деда в Дональда были крайне успешными. В ключевые моменты «карьеры» Дональда он задействовал миллионы (а то и десятки миллионов) долларов. В некоторых случаях эти деньги были нужны для сохранения имиджа и образа жизни; в других за них покупались нужные связи и поддержка. При этом они все чаще и чаще выручали его из беды. Таким образом Фред получил возможность греться в лучах славы Дональда, прекрасно сознавая, что без его деловой компетентности и щедрости все это было бы невозможно. Однако в долгосрочном плане мой дед, у которого было одно желание – чтобы его империя пережила века, – потерял все.

Когда бы мы ни встречались с Робертом, чтобы обсудить наследство моего деда, он настойчиво подчеркивал то, что исполняет его волю: дед хотел, чтобы нам ничего не досталось. При этом, когда речь заходила об их собственной выгоде, четверо оставшихся детей Трампов не терзались угрызениями совести при совершении того единственного, чего меньше всего хотел бы мой дед: когда Дональд высказался в пользу продажи, сопротивления ему никто не оказал.

В 2004 году большую часть империи, которую мой дед строил более семи десятилетий, продали пакетом Руби Шрону за 705,6 миллиона долларов. Банки, финансировавшие эту покупку, оценили это имущество почти в 1 миллиард долларов, то есть одним махом мой дядя Дональд, великий мастер сделок, лишился почти 300 миллионов долларов.

Продажа всей недвижимости целиком была стратегической катастрофой. Самым разумным было бы сохранить Trump Management в неприкосновенности. Без особых усилий эти четверо могли бы ежегодно получать по 5–10 миллионов на каждого. Но Дональду требовались гораздо большие денежные вливания. Такая мизерная сумма – пусть и стабильно поступающая ежегодно – его никак не устраивала.

Они могли бы также продавать здания и комплексы по отдельности. Это существенно увеличило бы цену продажи, но потребовало бы времени. Дональд, которому дышали в спину кредиторы из Атлантик-Сити, ждать не хотел. Кроме того, было бы практически невозможно держать новости о многочисленных сделках в секрете. Нужно было продать все разом – как можно быстрее и с минимумом огласки.

В этом плане они преуспели. Наверное, эта продажа оказалась единственной из сделок Дональда, не получившей освещения в прессе. Какие бы возражения ни имелись у Мэриэнн, Элизабет и Роберта, они держали их при себе. Даже Мэриэнн, будучи почти на десять лет старше, умнее и образованнее, чем средний сын Трампов, в этом вопросе ему подчинилась. «Дональд всегда все делает по-своему», – сказала она. Не говоря уже о том, что ждать никто из них не отважился бы; все они знали, где зарыты скелеты, поскольку вместе закопали их в All County.

С этой сделки каждый из них получил приблизительно по 170 миллионов долларов. Но для Дональда этого было недостаточно. Как, может быть, и для них всех. Им всегда и всего было недостаточно.

Когда в сентябре 2018 года, меньше чем за месяц до публикации статьи, я навестила Мэриэнн, она упомянула, что с ней пытался связаться Дэвид Барстоу. Мой кузен Дэвид, разыскавший старого бухгалтера моего деда Джека Митника (которому в то время было за девяносто) в доме престарелых где-то во Флориде, считал, что, должно быть, тот и является источником обличительных материалов в СМИ. Мэриэнн от этой идеи отмахнулась и предположила, что речь в статье пойдет всего лишь о скандале 1990 года, связанном с дополнением к завещанию. Если она действительно поговорила с Барстоу, то наверняка понимала, насколько глубоко они залезли – All County, потенциальные налоговые махинации, – но казалась невозмутимой. Мне было интересно (теперь уже по совершенно другим причинам), почему они с Робертом не попытались сделать все, что в их силах, чтобы отговорить Дональда от участия в президентских выборах. Они же не могли не понимать, что в этом случае он (а значит, и они) не сможет по-прежнему избегать тщательного расследования.

Я снова встретилась с Мэриэнн вскоре после выхода статьи. Она все отрицала. В конце концов, она же обычная «девушка». Когда перед ней лежала требующая ее подписи бумага, она просто подписывала ее, не задавая вопросов. «В статье говорится о событиях шестидесятилетней давности. Ты же понимаешь, что это было до того, как я стала судьей», – сказала она, как будто бы и само расследование тоже закончилось шестьдесят лет тому назад. Казалось, что негативные последствия статьи ее совершенно не волнуют. Хотя судом и было предпринято расследование обстоятельств ее предполагаемых проступков, чтобы прекратить его, нужно было всего лишь уйти в отставку. Что она и сделала, тем самым сохранив за собой пенсию в размере 200 000 долларов в год.

А тогда она перенесла свои подозрения с немощного старика Джека Митника на своего двоюродного брата Джона Уолтера (сына Элизабет, сестры деда), который скончался в январе того же года. Меня поразила легкость, с которой Мэриэнн пришла к этому заключению. Джон работал с дедом многие десятилетия, извлекал огромную пользу из благосостояния своего дяди, принимал самое активное участие в All County и, насколько мне было известно, всегда был очень преданным. Мне казалось странным, что она его к этому приплетает – хотя это и выводило из круга подозреваемых меня саму. Чего я в то время не знала, так это того, что в некрологе Джона имя Дональда не упоминалось ни разу. Джон всегда интересовался историей семьи Трампов и гордился своим отношением к Trump Management, так что это было явно неспроста.

Еще более удивительным было то, что Мэриэнн, судя по всему, не допускает и мысли о том, что что-либо в этой статье может меня растревожить, – как будто бы она тоже уверовала в вымышленную версию событий. Ей и в голову не приходило, что эти сенсационные разоблачения каким-то образом касаются и меня.

В действительности же, на фоне огромных сумм, возможно, уворованных детьми Трампов, их борьба с нами из-за завещания деда и радикальное занижение стоимости нашей доли в партнерстве (что теперь стало для меня непреложным фактом) выглядят патологически мелочными, а их поведение в истории со страховкой моего племянника – еще более жестоким.

Глава 14

Слуга народа от девелоперского бизнеса

Налицо две траектории, приведшие Дональда в Овальный кабинет в Западном крыле Белого дома: первая – от Дома и через пентхаус в Trump Tower, и вторая – от Trump Management через Trump Organization. В первом случае для него были созданы в значительной степени тепличные условия, в которых удовлетворялись все материальные потребности, а во втором – серия полученных без нужного опыта и знаний руководящих постов, где всю работу делали другие (что отчасти объясняет его презрительное отношение к стороннему экспертному опыту). Все это защищало Дональда от последствий его собственных промахов, одновременно позволяя верить в свою собственную успешность.

Для моего деда Дональд был тем же, чем для Дональда была Стена[42], – престижным проектом, финансируемым за счет более достойных целей. Фред не готовил Дональда себе на смену; в трезвом уме он бы никому Trump Management не доверил. Дональд, пусть даже со всеми его ошибками и недальновидностью, был призван стать публичным олицетворением неудовлетворенных амбиций своего отца. Фред продолжал поддерживать в Дональде ложное ощущение успешности до тех пор, пока единственным достоинством его сына не стала та простота, с которой им могли манипулировать более могущественные люди.

Людей, желавших использовать его в своих интересах, было хоть отбавляй. В 1980-х журналисты светской хроники Нью-Йорка поняли, что Дональд не отличает насмешки от лести, и пользовались его нескромностью, чтобы продавать газеты. Этот имидж и слабость человека, его воплощавшего, были именно тем, что требовалось Марку Бёрнетту. К моменту выхода «Кандидата» в эфир в 2004 году в финансах Дональда царила полная неразбериха (даже несмотря на полученные от продажи доли наследства деда 170 миллионов), а его собственная «империя» состояла из все более безуспешных попыток торговли именем вроде Trump Steaks, Trump Vodka и Trump University. Это сделало его легкой добычей для Бёрнетта. В телешоу «Кандидат», где Дональд, вопреки очевидным свидетельствам обратного, представал в виде реально успешного магната, и сам он, и зрители на самом деле были объектом насмешек.

За первые сорок лет своей деятельности в сфере недвижимости мой дед никогда не создавал долгов. Однако в 1970-х и 1980-х годах, по мере того как амбиции Дональда возрастали, а число его ошибок постоянно множилось, все изменилось. Дональд не только не расширил владения своего отца; все, что он делал после Trump Tower (объекта, который, наряду с его первым проектом, Grand Hyatt, никогда не стал бы возможным без денег и связей Фреда), негативно отражалось на стоимости бизнес-империи. К концу 1980-х уже казалось, что Trump Organization занимается лишь тем, что теряет деньги, поскольку Дональд выкачивал из Trump Management немыслимые миллионы, чтобы поддерживать растущий миф о себе как о самородке в сфере недвижимости и мэтре искусства сделки.

Как ни парадоксально, с ростом количества неудач Дональда в недвижимости росла и потребность моего деда в том, чтобы тот выглядел успешным. Фред окружил Дональда людьми, которые понимали в делах и при этом не уставали его превозносить; которые то и дело его выручали и ради него лгали; которые знали, как устроен семейный бизнес.

Чем больше денег мой дед вкачивал в Дональда, тем самоувереннее тот становился и тем более крупные и рискованные проекты затевал. Это вело к еще более серьезным провалам, что вынуждало Фреда вновь приходить на помощь. Своим попустительством мой дед делал Дональда все хуже: более зависимым от внимания СМИ и легких денег, более самодовольным и более укореняющимся в иллюзии относительно своего «величия».

Изначально финансовым спасением Дональда занимался исключительно Фред, но вскоре его партнерами в этом деле стали банки. Поначалу они добросовестно заблуждались, исходя из мнимой эффективности Дональда в умении доводить дело до конца. Однако кредитование продолжилось и после того, как провалы стали множиться, а сроки оплаты по счетам за опрометчивые покупки – приближаться, – но теперь уже в качестве средства поддержания иллюзии успеха, изначально их и одурачившей. Понятно, почему Дональд все в большей мере ощущал себя хозяином положения, даже если таковым и не был. Он не осознавал того, что другие люди используют его в своих собственных целях, и верил, что у руля стоит он. Фред, банки и СМИ делали ему все больше поблажек, чтобы навязать свою волю.

На самых ранних этапах своей операции по приобретению гостиницы Commodore Дональд дал пресс-конференцию, на которой представил свое участие в этом проекте как свершившийся факт. Он лгал о сделках, которых не было, вмешиваясь в процесс настолько, чтобы его было трудно из него вывести. Затем они с Фредом использовали этот гамбит, чтобы при помощи его свежераздутой репутации в прессе Нью-Йорка – и миллионов долларов из кармана моего деда – получить огромные налоговые льготы для следующего проекта Дональда, Trump Tower.

В представлении Дональда его достижения действительно являются плодами его личных качеств, без какого-либо намека на обман или надувательство. Несть числа его интервью, в которых он преподносит явную фальшивку о том, что отец одолжил ему всего лишь несчастный миллион, который нужно было вернуть, а во всем остальном его успех – исключительно его собственная заслуга. Легко понять, почему он в это поверил. Еще никому не удавалось взобраться на вершину по лестнице из феерических провалов, которые терпел этот формальный лидер съеживающегося свободного мира.

Дональд сегодня – почти такой же, каким он был в трехлетнем возрасте: неспособный к росту, обучению или развитию, не умеющий контролировать свои эмоции, обуздывать свои реакции или воспринимать и обобщать информацию.

Потребность Дональда в одобрении настолько велика, что, кажется, он не замечает того, что большинство его сторонников – это люди, которых по окончании предвыборного митинга он своим обществом не удостоит. Его глубоко укорененные слабости сформировали в нем черную дыру, постоянно нуждающуюся в блеске комплиментов и исчезающую только тогда, когда он полностью в них погружен. Он ненасытен. Это выходит далеко за пределы банального нарциссизма; Дональд не просто слаб, его «я» настолько хрупко, что требует постоянной подпитки, поскольку глубоко внутри он понимает, что совершенно не тот, за кого себя выдает. Он знает, что его никогда не любили. И поэтому он будет стараться привлечь вас на свою сторону, добиваясь одобрения хотя бы самых незначительных вещей: «Это же прекрасный самолет, ведь так?» – «Да, Дональд, это прекрасный самолет». Было бы жестоко не пойти ради него на такую маленькую уступку. А затем он перекладывает на вас свои слабости и чувство незащищенности: вы должны их облегчить, вы должны позаботиться о нем. Невыполнение этого требования образует вакуум, терпеть который долго для него невыносимо. Если вы относитесь к тем, кому требуется его поддержка, вы скажете все, чтобы ее сохранить. Он ужасно страдает, и, если вы не сделаете все, что в ваших силах, для облегчения его страдания, вам придется мучиться тоже.

От детства в Доме, от первых вылазок в мир недвижимости и высшего общества Нью-Йорка и вплоть до сегодняшнего дня далекое от нормы поведение Дональда раз за разом признавалось окружающими нормой. Когда он появился на рынке недвижимости Нью-Йорка, его принялись превозносить как нахального, самодостаточного мастера сделок. «Нахальный» применялось к нему в качестве комплимента (и подразумевало напористость, а не грубость или заносчивость), а сам он не был ни самодостаточным, ни мастером заключения сделок. Но с этого все и началось – с передергивания фактов и с неспособности прессы задавать острые вопросы.

Подлинные его таланты (к самовосхвалению, лжи и подтасовке фактов) интерпретировались как уникальные преимущества его бренда под названием «Успех». Увековечивая его версию истории, повествующей о его богатстве и его очередных «успехах», наша семья, а затем и многие другие, начали процесс признания действий Дональда нормой. Наем на работу и дурное обращение с нелегальными мигрантами, отказ платить подрядчикам за выполненную работу считались «издержками бизнеса». Неуважительное отношение к людям и крохоборство подавались как жесткая манера ведения дел.

Вероятно, некогда подобные искажения реальности казались безобидными способами продать побольше экземпляров New York Post или увеличить аудиторию Inside Edition, но каждое такое нарушение неизменно вело к другому, более серьезному. Мысль о том, что его тактика представляет собой оправданный расчет, а вовсе не безнравственное жульничество, стала еще одним аспектом мифа, который они с моим дедом многие десятилетия строили.

Хотя глубинная сущность Дональда не изменилась, с момента его инаугурации уровень стресса, в котором он пребывает, радикально изменился. Это не стресс от работы, потому что он не работает – если только не считать работой просмотр телевизора и оскорбления в твиттере. Это попытки отвлечь всех нас от того факта, что он ничего не знает – ни о политике, ни о правах и обязанностях граждан, ни о простой человеческой порядочности, – а это требует значительных усилий. Десятилетиями он получал известность – добрую и дурную славу, – но редко был объектом пристального внимания и никогда не сталкивался с существенным противодействием. Его восприятие себя и окружающей действительности сегодня ставится под сомнение.

Проблемы Дональда накапливаются в связи с тем, что маневрирование, необходимое для их разрешения (или для того, чтобы притвориться, что их не существует), стало более сложным и требующим участия гораздо большего числа людей в операциях прикрытия. Дональд совершенно не готов решать свои собственные проблемы или адекватно заметать свои следы. В конце концов, все создавалось в первую очередь для того, чтобы защищать его от его собственных слабостей, а не для того, чтобы помогать ему договариваться с внешним миром.

Стены его очень дорогого и хорошо охраняемого изолятора начинают распадаться. Люди, имеющие доступ к Дональду, еще слабее, еще трусливее, но столь же отчаянны, как он сам. Их будущее напрямую связано с его успехом и покровительством. Они либо не видят, либо отказываются верить в то, что их ждет то же самое, что и любого другого, кто присягал ему на верность в прошлом. Кажется, что существует бесконечное число людей, желающих присоединиться к группе льстецов, спасающих Дональда от его собственной несостоятельности, одновременно поддерживая его ни на чем не основанную веру в себя.

Когда Дональд стал серьезным претендентом на выдвижение от Республиканской партии, а затем и кандидатом в президенты, СМИ всей страны трактовали его патологии (лживость, оторванное от реальности чувство собственного величия), а также его расизм и мужской шовинизм как курьезные особенности, под которыми скрывается зрелость и серьезность намерений. Долгое время бо́льшая часть Республиканской партии – от крайне правых до так называемых умеренных центристов – либо принимали его с распростертыми объятиями, либо смотрели на него сквозь пальцы, чтобы использовать его слабости и податливость в своих интересах.

После выборов Владимир Путин, Ким Чен Ын и Митч Макконнелл (психологический портрет каждого из которых имеет довольно глубокое сходство с Фредом) лучше всех поняли, что переменчивая биография и пороки личности Дональда делают его крайне восприимчивым к манипулированию более умных и более влиятельных людей. Эти патологии превратили его в такого простака, что требуется всего лишь повторять ему то, что он десятки раз на дню говорит себе и о себе (что он – самый умный, самый великий и самый лучший), чтобы заставить его делать то, что они хотят, – идет ли речь о том, чтобы упрятать детей в концентрационные лагеря, предать союзников, ввести разрушительное для экономики сокращение налогов или причинить ущерб каждому учреждению, внесшему свой вклад в повышение влияния Соединенных Штатов и процветание либеральной демократии.

В статье для The Atlantic Адам Сервер писал, что для Дональда все дело в жестокости. Это было абсолютно верно для Фреда. Одним из немногих удовольствий моего деда, помимо зарабатывания денег, было унижение окружающих. Убежденный в собственной правоте во всех ситуациях, вдохновленный своим потрясающим успехом и верой в собственное превосходство, он считал необходимым быстро и решительно наказывать любой вызов своему авторитету и ставить бунтаря на место. Фактически это и произошло, когда Фред вместо Фредди назначил президентом Trump Management Дональда.

В отличие от моего деда, Дональд всегда сражался за свою легитимность – в качестве достойной замены Фредди, застройщика Манхэттена или магната игорного бизнеса, а сейчас в качестве обитателя Овального кабинета, который никогда не сможет избежать подозрений в полной профессиональной непригодности или ощущения того, что его «победа» незаконна. Со временем, по мере того как поражения Дональда множились, несмотря на постоянное – и экстравагантное – вмешательство со стороны моего деда, его борьба за легитимность (победа в которой для него невозможна) превратилась в план обеспечения того, чтобы никто не обнаружил, что он всю свою жизнь занимает чужое место. Это еще никогда не соответствовало истине больше, чем сейчас, и именно в такой парадоксальной ситуации находится наша страна: нынешние власти, включая исполнительную, половину законодательной и большую часть судебной, полностью состоят на службе по защите эго Дональда. Это стало чуть ли не единственной их целью.

Его жестокость частично служит средством отвлечения как нас, так и его самого от истинного масштаба его поражений. Чем более очевидными становятся его промахи, тем более явной становится его жестокость. Кто будет уделять внимание детям, которых он похитил и посадил в концентрационные лагеря на границе с Мексикой, когда он угрожает вывести разоблачителей на чистую воду, принуждает сенаторов выгораживать его перед лицом неопровержимых доказательств вины и оправдывает «морского котика» Эдди Галлахера, обвиняемого в военных преступлениях и признанного виновным в позировании на фоне трупа? И все это в течение одного месяца. Если у него получается поддерживать одновременное вращение сорока семи тысяч тарелочек, никто не способен сконцентрироваться на какой-то одной из них. Это называется отвлекающим маневром.

Его жестокость также является демонстрацией его власти, какой бы она ни была. Он всегда обращал ее против тех, кто слабее, или тех, кто (в силу своего служебного или зависимого положения) не может ему ответить. Наемные работники и политические назначенцы не могут дать сдачи, когда он атакует их в своем твиттере, потому что это поставит под удар их работу или репутацию. Чувство братской ответственности и порядочность Фредди удерживали его от того, чтобы платить той же монетой, когда его младший брат издевался над его страстью к полетам; точно так же связаны руки и у губернаторов «синих» штатов[43], отчаянно стремящихся получить адекватную помощь для своих граждан во время кризиса COVID-19: они не могут объявить Дональда некомпетентным из страха, что он откажет в предоставлении аппаратов искусственной вентиляции легких и других средств, необходимых для спасения жизни людей. Дональд очень давно научился выбирать свои мишени.

Дональд продолжает существовать в темном пространстве боязни безразличия и неудачи, которые привели к гибели его брата. Чтобы его погубить, потребовалось сорок два года, но основы закладывались очень рано, и это происходило у Дональда на глазах, пока он переживал свою собственную травму. Комбинация этих двух факторов – его наблюдений и его переживаний – не только изолировала его от других, но и страшно его напугала. Роль, которую в его детстве играл страх, и то значение, которое он имеет сейчас, невозможно переоценить. Тот факт, что страх продолжает быть доминирующей его эмоцией, свидетельствует о том кошмаре, что, должно быть, существовал внутри Дома шесть десятилетий назад.

Каждый раз, когда Дональд говорит о том, что нечто является самым великим, лучшим, большим и значительным (имея в виду, что это он сделал их такими), необходимо помнить о том, что говорящий это человек до сих пор – все тот же маленький мальчик, ужасно обеспокоенный тем, что он (как и его старший брат) несостоятелен и что за свою несостоятельность он тоже будет уничтожен. На самом глубоком уровне его хвастовство и фальшивая бравада адресуются не внимающей ему публике, но единственному зрителю: его давно умершему отцу.

Дональду всегда сходили с рук необоснованные обобщения: «Поверьте, мне больше, чем кому-либо, известно о (заполните пропуск)» или в таком виде: «Никто не знает о (заполните пропуск) больше, чем я»; ему позволено рассуждать о ядерном оружии, торговле с Китаем и других предметах, в которых он ничего не понимает; никто особенно не возражает, когда он расхваливает эффективность неапробированных лекарств для лечения COVID-19 или занимается абсурдным ревизионистским бытописанием, в котором он никогда не совершает ошибок и ни в чем не виноват.

Легко выглядеть последовательным и что-то знающим, когда ты контролируешь информационное поле и никогда не сталкиваешься с необходимостью подробно раскрывать тему или демонстрировать, что ты действительно понимаешь основные факты. То, что ничего из этого не изменилось во время избирательной кампании, когда разоблачение его лжи и эпатажных заявлений могло бы спасти нас от подобного президента, является обвинительным приговором (одним из многих) для СМИ. Несколько раз его спрашивали о его позиции или политике (которых фактически не существует), но от него по-прежнему не ожидают и не требуют осмысления или демонстрации глубины понимания происходящих событий. С момента выборов он разобрался, как таких вопросов полностью избегать; брифинги для прессы и официальные пресс-конференции Белого дома сменились «разговорами у вертолета», во время которых он может притворяться, что не слышит нежелательных вопросов из-за шума вертолетного винта. В 2020 году его пандемические «брифинги для прессы» быстро скатились до митингов предвыборной мини-кампании, наполненных поздравлениями в свой собственный адрес, демагогией и целованием кольца. На них он отрицал вопиющие промахи, убившие уже тысячи людей, лгал о прогрессе, который якобы достигнут, и делал козлами отпущения тех самых людей, что рискуют своими жизнями, чтобы нас спасти, несмотря на то, что его администрация не предоставляет им необходимых средств защиты и оборудования. И пока сотни тысяч американцев больны и умирают, он и это выставляет как свою победу, как доказательство своего потрясающего руководства. В ситуации, когда все полагают, что он способен быть серьезным и печальным, он выкидывает шутку о том, как затащить в постель модель, или, в качестве последнего штриха, принимается врать о количестве подписчиков своей страницы в фейсбуке. И тем не менее новостные сети отказываются сдвинуться с мертвой точки. Дональд высмеивает и называет «мерзкими» не только тех нескольких журналистов, что действительно бросают ему вызов, но даже и тех, кто просто ждет от него слов утешения для запуганного населения страны. Сквозная линия от раннего деструктивного поведения Дональда, активно поощрявшегося Фредом, к нежеланию СМИ его атаковать и стремлению Республиканской партии попустительствовать ежедневным актам коррупции, которые он совершает начиная с 20 января 2017 года, ведет к неизбежному краху экономику, демократию и здоровье этой некогда великой нации.

Мы должны избавиться от мысли о «стратегической гениальности» Дональда в понимании взаимодействия СМИ и политики. У него нет стратегии и никогда не было. Несмотря на чистую случайность, создавшую ему преимущество на выборах, и «победу», которая была в лучшем случае подозрительной, а в худшем – незаконной, он никогда не держал руку на пульсе времени; просто его фанфаронство и беспардонность случайно нашли отклик у отдельных сегментов населения. Если бы то, что он творил во время избирательной кампании 2016 года, не сработало, он бы все равно продолжал это делать, ведь ложь, стремление добиваться расположения самой неприхотливой аудитории, мошенничество и насаждение раздоров – это все, на что он способен. Он так же неспособен приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам, как и некомпетентен в качестве президента. Он по максимуму использовал мракобесие и зарождающийся гнев, что у него всегда хорошо получалось делать. Длинная и нудная статья, которую он в 1989 году проплатил в New York Times, призывающая предать смерти «пятерку из Центрального парка»[44], вовсе не была связана с его глубокой обеспокоенностью верховенством права; это явилось для него легкой возможностью взяться за крайне серьезную и очень важную для города тему, при этом производя впечатление авторитетного человека, на влиятельных и престижных страницах New York Times. Это был откровенный расизм, призванный разжечь расовую неприязнь в городе, который уже был ею охвачен. Все пятеро мальчиков – Кори Вайз, Кевин Ричардсон, Энтрон Маккрей, Юсеф Салаам и Рэймонд Сантана, впоследствии были оправданы, их невиновность подтверждена неопровержимыми доказательствами в виде анализа ДНК. Однако вплоть до настоящего времени Дональд настаивает на том, что все они виновны, – еще один пример его неспособности отказаться от излюбленных пропагандистских стереотипов, даже когда они противоречат общепризнанным фактам.

Любой отпор Дональд воспринимает как вызов и усугубляет свое поведение, которое в основном и подливает масла в огонь, как будто критика дает право поступать еще хуже. В свое время Фред пришел к тому, чтобы ценить упрямство Дональда как признак той жесткости, которую он хотел видеть в своих сыновьях. Пятьдесят лет спустя люди буквально умирают из-за его катастрофических решений и злонамеренного бездействия. В ситуации, когда на чашу весов положены миллионы жизней, он принимает на свой счет обвинения в том, что федеральное правительство не в состоянии обеспечить нуждающихся аппаратами вентиляции легких, угрожая приостановить финансирование и поставки спасительного оборудования штатам, губернаторы которых не оказывают ему должного почтения. Это меня не удивляет. С другой стороны, оглушительное молчание в ответ на подобную вопиющую демонстрацию антиобщественного пренебрежения к человеческой жизни или последствиям собственных действий наполняют меня отчаянием и напоминают, что проблема, если уж на то пошло, заключается вовсе не в Дональде.

Это конечный результат того, что Дональду постоянно шли на уступки и вознаграждали не просто за его неудачи, но и за преступления – преступления против традиции, против порядочности, против закона и против человечества. Оправдательный вердикт Сената в бутафорском рассмотрении дела по его импичменту был еще одной наградой за плохое поведение.

Ложь произнесенная может стать в его сознании правдой, но она все же останется ложью. Для него же это всего лишь еще один способ посмотреть, что́ ему сойдет с рук. И пока что он выходит сухим из воды всегда.

Эпилог

В круге десятом

Мое отчаяние 9 ноября 2016 года частично было вызвано уверенностью в том, что жестокость и невежество Дональда приведут к гибели людей. Тогда мне казалось, что, скорее всего, это будет результатом некой созданной им самим катастрофы – например, он затеет или будет втянут в войну, которой вполне можно было бы избежать. Я не могла предположить, как много людей будут с готовностью потакать его худшим наклонностям, что, в числе прочих злодеяний, привело к санкционированному правительством похищению детей, арестам беженцев на границе и предательству по отношению к нашим союзникам. И я никак не могла предвидеть возникновения глобальной пандемии, которая продемонстрирует его подчеркнутое безразличие к жизням других людей.

Первоначальная реакция Дональда на COVID-19 подчеркивает его потребность любой ценой минимизировать негатив. Страх – эквивалент слабости в нашей семье – сейчас для него неприемлем так же, как некогда в раннем детстве. Когда у Дональда большие проблемы, не работают даже гиперболы: и ситуация, и его реакция на нее должны быть уникальны, пусть даже до степени абсурда и бессмыслицы. Ураган «Мария», случившийся при нем, был, видите ли, самым мощным за всю историю. А эпидемию, ситуацию с которой его собственное Министерство здравоохранения и социальных служб смоделировало еще за несколько месяцев до того, как COVID-19 обрушился на штат Вашингтон, «никто не мог предвидеть». Почему он это делает? Из страха.

Дональд тянул резину в декабре 2019 года, а затем и в январе, феврале и марте 2020 года не по причине своего нарциссизма; он раскачивался из-за страха показаться слабым или оказаться не в состоянии олицетворять собой установку, что все «великолепно», «прекрасно» и «идеально». Ирония состоит в том, что его неспособность посмотреть правде в глаза неминуемо приводит к серьезному сбою. В данном случае будут потеряны жизни сотен тысяч людей, а экономика богатейшей страны в мире вполне может рухнуть. Дональд не готов признавать ничего из этого и перевирает очевидные факты, при этом убеждая самого себя, что сделал больше, чем мог бы сделать кто-либо другой на его месте, – ведь погибло всего несколько сотен тысяч человек, не два же миллиона.

«Расквитайся с теми, кто тебя кинул», – сказал как-то Дональд, но обычно объектами его мщения становятся те, кого облапошил он, – например, подрядчики, с которыми не рассчитался, или племянница и племянник, которым отказал в страховке. Даже когда у него получается попасть в мишень, целится он настолько отвратительно, что это попадание чревато непредсказуемым дополнительным ущербом. Эндрю Куомо, губернатор штата Нью-Йорк и фактический лидер общенационального противостояния COVID-19, не просто грешен недостаточным лизоблюдстовм перед Дональдом. Он совершил смертный грех: унизил Дональда тем, что является лучшим и более умелым руководителем, реальным лидером – достойным, эффективным и уважаемым. Дональд не может дать сдачи, заставив Куомо замолчать или отменив его решения. Капитулировав перед всеобщим признанием его права возглавлять общенациональную борьбу с эпидемией, Дональд больше не может оспаривать решения, принятые на уровне штата. Он может оскорблять Куомо и ныть по его поводу, но с каждым днем подлинное лидерство губернатора все более изобличает Дональда как мелочного и жалкого человека – невежественного и некомпетентного пленника собственных иллюзий, явно находящегося не на своем месте. Единственное, что Дональд может сделать для того, чтобы компенсировать свое бессилие и испытываемую им ненависть, – так это наказать обычных людей. Он будет придерживать поставки аппаратов искусственной вентиляции легких в те штаты, которые недостаточно перед ним пресмыкались, или просто вывозить их оттуда. Главное, что репутация Куомо пострадает, если в Нью-Йорке по-прежнему будет ощущаться нехватка медицинского оборудования, а что будет с людьми – не важно. К счастью, у Дональда немного сторонников в Нью-Йорке, но и они погибнут из-за его малодушной потребности в «мести». То, что Дональд принимает за справедливое возмездие, в данном случае является массовым убийством.

Стать героем Дональду было бы очень просто. Люди, ненавидевшие и критиковавшие его, простили бы его и абстрагировались от бесконечного потока его скандальных действий, если бы он просто приказал достать руководство по обеспечению готовности к пандемии с полки, куда его положили после ухода администрации Обамы. Если бы он только привел в повышенную готовность соответствующие ведомства и правительства штатов при самых первых свидетельствах того, что этот вирус является острозаразным, характеризуется исключительно высокими показателями смертности и до сих пор не локализован. Если бы он воспользовался Законом об оборонном производстве от 1950 года для выпуска средств индивидуальной защиты, аппаратов искусственной вентиляции легких и другого необходимого оборудования, чтобы подготовить страну к худшему сценарию. Если бы он разрешил медикам и ученым давать ежедневные пресс-конференции, во время которых была бы представлена честная и открытая информация. Если бы он обеспечил вертикаль управления и координацию между всеми нужными госучреждениями! Бо́льшая часть этих задач не потребовала бы с его стороны практически никаких усилий. Все, что от него потребовалось бы, – это сделать пару звонков, произнести несколько речей и делегировать все остальное. Его могли бы обвинить в излишней перестраховке, но большинство людей были бы в безопасности, а выживших было бы больше. Вместо этого штаты вынуждены покупать жизненно важную медицинскую продукцию у частных поставщиков. Эта продукция сначала попадает к федеральному правительству, а затем в ведение FEMA[45], которое распределяет ее по частным поставщикам для последующей перепродажи.

В то время как тысячи американцев умирают в одиночестве, Дональд расхваливает рост фондовых рынков. Когда в одиночестве умирал мой отец, Дональд отправился в кино. Если он хоть как-то сможет нажиться на вашей смерти, он поспособствует тому, чтобы вы умерли, а затем проигнорирует факт вашей смерти.

Почему Дональду потребовалось так много времени, чтобы начать действовать? Почему он не воспринял ранее неизвестный коронавирус всерьез? Отчасти потому, что у него, как и у моего деда, отсутствует воображение. Эпидемия не сразу его коснулась, а необходимость кризисного управления никак не помогает ему продвигать излюбленный тезис о том, что никто и никогда не был лучшим президентом, чем он.

Минул третий, затем четвертый месяц эпидемии, и счет смертям шел уже на десятки тысяч, когда пресса начала высказываться по поводу отсутствия у Дональда сочувствия к умершим и их родным. Все дело в том, что Дональд совершенно не способен отдавать должное страданиям других людей. Ему было бы скучно говорить о тех, кто нас покинул. Обратить внимание на жертвы COVID-19 значило бы связать себя с их слабостью, свойством, которое отец научил его презирать. Дональд способен выступать в поддержку больных и умирающих не больше, чем он мог вступиться за Фредди перед отцом. Возможно, самое важное в том, что для Дональда эмпатия не представляет никакой ценности, ведь небезразличие к другим людям не приносит никаких материальных дивидендов. Журналист Дэвид Корн написал: «Для этого несчастного испорченного человеческого существа все в этом мире либо продается, либо покупается». В силу полученного им трагически неадекватного воспитания мой дядя не понимает, что он или кто-либо другой ценен сам по себе.

По мнению Дональда, даже признание неминуемой угрозы было бы признаком слабости. Принять на себя ответственность означает риск подвергнуться критике. Быть героем, проявить мужество – не его удел.

То же самое можно сказать и о том, как он справляется с самыми серьезными массовыми беспорядками со времен убийства Мартина Лютера Кинга. Это еще один кризис, в котором Дональду было очень легко сделаться триумфатором, но с присущим ему невежеством он не сумел использовать в своих интересах третью катастрофу национального масштаба, которая произошла в годы его правления. Действенная реакция означала бы призыв к единству нации, но Дональду она нужна разделенной. Это единственный известный ему способ выживания – много десятилетий назад об этом позаботился мой дед, когда восстанавливал друг против друга своих детей.

Могу себе представить, с какой завистью Дональд наблюдал небрежную жестокость и чудовищное безразличие Дерека Шовина, когда тот убивал Джорджа Флойда; руки в карманах, бездумный взгляд направлен в объектив камеры. Могу лишь вообразить, как желал бы Дональд, чтобы на шее Флойда оказалось именно его колено.

Вместо этого Дональд удаляется в свою зону комфорта – твиттер или Fox News, – разбрасываясь обвинениями под защитой символического или настоящего бункера. Он разражается тирадами по поводу слабости окружающих как раз в тот момент, когда демонстрирует свою собственную слабость. Но никогда не уйти от того, что, по сути своей, он был, есть и навсегда останется до смерти испуганным маленьким мальчиком.

Чудовищность Дональда является проявлением той самой внутренней слабости, от которой он всю свою жизнь убегает. Для него никогда не было иного выбора, кроме как быть позитивным и демонстрировать силу, не важно, насколько иллюзорную, поскольку поступать по-иному было чревато смертным приговором: свидетельством тому – короткая жизнь моего отца. Сегодня наша страна страдает от той же токсичной позитивности, которую намеренно пускал в ход мой дед, чтобы заглушить жалобы хворающей жены, терзать умирающего сына и наносить незаживающие раны душе своего любимого ребенка, Дональда Дж. Трампа. «Все отлично. Так ведь, лапочка?»

Выражение признательности

Я благодарна представителям издательства Simon & Schuster Джону Карпу, Эймону Долану, Джессике Чин, Полу Дипполито, Линн Андерсон и Джеки Сео.

Я благодарна представителям компании WME Джей Мандель и Сиан-Эшли Эдвардс.

Большое спасибо также Кэролайн Левин за тщательную проверку рукописи; Дэвиду Корну из Mother Jones за доброту; Даррену Анкрому за скрупулезную проверку фактов; Стюарту Олтчику за рассказы о лучших временах; капитану Джерри Лоулеру за удивительную историю TWA; и Мэриэнн Трамп-Бэрри за поучительную информацию.

Выражаю свою признательность Дениз Кемп за солидарность со мной, моей матери Линде Трамп за все отличные истории, Лауре Швеерс, Дебби Р., Стефани Б., и Дженнифер Т. – за вашу дружбу и доверие, когда я больше всего в них нуждалась. Джил и Марку Насс – за то, что помогали сохранять традиции (JCE!).

Нашей обожаемой Трампи, по которой я скучаю каждый день.

Я глубоко благодарна Теду Бутрусу за ту первую встречу и за веру в дело; Энни Чемпион – за щедрость и дружбу; Пэт Рот – за вдумчивые замечания и за то, что вы есть в моей жизни; Аннамарии Форсьер – за то, что вы были таким хорошим другом моему папе, я так рада, что вас нашла; Сюзанне Крейг и Рассу Бюттнеру за их потрясающую журналистику и цельность, спасибо, что взяли меня с собой; Сью – ничего из этого не было бы возможно без твоей настойчивости, храбрости и моральной поддержки; Лиз Штайн – за пройденный совместно путь и за работу по улучшению этой книги (и это делалось значительно веселее, чем могла бы я сама) – и, конечно, Малышу Йоде; Эрику Адлеру – за то, что всегда был рядом, за твои бесконечные комментарии и за поддержку в местной лавочке; и Алисе Франкстон – за участие в этом проекте с самого начала, за веру в него даже при отсутствии таковой у меня и за прочтение каждого слова большее количество раз, чем я умею считать. С нетерпением жду того, что последует.

И, наконец, моей дочери Эвери – за то, что ты была более терпелива и отзывчива, чем следует быть ребенку. Я тебя люблю.

Об авторе

Мэри Л. Трамп получила докторскую степень в Институте перспективных психологических исследований имени Гордона Дернера и преподавала в магистратуре такие дисциплины, как терапия психологических травм, психопатология и психология развития. Живет в Нью-Йорке с дочерью.

⁂

Сноски

1

Trump (англ.) – «козырь». – Прим. пер.

2

Кид Рок (Kid Rock), Тед Ньюджент (Ted Nugent) – американские рок-звезды; Сара Пэйлин (Sarah Palin) – американская политическая деятельница, экс-губернатор штата Аляска. – Прим. пер.

3

Марк Бёрнетт (Mark Burnett, р. 1960) – продюсер телешоу «Кандидат». – Прим. пер.

4

«Кандидат» (The Apprentice) – реалити-шоу, выходившее в 2004–2017 годах на канале NBC (Дональд Трамп был ведущим шоу на протяжении 14 сезонов. В первый год показа ему платили по 50 тысяч долларов за серию (около 700 долларов за сезон), начиная со второго сезона – 3 миллиона долларов за серию). – Прим. ред.

5

Куинс (Queens) – один из пяти боро (районов) Нью-Йорка наряду с Манхэттеном, Бронксом, Бруклином и Статен-Айлендом. Вудхейвен (Woodhaven) – нейборхуд (микрорайон, квартал) в составе боро Куинс. – Прим. ред.

6

«Э. Трамп и сын». – Прим. пер.

7

Вирджиния-Бич (Virginia Beach) – крупнейший город штата Вирджиния. – Прим. ред.

8

FHA (Federal Housing Administration) – Федеральное управление жилищного строительства. – Прим. ред.

9

Lawn jockey – небольшая статуя человека в одежде жокея, обычно устанавливаемая перед домом в качестве символа гостеприимства. Исторически жокеи были афроамериканцами. – Прим. пер.

10

Законы Джима Кроу (Jim Crow laws) – широко распространённое неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов. – Прим. пер.

11

Маунт-Холиок (Mount Holyoke) – частный женский колледж свободных искусств в городе Саут-Хэдли (штат Массачусетс), член ассоциации женских колледжей «Семь сестер». – Прим. ред.

12

Лихайский университет (Lehigh University) – частный исследовательский университет в городе Бетлехем (штат Пенсильвания). – Прим. ред.

13

«Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает». Исход, гл. 3, стих 3. – Прим. пер.

14

Военная академия Нью-Йорка (New York Military Academy, NYMA) – одно из старейших военных учебных заведений США, располагается в городе Корнуолл (штат Нью-Йорк). – Прим. ред.

15

Дартмутский колледж (Dartmouth College) – частный исследовательский университет в городе Хановер (штат Нью-Гэмпшир), один из старейших в США, входит в Лигу плюща. – Прим. ред.

16

Cessna 170 – легкий многоцелевой самолет. – Прим. пер.

17

Студенческие братства (fraternities) – общественные организации студентов высших учебных заведений. – Прим. пер.

18

Корпус подготовки офицеров запаса (Reserve Officers' Training Corps, ROTC) – базирующаяся в колледжах система подготовки офицеров Вооруженных сил США. – Прим. пер.

19

Pan American World Airways, или Pan Am, – одна из крупнейших авиакомпаний в истории США, существовала с 1927 по 1991 год. – Прим. пер.

20

Trans World Airlines (TWA) – американская авиакомпания, существовала с 1925 года, в 2001-м году была объединена с American Airlines. – Прим. ред.

21

Фордемский университет (лат. Universitas Fordhamensis) – частный (изначально – католический) университет в Нью-Йорке. – Прим. ред.

22

Пенсильванский университет (University of Pennsylvania) – частный исследовательский университет в городе Филадельфия (штат Пенсильвания), входит в Лигу плюща. – Прим. ред.

23

Scholastic Aptitude Test – академический оценочный тест. – Прим. пер.

24

JFK (John F. Kennedy International Airport) – международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди (до 1963 года – аэропорт Айдлуайлд, Idlewild Airport). – Прим. пер.

25

The Honeymooners – американский комедийный телесериал, в центре сюжета которого – супружеская пара из рабочего класса, живущая в захудалом бруклинском районе. – Прим. пер.

26

Abbott and Costello – американский комедийный дуэт. Начали сниматься в кино в начале 1940-х годов. – Прим. пер.

27

Университет Хофстра (Hofstra University) – частный университет в деревне Хэмпстед на Лонг-Айленде (штат Нью-Йорк, округ Нассо).

28

New York Mets – профессиональный бейсбольный клуб. – Прим. пер.

29

Горы Поконос (the Pocono Mountains, the Poconos) находятся в северо-восточной части штата Пенсильвания. – Прим. пер.

30

Die Schwarze (нем.) – афроамериканцы. – Прим. пер.

31

West Palm Beach – город на восточном побережье штата Флорида. – Прим. пер.

32

Имеется в виду дорогой нью-йоркский универмаг Bloomingdale’s. – Прим. пер.

33

Penthouse – мужской эротический журнал, издаваемый в США и других странах с 1965 года. – Прим. ред.

34

Джоуи Бишоп (Joey Bishop) – комедийный телеактер и ведущий ток-шоу. – Прим. пер.

35

Прием Геймлиха назван по имени американского врача и общественного деятеля Генри Геймлиха (Henry Heimlich, 1920–2016), применяется для удаления инородных тел из верхних дыхательных путей. – Прим. пер.

36

Еврейский Новый год, который отмечается два дня. – Прим. пер.

37

Университет Тафтса (Tufts University) – частный исследовательский университет, расположенный в городах Медфорд и Сомервилл (штат Массачусетс). – Прим. ред.

38

Колумбийский университет (Columbia University) – частный исследовательский университет в Нью-Йорке, входит в Лигу плюща. – Прим. ред.

39

Базовые когнитивные функции, к которым относятся контроль внимания, когнитивное торможение, сдерживающий контроль, рабочая память и гибкость мышления. – Прим. пер.

40

Филип Джонсон (Philip Johnson, 1906–2005) – известный американский архитектор середины XX века. – Прим. пер.

41

Балдахин, под которым совершается еврейский свадебный обряд. – Прим. пер.

42

Возведение стены на границе с Мексикой – одно из предвыборных обещаний президента Трампа. – Прим. пер.

43

Во время выборов красным традиционно обозначают штаты, поддержавшие республиканцев, синим – демократов, зеленым – прогрессистов. – Прим. пер.

44

Известная судебная ошибка, когда вопреки всем фактам в изнасиловании белой американки обвинили пятерых непричастных черных подростков. – Прим. пер.

45

FEMA (Federal Emergency Management Agency) – Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям. – Прим. пер.

Content

Мэри Л. Трамп
Слишком много и всегда недостаточно

От автора

Пролог

Часть первая Все дело в жестокости

Глава 1 Дом

Глава 2 Первый сын

Глава 3 Великое Явление

Глава 4 В надежде летать

Часть вторая Паршивая овца

Глава 5 На земле

Глава 6 Игра на выбывание

Глава 7 Параллельные прямые

Глава 8 Вторая космическая скорость

Часть третья Пыль в глаза

Глава 9 Искусство спасения от банкротства

Глава 10 Ночи предшествуют сумерки

Глава 11 Единственное, что имеет значение

Глава 12 Полный провал

Часть четвертая Самая неудачная инвестиция из всех

Глава 13 В политике так же, как в частной жизни

Глава 14 Слуга народа от девелоперского бизнеса

Эпилог В круге десятом

Выражение признательности

Об авторе

Сноски