Мингьюр Ринпоче

Навстречу миру

Mingyur Rinpoche and Helen Tworkov

In Love with the World: A Monk’s Journey Through the Bardos of Living and Dying by Yongey Mingyur Rinpoche and Helen Tworkov

Copyright © 2019 by Yongey Mingyur Rinpoche

© Мелихова А.А., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

МИНГЬЮР РИНПОЧЕ – монах и учитель тибетского буддизма, всемирно известный ясной и доступной манерой изложения практик медитации. Его учения и книги, ставшие бестселлерами, объединяют практику и философию тибетской духовной традиции с научным и психологическим направлениями западной мысли.

МИНГЬЮР РИНПОЧЕ управляет международным сообществом медитации Тергар, в которую входит более ста центров по всему миру.

Предисловие

Благодаря необыкновенной щедрости и открытости Мингьюра Ринпоче у читателей этой книги будет возможность посмотреть на жизнь, на каждое ее мгновение глазами человека, который давно и глубоко практикует тибетский буддизм. Знаменитый мастер медитации позволяет нам заглянуть в поток своего ума и увидеть, как в ответ на происходящие в книге события в нем возникают разные реакции, мысли и эмоции. Неприятные запахи в индийском поезде, неприветливые взгляды попутчиков, невыносимая жара, мучительный голод, затянувшаяся болезнь вызывают в уме страхи, отвращение, сомнения. И как опытный практик медитации, Ринпоче тут же работает с возникающими эмоциями: применяет к ним методы, которые изучал с самого детства. Таким образом его путешествие становится наглядным, живым пособием для практики.

Само путешествие начинается одним жарким индийским вечером, когда Мингьюр Ринпоче – как посоветовал ему отец, легендарный мастер медитации Тулку Ургьен Ринпоче – «кидает рюкзак за стену» своего монастыря и отправляется в странствующий ретрит. Вплоть до этого момента, до своих 36 лет, Ринпоче жил привилегированной жизнью настоятеля монастыря, знаменитого учителя, окруженного заботой, любовью, почитанием учеников и монахов. Он никогда не ходил по улицам в одиночестве, не готовил себе еду и не покупал билет на поезд.

И вот он уходит в ночь и исчезает на улицах индийского городка Бодхгаи. Его ждет абсолютная неопределенность, и эта неопределенность вызывает в нем одновременно вдохновение и чувство свободы, но также страх, панику и ощущение уязвимости. Он учится жить в условиях абсолютной неопределенности и учит этому нас. Путешествуя вместе с ним, мы наблюдаем, как Ринпоче пытается подружиться с происходящим, используя его как опору для осознавания. На своем примере он показывает, что медитация – это не какое-то отдельное от жизни занятие. Медитация позволяет нам быть смелыми и открытыми в любых жизненных ситуациях – даже во время умирания.

По замыслу автора все эмоции и страхи в этой книге доведены до предела. Ринпоче говорит, что, отправляясь в ретрит, он хотел «подкинуть дров в огонь»: «Когда мы подбрасываем дров в огонь, вместо того чтобы пытаться потушить пламя наших страхов, мы сильнее разжигаем его и в процессе обретаем уверенность в своей способности работать с любыми условиями, в которых оказываемся. Мы больше не избегаем ситуаций, которые тревожили нас в прошлом, которые запускают шаблоны разрушительного поведения или вспышки эмоций. Мы начинаем полагаться на другую грань ума, которая существует под нашей реактивностью. Мы называем это «не-я». Это необусловленное осознавание раскрывается с растворением болтающего ума, который разговаривает сам с собой все дни напролет. Можно сказать иначе: мы переключаем умственную передачу с обычного осознавания на медитативное».

Метод «подкидывания дров в огонь» имеет очень древнюю историю и восходит к учителям линии тибетского буддизма карма кагью. Его применяли многие – например, Миларепа, о котором Мингьюр Ринпоче неоднократно вспоминает в книге.

Они открывали свой ум каждому моменту, открывались навстречу боли, страху, неопределенности… навстречу целому миру. И благодаря этому постигали истинную природу реальности, жизни и смерти.

Методы и практики, описанные в этой книге, доступны по сей день. Мы счастливы, что храним и делимся этими бесценными учениями Мингьюра Ринпоче в центре «Тергар Москва». Благодаря этому у каждого человека появляется возможность чувствовать себя свободнее и увереннее когда и где угодно, независимо от обстоятельств, и открыть для себя осознавание, которое обширно как небо и способно вместить в себя все наши переживания.

Инструкторы центра медитации «Тергар Москва»

Пролог

11 Июня 2011 года

Я закончил писать письмо. В Бодхгае, городке, расположенном в северной части Центральной Индии, стояла жаркая ночь. Часы показывали половину одиннадцатого, и еще никто ничего не знал. Я положил письмо на деревянный столик перед креслом, в котором часто сидел. Его найдут днем. Больше никаких дел не осталось. Я выключил свет и отодвинул занавеску. На улице были непроглядная тьма и тишина, как я и рассчитывал. К десяти тридцати я стал мерять шагами комнату и поглядывать на часы.

Двадцать минут спустя я взял рюкзак и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. В темноте на цыпочках спустился в холл. Ночью две тяжелые деревянные двери закрывались на металлический замок. Узкие прямоугольные окна обрамляли каждую из них и были почти такой же высоты. Я подождал, пока сторож пройдет мимо. Когда, по моим подсчетам, он удалился на максимальное расстояние от входной двери, я открыл окно и вышел на небольшое мраморное крыльцо. Затем закрыл окно, прошел шесть ступенек вниз к кирпичной дорожке и быстро спрятался за кустом слева.

Высокий металлический забор окружал территорию. Днем боковая калитка открыта, но ночью ее запирают, и рядом с ней сидит сторож. Главные ворота редко используют. Высокие и широкие, они выходят на проезд, который соединяет две основные дороги, идущие параллельно друг другу. Створки ворот скрепляют тяжелая цепь и огромный замок. Чтобы уйти незамеченным, мне надо было дождаться, когда сторож пойдет на второй круг. Когда он прошел мимо, я выждал некоторое время и бегом преодолел тридцать метров до главных ворот.

Я перекинул через них рюкзак, целясь так, чтобы он попал на траву рядом с асфальтом и приземлился как можно тише. Кроме того, отец всегда говорил мне: «Когда отправляешься в путешествие и подходишь к стене, всегда сначала бросай свой рюкзак, потому что тогда ты точно последуешь за ним». Я открыл замок, толкнул ворота и проскользнул в щель.

Мое сердце разрывалось от страха и возбуждения. Казалось, ночная тьма осветилась и поглотила все мои мысли, оставив лишь ошеломление от того, что я оказался с другой стороны забора, глухой ночью, впервые за свою взрослую жизнь один на один с миром. Я заставил себя начать движение. Протянув руки через прутья, закрыл замок, подобрал рюкзак и спрятался на обочине. Без двух минут одиннадцать – и вот я нахожусь между одной жизнью и следующей. Дыхание громом гремело у меня в ушах, живот крутило. Я с трудом верил, что пока все идет точно по моему плану. Чувства обострились и, казалось, выходили далеко за пределы моего концептуального ума. Мир внезапно засиял, и, мне показалось, что я вижу все на километры вперед… но никак не мог разглядеть такси.

Где такси?

Заказ был сделан на одиннадцать часов. Я вышел на проезжую часть в надежде увидеть свет фар. Я разрабатывал план, словно заключенный в тюремной камере, но у меня не было сообщников, и машина для побега меня не ждала. С другой стороны забора, позади меня, располагался Тергар, тибетский буддийский монастырь… и я был его влиятельным тридцатишестилетним настоятелем.

Годом ранее я объявил о своем намерении уйти в продолжительный ретрит. Это не вызвало ни у кого опасений. Трехлетние ретриты – обычное дело в моей традиции. Однако предполагалось, что я уединюсь в монастыре или каком-нибудь месте отшельничества в горах. Помимо Тергара в Бодхгае у меня есть монастыри в Тибете и Непале и центры медитации по всему миру, но никто и представить не мог моих настоящих намерений. Несмотря на свое высокое положение – или, точнее, из-за него, – я не собирался уединяться в каком-нибудь специально предназначенном для ретрита месте. Я решил последовать древней традиции садху, странствующих индуистских аскетов, которые отказываются от всего имущества ради жизни, свободной от мирских забот. Первые герои моей собственной традиции, карма кагью, следовали по стопам своих индуистских предшественников, укрываясь в пещерах и лесных чащах. Я собирался умереть для своей прежней жизни в качестве тулку – признанной реинкарнации духовного практика. Я собирался отказаться от роли младшего сына Тулку Ургьена Ринпоче, выдающегося мастера буддийской медитации. Я собирался жить без помощников и администраторов и хотел обменять защиту, которую давала мне роль настоятеля и держателя линии, на анонимность, которой я никогда не знал, но о которой всегда мечтал.

Наручные часы показывали десять минут двенадцатого. Мой план заключался в том, чтобы сесть на полуночный поезд в Варанаси. Он уходил со станции в Гае, всего лишь в тринадцати километрах от Бодхгаи. Такси я заказал тем же вечером ранее, на пути домой из храма Махабодхи, возведенного в честь пробуждения Будды под деревом бодхи. Побег того самого дерева сейчас растет в центре этого раскинувшегося храмового комплекса, и паломники со всего мира приезжают посидеть под его ветвями. Я часто ездил туда, но этим вечером специально отправился сделать кхору – ритуальный обход священного места по кругу – и поднести масляные лампы с молитвой о том, чтобы мой ретрит прошел хорошо. Меня сопровождал мой давний помощник лама Сото.

Появился свет фар, и я вышел на дорогу. Мимо проехал какой-то джип. Спустя еще десять минут я снова увидел фары. Огромный грузовик пронесся мимо, я отпрыгнул назад и поскользнулся в грязи. Когда я вытаскивал ногу из жижи, одна из моих резиновых сандалий застряла в ней. Достав ее, я снова спрятался. Мои руки были покрыты илистой грязью. Очарование моментом испарилось, и, как туман, стало надвигаться смятение. Любой, кто часто ходил по этой дороге, узнал бы меня. Никто никогда не видел меня без сопровождения, ни днем, ни ночью. Я считал приезд такси само собой разумеющимся. Я не имел ни малейшего понятия, что буду делать в Варанаси, но сейчас я должен был не опоздать на поезд. У меня не было запасного плана. Я быстро пошел в сторону главной дороги, обливаясь потом от жары и волнения.

Ранее тем вечером мы с ламой Сото отправились в храм Махабодхи на монастырском джипе. Мы ехали около трех километров – мимо маленьких магазинчиков, тянувшихся вдоль главной дороги: продуктовые киоски, забегаловки, интернет-кафе, магазины с сувенирами и побрякушками, туристические агентства. Частные автомобили и такси, велосипеды и рикши теснились на дороге вместе с тук-туками – трехколесными грохочущими моторизированными колясками. Ближе к храму вдоль улицы выстроились попрошайки с чашами для подаяния в руках. На обратном пути в Тергар мы остановились у одного из туристических агентств, где я заказал такси к главному входу монастыря на одиннадцать часов вечера. Разговор шел на английском, поэтому лама Сото, который понимал только по-тибетски, ничего не узнал об этой договоренности.

Я был на полпути к главной дороге, когда такси наконец приехало. После тридцати минут в мире, в течение которых я был сам по себе, ограниченное пространство машины оказалось неожиданно комфортным. С детства я по нескольку раз в день повторял молитвы, в которых были такие строки: «Я принимаю прибежище в Будде, в Дхарме – учениях Будды, и в Сангхе – просветленном собрании». Теперь я заметил, что принимаю прибежище в такси и благодарен ему за предоставленное укрытие.

Я понял, что думаю о Наропе, ученом настоятеле буддийского университета Наланда, жившем в XI веке. Я знал, что он отказался от своего высокого положения ради поисков мудрости, превосходящей ту, что он обрел в монастырских стенах. Но чего я не знал, так это обстоятельств его ухода. Интересно, был ли он совершенно один. Возможно, за воротами его ждал помощник с лошадью. Так принц Сиддхартха сбежал из отцовского королевства: он доверился своему возничему, и тот помог ему.

Такси мчалось к Гае, мое тело двигалось вперед, в то время как ум устремился назад. Тщательно спланированный отъезд неожиданно показался каким-то неправильным. Несколько недель я воображал, как будут развиваться события этого вечера. А теперь прокручивал тот же фильм в другую сторону – с настоящего момента и назад, – признавая, что можно было бы уйти по-другому.

Мы с ламой Сото вернулись в Тергар около семи вечера, и я сразу же пошел в свои комнаты на втором этаже дома. Мое жилье состояло из большого помещения, где я принимал гостей, и второй комнаты, где я практиковал и спал. Дом расположен позади огромного главного храма, где все стены, каждую колонну и потолок покрывает традиционный тибетский орнамент. Огромный позолоченный Будда возвышается за алтарем и смотрит прямо на главные ворота и дальше, на храм Махабодхи. Ранее тем днем я обошел мраморную галерею, которая опоясывает внешние стены, и поднялся на балкончики, смотрящие на главный зал, мысленно прощаясь со всем. К моему дому прилегают гостиница и административные помещения. За этими зданиями находятся общежитие и классы для примерно ста пятидесяти молодых монахов в возрасте от девяти до двадцати лет. Я прошел по всем коридорам, мимо каждой комнаты, не веря до конца, что, возможно, еще не скоро увижу все это. Я планировал оставаться в ретрите по меньшей мере три года и сделал все, чтобы обеспечить быт и обучение монахов на время своего отсутствия. Оставалось только надеяться, что я не упустил ничего важного.

Лама Сото заглянул в мою комнату около девяти часов, чтобы узнать, не нужно ли мне чего перед сном. Уроженец Кхама – области в Восточном Тибете, которая славится сильными, крепкими мужчинами, он был моим помощником последние десять лет, с тех пор как мне исполнилось двадцать шесть, и прикрывал меня в толпе как телохранитель. Его комнаты располагались на первом этаже. Дверь в мою часть дома так громко скрипела, что, готовясь к побегу, я смазал петли маслом. За две недели до этого я предупредил ламу Сото и администраторов монастыря, что меня не следует беспокоить до полудня каждого дня. Эта необычная просьба подразумевала, что я практикую медитацию и мне не стоит мешать. Но в действительности я сделал это с целью выиграть время: к тому моменту, когда мое отсутствие обнаружат, я буду уже далеко.

Что мне больше всего не нравилось в подготовке побега, так это то, как я достал ключ от главных ворот. Я часто путешествовал между своими монастырями в Индии и Катманду и во время предыдущего визита в Бодхгаю сказал управляющему хозяйством, что на ворота необходимо повесить более серьезный замок и что сам куплю его в Дели. С этой целью мы с ламой Сото как-то днем поехали в Старый Дели, где неспешно прогулялись по той части рынка, где они продаются. Вернувшись в Бодхгаю, я сопроводил управляющего к воротам, чтобы он поменял замок. У нового было три ключа, но я вручил ему только два, один оставив себе. В тот раз мне также удалось подвигать ворота взад и вперед, чтобы проверить их тяжесть и звук, который они издают.

Храм Махабодхи едва скрылся из виду, а мое устойчивое осознавание ума будды уже пошатнулось. Когда я сел в такси, беспокойство в моем голосе заставило водителя опасно ускориться. Храмы и ступы – сооружения, которые хранят священные реликвии, – символизируют собой сердце и ум Будды. Почитая внешние формы, мы развиваем свою врожденную мудрость. Но подлинный будда, пробужденная суть ума, существует в каждом из нас.

Сердце колотилось у меня в груди. Скорость машины и темнота не позволяли разглядеть что-нибудь через окно. Образы в пейзаже ума проносились быстрее, чем такси по ночной дороге. Ученые говорят, что через ум проходят от пятидесяти до восьмидесяти тысяч мыслей в течение дня, но мне казалось, что столько же их сейчас проносится через мой ум за одну минуту. Передо мной возникли лица моих родственников: матери, Сонам Чодрон, и дедушки, Таши Дордже, в их жилище в Осел Линге, моем монастыре в Катманду. Я представил служащих монастыря, монахинь и монахов, практикующих в залах для медитаций. Увидел друзей, сидящих в европейских кафе или в Гонконге за большим круглым столом в лапшичной. Представил их удивление, когда они узнают о моем исчезновении: они ошеломлены новостью, их рты раскрылись, головы поникли. Это было забавно, но мысли о матери не вызывали такого же веселья. Я знал, как она будет обеспокоена, и мне просто пришлось положиться на совет отца.

В 1996 году я посетил отца в Наги Гомпе, его месте отшельничества на удаленном горном склоне не так далеко от Катманду. У него был диабет. Ничто в его физическом состоянии не указывало на близость к смерти, но он ушел два месяца спустя. Мы сидели в его маленькой комнате, размером не больше десяти квадратных метров, расположенной на крыше его дома. Из большого панорамного окна открывался вид на всю долину. Отец был настоятелем небольшого женского монастыря. Его помощницы жили на нижних этажах. Когда отец давал учения монахиням, они теснились в его небольшой комнатке.

Отец сидел на прямоугольном возвышении. Там он спал, оттуда учил. Его ноги укрывало одеяло. Я сидел перед ним на полу. Как обычно, он первым начал разговор, спросив: «Ты хочешь что-то обсудить со мной?»

Я сказал ему, что хочу уйти в странствующий ретрит.

Он посмотрел на меня. «Ами, – сказал он, используя тибетское слово для выражения нежности. – Послушай меня, ами, ты уверен? Действительно уверен?»

Я ответил: «Да. Я уверен. Я с детства хотел этого».

Тогда отец сказал: «Чудесно. Но если ты действительно хочешь сделать это, я дам тебе совет: просто иди. Никому не говори, куда собираешься, включая членов нашей семьи. Просто иди, и все будет хорошо».

Я не забыл его совет, хотя прошло пятнадцать лет, прежде чем мне удалось воспользоваться им. Годами в рамках ежедневной практики я повторял: «Все непостоянно. Смерть придет без предупреждения. Это тело тоже станет трупом». Чем глубже становилось мое понимание, тем сильнее я чувствовал, что не полностью постигаю глубокий смысл этой фразы. И все же меня всегда беспокоила вероятность, что это непостоянное тело станет трупом, прежде чем я реализую свои устремления. Я долго ждал, чтобы уйти в этот ретрит, ждал, пока вопрос не встал так: либо пан, либо пропал. Или, пожалуй, точнее было бы сказать: пан и пропал. Я собирался оставить все, что знал, – и уверенности в том, что произойдет, у меня было не больше, чем если бы я находился на смертном одре.

Вдобавок мне было грустно оставлять не только свою мать, но и ламу Сото. Он болел, и я знал, что мы больше не увидимся. Именно он должен был обнаружить мое отсутствие, и мне совсем не нравилось представлять себе, как он расстроится, осознав суть послания, которое я оставил для всех:

Когда вы прочтете это письмо, я уже начну долгий ретрит, о котором объявил в прошлом году. Как вы, возможно, знаете, я чувствовал сильную связь с традицией ретритов еще со времен своего детства в Гималаях. И хотя тогда я не знал, как на самом деле нужно медитировать, я часто убегал из дома в пещеру неподалеку, где сидел в тишине, снова и снова повторяя про себя мантру «Ом мани пеме хунг». Тягу к горам и простой жизни странствующего практика я чувствовал еще тогда.

Часть I

Подбросить дров в огонь

Глава 1

Кто ты?

«Ты Мингьюр Ринпоче?» – отец задал мне этот вопрос, когда мне было около девяти лет, вскоре после того, как я начал обучаться у него. Было так приятно знать правильный ответ, что я гордо заявил: «Да, я Мингьюр Ринпоче».

Тогда он спросил: «Можешь показать мне то, что делает тебя Мингьюром Ринпоче?»

Я посмотрел на свое тело, вниз до ступней. Взглянул на руки. Подумал о своем имени. Подумал о том, кем я был по отношению к родителям и старшим братьям. И никак не мог найти ответ. Тогда отец превратил поиск настоящего меня в охоту за сокровищем, и я честно искал под камнями и за деревьями. Когда мне было одиннадцать, я начал обучение в Шераб Линге, монастыре в Северной Индии, где посредством медитации перенес этот поиск внутрь себя. Два года спустя я ушел в традиционный трехлетний ретрит, период усиленной тренировки ума. В это время мы, монахи-новички, выполняли множество разнообразных упражнений, каждое из которых углубляло наше понимание тонких уровней реальности. Тибетское слово для медитации, гом, означает «привыкать, близко знакомиться, осваивать что-либо»: близко знакомиться с тем, как работает ум, как он создает и формирует наше восприятие себя и мира, как внешние слои ума – вымышленные ярлыки – действуют подобно одежде, определяя нашу социальную идентичность[1] и скрывая обнаженное, невымышленное состояние изначального ума. И неважно, что это за одежда – деловой костюм, джинсы, униформа или одеяния буддийских монахов.

К моменту, когда мне удалось отправиться в этот ретрит, я понял: ценность ярлыков меняется в зависимости от обстоятельств и общественного мнения. Я уже убедился в том, что «я» – это не мое имя, не титул или статус; что сущностное «я» не определяется моим положением или социальной ролью. Тем не менее именно эти обозначения, лишенные сущностного смысла, описывали мои дни: «Я монах, сын, брат, дядя, буддист, учитель медитации, тулку, настоятель, автор книг, рожденный в Непале тибетец, человек. Что из этого – сущностное „я“?»

Составить такой список просто. Но есть одна трудность: неизбежный вывод противоречит всем заветным убеждениям, которыми мы так дорожим, – и это мне предстояло вот-вот узнать. Мне хотелось выйти за пределы относительного «я» – «я», которое отождествляет себя с этими ярлыками. Я знал: пусть даже эти социальные категории играют главную роль в наших личных историях, они сосуществуют с гораздо более обширной реальностью, пребывающей за пределами ярлыков. В целом мы не осознаем, что наши социальные идентичности сформированы и ограничены контекстом, что эти внешние слои нас самих существуют в безграничной реальности. Привычные шаблоны скрывают и затемняют ее, но она присутствует всегда, готовая к тому, чтобы ее раскрыли. Когда эти шаблоны, определяющие наше самовосприятие и поведение в обществе, не ограничивают нас, тогда мы открываем доступ к тем качествам ума, что присутствуют постоянно, не зависят от обстоятельств или концепций. По этим причинам мы называем такой ум абсолютным, или умом абсолютной реальности. Это то же самое, что чистое осознавание ума, и выражает суть нашей истинной природы. В отличие от интеллектуального и концептуального разума и безграничной любви открытого сердца, эта суть реальности не связана с местоположением или материальностью любого вида. Она везде и нигде. Она в чем-то подобна небу – так полно вплетена в наше существование, что мы никогда не перестаем подвергать сомнению ее реальность или распознавать ее качества. Но поскольку осознавание присутствует в нашей жизни подобно воздуху, которым мы дышим, – доступ к нему у нас есть в любом месте, в любое время.

Я развил некоторую способность одновременно удерживать взгляд относительной и абсолютной истины. Но все же не проходило ни дня без людей, отражающих сотканную из лоскутов личность, известную мне и другим как Мингьюр Ринпоче: неизменно вежливый, скорый на улыбку, можно сказать, сдержанный, аккуратный, гладко выбритый, в очках без оправы и с золотыми дужками. Теперь я задавался вопросом, как эти идентичности проявят себя на вокзале в Гае. Я уже был там много раз, но всегда по меньшей мере с одним помощником. То есть всегда был кто-то, чье присутствие указывало на мой статус, и мне еще никогда не приходилось полагаться исключительно на свои собственные силы.

У тибетцев есть специальное выражение для обозначения намерения, призванного усложнить задачу поддерживать ум в стабильном и спокойном состоянии: подбросить дров в огонь. Обычно люди обращают внимание на те переживания, которые постоянно разжигают их гнев, или тревожность, или страх, и в последующем стараются избегать их, говоря себе что-то вроде: «Я не могу смотреть фильмы ужасов. Я не могу находиться в толпе. Я очень боюсь высоты, или перелетов, или собак, или темноты». Но причины, вызывающие эти реакции, никуда не исчезают; и когда мы оказываемся в подобных ситуациях, наши реакции могут захлестнуть нас. Использовать свои внутренние ресурсы для работы с такими страхами – наша единственная настоящая защита, потому что внешние обстоятельства все время меняются, и на них нельзя полагаться.

«Специально подбросить дров в огонь» значит, что вы выдвигаете на первый план трудные ситуации и работаете с ними напрямую. Мы превращаем все то поведение и обстоятельства, которые считаем проблематичными, в своих союзников. Например, когда мне было три или четыре года, я поехал с мамой, бабушкой и дедушкой в паломничество на автобусе по главным буддийским местам Индии. В ту первую поездку меня укачало и сильно тошнило. После этого каждый раз при приближении к автобусу мне становилось страшно и начинало тошнить. Когда мне было около двенадцати лет, после года, проведенного в монастыре Шераб Линг в Северной Индии, я собрался домой повидаться с семьей. Сопровождающий, который ехал со мной, купил для нас билеты на ночной автобус до Дели, а потом на самолет до Катманду. Я с нетерпением ждал этой поездки, но в то же время страшился ее. Я настоял на том, чтобы мне купили два места: я собирался прилечь и надеялся, что это успокоит мой желудок. Но как только автобус тронулся, я растянулся на сиденьях и обнаружил, что в таком положении мне становится только хуже. Мой помощник упрашивал меня поесть что-нибудь или выпить сока, но живот у меня был слишком скручен, чтобы я мог сделать хоть глоток. Во время остановки в пути я отказался встать и пойти размяться. Мне совершенно не хотелось двигаться. В конце концов я вышел из автобуса, чтобы воспользоваться туалетом и выпить немного сока.

Когда я вернулся на свои два сиденья, мне стало гораздо лучше, и я решил попробовать помедитировать. Я начал со сканирования тела, направляя осознавание на ощущения вокруг живота, его вздутие и чувство тошноты. Это было очень неприятно, даже немного отвратительно, и сначала мне стало только хуже. Но постепенно я принял эти ощущения, и мое тело стало своеобразным гостевым домом для чувства отторжения, сопротивления и других реакций. Чем больше я разрешал им обживать его, тем спокойнее становился. Вскоре я заснул крепким сном и проснулся только в Дели.

Я не перестал бояться поездок на автобусе, и в последующих путешествиях страх возвращался, пусть и с меньшей силой. Но огромная разница заключалась в том, что теперь я приветствовал их. Я не стремился к ним намеренно, но был благодарен им за возможность работать со своим умом и справляться с трудными ситуациями.

Когда мы подбрасываем дров в огонь, вместо того чтобы пытаться потушить пламя наших страхов, мы сильнее разжигаем его и в процессе обретаем уверенность в своей способности работать с любыми условиями, в которых оказываемся. Мы больше не избегаем ситуаций, которые тревожили нас в прошлом, которые запускают шаблоны разрушительного поведения или вспышки эмоций. Мы начинаем полагаться на другую грань ума, которая существует под нашей реактивностью[2]. Мы называем это «не-я». Это необусловленное осознавание раскрывается с растворением болтающего ума, который разговаривает сам с собой все дни напролет. Можно сказать иначе: мы переключаем ум с обычного осознавания на медитативное.

Обычное осознавание, которое сопровождает наши повседневные занятия, на самом деле сильно загромождено всевозможным содержимым. Как правило, в течение дня наш ум полон идей о том, чего мы хотим и как все должно быть, а также реакциями на то, что нам нравится и что не нравится. Мы словно незаметно для себя надели вторую пару очков и не понимаем, что эти линзы затуманивают и искажают наше восприятие. Например, если нас укачивает, то дополнительные очки – это чувство отвращения к запаху и смущение от того, что мы вызываем отвращение у других. Тот факт, что кто-то может заметить наше состояние, усиливает наш физический дискомфорт.

Скажем, мы смотрим на горы с обычным осознаванием. Наш ум направлен наружу, глаза смотрят на вершину, и, возможно, мы думаем о том, когда видели ее в последний раз, кто был с нами тогда, когда погода или время дня были лучше для наблюдения за ней, или о том, голодны мы или счастливы. Задумайтесь о тех случаях, когда мы используем обычное осознавание, чтобы не забыть ключи и телефон, выходя из дома. Можно заметить, что этот процесс часто сопровождается беспокойством о том, что мы опоздаем, размышлениями о том, какой дорогой поехать на встречу, или фантазиями, как мы вернемся домой, хотя еще даже не покинули его.

С медитативным осознаванием мы стараемся убрать эти фильтры и сократить ментальные проекции. Мы обращаемся внутрь и постигаем осознавание как качество самого ума. Когда мы смотрим на гору, между ней и нами становится меньше концепций и идей. Мы замечаем в горе то, на что не обращали внимания раньше: как деревья подчеркивают форму хребтов, изменения в растительности или небо, которое ее окружает. Этот ясный ум осознавания всегда с нами, понимаем мы это или нет. Он сосуществует с заблуждением, разрушительными эмоциями и культурными установками, которые формируют наш взгляд на мир. Но когда наше восприятие меняется на медитативное, или устойчивое, осознавание, воспоминания и ожидания больше не сужают его; все, что мы видим, осязаем, обоняем или слышим, обладает большей ясностью и четкостью и оживляет наши взаимодействия с миром.

Вскоре после начала обучения у отца я получил от него наставления по медитативному осознаванию. Однажды, когда я болтался на крыше нашего дома и рассеянно глазел по сторонам, я заметил, что на дороге к Шивапури, горе за Наги Гомпой, бригада дорожных рабочих чинит дорогу, проходящую по горному склону. Около шести человек с помощью лопат, мотыг и тачек выравнивали участок и убирали грязь и камни, упавшие сверху. Я сел и стал наблюдать за их работой с крыши. Потом я подумал: «Мне нужно медитировать». Следуя наставлениям отца, я обратил ум внутрь, не изменяя направление своего взгляда. Я продолжал видеть, как работают эти люди, слышал звуки кирки, разбивающей камень, и наблюдал, как с тачки сбрасывают грязь на склон. Но внезапно я также заметил красоту неба и проносящихся у меня над головой облаков, увидел, как листья колышутся вместе с ветром, почувствовал прохладу на своей коже, услышал пение птиц. До этого, пребывая лишь в обычном осознавании, я не чувствовал и не видел ничего, кроме дорожных рабочих. Медитативное, или устойчивое, осознавание знакомит нас со взглядом на природу самого осознавания.

Познакомившись с устойчивым осознаванием, мы все равно часто переключаемся между ним и обычным. Несмотря на различия между ними, оба эти состояния существуют внутри двойственной структуры: есть что-то наблюдающее и что-то наблюдаемое – переживание осознавания, распознающего само себя. Когда эта двойственность исчезает, мы оказываемся в так называемом чистом, или недвойственном, осознавании. Недвойственность – это сущностное качество осознавания, но когда мы говорим о трех его видах – обычном, медитативном и чистом, – то имеем в виду постепенный процесс, который разворачивается от двойственного состояния к недвойственному, от захламленного содержимым ума к уму, все более свободному от привычных реакций и необоснованных суждений о том, как все должно быть. Между этими категориями нет четкой границы, и наше знакомство с чистым осознаванием также обладает множеством градаций. У нас могут быть его проблески или вспышки разной степени глубины и ясности. Я знал кое-что о чистом осознавании. Одна из целей моего ретрита заключалась в том, чтобы укрепить мои отношения с этой гранью реальности, и я надеялся достичь этого, вырвавшись за границы своей повседневной жизни.

Кто же собирался войти в здание вокзала Гаи посреди ночи? Мои темно-бордовые одежды, желтая рубашка и бритая голова определяли меня как тибетского буддийского монаха, ламы по профессии – идеальное прикрытие для сплава любопытства, тревоги и уверенности, сопровождающих каждый удар моего сердца. И этот монах во многом все еще искал ответ на вопрос своего отца: «Мингьюр Ринпоче – кто он?»

Я развивал навыки пребывания в осознавании – за монастырскими стенами, в залах храмов и на коврике для медитации – всегда в зоне комфорта, рядом с учениками и помощниками. И, хотя я медитировал всю жизнь и много лет провел в буддийских монастырях, сейчас я начинал совершенно другой ретрит. Мои титулы и роли будут брошены в погребальный костер. Я собирался сжечь грубые, внешние социальные проекции и стратегии, чтобы обрести свободу – не от жизни, но для жизни, чтобы жить каждый день с заново рожденным интересом ко всему, что возникает. Я не собирался обращаться к хорошо мне знакомым и гарантированно успешным способам. У меня было смутное подозрение, что эти роли так глубоко укоренились во мне, что я не смогу работать с ними, пока не произойдет какой-нибудь разлом, который обнажит и выведет их на поверхность.

Я намеренно отправился в ретрит один, чтобы выполнить миссию по самоубийству эго и тем самым обнаружить этот разлом. Я хотел исследовать самую глубину того, кто я на самом деле в этом мире, хотел испытать свои способности в новых и сложных ситуациях. Если я действительно могу нарушить установившийся порядок, дойти до предела и затем продолжать путь, посмотрим, что случится с моим умением поддерживать осознавание. Посмотрим, что случится с добродетелями терпения и дисциплины, когда никто на меня не смотрит, когда никто даже не знает, кто я, когда, возможно, я сам этого не знаю.

Такси с визгом затормозило. Пришла пора все это выяснить. Я заплатил водителю и вышел из машины. Словно для того чтобы убедиться, что любое мирское прибежище призрачно, как дым, я остановился у здания вокзала, обернулся и посмотрел, как исчезает такси.

Глава 2

Осознавай волну, но пребывай в океане

Днем и ночью вокзал в Гае кишит путешественниками, попрошайками, паломниками и плачущими детьми. Целые семьи сидят на своих вещах или лежат на платформах в ожидании поезда или просто потому, что им некуда больше идти. Носильщики лавируют с тяжелыми чемоданами на своих покрытых тюрбанами головах. Бродящие без цели коровы, голуби и собаки прокладывают путь через расположившихся на перроне людей, птиц в клетках и привязанных коз. Рупор громко ревет, объявляя номера путей и информацию о расписании. Торговцы, разносящие чай и закуски, кричат и проталкиваются сквозь толпу. Мужчины и женщины жуют бетель и сплевывают на землю красный сок, словно сгустки крови. Шумно, тесно и грязно – раньше я лишь понаслышке знал, что это такое. В прошлом я бы оставался в привилегированной зоне отдыха, пока мои помощники-монахи покупали бы билеты и искали носильщика. Теперь я протискивался через толпу, освещенную тусклым светом.

Я никогда никуда не покупал билет сам и не носил в своем рюкзаке ничего тяжелее бутылки воды, темных очков и шапки. Сейчас там также лежали два буддийских текста, которые я выбрал для этого путешествия. Десять тысяч рупий, которые я взял с собой (примерно сто пятьдесят долларов), я набрал из маленьких конвертов. Их в качестве подношения клали на стол в моей комнате посетители. Каждый вечер лама Сото перед тем, как уйти спать, собирал их, но в течение нескольких недель я ежедневно прятал немного денег. Я изучил расписание на доске, чтобы вычислить правильную очередь и купить билет на поезд в Варанаси. Это была моя первая поездка в общем классе. Мне дали билет без указания места. Получив его, я встал у стены на заполненной людьми платформе, надеясь на то, что поезд прибудет по расписанию. Тонкие струи дыма от маленьких жаровен клубились в воздухе и усиливали кинематографичность происходящего. Когда атмосфера стала вызывать клаустрофобию и буквально физически давить на меня, план все время подбрасывать дров в огонь стал реальностью – и это было только начало. Исследование своей истинной природы заставило языки пламени разгореться несколько быстрее, чем я ожидал.

По привычке мы воспринимаем себя и мир вокруг как нечто основательное, реальное и неизменное. Но без особых усилий можно увидеть: все грани мира подвержены изменениям. Я только что был в одном месте, а сейчас оказался в другом. Я переживал разные состояния ума. Мы все выросли из младенцев во взрослых, теряли любимых, наблюдали за тем, как растут дети, за переменами в погоде, сменой политических режимов, стилей музыки и моды. Вопреки видимости, ни одна из сторон жизни не остается такой же, как была. Разрушение любого объекта – неважно, насколько прочным он может казаться, будь то океанский лайнер, человеческое тело, небоскреб или дуб – показывает: прочность так же иллюзорна, как и постоянство. Все, что кажется основательным, распадется на молекулы и на атомы, электроны, протоны и нейтроны. Каждое явление существует в зависимости от миллиарда других. Любое определение любой формы имеет смысл только по отношению к другим формам. Большой существует только в сравнении с маленьким. Принимать наше привычное ошибочное восприятие за всю реальность – и есть неведение, и эти иллюзии отличают мир заблуждения, или сансару.

Жизнь – это перемены и непостоянство. Это еще одна основополагающая установка моего обучения. Перемены и непостоянство. Непостоянство и смерть. Я с радостью предвкушал смерть моих ролей и превращение в странствующего йогина, одинокого в этом большом хаотичном мире. Но тот факт, что раньше меня всегда сопровождал помощник, а теперь я был совершенно один, ошеломил меня. Я уже скучал по широким плечам ламы Сото и его уверенной мощной стойке. Оказавшись один, я не чувствовал себя в безопасности. Осознавай волну, но пребывай в океане. Это пройдет… если я отпущу это.

Я стоял очень прямо, немного чопорно – как привык – и смотрел на нищих, которые устраивались на ночь. Некоторые из них раскинулись, как пьяные. Я мог бы поехать первым классом и ждать поезда в зоне отдыха с вентилятором на потолке. Но то, что происходит сейчас, – именно то, чего я просил: обстоятельств столь непривычных, чтобы я сам стал себе незнакомцем. Прошел лишь час, как я покинул монастырь. Дошел ли я уже до предела? Конечно, нет. Застенчивость и уязвимость не были для меня внове, но уже много лет они не проявлялись с такой силой. Хотелось спрятаться, но было некуда. Я чувствовал напряжение и сопротивление в теле и осознавал, насколько поверхность моего ума взбудоражена дискомфортом и оценочными суждениями. В то же самое время присутствовало и ощущение устойчивости, сформированное годами практики. Но оно казалось очень хрупким, и это было непривычно.

Я никогда не думал, что бродяжничать или спать на улице – легко. И выбрал такой ретрит именно из-за его сложности. Я изучал нищих, которые выстраивались вдоль дороги к храму Махабодхи, и представлял себя среди них. Как бы я отреагировал на незнакомцев, которые уклоняются от моей чаши для подаяния? В своем воображении я иногда отвечал на их безразличие подлинным сочувствием к их жестокосердию, иногда злился. Я задавался вопросом, как далеко смогу зайти, чтобы добыть еды. Представлял, как роюсь в помойке, словно дикая свинья. Я был вегетарианцем, иногда ел немного сладкого, но за последние пару недель много раз воображал, как уплетаю мясо и наслаждаюсь крошками печенья. Я даже задумывался, смогу ли я утолять голод сырыми рыбьими кишками, как это делал индийский мастер Тилопа.

Я НИКОГДА НЕ ДУМАЛ, ЧТО БРОДЯЖНИЧАТЬ ИЛИ СПАТЬ НА УЛИЦЕ – ЛЕГКО. И ВЫБРАЛ ТАКОЙ РЕТРИТ ИМЕННО ИЗ-ЗА ЕГО СЛОЖНОСТИ

Тилопа, живший в 988–1069 годах н. э., стремился к уединению в труднодоступных землях далеко от монастырей. Но его периодические встречи с духовными искателями оставляли след чудесных историй, которые лишь укрепляли его репутацию. Когда рассказы об исключительной мудрости Тилопы достигли Наропы, великого пандита университета Наланды, он тут же осознал свои ограничения и оставил высокое положение ради поисков мастера, знающего больше него. Наропа наконец встретился с эксцентричным йогином на берегу одной из рек в Бенгалии. Тилопа был полностью обнажен и поедал сырые внутренности рыб, которые кинули ему рыбаки, выпотрошив свой дневной улов. Эта встреча стала первой из многих испытаний для Наропы, но вера в дерзкого мистика всегда поддерживала его и в конечном счете привела к просветлению.

Я думал о возможности поедания рыбьих потрохов и использовал свое воображение, чтобы познакомиться с экстремальными голодом, холодом и одиночеством… но как-то забыл представить железнодорожную станцию и мучительные переживания того, что стою один в этой мрачной, пульсирующей убогости, чувствуя себя настолько чужим среди других путешественников, задевающих мои одежды, что с таким же успехом мог бы оказаться на Луне. Мне не понадобилось много времени, чтобы ощутить на себе все пренебрежение к человеку без статуса. Несмотря на то что на мне были монашеские одежды, я чувствовал себя объектом тщательного изучения, но не уважения. В Индии не уважают монахов. Даже индуистские садху не почитаются в городах, только в деревнях. Это сильно отличается от старого Тибета, где люди, посвятившие себя духовным исканиям, всегда пользовались уважением. Дети росли в атмосфере почитания монахов и монахинь. Будда – не только исторический гуру, но и живое присутствие, воплощенное в монашеских одеждах; по этой причине очевидное проявление неуважения всегда заставляло меня немного грустить.

Когда подъехал поезд, пассажиры схватили своих детей, животных, большие чемоданы, огромные тюки, перевязанные веревками, и, толкаясь и пихаясь, полезли в вагон. Мой рюкзак постоянно застревал в толчее, и мне пришлось резко дернуть вперед, чтобы освободить его. Я забрался в вагон последним и начал поездку в ужасе, распластанный по двери, прижатый к ней человеческими телами. Я ничего не видел, но зато чувствовал ужасный запах. Мне пришлось открыть рот, чтобы хоть немного вдохнуть. Следующие несколько минут мой ум был ошеломлен, и я ничего не мог с этим поделать.

Мое буддийское обучение познакомило меня с бескрайним осознаванием моего естественного ума. Мы сравниваем его с простором небес и океана – эти образы должны вызывать у нас ощущение безграничного простора, хотя осознавание более безмерно, чем небо и океан вместе взятые. Как только мы по-настоящему поймем, что осознавание присутствует всегда, научимся отпускать обусловленный и ограниченный контекстом ум и постигнем, что мы и есть это всеохватывающее осознавание, тогда наши мысли и эмоции будут проявляться как волны или облака, неотделимые от него. С таким постижением нас больше не увлекают истории, заставляющие наш ум ходить по кругу или скакать, как сумасшедшая обезьяна. Если мы позволяем уму оказаться в ловушке этих историй, нам сложно выявить осознавание. Как мы все знаем, метеоусловия внутри осознавания часто становятся штормовыми. Но чем больше мы знакомимся с ним как с неотъемлемым качеством своего ума, тем меньше нас волнует погода. Волны возникают, а облака проходят мимо – если мы не застреваем в них, они не влияют на нас. Наша чувствительность усиливается, и мы учимся доверять пониманию осознающего ума. Я сталкивался с волнами ураганной силы – но лишь на краткие периоды; и сейчас в битком набитом поезде я не мог точно сказать, было ли мое стесненное дыхание результатом давления на тело или страха в сердце.

Спустя несколько минут сильная энергия страха стала угасать. Дыхание замедлилось. В то же самое время всеохватывающее осознавание проявило себя – словно для того, чтобы встретить волну. Иногда такое происходит. Как будто сила волнения сама по себе способствует более легкому, чем в других ситуациях, выявлению осознавания, и сильная эмоция ведет к бескрайнему, подобному небу уму. Меня больше не уносило волной, и я уже не чувствовал себя так, словно тону. Вот что мне надо было сделать: просто позволить всему происходить. Убегать бессмысленно. Волна уже пришла. И хотя я предпочел бы оказаться в каком-нибудь другом месте, сейчас я мог просто осознать это и принять ситуацию – всеохватывающее осознавание и неприятное ощущение. Когда мы пребываем в реальности, более обширной чем небо, разрушительное влияние наших диких и беспокойных реакций автоматически уменьшается. Но облака, или волны, не исчезают: они растворяются и возникают снова.

С каждой остановкой поезда люди проталкивались все дальше в вагон, их становилось все больше. Я по сантиметру пробирался вперед, пока не занял место на полу. Я сел, скрестив ноги, и положил рюкзак на колени – еще один совершенно новый для меня опыт. В тибетской культуре реинкарнации мастеров прошлого такие, как я, занимают более высокие места, и для тулку сидеть на полу – это табу. Тибетцы расстроились бы, увидев меня в таком положении. Но здесь никого не волновал мой статус, и в любом случае, чтобы воплотить задуманное, мне надо было отказаться от многих обычаев.

Я не был приучен к роскоши, но сейчас остро осознавал дискомфорт, который испытывал в этом совершенно новом для себя окружении. Стены и скамейки были отвратительного зеленого цвета, и в тусклом освещении казалось, что на них вырос грибок. «Я сам себе это устроил, – напомнил я себе, – путешествовать с людьми, которых общество ни во что не ставит. Так кто испытывает этот дискомфорт: почитаемый ринпоче? Привилегированный настоятель? Зациклившийся ум, который пытается удержать эти титулы?»

Мои глаза не просто смотрели, не просто покоились на объектах. Вместо этого фигуры вокруг меня принимали черты инопланетных существ, других, чужих. Их грязные одежды омрачали мое сердце. Я чувствовал неприязнь к их потрескавшимся голым ступням, хотя вскоре мои будут выглядеть так же. Запах их тел был отвратительным, хотя из-за влажности, жары и отсутствия кондиционеров запах, исходивший от меня, наверное, был не лучше: я вспотел, и рубашка под накидкой приклеилась к телу.

И снова мое тело было в одном месте, а ум в другом. Выглядел я как монах, но все мои переживания были сформированы суждениями самого обычного рода. Это было похоже на сон наяву. У меня возникло странное ощущение, что окружающая обстановка знакома, но что-то в ней не так. Или, может быть, именно я был другим. Я чувствовал себя не на своем месте. Я и был не на своем месте в этом новом мире. Словно вошел в чей-то сон – и сон не хотел, чтобы я в нем находился, точно так же, как и мне не хотелось быть в нем. Но вот он я. В конце концов, все же это был мой сон, и мой выбор. «Ты не обязан его любить. Просто позволь ему быть. Не застревай в нем. Пусть он происходит сам по себе».

Я не чувствовал никакой связи с этими людьми. Несмотря на годы практики, которая развивает спонтанное сострадание, мне пришлось порыться в памяти в поисках основных напоминаний: все хотят быть счастливыми. Никто не хочет страдать. Эти люди тоже знают и радость, и горе, как и я. Они тоже теряли любимых. Они тоже знали страх и доброту. Они тоже умрут. Несколько минут я повторял эти слова совершенно искренне и прочувствованно; потом снова возникло отторжение.

До этой ночи я рисовал себе пейзаж моего ретрита как состоящий из гор, пещер, озер с кристально чистой водой, деревенских улочек. Один мой друг, который путешествовал общим классом, описывал эти поездки как нечто приятное: «Лавки жесткие, вагоны иногда переполнены, но окна открыты, дует свежий ветер, и на каждой остановке можно купить чай». Мне казалось, это звучит отлично. Я и представить себе не мог такой ситуации, как сейчас.

На следующие несколько часов я стал и учителем, и учеником, повторяя уроки, словно снова оказался в монастырском детском саду. Откуда возникло это отторжение? Как оно возникло? Пришло ли оно из моего ума, тела или внешнего мира? Дыхание было более поверхностным, чем обычно. Я намеренно замедлил его и сделал более глубоким. Но ум продолжал задавать вопросы и комментировать, вынося суждения о каждой маленькой детали. Заметив это, я понял, что мне надо направить внимание на сам оценивающий ум. Мои реакции настоящие? Предположения верные? Откуда они возникли? Я задавал себе вопросы, которые слышал от своего наставника в начале первого трехлетнего ретрита.

Когда мне было тринадцать лет, мой наставник Селдже Ринпоче попросил меня определить приятные и неприятные ощущения в теле. Я все время использовал концепции для описания своих чувств: «Мысли о шоколаде создают приятные ощущения. Мысли о мусоре создают неприятные ощущения».

Но эти конкретные образы были обычными, в них не было ничего неожиданного, и они не оказывали никакого влияния на мое тело.

Селдже Ринпоче сказал: «Тебе не надо думать. Просто чувствуй. Чувствуй, что в твоем теле».

У меня не получалось, и я спрашивал, что делать: «Может, мне укусить себя за язык или вонзить ногти в ладони?»

«Нет. Тебе не надо создавать ощущение. В том состоянии, в каком ты сейчас пребываешь, просто почувствуй, что приятно, а что неприятно».

Я никак не мог понять, что он имеет в виду.

Однажды в начале урока Селдже Ринпоче сказал мне: «У меня хорошие новости. Завтра занятий не будет. У нас выходной, можем куда-нибудь пойти. Чем займемся?»

Выходной! Я любил пикники и поэтому предложил поехать в Манали, прекрасное место у подножья Гималаев, к северу от Шераб Линга. Оно напоминало мне родную деревню в Нубри, регионе в Северном Непале, к югу от непало-тибетской границы. Селдже Ринпоче сказал, что это потрясающая идея.

«Ты счастлив?» – спросил он.

«Да!» – воскликнул я.

«Как ты себя ощущаешь?»

«Чудесно. Мое сердце раскрылось, я счастлив, и это чувство излучается как солнечный свет и распространяется по всему телу».

«Это приятное ощущение», – объяснил Селдже Ринпоче.

Ух ты! Наконец-то я понял. Еще больше радости! Еще больше приятных ощущений!

И пикник, и шоколад – это просто умственные образы; но в моем случае один из них оказывал более сильное воздействие на тело. Я ел шоколад время от времени, и он не был редкостью – в отличие от выходного дня без занятий и с пикником. В теле всегда есть ощущения, возникающие как реакция на чувства притяжения и отторжения – даже если они и возникают на слишком тонком уровне, чтобы мы могли их обнаружить. Например, цветы обычно вызывают приятные ощущения. Они красивые и служат знаком внимания. Мы используем их, чтобы отмечать свадьбы и отдавать должное смерти. Мы дарим цветы на дни рождения, приносим больным друзьям, чтобы подбодрить их. Цветы улучшают нашу жизнь и поднимают настроение, и дарение цветов говорит о любви, заботе и преданности. К тому моменту, как мы становимся взрослыми, эти ассоциации уже преобладают в нашем отношении к цветам, и мы перестаем замечать, как реагируют на них наши чувства. Ум настолько вовлечен в свою собственную зацикленную историю, что он не обращает внимания на тело. Но направив на него пристальное внимание, мы обнаружим, что ощущение присутствует всегда, хотя бы очень тонкое.

Когда я начал работать с ощущениями, мне нужны были сильные раздражители. Например, после того как Селдже Ринпоче создал определенно приятное ощущение, он сказал: «На самом деле мы никуда не едем. Я просто пошутил».

Моя нижняя губа оттопырилась в недовольной гримасе, и я вдруг почувствовал тяжесть и печаль.

«Скажи, – спросил Селдже Ринпоче, – какие сейчас у тебя ощущения в теле?»

«Мое сердце закрылось и сжалось. Челюсть напряжена, и это неприятное ощущение скованности распространяется по телу». Я засмеялся. Наконец-то я понял ощущения, не размышляя о них.

Сидя на полу поезда я увидел, что мне нужно заново пройти этот урок, поскольку я воображал эту поездку, но не чувствовал ее… до этого момента. Я выдумал внешний мир, но исключил из него ощущения: однако параллельные вселенные тела, ума и внешних явлений всегда взаимозависимы. Ощущение связывает объект и ум; и часть тренировки ума заключается в том, что мы учимся осознавать более тонкие ощущения, направляя на них ум и наблюдая за тем, как они влияют на нас. Так мы можем слегка отстраниться от своих мгновенных реакций, и это приведет нас к освобождению. Без такого осознавания мы можем полностью потеряться во внешнем мире.

«Не убегай от этих неприятных чувств. Не пытайся превратить их в приятные. Принимай все, что возникает». Я пытался… но абсолютная новизна происходящего и особенно потрясение от того, что я был один, выбивали почву из-под ног. «Притворись, что ты – старик, который наблюдает за играющими детьми, – предложил я себе. – Просто смотри, очарованный, даже невзирая на то, что ты познал препятствия, горе, печали и удары. Ты все это познал. Пришло время встать на краю и смотреть, как вода течет мимо. Просто наблюдай, не поддавайся течению».

Глава 3

Рожденный с серебряной ложкой во рту

Если использовать выражение, которое я узнал на Западе, то можно сказать, что я определенно родился с серебряной ложкой во рту – по непальским стандартам. В детстве меня беспокоили некоторые личные проблемы, включая серьезные панические атаки; но трудности, с которыми сталкивается большинство людей, обошли меня стороной. Я говорю даже не о крайней нищете моих попутчиков. Я понятия не имел о том, как купить билет на поезд или что такое стоять в очереди. Заказ такси и оплата поездки были для меня совершенно новым опытом. Я внимательно наблюдал за тем, как другие покупают маленькие одноразовые стаканчики чая, на случай, если тоже захочу сделать это.

Намерение подбросить дров в огонь должно было вытащить серебряную ложку из моего рта, пусть даже прямо сейчас, пока я сидел, напряженный и выпрямившийся, словно в каком-то дурном сне, и каждая клетка моего тела протестовала против такого решения. На каждой остановке пассажиры выходили, и еще больше людей заходило в вагон. Никто из них не выказал ни малейшего уважения к одеждам Будды.

Поезд дергался из стороны в сторону, и люди, которые пробирались по проходу в туалет, постоянно наступали или падали на тех из нас, кто сидел на полу. Каждый раз, когда это происходило, меня передергивало от отвращения. Возможно, все-таки тщеславие, а не благие устремления, привело меня к этой авантюре. В конце концов, я провел в закрытых сообществах всю свою жизнь. Как высокомерно было с моей стороны решить, что я сразу же начну наслаждаться волнами этого полуночного приключения.

Необычайно привилегированная обстановка, в которой я рос, не означала позолоченных дворцов и роскоши мира богов, но предлагала такую же обособленность и защиту. Я провел детство в простом доме бабушки и дедушки в Нубри и в небольшом женском монастыре своего отца. В этих скромных условиях я наслаждался обилием еды, наличием теплой одежды, атмосферой любви и безопасности. Сферы существования, или миры, – это термин, который используется в моей традиции при описании негативных эмоций. В мире богов преобладают гордость и чрезмерное стремление к удовольствиям и комфорту, что может выражаться по-разному. Например, те, кто живет в мире богов или хотел бы там жить, часто погружены в фантазии, и их легко соблазнить. Проявлением этого мира может быть пентхаус, поглощенность социальными сетями или пассивное отношение к жизни. Как бы это ни выражалось, когда мы усваиваем образ мышления, свойственный миру богов, и начинаем потакать своим слабостям и желаниям, наше стремление к поиску истины угасает, и мы пребываем в блаженном неведении.

Мое монашеское обучение было разработано так, чтобы противодействовать омрачениям, свойственным миру богов. Монастыри, в которых я вырос, довольно аскетичны, в них нет никаких удобств, с которыми ассоциируется современный мир, – ни горячей воды, ни отопления, набор продуктов ограничен. И хотя эта жизнь была далека от мира удовольствия и комфорта, она также оградила меня от многих проблем, с которыми сталкиваются обычные люди. Я ничего не знал о голоде, кастовых предрассудках или о расизме. Я не жил на территории, охваченной войной, или там, где правление основано на терроре. Не сталкивался с задачами, которые стоят перед множеством людей в современном мире, – мне даже не надо было покидать дом ради учебы или работы. Мне никогда не приходилась искать себе квартиру, не нужно было беспокоиться об оплате счетов или о покупке машины. Многие люди работают и в то же время растят детей. У меня никогда не было таких обязанностей. Некоторые из моих знакомых разведены и живут отдельно от детей, и одно это – причина грусти и напряжения. Другие борются с алкогольной или наркотической зависимостью либо столкнулись с финансовым неблагополучием или разладом в семье. Все это – обычные трудности современной жизни, и я знал о них только через людей, которых встречал на своих учениях в разных уголках мира. Благодаря моей роли и статусу обо всех моих нуждах всегда заботились другие.

В детстве я был слабым и застенчивым, а по характеру – покладистым и вежливым. Мне хотелось быть крепким, как мой брат-экстраверт Цокньи Ринпоче, но по сравнению с ним я выглядел тщедушным и немного жалким. Мое телосложение и манера держаться, вероятно, наводили на мысль, что я не выживу без дополнительных мер предосторожности, и поэтому меня всегда опекали больше, чем это на самом деле было необходимо. Однажды моя мать, я и монах-помощник поехали на автобусе из Самагауна – нашей деревни в Нубри – в Горкху, административный центр нашего района. Мне нужно было поставить печать в паспортном столе для предстоящей поездки в Тибет. Моя мать знала сотрудника в этом офисе и надеялась, что, если сама придет туда, это ускорит процесс. Когда мы приехали в Горкху, она отвела меня в ресторан, заказала еду и велела ждать там, пока она и сопровождающий нас монах не вернутся. Полчаса спустя монах пришел убедиться, что мне принесли еду. Он объяснил, что моя мать встречается с чиновником, и ему надо вернуться к ней, а мне следует дальше ждать в ресторане. Спустя какое-то время мне стало скучно, и я вышел на улицу. Потом пошел в это административное здание и нашел мать. Она встревожилась, увидев меня: «Что случилось? Почему ты ходишь один?» Потом она отругала сопровождавшего нас монаха: «Почему ты позволил Ринпоче ходить одному?» Я рассказываю об этом потому, что мне тогда было не семь лет. Мне было семнадцать.

Для того чтобы прорваться сквозь свои укорененные шаблоны, мне нужно было предпринять что-то экстремальное. Чтобы столкнуться со старыми привычками и изменить их, мы можем намеренно менять какой-нибудь из своих шаблонов поведения, по крайней мере на ограниченное время. Если мы обычно берем чашку правой рукой, то теперь начинаем делать это левой. Или даем себе обещание не проверять свои электронные устройства чаще, чем раз в час. Или на одну неделю решаем не превышать скорость во время вождения. Я сам не вожу, но мне говорили, что такое обещание довольно трудно выполнить. Все, что вмешивается в процесс бездумного повторения, может работать как звонок-напоминание и служить противоядием против автоматического поведения и навязчивых мыслей. Чтобы сохранять любопытство и гибкость, нам важно обнаружить свои пределы и потом растянуть их немного дальше. С точки зрения образа жизни я, несомненно, очень сильно растягивал свои границы, отправившись в странствующий ретрит. Но поскольку я обрел некоторую уверенность в работе с умом и преодолел серьезные панические атаки, случавшиеся со мной в детстве, я покидал Тергар с верой в свою способность справиться с любыми препятствиями. Так я оказался в этом поезде, посреди ночи, совсем один.

Наропа наверняка чувствовал уверенность, покидая свой монастырь. Я убежден в этом. Интересно, взял ли он с собой какие-то деньги? Сейчас руины университета Наланда, которые находятся рядом с Раджгиром и всего лишь в нескольких часах езды на машине от Бодхгаи, превратились в туристическую достопримечательность. Наш поезд проедет совсем близко от этого места. Во время своего ухода Наропа был известным ученым. Интересно, взял ли он с собой классические тексты? Интересно, трудно ли ему было в одиночестве? Интересно, где он провел свои первые ночи?..

Люди вокруг меня, пожалуй, предпочли бы ехать первым классом, будь у них такая возможность. Но я был здесь по собственному выбору. Некоторые сами выбирают жизнь бездомного, но часто это люди довольно беспокойные, возможно, сумасшедшие и везде нежеланные. Это не про меня. Некоторые люди прерывают привычное течение своей жизни из-за депрессии или кризиса среднего возраста. Моя жизнь была просто чудесной. Практика медитации, исследование природы страдания и освобождения, а также передача учений, которые я получил от своей линии и узнал на собственном опыте, были моей страстью. Я не хотел заниматься ничем другим, кроме как углублять практику и знания. Этот странствующий ретрит потребовался мне для того, чтобы намеренно навлечь на себя неприятности – и, возможно, я недооценил, с каким количеством из них встречусь уже в самом начале своего пути.

Хотя я осознавал страховку, которая поддерживала каждую сферу моей жизни, я не всегда был готов отказаться от нее. Я задумал этот ретрит, будучи уверенным, что необходимость в страховке отпала и пора выйти в мир без нее. Кроме того, я не был равнодушен к социальному положению и наслаждался своей ролью в общине. Как бы я ни идеализировал анонимную жизнь – внезапное безразличие ко мне окружающих сбивало с толку.

«Хорошо, – думал я, – это же не навсегда. Этот ретрит – драгоценная интерлюдия между монашескими обязанностями. Я не планирую поступать, как Наропа. Он не собирался возвращаться в монастырь. Я же никогда не рассматривал возможность невозвращения. Я вернусь и снова войду в свои роли. Вернусь к своим обязанностям, к своему статусу». Вдобавок к положению моего отца мой дедушка по материнской линии, лама Таши, сам был великими практиком и вел свой род от короля Трисонга Децена. В VIII веке этот правитель использовал свою власть, чтобы утвердить в Тибете буддизм. Быть младшим ребенком в такой выдающейся семье значит обладать многочисленными привилегиями. Потом меня распознали как тулку – реинкарнацию ламы, и мой статус стал еще выше. С того момента меня холили, лелеяли и опекали, как орхидею в оранжерее.

Однажды во время моего визита в одну из европейских стран друзья показали мне документальный фильм о королевской семье. Принцессе не разрешалось гулять одной по улице, и я подумал: «Прямо как мне».

Я тоже член королевской семьи, потомственный принц Дхармы. Какая одержимость заставила меня провести первую ночь ретрита в этом душном поезде? Я могу сойти и купить билет в первый класс… Хотя это довольно глупая мысль… Мне нужно научиться справляться с дискомфортом.

В соответствии с традицией, когда ребенка признают тулку, о нем начинают заботиться, как о птенце, пристально наблюдая за ним, даже когда его мать улетает. В те месяцы, которые я проводил в Нубри, я ускользал из дома, чтобы исследовать соседние пещеры или играть с другими детьми. Каким-то образом моя бабушка всегда знала, где меня найти. Я никогда не готовил еду, не убирал комнату и не стирал одежду. Образование тулку сосредоточено на интенсивной тренировке, призванной развить способности к духовному пробуждению. Если бы мне пришлось начать все заново, я выбрал бы точно такой же путь. За последние пару часов моя тренировка не раз спасала меня, хотя по ее же причине мои жизненные навыки были развиты не больше, чем у декоративной ручной собачонки.

Глава 4

Непостоянство и смерть

Я услышал о смерти и непостоянстве задолго до того, как попал в монастырь в возрасте одиннадцати лет. Традиционная тибетская культура так тесно сплетена с буддийскими ценностями, что детей начинают рано знакомить с реальностью, особенно если ребенок растет, как это было в моем случае, в семье практикующих. Скажем, вы плачете, потому что брат вас ударил или друг отобрал игрушку. Вам могут сказать: «Чива митакпа! Непостоянство и смерть! Не будь таким идиотом. Если не будешь размышлять о непостоянстве и смерти, твоя жизнь всегда будет бессмысленной!» Наверное, это можно сравнить с тем, как родители на Западе говорят ребенку: «Слезами горю не поможешь». Однако в Тибете непостоянство и смерть использовались как мерило того, что действительно важно.

Однажды на рынке в Катманду я увидел красный велосипед. Я не мог оторвать от него глаз, и он припарковался в моей голове. «Чива митакпа, – сказал мне отец. – Эта игрушка распадется на части, она умрет. Так крепко хвататься за объект, который непрочен, подобно попыткам удержать воздух в руках. Это не принесет тебе настоящего счастья».

Я понимал, что игрушка не вечна, но ко мне это не имело никакого отношения. Мне хотелось вырасти большим и сильным, как старшие братья, но «вырасти» вовсе не значило «состариться». Я был уверен: не только мое тело никогда не умрет, но и мое представление о себе не изменится. Я просто стану взрослым Мингьюром Ринпоче. Я считал, что формирование отдельной личности – это процесс затвердевания; как мокрая глина, мой размер и форма изменятся, но это не повлияет на мое сущностное, реальное «я», пусть я и не имел ни малейшего понятия, что это такое. Даже несмотря на то что наши машины разбиваются, компьютеры ломаются, домашние питомцы и члены семьи умирают, мы не способны применить факт непостоянства к самим себе.

«Отпусти эту игрушку. Не цепляйся за нее, – сказал мне отец. – Когда мы цепляемся за вещи, которые не вечны, – будь то игрушки, любимая еда, особенно дорогие нам друзья или места, – мы тратим свою жизнь впустую».

«Я не трачу свою жизнь впустую, – отвечал я отцу в своем воображении. – Я не цепляюсь за роль монаха, тулку, учителя или настоятеля – хотя кажется, что эти роли наделены своей собственной жизненной силой, отдельной от моих устремлений. Я уже знаю их сущностную пустотность. Я знаю, что они не вечные, не основательные и что они не существуют независимо от всего остального. Но про велосипед я такого не знал».

Пустотность означает тот факт, что вещи не такие основательные и реальные, какими кажутся. Что-то, что мы держим в руках, может казаться прочным и неизменным, но это иллюзия. Что бы это ни было, оно постоянно меняется, и когда мы исследуем этот объект, то обнаруживаем изменения и подвижность там, где предполагали постоянство и основательность. Это не превращает мир явлений в ничто; в то же самое время, его сущностная природа не такая, как мы обычно о ней думаем. Устойчивое распознавание пустотности – знающей, сияющей ясности – называется пробужденным, или просветленным, состоянием. Такое состояние ума превосходит все слова и представления, и поскольку его невозможно описать и вообразить концептуальным умом, возможны разные его названия и описания. Парадокс в том, что в то время, как наша подлинная суть пустотна, то есть свободна от концептуального мышления, нам нужны концепции, чтобы выразить эту пустотность. Ум каждого из нас – сияющий, всеобъемлющий и пустотный. Вопрос в том, распознаем мы эти качества или нет. Освобождение приносит только их постижение, а не сам факт наличия.

Постижение пустотности не означает, что мы отказываемся от своих ролей в обществе или живем без мирских обязанностей. Но у нас есть выбор, куда направить свое осознавание. Благодаря такой мудрости, порожденной постижением пустотности, мы способны изменить отношение к обстоятельствам, даже к тем, на которые не можем повлиять. И хотя причины нашей неудовлетворенности временные, неосновательные и по своей сути пустотные, это не значит, что мы можем взмахнуть волшебной палочкой и вылечить рак, восстановить испорченные отношения или репутацию, получить бо́льшую зарплату. Использовать пустотность для оправдания своего пренебрежения ежедневными обязанностями – опасная ловушка. У тибетцев есть выражение, которое часто повторяет мой учитель Тай Ситу Ринпоче: «Ваш взгляд должен быть обширным, как небо. Действия же ваши должны быть такими же скрупулезными, как мелко и тщательно смолотая мука».

Качество пустотности, о котором мы говорим, изначальное; оно никогда не появлялось и точно так же не может умереть. Эта сущностная природа нашей жизни – нерожденная, как само пространство. Пространство – это не место обитания, в нем нет точки опоры, ничего, что могло бы обезопасить наши шаги. Мы не можем застрять в пустотности, подобной небу. Но вот мы здесь, живем в этом удивительном мире внешних проявлений, которому необходимо наше умение мудро различать действия. Тщательно, словно перебирая мелко смолотую муку, мы отсеиваем действия, призванные облегчить страдание – как наше собственное, так и других существ – от тех, что призваны причинить вред.

Хотя на мне были одежды простого буддийского монаха, я понял, что, пожалуй, одет лучше всех в вагоне. Благодаря своим резиновым сандалиям я был одним из немногих, у кого здесь вообще была обувь. Я подумал о своих студентах-мирянах и задался вопросом, как они справились бы с этой ситуацией. Но подозреваю, они большей частью путешествовали средним классом, а не самым дешевым общим.

Я опустил взгляд чуть ниже, выпрямил спину и спросил: «Что я чувствую прямо сейчас?» Все тело ныло от напряжения. Я приступил к сканированию, упражнению, которое часто выполняю перед сном. Направив внимание на макушку головы, я стал очень медленно спускаться вниз, задерживаясь, чтобы расслабить отдельные узлы напряжения. Я потратил какое-то время на лоб, и область над глазами, и особенно на зону межбровья. Брови были нахмурены, словно их скололи булавкой. Потом перешел к ноздрям, где удерживал внимание, пока они не расслабились и не перестали раздуваться. Область, где нижняя челюсть соединяется с черепом, всегда требует времени. Я подвигал ею верх-вниз, чтобы ослабить узел сопротивления, потом попытался найти среднее положение между напряженной и отвисшей челюстью, и это позволило разжать зубы. Плечи – еще одна область, которой всегда приходилось уделять внимание. Потом я стал спускаться к стопам. Я не чувствовал напряжения в ступнях, но потратил какое-то время и на них, чтобы направить энергию из головы вниз. Я провел около десяти минут, сканируя все тело от макушки до ступней. Потом несколько минут просто отдыхал, чувствуя себя спокойнее, чем раньше.

Это упражнение позволило направить мое чувственное восприятие внутрь. Мои глаза и уши сохраняли способность воспринимать, но прекратили рыскать вокруг, как GPS-трекер на телефоне. Я даже задремал на пару минут, пока меня не выдернул из сна вой, прорезающий ночь как молния. На долю секунды, ушедшей на осознание того, что это был просто гудок поезда, я оказался посреди разгневанной толпы или в центре террористической атаки. Это был не просто звук. Это был выстрел или бомба, которые возвещали боль и разрушение. Я слышал свои проекции, но не слышал сам звук. Ирония заключалась в том, что хотя он был настолько громким, что казался всепоглощающим, он не остановил работу моего интерпретирующего ума. Я подумал о глубоких вибрирующих звуках, которые издают двухметровые бронзовые трубы, используемые в тибетских ритуалах, – звуках, которые словно исходят из недр вулканов и больше подходят для сирены, чем для классической мелодии. Иногда во время церемоний в монастыре мне становилось скучно, не сиделось на месте, и тогда я предавался мечтаниям. Потом внезапно рев трубы прорывался через болтающий ум. Он наполнял меня такой взрывной силой, что на пару секунд не было ни тела, ни ума, и я становился самим звуком. Почему же так не произошло с гудком поезда?

«Постой… Нужно вспомнить более точно, потому что так происходило не всегда, особенно когда я был маленьким. Иногда во время ритуалов, в которых использовали много инструментов, я начинал паниковать. Мое горло сжималось, и я убегал из храма. Может быть, сейчас произошло то же самое: мое тело отказывалось впустить звук и косный ум крепко держался за страх?»

Пять чувств всегда передают нейтральную информацию. Для уха звук – всегда просто звук, ничего более. «Нравится» и «не нравится» – это определяет интерпретирующий ум, который вспоминает, добавляет, изменяет и представляет все в том или ином свете. Он создает целые художественные произведения вокруг просто звука, просто формы. Голос, который озвучивает эту бегущую строку комментариев, – это обезьяний ум. Он трещит, перепрыгивая с одного объекта чувственного восприятия на другой, чрезмерно активный и довольно легко возбудимый.

Один мой ученик как-то снял на неделю пляжный домик на побережье Орегона. Каждое утро, проснувшись и лежа в постели, он слушал звуки волн, накатывающих на берег и отступающих обратно в океан. Вшшш, вшшш – снова и снова. По его словам, он никогда не слышал более успокаивающего звука, и благодаря ему он чувствовал себя в объятиях вселенской любви. В последний день отпуска этот мужчина упаковал вещи и направился домой. Когда стемнело, он подъехал к мотелю, заселился в номер и, утомленный, заснул. Утром он не мог поверить своему счастью: он снова проснулся под успокаивающий ритмичный плеск волн. Когда он наконец выбрался из постели и подошел к окну, то увидел шестиполосную магистраль с интенсивным движением.

Ошибочное восприятие через органы чувств происходит постоянно, и поэтому наше тело – лучшая лаборатория для изучения собственного ума. Что случилось в поезде? Мое ухо определило звук, не хороший и не плохой, просто звук, просто контакт между органом чувств и объектом. Что случилось потом? Мой ум настолько увлекся неприятной историей, что я забыл: слова, образы и впечатления, из которых она соткана, существовали только в моей голове. Ум моего ученика увлекся приятной историей, но в обоих случаях то, что мы вообще попались на эту удочку, означало: мы утратили связь с осознаванием. Обе ассоциации затемняли простоту всего лишь звука. Вот почему мы говорим: «Тело – это дом для цепляющегося ума».

Ошибочное представление об источнике ощущения возникает из-за того, что восприятие и интерпретация происходят практически одновременно, настолько близко друг к другу, что складывается сильное, но неверное впечатление, будто интерпретируемая реальность – «хороший – плохой», «притягательный – отталкивающий» – находится внутри самого объекта, а не в уме. Это может быть очень сложно осознать. Если наш ум застрял в облаках, красивых или уродливых, мы не способны увидеть, что они непостоянны, живут своей жизнью и исчезнут, как только мы отпустим их. Если наше отношение к миру определяется заранее сформированными представлениями, мы тем самым воздвигаем барьер между собой и реальностью – такой, какая она есть на самом деле.

Когда жесткий ум держится за ошибочные взгляды – это цепляние. Мы цепляемся за то, что знаем, или за то, что вписывается в наш ограниченный опыт, и это искажает прямое, непосредственное восприятие. Когда мы чувствуем угрозу, исходящую от перемен, мы стараемся удержать все как есть – это еще один способ описать ту грань нашего «я», которая не дает умереть старым шаблонам. Но если мы сознательно не устраним их, мы не сможем воспользоваться преимуществами обновления.

Непостоянство, как и пустотность, – неотъемлемое свойство явлений. Постижение непостоянства исправляет ошибочное представление о неизменности мира. Но при работе с привязанностью прямое постижение пустотности еще более эффективно. Распознавание подвижности всех форм обезоруживает ложные притязания зациклившегося ума. В свою очередь это расширяет наше ощущение того, кто мы есть и на что способны. Понимание того, что все наши истории о гудках поезда или беспокойство об отношениях и репутации не коренятся в нас неотъемлемо, может освободить нас, как и знание того, что мы способны на изменения. Но для того чтобы прорваться сквозь иррациональные умственные привычки, еще более эффективным может быть понимание непостоянства как внешнего слоя смерти. Если мы хотим, чтобы преображение произошло на самом глубоком уровне, нам надо не просто признать непрерывность перемен, но принять тот факт, что процесс умирания и возрождения лежит в основе истины о непостоянстве. Однако ужас физической смерти заставляет нас сопротивляться даже мысли о том, что мы умираем каждый день. Мы путаем обновляющие смерти умственных состояний с окончательной смертью тела. В этом случае каждая форма смерти и умирания маячит на горизонте как неизбежный кошмар, и мы всю жизнь проводим, мечтая, чтобы он миновал нас. Но, изучив вопрос, мы осознаем: то, чего мы так боимся в будущем, на самом деле происходит в каждый момент настоящего.

Разговор, который произошел между двумя американками, описывает эти тесные отношения между физической и нематериальной формами смерти. Одна из этих женщин пришла ко мне после того, как ее двадцатилетний сын умер от передозировки наркотиков. Мы говорили о том, как ей жить дальше после такой трагической утраты. Где-то два года спустя ее лучшая подруга оказалась в процессе болезненного развода. И тогда эта женщина объяснила ей:

«Мой сын никогда не вернется. Я не питаю иллюзий по этому поводу. Мое отношение к себе и к миру изменилось навсегда. Но то же верно и для тебя. Твое представление о том, кто ты есть, кто готов поддержать тебя и с кем ты будешь идти по жизни, также навсегда изменилось. Тебе тоже надо оплакать свою смерть. Ты думаешь, что смирилась с невыносимой ситуацией во внешнем мире. Но так же, как мне пришлось позволить себе умереть после ухода сына, ты должна умереть для брака, который у тебя когда-то был. Мы скорбим о смерти того, что у нас когда-то было, но также о себе, о своей собственной смерти».

Смерть сына открыла ее сердце исследованию непостоянства и смерти, которое в конечном счете вышло далеко за пределы ее личной истории. По словам этой женщины, она смогла раздвинуть свои границы потому, что «после того как я потеряла сына, мне уже нечего было бояться». Она превратила свое горе в мудрость.

Мы можем учиться у нее, и при этом нам не обязательно проходить через такую же трагедию. Если мы отрицаем или обходим стороной страх физической смерти, то смерть маленького «я» не окажет долгосрочного эффекта. Но работая с такими мини-смертями, мы можем ослабить тревогу, сопровождавшую физический конец нашего тела. Непостоянство и смерть взаимосвязаны, но если мы не готовы пройти этот путь от начала до конца, то упускаем огромные преимущества, которые дает непрерывное умирание. Если мы подходим к смертности наших тел, не обращая внимания на мини-смерти повседневной жизни, мы словно принимаем бриллианты за гальку и выбрасываем их прочь. Ничто не длится вечно, все меняется, и принятие этого факта способно превратить страх умирания в радостную жизнь.

Я умирал прямо сейчас, в этом поезде, начав свое путешествие. Я умирал для своей прошлой жизни. Я сделал то, что запланировал: взял такси в Гаю и самостоятельно купил билет в Варанаси. Теперь мне надо было перестать сопротивляться переменам, череду которых я сам же и запустил, и принять тот факт, что звуки и запахи поезда могут быть таким же основанием радостной жизни, как и любые другие обстоятельства, в которых я оказывался.

Глава 5

Пусть возникнет мудрость

Как только мы переходим от веры в то, что вещи неизменны, к опыту того, что все преходяще, напряжение между нашими ожиданиями и реальностью – такой, как она есть, – исчезает. Тогда мы понимаем, что беспокойство этого момента уйдет и что, если мы будем пребывать в осознавании, ситуация изменится сама по себе. Нам ничего не надо для этого делать. Неотъемлемая природа всего – это изменения. Именно наша поглощенность проблемой удерживает ее в нашей жизни. Но если мы хотим отпустить ее, это проще сказать, чем сделать. Мы не умеем покоиться в неконцептуальном состоянии ума в непосредственном переживании этого. Мы настолько привыкли отождествляться со своими представлениями о том, кто мы есть, и сливаться с людьми, местами, машинами и домами, что переживание природы ума, освобожденного от всего привычного содержимого, может оказаться пугающим. Его можно спутать с ничто, своего рода абсолютным уничтожением. Если мы не распознаем это состояние как наш истинный дом, то стараемся как можно быстрее убежать и ищем, где бы нам закрепиться. Это значит, мы ищем какую-то знакомую идентичность, чтобы заново слиться с ней. Лучшее, что можно сделать в такой ситуации, – это ненавязчиво расслабить ум, обратить его к проявлениям осознавания. Пустотность и всеобъемлющее осознавание обладают качеством познания, или знания. Это не ничто. Таким же образом, как дыхание может служить опорой в практике осознавания, качества всеобъемлющего и просторного осознавания могут поддерживать пребывание ума в неконцептуальных состояниях.

Мне было интересно побольше узнать о том, как мои ученики справляются со своей жизнью, состоящей из сбившегося режима, пробок, кредитов на образование, плачущих детей, бытовых проблем и так далее. Поэтому я снова вернулся к размышлениям о том, какая практика была бы эффективнее всего в моей нынешней ситуации. Я решил, что самый надежный способ успокоить ум в обстоятельствах, которые вызывают отвращение, – это, пожалуй, простая медитация осознавания. Смысл в том, чтобы сосредоточить отвлеченный ум, без усилий поместив его на один из объектов чувственного восприятия. Поскольку меня взбудоражил звук, я выбрал его в качестве такого объекта. В этой практике осознавания звук используется как опора для медитации. Объект помогает поддерживать выявление осознавания, но при этом не становится центром сосредоточения.

Примерно минуту я вслушивался в разнообразие окружающих звуков. Потом выбрал самый преобладающий – стук колес поезда – и без усилий направил на него свой ум.

Будь с этим звуком.

Не оценивай его.

Подружись с ним.

Позволь мыслям, страху и напряжению стечь в этот звук.

Используй его, чтобы сосредоточить ум.

Если придут мысли, это нормально.

Позволь им уйти. Они – облака, проплывающие мимо.

Возвращайся к объекту.

Покойся на нем.

Спустя примерно пять минут я перестал направлять свой ум на объект – грохочущий звук, и, сохраняя открытое осознавание, позволил уму воспринимать все разнообразные звуки – стук колес, кашель, разговоры людей в вагоне, при этом не выделяя ни один из них. Мы называем такое состояние шаматхой без объекта.

Позволь всему быть.

Позволь быть всему, что возникает.

Пребывай в состоянии осознавания.

Отмечай, как звук возникает в осознавании.

Не стремись к нему. Не уходи от него.

Не выбирай.

Сохраняй осознавание.

Покойся в открытом осознавании.

Довольно скоро звуки, которые до этого раздражали, стали успокаивающими. Спустя минут двадцать я смог слегка отстраниться от своего беспокойства. Мое чувство «я» стало больше, чем проблема. Теперь появилась возможность поместить негативную реакцию на звук в более обширное пространство, так что я уже не был равен своему дискомфорту. Беспокойство все еще сохранялось. Оно не исчезло, но я больше не находился в его ловушке.

Осознавание – это суть нашего существования. Оно доступно нам все время, и все же большинство из нас не понимает этого. Одна из тибетских историй рассказывает о семье бедняков. Они жили в земляной лачуге, в центре которой располагался небольшой очаг. Дым от него уходил в отверстие в соломенной крыше. Хворост и траву клали в пространство между тремя плоскими камнями, стоящими друг от друга на таком расстоянии, чтобы на них можно было поставить небольшой котелок. Однажды в эту деревню пришел охотник за сокровищами, который ходил от дома к дому в поисках товара. Женщина засмеялась, когда он заглянул к ним, и объяснила: «Мы самая бедная семья в этой деревне, и у нас нет ничего, что могло бы вас заинтересовать». Неожиданно мужчина подбежал к очагу, широко раскрыв глаза от удивления. Он изучил камни и сказал: «Разве вы не видите? Они содержат кристаллы алмазов! Я продам их для вас, и вы станете самыми богатыми людьми в округе». Он ушел, забрав драгоценные камни, и несколько месяцев спустя вернулся с таким количеством золотых монет, что бедняки превратились в богатых землевладельцев. Эти люди все время были богаты, но не знали этого. Наше осознавание – это величайшее сокровище, и мы уже обладаем им, но не понимаем этого. Я почувствовал себя обновленным благодаря тому, что смог использовать свой ум так эффективно, но это ощущение было недолгим. Всю свою жизнь я практиковал осознавание в залах для медитации, во время полетов на самолете, в машине, во время лекций и встреч. Я никак не мог избавиться от мысли, что никогда не оказывался в атмосфере более неблагоприятной, чем этот поезд. Так работал обезьяний ум, который пытался убедить меня, что проблема была в звуке, а не в моем уме.

НАШЕ ОСОЗНАВАНИЕ – ЭТО ВЕЛИЧАЙШЕЕ СОКРОВИЩЕ, И МЫ УЖЕ ОБЛАДАЕМ ИМ, НО НЕ ПОНИМАЕМ ЭТОГО

Благодаря практике шаматхи привычные беспорядочные метания ума успокаиваются, и тогда мы можем исследовать спокойные воды, неподвластные «обезьяне». Это называется медитация випашьяны, или прозрения. Я был знаком с обезьяньим умом очень хорошо. Я также знал: если мы не изучаем его, мы словно отказываемся учиться водить, когда у нас есть машина. Чем меньше мы знаем об этом болтающем голосе в нашей голове, который говорит нам, что делать, чему верить, что покупать, каких людей любить и так далее, тем большей властью мы его наделяем. Так он начинает руководить нами и убеждает нас в том, что его слова и есть правда.

Несмотря на облегчение, которое мне принесла медитация, время от времени звуки вызывали страх, и я продолжал метаться между пребыванием в спокойствии, неуправляемой обезьяной в своем уме и наблюдением за звуком. «Прямо здесь, – думал я, – прямо сейчас возникает страдание. Между звуком и проекцией, между явлениями – такими, какие они есть, и такими, какими мы хотим их видеть. Вот чему учил Будда: ошибочно воспринимать реальность – значит страдать».

Но почему так сложно воспринимать ее правильно? В этом поезде я переживал страх более остро, чем когда-либо. И я чувствовал, как мое тело сжимается и не хочет быть там, где оно находилось. Я знаю, что страх отпустить знакомые идентичности – свое эго – это страх свободы. И я пытаюсь…

Мой отец часто говорил мне: «Если ты не постигнешь истину о непостоянстве, то не сможешь достичь подлинной реализации. Ты должен позволить умереть иллюзии эго. Только тогда возникнет мудрость. Только со смертью эго мы познаем свободу». В конце концов, именно поэтому я и оказался в путешествии. Но я не ожидал такой новизны во всем и сразу.

Термин «эго» часто используется для описания выдуманного внешнего слоя «я», сосредоточенного на себе. Мы часто говорим о необходимости отпустить эго, растворить его или выйти за его пределы. Я сам думал о своем намерении подбросить дров в огонь как о миссии по уничтожению эго. Однако общепринятое употребление этого слова в буддийских учениях и не только заставляет нас воспринимать эго как некую сущность, у которой есть форма и размер и которую можно удалить, как зуб. Но это не так. Эго – это не объект, а, скорее, процесс, который разворачивается из-за нашей склонности к цеплянию и попыткам ухватиться за отождествления и застывшие идеи. Под этим термином подразумевается постоянно меняющееся восприятие, и хотя эго играет главную роль в сюжете нашей истории, это не вещь. Поэтому оно не может умереть, его нельзя убить или каким-то образом выйти за его пределы. Эта склонность к цеплянию возникает, когда мы ошибочно принимаем непрерывный поток нашего тела и ума за основательное, неизменное «я». Не нужно стараться избавиться от эго, этого нездорового чувства, хотя бы потому, что его вообще не существует. Нет никакого эго, которое необходимо было бы убить. То, что умирает, – это вера в вечное, неизменное «я». В некоторых случаях термин «эго» может быть полезен, но главное – не начать бороться с тем, чего не существует. Ирония в том, что, вступая в бой с эго, мы лишь укрепляем иллюзию «я», и наши усилия становятся непродуктивными.

Из-за того что эго часто определяют как нечто негативное, особенно в буддийской традиции, мой отец особо подчеркивал, что у нас есть и здоровое эго. Это относится к тем граням нашего «я», которые интуитивно отличают правильное от неправильного, различают между защитой и причинением вреда, знают, что добродетельно и полезно. Но было бы ошибкой привязываться к этим основным инстинктам и раздувать вокруг них надуманные истории. Например, я эффективно использовал эго, чтобы изучить, а потом поддерживать монашескую дисциплину. Но если бы я думал: «О, я такой безупречный монах, я так безукоризненно соблюдаю все свои обеты», – то попал бы в затруднительное положение.

Анализируя те трудности, с которыми я столкнулся из-за новизны во всем и сразу, я видел эго как процесс, а не как нечто основательное и прочное. Я не мог позволить всем своим идентичностям умереть сразу. На это требовалось время. Мне нужно было проработать все слои «я». Я понимал: все эти роли, которые мне хотелось бросить в погребальный костер, – вымышленные, они не являются неотъемлемой частью моего существа. Но их нельзя было просто удалить или каким-то образом изъять. Я врос в них, и теперь мне надо было перерасти их.

Поезд грохотал сквозь ночь, и я все еще ощущал себя непривычно отрезанным от своих попутчиков, от самого себя и от вчерашней жизни. Я вроде понимал, что происходит, но еще никогда не переживал это так глубоко. Мне хотелось снять внешние слои своего «я», но это оказалось не так просто. Они не были пассивны, но, скорее, пытались сохранить свою неприкосновенность, словно говоря: «Если ты не уважаешь одежды Будды, я буду носить их еще более гордо. Если ты не можешь признать, что я особый человек, тогда я сам изолирую себя, даже рискуя навлечь на себя еще больше страдания». О, коварная обезьяна, ты славно повеселилась. Ее главная задача – убедить нас, что глубоко внутри этих склеенных друг с другом построений лежит настоящее «я», сущностное истинное «я», которое не меняется, которое должно доверять своим выдумкам и невротичным привычкам.

Я обратился к важным напоминаниям, повторяя их словно мантру. Слово «мантра» означает «защищать ум», и именно это я и пытался сделать – защитить его, чтобы он не зашел слишком далеко в своих навязчивых ассоциациях со страхом. Но это усилие перечеркивалось моей неспособностью по-настоящему преодолеть свою собственную реакцию на обстоятельства, а значит, я молился за них – этих убогих других в поезде. И снова я погрузился в ледяной мир отчужденности. Я не хотел, чтобы эти злополучные незнакомцы в рваной одежде и со спутанными волосами, в которых ползали вши, падали на меня каждый раз, когда поезд дергается. Да, я стремился быть радостным йогином в любых ситуациях… но эти плачущие младенцы… и вонь от засорившихся туалетов… Кто я теперь? Кто позволил этим колючим зрительным, слуховым, обонятельным и осязательным ощущениям сплести паутину, которая лишала меня сил, делала раздражительным и одиноким?

На одной из остановок мне удалось занять место на деревянной лавке, и сейчас моя спина вжималась в деревянные перекладины сиденья. Я знал: если действительно хочу стать более гибким, мне надо дойти до уровня, где нет разделения сердца и ума. Я выпрямился и опустил взгляд. Несколько минут я просто сохранял неподвижность и старался расслабить тело и ум.

Сначала я направил ум на дыхание и без усилий наблюдал за ним.

Потом я перенес осознавание на ощущение у края ноздрей, туда, где в них входит воздух.

Осознавание прохладного воздуха, когда я вдыхаю.

Осознавание теплого воздуха, когда я выдыхаю.

Осознавание биения сердца.

Осознавание тока крови.

Осознавание расширения живота.

Сжатия.

Осознавание расширения грудной клетки.

Сжатия.

Пару минут спустя я добавил созерцательное размышление. Это значит, что вы думаете больше сердцем, чем умом. Я сохранял осознавание ощущений, но включил в него также измерение изменений. Мое тело движется… меняется… вдох чередуется с выдохом. Я вдыхаю новый воздух, меняюсь, выдыхаю старый воздух, меняюсь.

Я – часть Вселенной. Этот воздух – часть Вселенной. С каждым циклом дыхания Вселенная меняется. С каждым вдохом Вселенная меняется. С каждым выдохом Вселенная меняется.

Каждый вдох наполняет мои легкие. Каждый вдох приносит кислород в мою кровь. Я меняюсь. Тело меняется.

Каждое ощущение мимолетно. Каждый вдох мимолетен, каждый взлет и падение мимолетно. Все меняется, преображается.

С каждым выдохом прежний я умирает.

С каждым вдохом рождается новый я.

Становление, обновление, смерть, перерождение, изменения.

Как меняется мое тело, так меняются тела всех, кого я знаю. Тела членов моей семьи и друзей меняются.

Планета меняется.

Времена года сменяют друг друга.

Политические режимы меняются.

Мои монастыри меняются.

Вся Вселенная меняется.

Вдох. Выдох. Расширение. Сжатие.

Я поддерживал осознавание движения и ощущений и потом добавил то, что пришло на ум: «Этот поезд меняется: его детали изнашиваются каждую минуту, вокзал в Гае медленно разрушается, человек в клетчатой рубашке, сидящий напротив, стареет, ребенок на руках у женщины в красном сари растет, маленькие монахи в моем монастыре учат новые уроки».

Около десяти или пятнадцати минут я просто покоился в ощущениях. Потом я перенес фокус внимания на само осознавание – живое и чувствующее, которое замечает ощущения с безупречной ясностью, не выстраивая концепций. Я пребывал в таком состоянии еще минут десять – пятнадцать.

Заблуждение, которое возникает, когда мы цепляемся за свои убеждения и ожидания, затемняет врожденную ясность нашего пробужденного ума. В то же самое время этот заблуждающийся концептуальный ум просто не способен понять ум за пределами концепций. Мы используем слова, чтобы описать пробуждение, осознавание, пустотность, всеобъемлющее сияние, просветление, постижение и всевозможные другие понятия, которые нельзя объяснить. Слова могут указать направление, и мы определенно способны переживать свою собственную внутреннюю пробужденность, но не можем вообразить ее, и любое наше представление о пробуждении далеко отстоит от опыта. Это становится очевидно, когда мы начинаем работать с умом.

Большинство начинающих практиков считают, что медитация должна быть умиротворенной. Если они испытывают безмятежность, то заключают, что все делают правильно. Но довольно скоро в это спокойствие врывается тревожная мысль или эмоция, и практикующие считают это проблемой. Мы не любим потрясения. С самого начала у нас есть это двойственное предпочтение. Мы хотим, чтобы поверхность океана была гладкой, без волн. Когда они возникают, мы говорим, что не способны медитировать, или считаем, что медитируем неправильно. Но волны приходят в любом случае, всегда. Меняется лишь то, как мы их воспринимаем. Мы можем относиться к ним как к грозным чудовищам и стараться оттолкнуть их. Можем использовать определенные техники, чтобы подавить их. Но, пытаясь избавиться от волн, мы не достигнем освобождения. И если вы исследуете ум, который старается справиться с ними, то обнаружите, что на самом деле он зациклился на проблеме. Он делает из мухи слона. Мы можем сказать себе: «Эти волны, по сути, пустотны», но интеллектуальное понимание никуда не ведет. Мы можем играть с представлениями и концепциями пустотности и использовать логику, пытаясь убедить себя, что волны на самом деле – не чудовища. Но наше сердце все равно чувствует угрозу и старается защитить себя. Это описание первой стадии работы с умом.

На второй стадии мы учимся покоиться во всеобъемлющем, неконцептуальном состоянии ума, который выходит за пределы ограниченного «я». Волны все еще пугают нас, но мы видим проблески безграничного объема воды под поверхностью, и это придает нам уверенности, чтобы согласиться с их существованием. Мы все еще не видим их как просто волны, но все же наш взгляд стал гораздо шире. Наши личные истории страха и утраты, неприятия и угрызений совести все еще здесь, но они уже не занимают все пространство в нашей голове. Зациклившийся ум слегка ослабил хватку, и как только мы распознаем, что наша версия реальности существует в рамках бескрайнего безличностного переживания, эти истории уже не будут нас так сильно беспокоить. Тогда мы думаем: «О, вот волна формируется на поверхности моего ума». Или: «В моей голове сидит чудовище. Хорошо, пусть так». Мы можем осознать проблему, при этом не реагируя на нее. Мы видим ее, но не чувствуем так сильно, как раньше. Понимание пустотности спускается из интеллектуальной головы в чувствующее сердце. Соотношение меняется: чем больше мы покоимся в распознавании всеобъемлющего пустотного ума, и чем полнее воплощаем мудрость пустотности, тем меньшее влияние оказывает на нас беспокойство. Волны здесь, но теперь они – легкая рябь в необъятности океана. Но пока мы зацикливаемся на волнах, мы утрачиваем связь с океаном, с его глубиной.

На третьей стадии мы уже не воспринимаем волны как проблему. Это все еще волны – большие или маленькие, – но мы не застреваем на них. Мы непринужденно покоимся в самом океане.

Океан не становится спокойным и неподвижным. Это не в его природе. Но теперь мы так хорошо освоились в его просторе, что даже самые крупные волны больше не беспокоят нас. Именно так мы теперь переживаем свои мысли и эмоции – даже те, от которых всю жизнь пытались освободиться. Каждое движение ума и каждая эмоциональная реакция – это просто еще одна маленькая волна на необъятной поверхности пробужденного ума.

Хотя ум всегда свободен, он сам себя ограничивает. Сосредоточение на объекте чувственного восприятия защищает ум от ощущения, что волны берут верх. Например, сосредотачиваясь на цветке или наблюдая за дымом от благовоний, мы можем отгородиться от навязчивых мыслей о семейном разладе или деловых планах. Такой вид сосредоточения может принести временное облегчение. Но все же он не приведет нас к переживанию свободы. Соединяясь со своим осознаванием, мы можем объять все, что возникает: огромные волны смерти дорогих нам людей и завершения отношений и рябь сломавшихся компьютеров и задержанных рейсов. Волны всегда меняют форму, гребень каждой из них разбивается. Пусть так. Позвольте всему происходить и уходить. Станьте больше, чем мысль, больше, чем эмоция. Все всегда находится в движении. Позволяя всему быть, мы просто не мешаем естественному течению жизни. Мы можем отмечать предпочтения и желания, но погоня за ними блокирует поток изменений. Осознавание вмещает непостоянство, а не наоборот. Но у них есть кое-что общее: наше освобождение возникает из их постижения.

Позволяя всему быть, мы видим, что наша истинная природа свободна от проблем, смятения и страдания – и так было всегда. Отказываясь от попыток сделать поверхность океана спокойной и принимая тот факт, что его природа – это изменения, мы начинаем ощущать эту внутреннюю свободу.

Но это не свобода от горя и тревог. Это свобода, которую можно ощущать и в горе, и в тревогах. Правильное восприятие реальности освобождает нас от страдания. Это значит, что мы понимаем и переживаем то, что наши умы гораздо более обширны, чем мы привыкли о них думать. Мы не равны размером и формой своему беспокойству. Распознавая реальность такой, какая она есть, мы приходим к освобождению. Каждый раз, когда в поезде сильные ветра колыхали мой ум, я использовал непрерывность изменений, чтобы вернуться к необусловленному восприятию. Позволь всему быть. Если бы учения, которые я получил, и мой собственный опыт не научили меня, что изменения происходят непрерывно и что мы никогда не отделяемся от ума, подобного небу, я мог бы отказаться от своих планов. Но сейчас – без друзей, крова, помощника, ученика, роли учителя – мой ум был моей единственной защитой. И я должен был верить, что смерть ведет к перерождению, даже если в процессе умирания эта вера может покинуть нас.

Многие из нас переживали возрождение через утрату. Развод, который воспринимается как смерть, ведет к более счастливым и здоровым отношениям. Увольнение, которого вы страшились, становится лучшим событием вашей жизни. Изнуряющая болезнь, которую вы сначала встречаете с тревогой и отрицанием, открывает новое измерение сострадания. Но обычно мы не осознаем, что эти семена перерождения существуют в переменах, утратах и внутри смерти конкретных обстоятельств. Я продолжал верить в то, что костер, который я сам намеренно разжег, приведет к преображению, но в настоящий момент у меня не было ни малейшего представления, как это произойдет.

В поезде я иногда вспоминал разговоры со своими учениками и использовал их для обучения самого себя.

Однажды ко мне приехала знакомая девушка из Гонконга. Незадолго до этого она сделала серьезный карьерный шаг, оставив мир корпораций ради должности в международной некоммерческой организации. Но она обнаружила, что предыдущая работа была более близка ей по духу. Функции сотрудников и задачи были лучше организованы, и ей было проще добиваться своих целей. Эта девушка чувствовала себя более полезной на предыдущем месте и продолжала сравнивать новую работу со старой, находя в последней все больше и больше недостатков.

«Звучит так, будто ты не хочешь дать новой работе ни единого шанса», – сказал я.

Она согласилась, что не может отпустить то, что было более привычным.

Я предложил: «Думай об этом как о периоде скорби. Что-то умерло, и ты оплакиваешь утрату. Ты осознаешь и принимаешь это чувство, и как только ощутишь, что ситуация как-то разрешилась, то сможешь двигаться дальше».

Она ответила: «Я понимаю преимущества принятия перемен и непостоянства, но, рассматривая эти перемены как своего рода умирание, я словно приглашаю смерть».

Я ответил: «Да, пригласи смерть. Угости ее чаем и подружись с ней. Тогда тебе уже не о чем будет беспокоиться».

Она засмеялась и пообещала попробовать.

Я сам пригласил смерть. Смерть идентичности. Сознательно, намеренно я пожелал оставить свою прошлую жизнь в прошлом и сжечь все свои роли. Но, как и та девушка, которая поменяла работу, я сопротивлялся новой ситуации. Что же я буду делать в бардо?

Глава 6

Что же ты будешь делать в бардо?

«Что же ты будешь делать в бардо?» – спросил мой отец.

Один из моих братьев переехал в густонаселенный Катманду и через пару месяцев навестил нас в Наги Гомпе. Он жаловался на машины, которые непрестанно гудели и загрязняли воздух, и на собак, лаявших всю ночь. Он с содроганием описывал любовные песни на хинди, гремевшие из радиоприемников, и ложных гуру, проповедовавших через громкоговорители.

«Я не могу медитировать, не могу поддерживать спокойствие ума. Я плохо сплю и все время нахожусь в напряжении», – объяснял он.

С подлинной заботой отец мягко спросил: «Что же ты будешь делать в бардо?»

Из этого обмена репликами я понял лишь то, что город – это очень волнительно, и с нетерпением ждал, когда сам поеду туда. И хотя я не имел ни малейшего понятия, что такое бардо, я интуитивно почувствовал, что отец укоряет старшего брата, и их разговор позабавил меня.

Моя традиция говорит о шести переходных стадиях между жизнью и смертью, известных как бардо. Непостоянство служит основой всего цикла и особенно ярко проявляется в естественном бардо этой жизни, промежутке между первым и последним вдохом. Пока мы не примем истину о непостоянстве, неведение и заблуждение будут омрачать наши дни. Вот краткое введение: бардо этой жизни включает бардо сна и бардо медитации. На этих первых трех стадиях бардо – этой жизни, медитации и сна – упор делается на том, чтобы понять, как работает ум в течение дня и ночи. Лучшее, что мы можем сделать с нашим драгоценным человеческим существованием, – это узнать свой собственный ум, и, естественно, медитация – самый эффективный для этого метод. После этой жизни идет четвертое бардо – умирания, которое начинается с необратимого угасания нашего тела. Пятое бардо – дхарматы – это подобный сновидению переход, который ведет к последнему бардо становления. В конце этого шестого бардо мы рождаемся в новой форме и снова начинается бардо этой жизни.

Спрашивая «Что же ты будешь делать в бардо?», мой отец имел в виду бардо становления, – промежуточный период, сложный для тех, кто не развил уравновешенность ума в этой жизни. Но затруднительное положение моего брата показало, что определение «промежуточный» также относится и к беспокойному уму этой жизни. Мой брат находился между спокойной, сельской жизнью и шумным городом, между чем-то привычным старым и чем-то незнакомым новым, между прошлым и будущим.

Вопрос отца, адресованный каждому из нас, таков: «Что вы будете делать, услышав пугающие звуки? Или оказавшись в переполненном, дурно пахнущем поезде? Или в центре террористической атаки, или на войне, или… или… в любой из множества нежелательных ситуаций: услышав неприятный диагноз, оказавшись невесть где, со спущенным колесом, с ощущением, что вас презирают или отвергают? Что вы будете делать, когда в вашу жизнь вторгаются неблагоприятные обстоятельства? Сохраните ли вы устойчивый ум, который сможет принять то, чего вы не хотите, и на самом деле принести пользу себе и другим? Или вы утратите контроль, и вас поглотит страх или гнев? Как мы реагируем, когда не получаем желаемого или когда не желаем того, что получаем? Сейчас я нахожусь в бардо становления, между смертью старого „я“ и рождением нового. Становление и снова становление, всегда в бардо неизвестного, неопределенного, переходного».

Для большинства тибетцев бардо означает стадии между физическим рождением и перерождением. Но многие учителя, включая моего отца и Селдже Ринпоче, говорили о бардо как о внутреннем путешествии ума, и сейчас я понимаю это таким же образом. В традиционной версии бардо становления мы входим в промежуточную стадию между физической смертью этого тела и перерождением в новой форме. Ум покидает дом, в котором находился всю жизнь, и его существование продолжается. Но нам не нужно ждать физической смерти, чтобы понять бардо становления. Большинство из нас часто испытывали такое: в один момент мы спокойны и разумны, а потом вдруг расклеиваемся, и почва уходит из-под наших ног. Мы оказываемся между одним состоянием ума и другим. В крайних случаях мы обнаруживаем себя в совершенно незнакомых и пугающих ментальных ландшафтах. Такое часто возникает в результате травмирующих событий, которые вызывают у нас потрясение. Но и повседневные проявления печали и утраты бывают столь мучительными и неожиданными, что разрушают наши привычные представления о том, кто мы есть. Точно такое же переживание может случиться и когда мы входим в похожий на ады вокзал, впервые один на один с целым миром. Оно сбивает нас с ног, и нам кажется, что мы падаем или тонем, идем ко дну. Мы отчаянно пытаемся обрести почву под ногами, почувствовать себя в безопасности, ощутить поддержку – пусть даже безопасность для нас – это маленький островок ума, привыкшего к ложному восприятию.

Бардо можно понимать как «этот самый момент». «Сейчас» настоящего момента – это непрерывная приостановка (или пауза) между нашими переходными переживаниями, и временными, и пространственными: такими как крошечная задержка между выдохом и вдохом или возникновением и угасанием одной мысли и следующей. Этот интервал также можно переживать как промежуток между двумя объектами: просвет между двумя деревьями либо двумя машинами, или же мы можем понимать его как пустотность, которая позволяет нам видеть формы. На самом деле, все находится между чем-то и чем-то. Каким бы крошечным ни был этот интервал, он всегда существует. С этой точки зрения промежуточное состояние между смертью и перерождением становится прообразом переходных состояний, которые возникают в бардо этой жизни. В таком случае стадии бардо проясняют, как эти типичные переходы от смерти к жизни проявляются в повседневности.

Не понимая эти естественные переходные состояния, мы зацикливаемся на своих представлениях. Много лет назад я прочитал в газете статью о женщине, которая подала на развод после тридцати лет брака. В отличие от распространенных жалоб на неверность или безразличие супруга, эта женщина объяснила судье: «Он не тот человек, за которого я выходила замуж».

«Что, если мы могли бы вступать в отношения так же, как садимся на поезд?», – спросил я себя сейчас. Мы знаем, что он будет двигаться, потом остановится, потом снова начнет движение через меняющиеся пейзажи и погодные условия. Что, если бы мы вступали в отношения, зная, что трепет и волнение нового романа или радостное возбуждение от нового делового партнерства или первой встречи с духовным наставником угаснут? Что, если бы мы были готовы к тому, что благоприятные обстоятельства изменятся, и не желали бы их неизменности? Поезд делает много остановок. Мы не стараемся продлить их и не ждем, что он останется в одном месте. Он проезжает через разные места, как мы проходим через бардо. Бардо показывают нам, что все находится в состоянии перехода. И неважно, относится ли становление к переходу между умственными состояниями в рамках этой жизни или многих жизней, задача одна и та же: освободиться, перестав цепляться за нами же созданные истории.

Мы не можем точно указать на конкретное начало или конец чего-либо, включая и стадии бардо, но все же условное разделение на категории может оказаться полезным. Любое бардо объединяет характеристики, которые отличают каждый этап нашего путешествия. Свойства естественного бардо этой жизни предполагают наличие возможностей для пробуждения, которые взаимозависимы с возможностями, возникающими в момент нашей смерти, хотя и не идентичны им. Изучая характеристики каждого бардо, мы знакомимся с тем, как превратить заблуждение в ясность.

Благодаря дыхательным упражнениям мой цепляющийся ум замедлился, что позволило мне осознавать тонкий уровень постоянных изменений. Каждый пример, который обращает наше внимание на перемены, помогает нам обрести устойчивое понимание непостоянства как непреложного условия нашей жизни. Для достижения освобождения необходимо, чтобы интеллектуальное понимание непостоянства объединилось с непосредственным опытом. Тогда нам будет легче отказаться от цепляния за то, что мы не можем удержать, будь то наши тела или люди, которых мы любим, наши роли или наш статус.

Даже во время этой поездки на поезде у меня случались проблески обнаженного осознавания, свободного от волн; не полностью, но практически свободного. Такие проблески могут быть преображающими, но чтобы понимание стало по-настоящему устойчивым, требуется работа. Вот почему мы говорим: «Короткими промежутками, много раз». Много-много раз. Да, я кое-что узнал о непостоянстве и определенно был наглядным примером пользы тренировки ума – но всегда в привычной обстановке, под защитой и с гарантиями безопасности.

Глава 7

Уроки Миларепы

Большинство людей не выбрали бы жизнь бездомного по своей воле, но я, как Тилопа и многие другие учителя моей линии, шел по стопам самого любимого тибетского святого – Миларепы. Во время моих странствий эти мастера прошлого были моими товарищами, и в поезде в Варанаси они часто навещали меня, особенно Миларепа, герой моего детства.

Он странствовал по местности, пейзаж которой напоминал мой район в Нубри. Моя деревня расположена у подножья горы Манаслу, восьмой по высоте вершины мира. Меня передергивало от отвращения при мысли о поедании рыбьих кишок, как это делал Тилопа, но, хотя Миларепа позеленел от крапивной диеты, я все равно хотел быть как он – спать под звездами и чувствовать себя как дома в дикой природе. Мила, как его ласково называют, за одну жизнь сменил столько ипостасей, так что его путь – это переплетение сострадания и насилия, излишка и нищеты, мучений и прощения. Ничто в моем понимании или в приключениях не могло сравниться с тем, через что довелось пройти и чего удалось достичь Миларепе, но все же история его жизни, то, что мы знаем о ней, расширяло для меня поле возможностей.

Будучи ребенком, Мила пережил невзгоды, которых я никогда не знал. Его отец был успешным торговцем шерстью, но умер, когда Миларепа и его младшая сестра были еще детьми. В этот момент их дядя и тетя, воспользовавшись беспомощностью вдовы, захватили семейные земли и превратили законных хозяев в подневольных работников. Миле приходилось вставать на четвереньки, и его тетя восседала на нем, как императрица Китая. В том же самом положении он служил подставкой для своего дяди, когда тот садился на лошадь. Мать Милы видела все эти унижения и, когда сын подрос, настояла на том, чтобы он обучился черной магии у местного колдуна. Год спустя во время свадебного празднества, на котором присутствовали и их жестокие родственники, Мила вызвал бурю с градом и обрушил дом, погубив под его руинами тридцать пять гостей.

К этому моменту Миларепа уже родился в богатой семье, переродился слугой и заново родился ради мести. Уничтожение врагов привело его мать в ликование, и она гордо шествовала по деревне, провозглашая свою победу. Но Мила не участвовал в ее праздновании. Вскоре он покинул дом, снова переродившись для жизни духовного искателя, решительно намеренного искупить вину за причинение другим такого страдания.

Будучи детьми, мы учились у Миларепы тому, что счастье не зависит от обстоятельств. Его умение быть безгранично довольным в ледяную стужу, без еды и одежды превращало его в богоподобное существо. Но все же он был человеком, и это делало его пример достижимым, пусть даже высота его остается недосягаемой. Смерть и жизнь – это часть истории каждого из нас. Нас всех меняют любовь и утраты, отношения, работа, доброта и трагедии. Но мы боимся перемен, потому что, когда отождествляем себя с определенным шаблоном поведения, отказ от него для нас равнозначен смерти. Часто неясный страх отдаленного физического конца наших тел смешивается с более близким, повседневным, более тягостным, пусть и не осознаваемым, страхом распада «я». На каком-то уровне мы знаем, что ярлыки, из которых строится наша идентичность, – нереальны. И мы страшимся, возможно, даже сильнее, чем самой физической смерти, что они могут отпасть, выставляя нас в таком виде, на который мы сами бы и не отважились. Очень многое в страхе физической смерти – это страх смерти эго, смерти масок. Но если мы знаем, что есть бо́льшая реальность, и живем в ней, то будем уже не так бояться своей сути.

Когда Миларепа отправился на поиски помощи, он не знал, куда идти. Но у него было то, что мы могли бы назвать верой, уверенностью в своей способности найти путь. Она не может окрепнуть без принятия неопределенности – урок, к которому я только приступил. Когда я впервые приехал в Шераб Линг, то был одним из многих монахов-новичков, которые обожали Миларепу и хотели чествовать его жизнь и линию, но не знали, как это лучше сделать. Как я написал в письме, которое оставил для учеников:

…Во время первого трехлетнего ретрита мне повезло обучаться у великого мастера Селдже Ринпоче. В середине третьего года я и несколько моих товарищей подошли к Ринпоче за советом. Мы так много получили от ретрита и спросили его, как нам способствовать сохранению этой драгоценной линии. «Практикуйте!» – сказал он нам. Начало жизни Миларепы было отмечено несчастьями и невзгодами. Несмотря на всю плохую карму, которую он создал, будучи молодым человеком, в конечном счете он преодолел свое темное прошлое и достиг полного просветления в труднодоступных горных пещерах. Тогда Миларепа решил, что больше нет необходимости оставаться в горах. Он захотел спуститься в более населенные районы, где мог бы непосредственно облегчать страдание других. Однажды ночью, вскоре после того, как он принял такое решение, ему приснился его учитель Марпа. Он уговорил Миларепу остаться в ретрите, сказав, что его пример изменит жизни огромного числа людей.

…Пророчество Марпы сбылось. Несмотря на то что Миларепа провел большую часть своей жизни отшельником в горных пещерах, его пример вдохновляет миллионы людей на протяжении веков. Показав важность практики в уединении, он повлиял на целую традицию тибетского буддизма. Тысячи и тысячи практикующих достигли просветления благодаря его самоотверженности.

Ринпоче ответил: «Я пробыл в ретрите почти половину жизни. Это и есть настоящий способ помочь другим. Если вы хотите сохранить линию передачи учения, преобразуйте свои умы. Вы не обнаружите подлинной линии учения где бы то ни было еще».

Было еще темно, никаких признаков рассвета. Большинство пассажиров спали, кое-кто разговаривал. Я провел в этом поезде едва ли более пяти часов, но мне казалось, что прошла целая жизнь. Я путешествовал через странные ландшафты, в один момент оказываясь в адах, и в следующий страстно желая защиты, как существо из мира голодных духов, которое никогда не знает удовлетворения. Потом возвращался к медитации и сосредотачивал свой ум, чтобы просто быть. Страх, отчаяние, проблески мужества и открытого осознавания. Моя первая ночь. Я учусь принимать тот факт, что не способен обрести ум странствующего йогина за одну ночь.

Впервые я узнал про шесть миров, когда приехал навестить своего старшего брата Чокьи Ньиму Ринпоче в его монастыре в Катманду, расположенном в районе ступы Боднатх. Тогда мне было шесть или семь лет. Ко мне приставили пожилого монаха, чтобы он показал мне монастырь, и мы остановились у большого изображения Колеса жизни. Монах начал терпеливо объяснять мне все колесо – сложную диаграмму концентрических кругов. Самая большая часть разделена, как пирог, на шесть миров, каждому из которых свойственно типичное для него омрачение; и каждое из этих омрачений может быть обращено в мудрость. Все колесо держит в руках Яма, божество смерти.

Пожилой монах, как и многие представители старой школы, заострял внимание на самых страшных нижних мирах: адах, мире голодных духов, который населяют тощие как палка существа с тонкими длинными шеями и раздутыми животами. Он все бубнил, и я стал испытывать беспокойство. Мне не нужны были эти учения по сансаре – страданию и заблуждению этой жизни. Кроме того, отец, который, по моему мнению, лучше всех разбирался в этом вопросе, уже объяснил мне, что ад – это состояние ума, а не какое-то место. Он настаивал на том, что эти устрашающие описания горячих и холодных адов указывали не на следующую жизнь, а на эту. Их настоящий смысл в том, объяснял он, чтобы заставить нас понять, как, действуя под влиянием гнева, мы наказываем других и себя. Наша равностность испаряется. Сердце закрывается. В этот момент мы не способны дарить и получать любовь. Испытывая отвращение, мы говорим другим: «Катись в ад». Мой отец также объяснял, что наше невротическое вращение в колесе страдания содержит семена освобождения и что мир людей дарит лучшие возможности для пробуждения. Это значило, что я могу достигнуть просветления уже в этой жизни. Я просто хотел научиться медитировать и соскочить с колеса, а старый монах не говорил мне, как это сделать. Я вырвался и побежал искать своего брата.

На колесе шесть миров расположены в определенном порядке: от меньших к большим мукам. Но мы не переживаем их в такой конкретной последовательности, и к тому же не стоит воспринимать их слишком буквально. Например, отличительная черта мира богов – чувство обособленности, и часто богатство отделяет нас или даже ставит выше других. Но нам вовсе не обязательно быть богатыми, чтобы ощутить себя как обитателя этой сферы существования. Мое собственное чувство обособленности было отчасти результатом привилегированного воспитания, а также роли и статуса в монашеской среде. С другой стороны, эти же обстоятельства заставили меня отважиться на неопределенность анонимного странствования. Потом на вокзале в Гае и в поезде потрясение от того, что я оказался один, отправило меня в ад. Когда я покинул Тергар и такси не появилось, я погрузился в тупость мира животных, оказавшись неспособным использовать логическое мышление. Я вернулся к животному уму позже, когда отреагировал на звук, не исследовав прежде его источник или воздействие. В мире голодных духов, мире неутолимой жадности, моей жаждой стало стремление к защите. Миру полубогов свойственна зависть, поскольку его обитатели всегда хотят оказаться в мире богов. Ребенком я часто завидовал тем, кто обладал большей социальной свободой, чем я, особенно когда стремился избежать внимательных глаз тех, кто обо мне заботился. Но в этом поезде я чувствовал себя слегка потрясенным тем, что меня полностью игнорировали; и мой ум прыгнул сразу в мир богов, так как я почувствовал зловонный душок гордости.

Мы знаем о разрушительной силе негативных эмоций. Мы изучаем эти миры, чтобы узнать о подвижности ума. Все, включая историю жизни Миларепы, что демонстрирует постоянство перемен, помогает разрушить нашу привязанность к неизменности. Пока ни один из этих миров не заявил на меня свои права, я был не их обитателем, но путешественником, просто проезжающим мимо. И я надеялся, что смогу осесть в мире людей, где мы достаточно знаем о страдании, чтобы возжелать положить ему конец, и достаточно – о счастье, чтобы стремиться к нему.

Колесо обозначает цикличную возобновляемость и страдание. Но каждое мгновение дает нам возможность пробудиться. Не осознав, почему мы ведем себя тем или иным образом, мы укрепляем шаблоны, удерживающие нас в сансаре. Наша деятельность сегодня обычно согласуется с нашими представлениями о том, кем мы были вчера. Это укрепляет поведение, которое ограничивает нашу способность к переменам и превращает склонности в шаблоны, которые кажутся неизменными. Это природа кармы. То, что прожито в прошлом, переходит в каждое новое мгновение. В то же самое время каждый новый момент дарит нам возможность изменить эти шаблоны, но если не воспользуемся ею, то ничто не сможет прервать наследуемую карму негативных состояний ума. Нам неотъемлемо присуща свобода воли, но она возможна, только когда мы изучим свой ум. Наше прошлое оказывает влияние на будущее, но не предопределяет его. Пока мы не научимся исследовать свой ум и управлять своим поведением, наши привычки будут воспроизводить себя.

Современные люди часто говорят о себе в терминах статичных умственных состояний: «Я злой человек» или «Я по своей сути ревнивый или жадный». Подчеркивая преобладающую черту одного из шести миров, мы лишь усиливаем кармические склонности. Упрощая свою невообразимую сложность, мы ошибочно считаем, будто знаем себя, хотя на самом деле упускаем большую часть того, что действительно следует знать. Это заставляет нас вращаться в повторяющихся циклах и ограничивает наши возможности выяснить, кто же мы есть на самом деле. Эти миры связаны с омрачениями именно потому, что наша привязанность к ним сужает наш опыт. Да, мы проводим в некоторых состояниях больше времени, чем в других, но определяя настоящего себя на основе одного из них, мы сокращаем доступ к бесконечным вариациям, и это влияет на то, как и что мы воспринимаем. Это, в свою очередь, приводит к тому, что наши привычки воспроизводят себя.

Эти шесть миров могут помочь нам определять наши эмоции с точки зрения движения, а не как застывшие грани нашей личности. Вместо того чтобы говорить: «Я таков», мы могли бы сказать: «Так я себя иногда чувствую». Делая шаг назад, мы создаем пространство для маневра. Гнев, жадность и неведение могут заманить нас в сети, но они – не место для постоянного проживания. Термин «мир», или «сфера бытия», обозначает нечто обширное – хотя на самом деле ни больше, ни меньше, чем то восприятие, которое мы сами в него привносим. Таким образом, мир может расширить узкий частотный диапазон нашего «я». Например, чтобы познать свободу от адов, мы должны позволить умереть агрессии. Если гнев поглощает нас целиком, то преобразовать его подобно смерти. А все попытки защитить себя от этой смерти только увековечивают те самые омрачения, которые лишают нас свободы.

Ум привык переживать переход между мирами, или между циклами дыхания, или мыслями как непрерывный. Но исследуя его, мы понимаем, что на самом деле во всем есть разрыв, промежуток. Некоторые мгновения способствуют его распознаванию и дарят возможность пережить проблеск пустотности. Скажем, мы делаем вдох. Каждое мгновение на всем его протяжении – это настоящий момент. Но момент, который ближе всего к концу вдоха – момент, который существует на грани четко выраженного перехода, – усиливает нашу чувствительность к переменам. Таким образом это мгновение содержит больший потенциал для осознавания просветов, которые присутствуют всегда. В поезде я находился посреди большого разрыва – очевидного, намеренного разрыва своих шаблонов. Я был на грани, между вдохом и выдохом. Я пока не до конца уехал и определенно еще не приехал.

Встало солнце. Я не мог точно сказать, когда просто увидел, что это случилось. «Я в бардо становления, – подумал я, – пересекаю разные миры». С наступлением утра на каждой остановке торговцы чаем врывались в вагон и толпились у окон снаружи. Пол был усеян всевозможными фантиками и обертками. Поезд опаздывал, как обычно, но скоро должен был подъехать к Варанаси. Я в бардо умирания, пытаюсь отпустить свою прежнюю жизнь и пока не родился в новой. По крайней мере, я не застрял. Я двигаюсь.

Глава 8

Вокзал в Варанаси

Я собирался начать на вокзале в Варанаси новую жизнь, провести здесь несколько дней, поспать на полу. Это определенно выглядело хорошей отправной точкой. Данное путешествие уходило корнями в мое детство, но сложно сказать, когда оно началось: со вдохновленных Миларепой подростковых фантазий либо с того мгновения, когда я прошлым вечером покинул свою комнату, или когда поскользнулся у главных ворот, или забрался в такси, или сел на поезд в Гае. Каждое событие было началом, ведущим к другому началу.

Поезд прибыл в Варанаси утром. То, что я пережил первую ночь, наполняло меня легкостью и энергией. И хотя за все это время мне удалось поспать не более десяти минут, я с нетерпением ждал, что принесет новый день. Впервые с тех пор, как я миновал ворота Тергара, я с волнением предвкушал новые возможности и наслаждался ароматом свободы. Но, войдя с перрона в здание вокзала, который был в пять раз больше станции в Гае, я держался гораздо более уверенно, чем на самом деле себя ощущал. Мне словно хотелось скрыть от самого себя тот неприятный факт, что в любую секунду новизна происходящего может заставить меня упасть в обморок или отпрянуть и пуститься вскачь, словно нервная лошадь.

Я видел, как нарастало смятение; наблюдал за опасениями, словно за грозой, приближающейся через долину. Осознавал напряжение в теле. Приветствовал эти ощущения, с любопытством ожидая, что случится дальше. Я чувствовал себя как неваляшка, у которой центр тяжести находится внизу. Ее можно толкать из стороны в сторону, но невозможно сбить с ног. Несмотря на все тревоги, я был готов продолжить приключение.

У меня было какое-то представление о том, что это значит – сделать весь мир своим домом. Я всегда воображал, что внутренняя умственная непринужденность может присутствовать всегда, неважно, находится ли мое тело в международном пятизвездочном отеле, бродит по бразильским трущобам или идет через Таймс-сквер. Быть везде как дома значит не попадаться на удочку форм, запахов и звуков, которые притягивают и отталкивают. Это значит отказаться от порывов быть разборчивым и позволить объектам, которые я видел, обонял и слышал, просто быть, не стремясь к ним, не отказываясь от них. Просто пребывать в ясности осознавания и позволить всем явлениям, что бы это ни было, проплывать мимо, подобно облакам.

Я хотел войти в вокзал в Варанаси с той легкостью, с которой многие приходят домой после тяжелого рабочего дня. Я думал о людях моего возраста, которые последние десять лет строили карьеру и отношения, пытались найти свою нишу и формировались как личность. Но эта ниша могла превратиться в окоп, дающий защиту от безличного и равнодушного мира. Так вы приходите домой после напряженного дня или долгой поездки. Входите в дверь, благодарные за это убежище от неуправляемого мира.

Ранним жарким июньским утром вы входите в здание индийского вокзала…

БЕГ ПО КРУГУ – ВОТ ТОЧНОЕ ОПИСАНИЕ МИРА ЗАБЛУЖДЕНИЯ

Так много крыс и голубей. Это определенно не тот дом, к которому я привык. Большинство моих друзей вовсе не живут с крысами и голубями. И все же интересно, сколько из них действительно чувствуют себя как дома у себя дома? Разве не это толкает их заниматься медитацией и беседовать со мной? Разве не это пытался сказать мне Селдже Ринпоче, когда мне было одиннадцать лет и я скучал по своей семье в Непале, а он пытался объяснить, что мы все тоскуем по дому, по своему истинному дому?

Что касается знакомых-мирян моего возраста, между тридцатью и сорока годами, я уже кое-что знал об их разочаровании. Слишком часто защитные окопы превращались в колею, в колесо для хомяка, из которого нет выхода. Достижения, когда-то обещавшие смысл и удовлетворение, не оправдали ожиданий. Офис с прекрасным видом из окон даровал статус, но не настоящую уверенность; банковский счет мог расти, но никогда не становился достаточным. Так много усилий уходит на то, чтобы создать зону безопасности, но колеса желания и неудовлетворенности продолжают вращаться. Вслед за ожиданиями приходит разочарование. И слишком часто ему сопутствуют упреки. Вы можете винить супруга или начальника, город или президента. Тогда смена партнера, или работы, или дома кажется отличным способом обновить жизнь, которая застряла на месте. Но проблема в том, что это якобы благотворное повторение пройденного не дает проявиться стремлению к подлинной свободе. И так называемая нормальность активности хомяка в колесе заставляет людей бежать от самих себя. Обособленные, но слишком испуганные, чтобы остаться один на один с собой. Бег по кругу – вот точное описание мира заблуждения.

Моя жизнь не стала скучной и не перестала приносить удовлетворение. Но этот вокзал точно не был похож на мои чистые безопасные комнаты в монастыре, и я мог только молиться, чтобы это путешествие продлилось достаточно долго и я обнаружил бы, что именно тянет меня назад и заставляет чувствовать себя таким скованным и напряженным.

В течение дня мы постоянно спрашиваем себя: «Так, где мои дети? Где мои ключи? Где мой телефон?» И обычно совсем не интересуемся: «Где мой ум?» Если мы научимся замедляться и наблюдать за своим мыслями – не вовлекаться в них, но просто замечать, – то будем поражены вселенными, которые пересекаем мгновение за мгновением. Обычно мы не наблюдаем за своим умом и мало знаем о том, как он работает. Тем временем именно интенсивность нашего обычного умственного блуждания бросает вызов представлениям о том, что мы безнадежно застряли на одном месте или неспособны на изменения.

Где был мой ум, когда я отважился направиться в глубь огромного вокзала Варанаси? Определенно он смотрел вовне. Я ходил кругами по незнакомой территории, готовый к угрозам извне. Люди быстро перемещались в разных направлениях. Какие-то бизнесмены в западной одежде несли свои портфели; девочки-подростки в узких джинсах и майках и с длинными распущенными волосами шли под ручку; родители пытались управиться со своими пожитками и детьми; некоторые путешественники тащили за собой чемоданы, другие бежали за носильщиками, и всем приходилось лавировать, чтобы избежать столкновения.

Мое осознавание не задерживалось на отдельных объектах, но двигалось, пока я осматривал место своего нового проживания: зал ожидания, где пассажиры сидели или спали на полу, зона прямо рядом с вокзалом, где крутились попрошайки, крошечные, покрытые жиром прилавки с едой, газетные киоски, вход в привилегированные зоны отдыха, туалеты и полицейский участок, билетные кассы и выход на платформы.

Эта обзорная прогулка по вокзалу была типичным примером промежуточного состояния ума. Мне удалось выйти за ворота Тергара и покинуть город, но пока не довелось спать в общественном месте и выпрашивать еду. Я покинул дом, но еще не стал бездомным. Я мечтал отказаться от монашеских одежд, но все еще выглядел как тибетский лама. Обходя вокзал, неспешно и осторожно, я предполагал, что какое-то место покажется мне достаточно безопасным, и как только я окажусь там, волны дискомфорта утихнут.

Я чувствовал себя точно так же, когда забрался в такси и когда наконец сел на лавку в поезде, словно это место, произвольно выбранная точка в пространстве, избавит меня от чувства потерянности. Этого не произошло, но нам часто кажется, что прибытие в заранее установленную точку назначения в конце концов успокоит умственное возбуждение, вызванное пребыванием между чем-то и чем-то. Мы поддаемся этой иллюзии, когда не знаем непрерывности осознавания – или когда знаем, но все равно утрачиваем с ней связь.

В рамках этой жизни я нахожусь в бардо перемен, перехода, непостоянства. Я не умер на пути в Варанаси, и внешние формы, которые определяют Мингьюра Ринпоче, не распались. Но я уже не был и точно тем же человеком, что покинул Тергар. Я провел ночь, не похожую ни на одну из тех, что были раньше, но это не превратило меня в привидение, или бесплотный дух, или любую другую форму, которая может проявиться после того, как тело умрет. Между Бодхгаей и вокзалом в Гае я находился в промежутке. Между Гаей и Варанаси я был в промежутке. За последние двенадцать часов мое спокойствие не раз подвергалось испытанию. Но я держался, веря в то, что эти состояния ума были временными, как и сама жизнь, как и дыхание. С того момента, как я покинул Тергар, я буквально находился в промежутке. Даже когда сел на поезд, а потом на лавку, я был в промежутке – как и сейчас, когда бродил кругами по вокзалу. Но подлинное значение понятия «в промежутке» не имеет ничего общего с физическим местоположением. Оно, скорее, обозначает тревогу, вызванную тем, что мы вышли из зоны комфорта и пока не оказались там, где к нам вернулось бы спокойствие.

В буквальном описании бардо промежуточное состояние описывает бесплотное, нематериальное состояние существа, которое находится в процессе обретения материальной формы. Оно стремится снова обрести тело. Сейчас, в своей физической форме, мы уже знаем, что в целом переживание себя как ничто и никто – просто невыносимо. Мы, люди, в самом деле не готовы к такому переживанию, пока не пробудимся и не осознаем, что это переходное и изменчивое состояние и есть наш подлинный дом.

Но все же мы всегда пребываем в состоянии незнания и неопределенности. Это суть существования. В повседневной жизни бардо становления проявляется как обостренное чувство разлома, когда все рушится, и мы не понимаем, что происходит. На самом деле основополагающие условия всегда одни и те же, испытываем ли мы неопределенность или нет. Меняется лишь наше восприятие. Когда я сел в такси в Бодхгае, моя тревога утихла, хотя едва ли было безопасно нестись сквозь ночь на скорости, превышающей все ограничения. Когда я стоял на платформе в ожидании поезда, мне казалось, что мое волнение уляжется, как только я окажусь в нем. Но вместо этого меня расплющило о дверь человеческими телами, и беспокойство лишь усилилось. Я предполагал, что станет лучше, когда для меня нашлось местечко на полу, но постоянный контакт с незнакомцами, которые падали на меня, вызвал во мне чувство отчуждения и раздражения. Когда я наконец сел на лавку, стало удобнее, но вскоре после этого я впал в панику, услышав внезапный гудок поезда.

В разговоре мы часто используем такие понятия, как начало и конец. Мы начинаем и заканчиваем поездку на поезде, телефонный звонок, день. Мы начинаем и заканчиваем тренировку, отпуск или отношения. Мы говорим о бардо этой жизни и о бардо умирания, за которым следует похожий на сновидение переход, бардо дхарматы и потом – бардо становления. Но когда мы выходим за пределы удобства языка и категорий, каждая секунда превращается в бардо становления. Становления и снова становления. Все явления всегда пребывают в процессе становления. Так устроена реальность. Когда мы обращаем внимание на тонкие переходы эмоций, телесные изменения, изменения в общественных обстоятельствах или окружающей среде, развитии языка, искусства или политики, мы видим, что все всегда меняется, умирает и возникает.

Я думал, что за одну ночь смогу стать садху, странствующим йогином, и сразу же отброшу все свои роли. Но я неверно оценивал то, насколько глубоко все эти идентичности проникли в мое тело. Я по-прежнему верил, что мой план «подбросить дров в огонь» сработает: я смогу переродиться, если сожгу эго, которое влияет на мои чувства. Без веры в возможность обновления мы не можем извлечь максимальную пользу от ежедневного умирания. Пока я размышлял, где бы мне присесть, я отказался от иллюзии, что это будет безопасное место, где я смогу обрести умственное спокойствие. Я где-нибудь сяду, но это место не станет моим убежищем. Я продолжал кружить по вокзалу, повторяя про себя, что цикл сансары не предопределен и мы не обречены на его унылое и мучительное повторение.

Я размышлял о своих друзьях, которые прошли в жизни через переломные моменты и радикальные изменения, в результате чего их мир не перевернулся с ног на голову. «Но и мой мир не перевернулся с ног на голову», – возражал я себе. Очевидно, что я сам намеренно опрокинул его; но, по сути, я лишь совершенствовал процесс, в который был вовлечен всю свою жизнь. Да, я подкидываю дрова в огонь, но он горит уже много лет. Я не меняю направление. Я собираюсь сжечь внешние идентичности, но на глубоком, очень важном уровне этот ретрит – продолжение, усиление тех самых устремлений, которые определяют мою жизнь.

Один знакомый моего возраста постоянно менял работу – иногда уходил сам, иногда его увольняли. Я не видел его несколько лет, а потом перед моим уходом в ретрит он приехал ко мне. На этот раз он управлял успешным вертолетным бизнесом. Сначала он брал уроки, чтобы получить лицензию пилота. Потом арендовал вертолет и выполнял чартерные рейсы. Теперь у него четыре своих вертолета и десять сотрудников. Я спросил, что привело его к успеху после стольких злоключений. Он объяснил, что всегда был слишком гордым и боялся поражения. «Пока я не оказался готов потерпеть неудачу, по-настоящему с треском провалиться, я ничего не мог сделать».

Сейчас, когда я в который раз обходил вокзал в Варанаси, я спросил себя, готов ли я потерпеть неудачу, пережить фиаско. Но все, что я мог вообразить в качестве провала, – это вернуться в монастырь. Я также подумал о знакомой женщине, которая была замужем за алкоголиком. После стольких ужасно трудных лет ее муж вступил в программу двенадцати шагов и бросил пить. Она с таким оптимизмом смотрела на их новую жизнь. Потом, год спустя, они расстались. Эта женщина объяснила: «Пока мой муж пил, я всегда была лучше, чем он. Как только он бросил пить, я уже не могла во всем винить его и чувствовать свое превосходство». Потом она сказала, что они с мужем все еще близки и обсуждают возможность снова сойтись.

«Что для этого должно произойти?» – спросил я.

Она ответила: «Мне надо принять то, что я достойна любви кого-то лучшего, чем алкоголик».

Я спросил: «А как сейчас?»

«Я работаю над этим», – ответила она.

Мне понравился ее ответ, и теперь я думал: «Я тоже работаю над этим». Работаю над тем, чтобы увидеть, каким образом мне выражали почтение и делали меня особенным; работаю над тем, чтобы позволить этому быть в осознавании. Не отталкивай. Не притягивай. И над тем, чтобы увидеть потребность в своего рода защите, которую давали мне мои помощники, хотя я только сейчас начинал понимать, насколько стал зависим от этого.

Мое ощущение потерянности не уменьшилось даже после того, как я изучил планировку вокзала. Я посмотрел на часы. Почти одиннадцать утра. Скоро мое письмо обнаружат. В нем я написал:

…В ранние годы я обучался разными способами. То время, которое я проводил с отцом, посвящалось серьезной тренировке в медитации, но я не был в строгом ретрите. Это значит, я встречался с людьми, мог свободно уходить и приходить. Трехлетний ретрит в монастыре Шераб Линг, с другой стороны, я провел в полной изоляции. Наша группа из нескольких человек жила на огороженной территории, и мы не поддерживали никаких контактов с внешним миром, пока не закончился ретрит. Таковы две формы практики, но они не единственные. Как показал великий йогин Миларепа, есть еще традиция странствования, пребывания в труднодоступных пещерах и священных местах, без каких-либо планов или задач, просто непоколебимая приверженность пути пробуждения. Именно такой ретрит я буду практиковать в ближайшие годы.

Через несколько минут после того, как мое отсутствие обнаружат, об этом известят моего брата Цокньи Ринпоче и моего учителя Тай Ситу Ринпоче. Я представил себе своего дедушку девяносто трех лет, который, узнав о моем исчезновении, одобрительно ухмыляется беззубым ртом. Я не беспокоился о нем, потому что знал: он не будет беспокоиться обо мне. Его понимание, необъятное как небо, могло вместить все что угодно. Новость быстро распространится, люди начнут волноваться. Куда он отправился? Что он будет есть? Кто сообщит моей матери?

Я сел на каменный пол в зале ожидания. Попрошайки должны были оставаться вне вокзала. Некоторым из этих людей было некуда пойти, но другие были в Варанаси проездом и проводили здесь ночь или две в ожидании пересадки на другой поезд. Билеты на индийских железных дорогах так дешевы, что целые семьи могут путешествовать на расстояния в тысячи километров на похороны и свадьбы ради возможности вдоволь поесть.

Я скрестил ноги и сел с прямой спиной, рюкзак на коленях, руки на бедрах – совершенный образ дисциплинированного монаха. За исключением того, что сейчас я видел свою привязанность к этой роли. Через несколько минут я также заметил, что во мне снова поднимается беспокойство. Полицейские смотрели на меня с подозрением. Люди вокруг уставились на меня. Мои темно-бордовые одежды вызывали любопытство. Когда я изучал нищих в Бодхгае, я думал: «И я так смогу!» Я часами воображал, как протягиваю чашу для подаяния, не моюсь, сплю на каменном полу или в лесу. Но ощущение общественной наготы, с которой я впервые столкнулся на вокзале в Гае, как-то миновало мои фантазии.

Я сосредотачивался на отсутствии таких вещей, как пища, удобный матрас, мыло и горячий душ. Естественно, я воображал все эти лишения в своих чистых комнатах, наслаждаясь вкусной едой и окруженный людьми, которых люблю и которые любят меня. И смущение, которое я испытывал от невозможности спрятаться, от того, что на меня все глазеют, от того, что меня мучают комплексы, застало меня врасплох. Я знал свое место среди людей, и они так же его знали. Когда я путешествовал, то делал это как представитель избранной социальной страты, и ко мне относились соответствующе. Я так никогда полностью не перерос неуверенность, свойственную мне с детства. Мне не всегда была присуща расслабленная манера поведения на людях или непринужденность в общении. Но сильное смущение, которое я испытывал сейчас, соответствовало волне, ударившей в меня, когда я только сел в поезд прошлой ночью. Отчужденность от самого себя вызывала отчужденность от других. За несколько минут я оказался не среди кротких и нищих, но стал тем, на кого таращатся безумцы. Обходя вокзал, я видел, как люди прыгают на пути, чтобы помочиться и справить большую нужду.

Я начал делать такое же сканирование, которое практиковал в поезде, чтобы расслабить тело – или, по крайней мере, попытался, пройдя по нему от макушки до стоп. Спустя пять минут я направил осознавание на изменения в своем теле.

Я направил осознавание на лоб.

Я сидел неподвижно, стараясь почувствовать любые ощущения в этой области, возможно, тепла, покалывания или вибраций.

Тонкие ощущения присутствуют всегда, но я был слишком напряжен, чтобы обнаружить их.

Через минуту или две я поднес ладонь ко лбу и держал ее на расстоянии примерно полсантиметра от него. Потом она почувствовала тепло, которое шло изнутри, и легкое покалывание.

Я опустил ладонь и снова направил осознавание на лоб. Я удерживал его там, пока не почувствовал изменения в ощущениях, от тепла до давления и, наконец, расслабления.

Я осознавал это ощущение и как оно меняется. «Отпусти его. Позволь ему быть. Каким бы приятным оно ни было, не держись за него». Я пытался покоиться в переживании устойчивого осознавания. Потом, удерживая его, я переместил внимание на макушку. Я чувствовал напряжение в нервах, в мышцах, в коже. Мой ум парил над головой, колеблясь между прошлым и будущим. Я вернул его в голову. В тело. «Постарайся почувствовать ощущения». Если я не мог почувствовать ощущения, тогда старался пребывать в этом состоянии: осознавании отсутствия ощущений.

«Обрати внимание, воспринимается ли ощущение как приятное, неприятное или нейтральное. Потом покойся в его переживании».

Я перешел к лицу, мышцам челюсти, рту, губам. «Пребывай в том, что происходит, – сказал я себе, – и посмотри, сможешь ли ты заметить изменения в ощущении и в твоей реакции на него».

Я хотел еще раз убедиться, что вся поверхность тела, каждый сантиметр кожи, каждая ее пора – чувствительный рецептор, который воспринимает все изменения.

Мне надо было заново испытать непрерывность изменений, вспомнить, что каждое мгновение содержит возможность преодоления зациклившегося ума, благоприятной среды для тревожности и беспокойства. Между каждым циклом дыхания и каждой мыслью существуют промежутки, абсолютно свободные от концепций и воспоминаний, но наши умственные привычки не дают нам увидеть их.

Сканирование тела позволило мне отметить изменения, и это убедило меня, что я не обречен на этот сильный дискомфорт; но у меня не получалось расслабиться, и я продолжал сидеть со скованной, упрямой решимостью. Гордость, это проклятие мира богов, не позволяла мне двигаться – лишь потому, что крысы сновали по полу.

Сейчас легко понять, почему я привлекал такое внимание. Я выглядел слишком ухоженным, чтобы вписаться в окружающую обстановку. Моя одежда еще не измялась, я был чисто выбрит, ногти пострижены, а очки не сломались. Должно быть, я выглядел как представитель среднего класса, который решил познакомиться с миром трущоб. По-своему, так и было. Многие из моих учеников путешествуют по миру с рюкзаками за плечами, не обладая большим количеством денег. У них есть дом, куда они могут вернуться… но он есть и у меня. Предполагаю, многим из них доводилось путешествовать в одиночку – в поездах, самолетах и автобусах. Они точно покупали билеты и кофе на вынос, изучали расписание поездов, заказывали еду, ели одни в кафе.

Я встал, чтобы сходить в туалет, а когда вернулся, то увидел, что рядом со мной обосновалась семья. Впервые кто-то заговорил со мной. Мужчина спросил: «Вы из Китая?»

«Из Непала», – ответил я.

Его любопытство угасло. Индийцам любопытны иностранцы, но Непал – это не то чтобы заграница, так что непальцы не вызывают у них интереса. Но все же он выказывал дружелюбие и хотел поговорить.

Он был одет в рваное дхоти[3] и рубашку в рубчик без рукавов. У него были усы, но выбритый подбородок. Вся семья ходила босиком. На женщине – мятое легкое хлопковое сари блеклооранжевого цвета, один конец которого свободно повязан вокруг ее головы. Волосы детей выглядели спутанными, как будто их давно не мыли, а одежда – явно не по размеру. Среди их тюков были большой мешок риса и маленькая горелка. Мужчина сказал, что они здесь проездом и собираются дальше на юг, навестить родственников. Они провели много времени в вагонах общего класса, и он довольно хорошо знал вокзал. Он рассказал мне, где здесь лучше всего покупать чай и арахис с печеньем. Я получил удовольствие от разговора с ним, но вскоре слегка отвернулся, и он, уловив намек, оставил меня в покое.

Глава 9

Пустотность, не ничто

Один мой знакомый из Англии подарил мне сувенир с совсем другого вокзала, из лондонского метро. Это была ярко-красная кружка с золотой надписью, которая гласила: «Помни о промежутке![4]» Это предупреждение для пассажиров помнить о щели между платформой и поездом. В противном случае вы можете шагнуть в нее и сломать ногу.

«Помни о промежутке», – сказал я себе, поскольку всегда существует зазор между мирами, между мыслями и эмоциями. Однако, в отличие от пространства между платформой и поездом, этот промежуток очень узок: его трудно заметить и легко пропустить. Однажды во время визита в Сингапур меня пригласили в роскошный ресторан на крыше шестиэтажного торгового центра. Пока мы ехали по эскалатору, я размышлял об этих промежутках. Я воображал, что потерялся в подвале этого огромного универмага. Сбитый с толку и испуганный, я бродил среди генераторов и шипящих бойлеров, труб, из которых вырывался пар, стрекочущих клапанов и шумных гидравлических двигателей. Там не было окон, не хватало воздуха. Не было симпатичных вещей, которые можно было бы купить. В отличие от этой атмосферы ада, на самом верхнем этаже, шестом, куда меня вели на обед, были розовые мраморные полы, стеклянные стены и террасы с цветущими растениями. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю эскалаторы ездят из ада подвала в обитель богов и обратно, отражая непрерывный поток наших умственных переходов.

Я видел, что мы не можем проехать на одном эскалаторе с самого низа до верха или обратно. На каждом этаже нам нужно сойти и потом снова встать на следующее полотно. Другими словами, есть промежуток. Благодаря тренировке можно осознавать промежуточное пространство – пространство между нашими мыслями, восприятиями и вдохом и выдохом.

Почему этот промежуток так важен? Скажем, мы смотрим на небо, затянутое тучами. Какие-то облака светлее, какието темнее. Они двигаются быстро или медленно, рассеиваются, меняют форму и растворяются одно в другом. Потом вдруг возникает просвет, через который мы видим солнце. Этот просвет в облаках и есть промежуток. Облака представляют все обычное содержимое нетренированного ума, бесконечную болтовню о наших днях, пище, расписании, болезнях и прошлых проблемах. Более того, эти мысли обусловлены психологическим и социальным контекстом и проплывают через наш ум, эмоционально окрашенные желанием, жадностью, гневом, ревностью, гордостью и т. д. Одно за другим облака вплывают в ум и исчезают из него, медленно или стремительно, вызывая изумление или вселяя страхи. Мы можем так увлечься историями, которые рассказываем сами себе, что даже не пытаемся посмотреть дальше облаков или ошибочно принимаем этот поток движущихся мыслей-облаков за изначальный ум, который лежит за ними. Но если мы внимательны, то можем распознать промежуток, мимолетное пространство между мыслями.

Один мой ученик как-то сказал: «Я просто хочу перекрыть этот кран». Это описывает обычное переживание наших обезьяньих умов: низвергающийся поток мыслей без малейшей передышки. Но посредством осознавания мы можем увидеть, что пусть болтовня и выглядит непрестанной, в ней есть просветы, промежутки, зазоры, пустое пространство, которое дает возможность на собственном опыте распознать всегда присутствующий очищенный ум. В этих просветах мы переживаем чистое восприятие. Нет времени, нет направления, нет оценок. Облака болтовни и воспоминаний исчезли, и сияет солнце.

Просвет между мыслями – как промежуток между циклами дыхания и настроениями – позволяет нам мельком взглянуть на обнаженный ум – ум, который не замутнен нашими убеждениями и воспоминаниями. Именно это свежее мерцание приводит нас в состояние пробужденности и напоминает о том, что облака – это временные поверхностные проблемы и что солнце светит в любом случае, видим мы его или нет. То, что мы замечаем промежуток, знакомит нас с умом, который не держится за истории утраты или любви, или за ярлыки славы и позора, или дом, или человека, или домашнего питомца. Это ум, освобожденный от ошибочного восприятия, которое удерживает нас в сансаре.

Промежуток – это другое слово для «бардо». Различение бардо этой жизни и бардо умирания помогает в изучении стадий существования; но на самом деле у них нет четких границ, нет начала и нет конца. Все находится в непрерывном движении. Все постоянно возникает, меняется, преобразуется и угасает. Если наш ум не привязывается к ограниченному набору идентичностей, движется сам, реагирует на движение и ценит мимолетность, тогда мы сможем создать внутренний настрой, который способствует распознаванию промежутков.

Ясность, к которой можно получить доступ благодаря промежутку, – это естественная пробужденность, которая была со мной в адских мирах станции Гаи и в обители богов в моей прошлой жизни. Она существовала даже тогда, когда переполненные нечистотами туалеты вызывали во мне отвращение, когда я страстно желал защиты и когда меня напугал гудок поезда. Эта пробужденность не зависит от обстоятельств. Она существует сейчас. Прямо сейчас. Она не увеличивается и не уменьшается с каждым проявлением доброты или жестокости. То, что мы называем промежутком, обозначает мимолетное мгновение обнаженного осознавания, просвета длиной в долю секунды, который знакомит нас с нашим изначальным умом и дарит вкус свободы от заблуждения.

Цепляющееся «я» может ожесточенно сопротивляться попыткам отказаться от самого себя. Оно всеми силами пытается сохранить за собой контроль. Для моего эго выдалась тяжелая ночь. Даже когда я был способен прорваться через свое ошибочное восприятие, оно снова формировалось, как разрезанные моти – липкие японские рисовые пирожные. Вы можете разрезать их пополам и затем наблюдать, как они снова стекаются вместе. Это тирания цепляющегося эго. Но даже легкий привкус свободы может указать нам новое направление.

Пока у нас не появится понимание разных граней ума, проблески пустотности не всегда будут приносить пользу и иногда могут даже приводить в замешательство. Люди просто не знают, что с ними делать. Моя знакомая из Америки рассказала мне о случае, который произошел с ней, когда она была подростком. Лето, она отдыхает с друзьями, и вдруг неожиданно она «исчезла». «Все было на месте – друзья, пляж, вода – и все сверкало и светилось. Я могла видеть, могла слышать, но меня там не было». Это продлилось максимум две минуты. Эта женщина ничего не сказала об этом переживании своим друзьям. Оно стало невыразимым стыдом, которым она ни с кем не делилась. Она подозревала, что буквально лишилась рассудка, что это событие – показатель ее ненормальности. Эта мысль преследовала ее годами, пока она не начала медитировать. Только тогда она смогла использовать этот спонтанный опыт, чтобы получить доступ к более глубоким состояниям пробужденности.

Еще эта женщина сообщила мне, что годы спустя, когда она пересказывала этот эпизод своим друзьям, которые тоже медитируют, многие из них говорили о схожих спонтанных проблесках, а также о страхе рассказать кому-то о них. Я слышал такие истории только от людей, которые стали практиковать медитацию. Но они указывают на универсальную и неотъемлемую природу нашего изначального ума.

В следующие восемь часов вокзал, казалось, поглотил меня. Мои пятая точка и колени болели от того, что были вдавлены в каменный пол. Готовясь к ретриту, я не подумал о том, что следует в качестве тренировки попрактиковать несколько месяцев без подушки для медитации. Я очень устал и заметил в себе утомление, смешанное с раздражением. Люди вокруг меня выглядели очень недружелюбно. Наконец я сделал выбор в пользу комнат отдыха на верхнем этаже вокзала.

Я мог бы упрямо придерживаться своего плана спать на полу. Вопреки препятствиям, и даже, скорее, из-за них, я был готов встретить трудности. На самом глубоком уровне я был знаком с осознаванием уже много лет, и даже когда утрачивал с ним связь, все равно доверял мудрости пустотности. Несмотря на то что волны оказались сильнее, чем я ожидал, я никогда полностью не терял из вида всеобъемлющий ум, и это служило мне поддержкой. Я никогда по-настоящему не сомневался в своей способности покоиться в осознавании или вернуться к этому состоянию после каких-то перерывов. Это позволило бы мне спать и на полу, если бы я так решил. Но я сделал другой выбор. Я не собирался ничего доказывать и совершать героические поступки. И знал, что упрямое давление еще больше запутает зациклившийся ум. Мне пришлось бы прилагать много усилий, и я начал бы войну с самим собой. Это того не стоило. Я решил: если не могу измениться за одну ночь, это нормально. Я заплатил сто рупий (около полутора долларов) за двенадцать часов, и меня пустили в комнату, в которой стояло примерно двадцать железных кроватей. Помещение не было ни уютным, ни чистым, там было довольно жарко и не очень хорошо пахло. Но после пола на вокзале я упал на свою койку, словно на колени богов.

Признать дискомфорт и провести ночь в комнате отдыха больше соответствовало моим намерениям – раздуть пламя и увидеть, что происходит внутри. Я хотел знать все об этом смущении. Я вовсе не стремился заблокировать его и делать вид, что мне комфортно спать на полу вокзала. Я знал: для того чтобы эмоция трансформировалась, она должна стать больше и сильнее, чем обычно, более четкой, более наглядной. В упражнениях, которые я выполнял во время этого путешествия, всегда был свидетель. Например: я здесь работаю со звуком, который раздается там. Это свидетельствующее «я» никогда не исчезало. Всегда был наблюдатель. Теперь, в этих комнатах отдыха, я должен был спросить: кто испытывает смущение? Кто этот «я», на которого указывает монах Нагасена в одном из моих любимых учений?

Лежа на койке, я мысленно погрузился в историю о царе и монахе. Спустя примерно сто пятьдесят лет после смерти исторического Будды царь по имени Менандр встретил досточтимого буддийского монаха Нагасену. Царь не знал его и спросил, как того зовут. Монах назвал свое имя, но добавил: «Это только имя, обозначение, общепринятое употребление. В этом имени нет отдельного человека, – объяснил он царю. – Нагасена – это просто обозначение».

Мингьюр Ринпоче – это тоже просто обозначение. Я – не мое имя. Не мой титул. Не мои одежды. Я медитирую с тем же устремлением, которое привело меня на эту койку в комнате отдыха на вокзале, – для того чтобы разотождествиться с именем, титулом, одеждами и так соединиться с необусловленным умом. Только с безграничным умом могу я принести безграничную пользу другим.

Тогда царь Менандр спросил: «Кто носит одежды, кто наслаждается ими, кто медитирует, кто практикует?»

Монах ответил: «Обозначение Нагасена».

Кто лежит здесь на койке в комнате отдыха на вокзале?

Обозначение Мингьюр Ринпоче.

Продолжая дальше, царь спросил Нагасену: «Может ли так быть, что волосы на твоей голове – это Нагасена?»

Монах ответил: «Нет».

Царь спросил, может ли его подлинная сущность быть обнаружена в других частях его тела, таких как ногти, зубы, кожа, плоть, сухожилия, кости, костный мозг, почки, сердце, печень, оболочки, легкие, кишки, желудок, экскременты, желчь, мокрота, гной, кровь, пот, жир, слезы, слюна, слизь или моча? Или, может быть, мозг?

Я просканировал свое тело, как делал, когда был ребенком и искал себя. Я – определенно не мои ногти, зубы, кожа.

Монах сказал, что его сущность не может быть обнаружена ни в чем вышеперечисленном.

Тогда царь спросил, был ли монах …чувством удовольствия или боли, либо восприятием, желанием, состоянием сознания?

Быть уверенным в том, что я не часть тела, было проще, чем быть уверенным, что я не восприятие или состояние сознания, ведь несколько раз за последний день чувства сокрушали мое умственное спокойствие. Я был готов дать голову на отсечение, что я – не мое смущение, не мой провал, или моя гордость, или моя паника. Тем не менее эти эмоции, где бы они ни прятались, кололи меня, как булавки.

Тогда царь обвинил монаха во лжи: «Ты сказал, что ты Нагасена, хотя такой личности не существует».

В этот момент они поменялись ролями. Теперь монах спросил царя, как тот добрался до этого места. Царь ответил, что он приехал на колеснице.

Тогда монах спросил: «Колесница – это ее ось, колеса, упряжка, вожжи?»

Был ли поезд в Варанаси колесами, вагоном, двигателем, металлическим каркасом?

Царь сказал, что колесница – ни одна из этих частей.

Тогда монах спросил, есть ли что-то отдельное от этих частей, что было бы колесницей? Царь ответил: «Нет».

Тогда Нагасена заявил, что царь тоже лжет: «Ты сказал, что приехал на колеснице, но не можешь сказать, что же из этого колесница».

На это царь ответил: «Я не лгу, ибо в силу этих частей колесница существует как имя, как понятие, общепринятое употребление».

«Именно, – согласился монах. – В силу моего тела, чувств, восприятия и так далее Нагасена существует как понятие, общепринятое употребление, имя. Но в абсолютном смысле нельзя обнаружить никакой личности».

Это был конец диалога, как я его запомнил. Хорошо, итак, я не моя медитация, не мои роли, не мой особый статус. Кто встанет с койки? Кто испытывал такое напряжение в зале ожидания? Где обитают паранойя и смущение? Как они возникают? Если их нигде нельзя обнаружить или воспринять через органы чувств, если их форма – их размер и вес – движутся подобно облакам, тогда они пройдут. Где пройдут? Мои руки не могут удержать их. Ох уж этот ум. Причиной каких проблем он может стать!

Пустотные умы, пустотные тела, пустотные эмоции, но не ничто. Волны, которые появляются на поверхности как эмоции, желания и отторжение также пустотны, и их сила пустотна. Но пустотная сила пустотной волны обладает пустотной способностью сбить с толку ум, который также, по сути, пустотен, но не знает этого и загроможден разными представлениями. Но если мы не создаем историю вокруг волны, тогда пустотная вода растворяется в пустотном океане, как капля, которую выливают в воду. Никаких проблем. Сами по себе эмоции – не проблема. Проблема в том, как мы к ним относимся.

Несмотря на то что наши сны заставляют нас просыпаться со смехом, плачем или криком, мы говорим, что они нереальны, в то же время настаивая, что страх, паника, гордость и смущение – реальны. Мы помещаем себя в свои сны и говорим: «Это не настоящий я». Мы помещаем себя в свои страхи и заблуждение и настаиваем, что они и есть настоящий я.

Это тело реально? Существует ли вообще «настоящее я» или «ложное я»? Нагасена утверждает, что его имя, положение, части тела и так далее – не ложные. Точно так же мое имя, тело, страхи и омрачения – не ложные. Термин «не-я» не значит «ложный я». Но оно и не настоящее в том смысле, в котором мы привыкли считать. Мы наделяем себя и мир вокруг нас качествами прочности, независимости и неизменности, но на самом деле не обладаем ими. Наше восприятие ложное. Объекты нашего восприятия – ни ложные, ни подлинные.

Миллионы людей умирают каждый год, но если нам или нашим близким поставят смертельный диагноз, мы задаемся вопросом: «Как это произошло?» Но еще большее удивление выражает вопрос: «Как нам удается придерживаться такого очевидно ошибочного восприятия?» Мы не можем ухватить его руками. Мы не можем связать его цепями. Только ум способен поддерживать абсолютно ложные притязания на то, кто мы есть. Есть только одно препятствие, которое не дает мне увидеть мою сущностную пустотность – ум-облако, который застрял в неизменности смущения или в привязанности к ролям, в неспособности или нежелании отпустить это облако. Это понимание не вернуло мне легкость и непринужденность, но я снова был готов подбросить дров в огонь.

Для того чтобы осознать, что жизнь – это и есть изменения, нам достаточно посмотреть на себя и на своих близких. Это даст нам даже больше информации, чем нужно. Но мы не хотим видеть этого, и отрицание становится причиной дуккхи, что переводится с санскрита как «страдание». Дуккха может принимать разные формы: от мучений и агонии до неудовлетворенности, волнения, возбуждения и раздражения. Все эти варианты отражают умственное беспокойство, которое возникает, когда мы подменяем реальность как она есть такой, какой мы хотели бы ее видеть.

Мой собственной опыт научил меня: пусть мы часто получаем урок непостоянства, старые привычки возвращаются, и нам нужно проходить его снова и снова. Коварство привычного ума мне наглядно продемонстрировал один эпизод из моего детства в Нубри. Наш дом располагался на вершине холма, а мальчишки моего возраста жили внизу. У нас был свой тайный сигнал: я выскальзывал из дома, складывал руки у рта и издавал звук, похожий на крик кукушки: «Ку-ку-у-у». Если они слышали меня, то куковали в ответ, и мы бежали в рощу, где росли высокие деревья. Их стволы и ветви с возрастом изогнулись, некоторые образовывали арки, другие переплетались друг с другом или склонялись к земле.

В этой роще мы соревновались – кто залезет на дерево быстрее и выше всех. Как обезьяна, я цеплялся за ветку одной рукой, а потом перекидывал себя на следующую. Однажды, когда я перебирался так с ветки на ветку, раздался громкий треск. Я приземлился на спину, одежда закрыла мое лицо. Я все еще держал в руке сломанную ветвь. Когда я наконец освободил голову, то увидел, что сверху на меня смотрит бабушка. Я не шевелился и ждал, когда она начнет ругать меня за то, что я ускользнул из дома. Вместо этого она мягко сказала: «Дай мне эту палку. Я хочу тебе кое-что показать». Я сел и протянул ей ветку. Она объяснила мне: «Ты считал, что она прочная и крепкая, но взгляни. Под корой дерево было трухлявым и мягким, как грязь».

В следующие дни я часами думал про то дерево, пытаясь осознать, что вещи не такие, какими кажутся. Мои глаза обманули меня. Дерево предало меня. Если я не мог доверять внешним проявлениям, тогда на что можно было положиться? Мне хотелось определенности. Я хотел, чтобы ветка пообещала мне, что она не сломается и я не упаду. Как мы можем жить в мире, в котором нет определенности и предсказуемости, где ни на что нельзя положиться, даже на секунду? Эта мысль была невыносима.

После этого, соревнуясь с другими мальчишками, я проверял каждую верхнюю ветку прежде, чем отпустить нижнюю. Но по большей части этот опыт дал мне урок, который надо было проходить снова и снова. Что нужно сделать, чтобы воспринимать дерево как процесс, а не как объект? Как живущуюумирающую форму, которая растет, стареет, умирает и преображается? И как быть с человеком, которого мы любим больше всего на свете, или… что насчет нас самих?

Урок о непостоянстве нельзя усвоить за одну ночь. Наши привычки слишком глубоко укоренены. Мы учимся, у нас случаются проблески понимания, но мы не применяем их, или они слишком пугают нас. Будда говорил, что ошибочное восприятие непостоянного как постоянного – одна из главных причин страдания. Известный как Великий лекарь, он предложил лекарство от болезни сансары. Но пока мы не обнаружим у себя эту болезнь, мы не примем его.

Глава 10

Увидел что-то – сообщи

На следующее утро я вернулся на каменный пол, намереваясь теперь спать здесь. После ночи в комнате отдыха спуск по ступеням напоминал мне сошествие обратно в ад, хотя уже менее глубокий, чем раньше, – ад, в котором было больше света, больше воздуха. Люди выглядели не такими агрессивными, смотрели уже не так зло, полицейские не казались такими грозными и было не так шумно.

Я пил воду, но ничего не ел с тех пор, как покинул Тергар. В ларьке я купил пачку печенья и чашку масала чая – вкусного крепкого сладкого черного чая на молоке. Обычно я пью чай без сахара, но этим утром я подумал: «Все меняется, нет ничего обычного».

Я съел свой завтрак на лавке в главном зале ожидания. Печенье с арахисом и желтой чечевицей оказалось вкусным, но соленым, и вскоре я снова пошел к ларьку за чаем. Затем еще за одним. Сначала я отложил несколько печений на потом, но быстро поглотил и их тоже.

Я вернулся на свое вчерашнее место на каменном полу, но испытывал такую жажду после соленого печенья, что через какое-то время пошел купить воды у уличного торговца. Заодно я взял немного жареного арахиса, который продавался в рожке из грязной газеты. Потом вернулся в здание вокзала. Что за нищий покупает бутилированную воду? Пожалуй, этот монах выглядит как самозванец. Может быть, кто-то донесет на меня в полицию как на подозрительного типа.

Во время своего визита в Нью-Йорк я видел объявления на вокзале: «УВИДЕЛ ЧТО-ТО – СООБЩИ». Оно призывает пассажиров быть бдительными и обращать внимание на подозрительных людей, например, таких как я, которые без цели слоняются по вокзалу. Впрочем, в Варанаси я был одним из многих. Но я видел: где бы мы ни находились, мы всегда претерпеваем физические изменения, которые происходят мгновение за мгновением. Мы каждый день пересекаем разные миры омрачений и имеем дело с непрерывными, бесконечными изменениями в нашей повседневной жизни и в окружающей среде. Погода меняется, наши умы меняются, наши тела меняются. Мы меняем работы, дома, страны. Принять непостоянство на интеллектуальном уровне – легко. Но кажется, нам не хватает понимания, как использовать эту информацию, как применить ее, чтобы сделать свою жизнь и жизнь других более насыщенной и благополучной. Покинув дом, никому не сказав, куда я направляюсь и планируя жить на улице, я подтверждал истину о непостоянстве и также собирался воспользоваться преимуществами, которые она дает. Я не хотел застрять в своей идентичности Мингьюра Ринпоче. И не собирался этого делать. Вот чего я не понимаю: что тянет меня назад прямо сейчас. Как мы заблуждаемся, думая, что наши привычки обещают комфорт, хотя на самом деле они работают против нас. Основываясь на собственном опыте, я утверждаю, что сопротивление переменам создает конфликт с реальностью, и это рождает в уме извечное неудовлетворение.

КАК МЫ ЗАБЛУЖДАЕМСЯ, ДУМАЯ, ЧТО НАШИ ПРИВЫЧКИ ОБЕЩАЮТ КОМФОРТ, ХОТЯ НА САМОМ ДЕЛЕ ОНИ РАБОТАЮТ ПРОТИВ НАС

Я ожидал, что леса и деревенские площади заменят храмы, и изображения Будд, и священные тексты монастырской жизни; что другие пассажиры станут моей сангхой – моими друзьями на пути; что этот вокзал станет моей комнатой для медитаций; что путешественники, бегущие во всех направлениях, станут живым проявлением каменных бодхисаттв из храма Махабодхи. Но в тот момент мне хотелось заглянуть в калейдоскоп своих грез и встряхнуть сложившуюся там картинку, потому что я не воспринимал окружающее как мир будд. Я не видел, что каждый присутствующий здесь обладал природой будды – врожденной способностью к мудрости и состраданию – ровно в той же степени, в какой ею обладал я.

К полудню я начал испытывать голод. Еда – это значит рис и дал. Неважно, что еще я ел – без этого блюда я не наедался. Прошло уже полтора дня, как я последний раз пробовал рис и дал. Я оглянулся и увидел мужчину, с которым разговаривал накануне. Спросил его, где можно поесть риса с далом. Он указал мне на ларек за пределами вокзала. Я спросил его, где он сам будет обедать. Мужчина объяснил, что у него нет денег и что они приготовят себе рис сами. И я сказал ему: «Сегодня я угощу вас и вашу семью обедом». Они собрали свои пожитки, и мы впятером отправились к тому ларьку и насладились едой. Потом вместе вернулись на каменный пол.

Состояния ума продолжали сменять друг друга. Как и в поезде, за моментами спокойствия следовали отторжение, неприязнь и суждение. Потом постепенно главным объектом, вызывающим раздражение, стал звук, в частности объявления, в которых выкрикивались номера путей.

Я вспомнил ученика из Восточной Европы, крупного парня, который возвышался надо мной. Он был немного угрюмым, но никогда – грубым. Его привлекала интеллектуальная строгость тибетского буддизма, но, по его словам, для него эта традиция была слишком культурно обусловлена и религиозна – это слово он произносил с особым презрением. Что больше всего раздражало его, так это молитвы, которые предваряли каждую сессию практики. «Я просто хочу сесть и медитировать», – жаловался он.

«Отлично, – сказал я ему. – Нет проблем. Так и делай».

Он попытался так поступить во время нашего групповой практики, но не смог, потому что в комнате было слишком шумно.

Я предложил ему выполнять медитацию на звуке.

Он попробовал, но и ее не смог практиковать, потому что его слишком раздражал звук пропеваемых молитв.

Я предложил ему спросить себя: «Где начинается это раздражение?»

Он понял, что его ум так сильно привязался к отторжению, что, когда он входит в зал для медитации, в нем уже нет места для чего-то другого.

Где началось мое раздражение?

Каждый час, который я проводил, планируя этот ретрит, наполнял меня радостью. Я чувствовал глубокую уверенность. В какие-то моменты я даже боялся, что в порыве воодушевления разболтаю свой секрет, особенно когда был с Цокньи Ринпоче. Из всех моих братьев он ближе всего мне по возрасту, и я рассказывал ему о своей жизни больше, чем кому-либо еще.

Когда я вышел за ворота Тергара, это так сильно подействовало на меня – как шок, как молния, мгновенно поразившая обезьяний ум, – что на минуту вся болтовня, все концептуальные комментарии резко прекратились. Прервались. И это чувство оказалось прекрасным. Ум за пределами слов, за пределами концепций. Озаряющий, яркий. Но потом не приехало такси, я поскользнулся в грязи и испугался, что меня увидят, у меня не было помощника… Нет, раздражение началось не так. Это слишком простое объяснение. Я знал, что я – не ярлык «ринпоче» или какого-то другого титула. Но я думал, что эти иллюзорные реальности можно легко отбросить. В конце концов, они всего лишь представления, ничего больше. Они – пустотные концепции. Они не существуют на самом деле. Они – не часть моего истинного «я». Я подозревал, что эти идентичности могут жить во мне даже глубже, чем я распознавал их в рутине своих дней, но не представлял, до какой степени они освоились в моем теле. Поскольку они – вымышленные, составные, не неотъемлемые, их можно было преобразовать, но для этого требовалось больше усилий, больше времени и больше терпения, чем я мог предположить. Их действия нельзя остановить силой воли. С таким же успехом мы могли бы сказать: «Я пустотен, еда пустотна, голод пустотен», и потом умереть от голода, никому не принеся пользы.

Сидя на полу вокзала, я знал: раз эти ощущения так сильно меня беспокоят, значит, я неправильно воспринимаю самого себя. Так всегда действует страдание – наше ошибочное восприятие превращает нас в мишень. Я вспомнил, как в Юго-Восточной Азии наблюдал за людьми в парках, которые упражнялись в боевом искусстве тайцзи. Я смотрел на них, пораженный тем, что защита строилась на подвижности, а не на сопротивлении. Если вы мастер тайцзи, то удару соперника просто некуда приземлиться. То же верно и для мастера ума. Чем жестче наше чувство «я», тем проще стрелам попасть в нас. В кого попадают эти стрелы? Кого раздражают эти громкие звуки? Кто же еще, кроме высокого ламы с безупречными манерами, испытывает отвращение от запаха переполненных нечистотами туалетов и немытых человеческих тел? Жаль, что я не мог смотреть на этих нищих с той же любовью и уважением, которые испытываю к своим ученикам… но эти люди не обожают меня, они не кланяются передо мной и не уважают меня.

Но ты же этого и хотел! Да-да. Я знаю… но… Я все еще ношу свою шапку превосходства на своей превосходной голове, но никто этого не видит. Эти люди вокруг меня слепы к Мингьюру Ринпоче, не ведут себя подобающе, это приводит меня в замешательство, и я не знаю, что делать.

Я сидел неподвижно, и мое дыхание вернулось к обычному ритму. В течение нескольких лет я замечал свою растущую привязанность к роли учителя – растущую, как ракушки на днище корабля. Я получал большое удовольствие от того, что мог делиться Дхармой. Это было мое призвание и моя страсть. Но постепенно я стал чувствовать, что начинаю надуваться, как павлин, от всего того внимания, которое получаю во время путешествий по миру и от того, что со мной обращаются как с кем-то важным и особенным. Я почти ловил себя – почти – на том, что склоняюсь в сторону лести, как цветок поворачивается к солнцу. Такое отношение было приятно, но постепенно я осознал тайные опасности, которое оно с собой несет, и почувствовал, что сбиваюсь с курса. Отец много раз советовал мне отсекать привязанности как можно быстрее. Отчасти я ушел в этот ретрит, чтобы избавиться от привязанности к роли учителя. Мое молчаливое раздражение в отношении тех людей, которые меня окружали, было подобно фурункулу, который наконец лопнул, и теперь могло начаться исцеление.

Мне нужно было пошевелиться, и я встал, чтобы купить еще бутылку воды. Постоял у киоска. Пару минут ходил по вокзалу, потом вернулся на прежнее место. Семья, которую я угостил обедом, безмятежно дремала, дети использовали родителей как подушку. Я скучал по своей семье. Я скучал по ощущению того, что обо мне заботятся – не только по защите, но и по любви, и с трудом сдержал слезы.

Глава 11

Здравствуй, паника, мой старый друг

Я просидел в относительном спокойствии около часа, но потом чувство дискомфорта снова стало нарастать, словно шипами пронзая мне кожу. Вскоре я заключил, что этот кошмар превосходил даже панические атаки, от которых я страдал в детстве. Примерно в течение пяти лет, начиная с момента, как мне исполнилось девять, эти атаки вызывали непогода – град, гром, молнии, а также пребывание среди незнакомцев. У меня начинала кружиться голова, я чувствовал тошноту, потом замирал, как олень в свете фар. Горло сжималось, я терял дар речи и начинал потеть. Я буквально терял рассудок. Меня нельзя было успокоить, я не слышал логических объяснений взрослых, которым доверял. Не мог правильно оценить обстоятельства. Мой ум был охвачен страхом, и когда бушевал ветер, я трясся в углу, как больной щенок.

Я надеялся, что когда начну традиционный трехлетний ретрит в возрасте тринадцати лет и стану все время жить в монастыре, то чудесным образом перерасту эти приступы паники. Но они продолжались и часто предшествовали групповым медитациям. Дважды в день мы собиралась в зале для молитв и церемоний. Ритуалы сопровождались звуками длинных и очень громких бронзовых тибетских труб, перезвоном цимбал и большими и маленькими барабанами. Нас было около двадцати монахов, все рассаживались в одной комнате, наполненной густым дымом от благовоний. Определенно это было проявлением мира будд – спокойствия и молитвы, но не для меня. Однажды, когда звук превратился в угрожающее крещендо, мое горло сжалось, и я выбежал из этого вызывающего клаустрофобию алтарного зала в уединение своей комнаты. Паника захватывала мой ум как наступающая армия, и я ненавидел ее.

В личной встрече с Тай Ситу Ринпоче, настоятелем монастыря, я рассказал ему об этих панических атаках, о страхах и тревожности, сопровождающих их. Я сказал, что групповые медитации сводили меня с ума. Он ответил: «Когда омрачение негативной эмоции горит ярким пламенем, тогда и мудрость горит столь же ярко». Это воодушевило меня, но оказалось, что я неправильно его понял: я подумал, что мудрость означает более искусный и сложный подход к избавлению от паники. Я не сообразил, что доступ к мудрости открывается тогда, когда наши омрачения увеличиваются, как на большом экране. Мне казалось, что паника и мудрость несовместимы.

Самая сильная и последняя паническая атака случилась, когда мне было почти четырнадцать лет. Первый год ретрита подходил к концу. Я не мог стать больше, чем звук или страх, и чувствовал унижение от того, что и я сам, и другие считали меня слабым и хрупким. Но как знает любой обитатель ада ненависти, ничто не привязывает к объекту ненависти так, как его отторжение. Мне решительно не хотелось провести следующие два года в ретрите таким же образом. Я собирался использовать учения и практики и применить их к этой панике. В конце концов, убеждал я себя, если дерево со сломанной веткой не вечно, тогда определенно и моя паника не может быть вечной. Неужели проблема действительно была не в громе, граде и незнакомцах? Неужели такое сильное страдание внутри моего тела, а не только игрушка или ветка, также было результатом умственных искажений? Значит, как и учил Будда, в конечном счете мы самостоятельно создаем страдание?

Я провел три дня в одиночестве в своей комнате, наблюдая за умом. Просто наблюдая – не контролируя, не управляя. Просто наблюдал, чтобы убедиться наверняка: ничто не вечно, все находится в движении – восприятия, чувства, ощущения. Я осознал, что сам способствовал возвращению этих атак посредством двух проявлений сильного желания: отталкивая проблему, чтобы избавиться от нее, что только распаляло страх паники, как и страх самого страха; и притягивая, желая обрести то, что я считал противоположностью этого состояния. Мне казалось: если бы только я мог освободиться от паники, моя жизнь стала бы прекрасна. Я все еще делил мир на противоположности: плохой – хороший, светлый – темный, положительный – отрицательный. Я еще не понял, что счастье – не в жизни, свободной от проблем. Я начинал осознавать, как сам способствую своим мучениям, но этого было недостаточно, чтобы отпустить свои шаблоны. Я застрял в черном облаке паники и не мог отделить себя от него. Панические атаки прокатывались по мне как огромные валуны, сокрушая мою способность чувствовать что-либо, кроме их травмирующего давления. Но когда прошла самая сильная атака и я постарался изучить, что произошло, этот самый валун распался на куски и превратился в нечто мягкое и воздушное, как пена для бритья. Таким образом я на самом деле смог увидеть изменение в своем восприятии. Но чтобы закрепить его, мне надо было снова и снова убеждаться в непостоянстве.

Тогда каждый объект и событие стали возможностью осознать, что моя паника не была чем-то вечным: каждое дыхание, каждый звук, каждое ощущение. Дерево за моим окном состарится и умрет. Селдже Ринпоче уже стар и умрет. Изображения божеств в комнате для молитв разрушатся, щенки по соседству вырастут. Мой голос меняется. Времена года сменяют друг друга. Муссонные дожди прекратятся. Чем больше я исследовал преходящую природу всех явлений, тем сильнее убеждался в том, что моя паника – это еще одно временное облако, и через какое-то время я уже не считал ее тем единственным явлением в мире, которое никогда не изменится. Хорошо, это тоже может измениться. У этого облака нет якоря. И что теперь? Только то, что оно может измениться, не означает, что это произойдет.

Но теперь я учился тому, чтобы покоиться в осознавании, и все больше доверял познающему качеству ума, выходящего за пределы концепций. То, что я возвращал ум от блуждания среди чувственных объектов или проблем, не значило, что он исчезал или умирал. Совсем наоборот. То, что я выводил ум из его вовлеченности в бесконечный ряд конкретных объектов, мыслей или проблем, делало его больше: необъятным, ясным и превосходящим воображение.

Я понял: если я позволю панике остаться и буду пребывать в состоянии осознавания, то увижу, что она – всего лишь игра моего ума. Таким образом, паника освободит саму себя, а это подразумевает, что и она сама, и наши мысли, и эмоции уже свободны в себе и от себя. Именно изменение восприятия, а не какая-то внешняя сила приносит освобождение. Я увидел, что сосредоточение на панике или любой другой проблеме с целью избавиться от нее, неэффективно. Мы позволяем ей быть, а потом появляется следующее облако, потом оно уходит, и накатывают волны спокойствия, и накатывают волны беспокойства. Жизненные проблемы никогда не заканчиваются, те, кого я люблю, не будут жить вечно, и я столкнусь с новыми страхами и тревогами. Но если я буду пребывать в состоянии осознавания, со мной все будет хорошо. Я смогу справиться с любыми волнами и облаками, я смогу оседлать и кататься на них, играть с ними, они будут сбивать меня с ног, но я выплыву. Я не попадусь в ловушку. Наконец я нашел единственный надежный способ освобождения от страдания: не пытаться избавиться от проблемы. Тогда волна не будет пытаться избавиться от меня. Она здесь, но не причинит мне вреда. Важное понимание пришло из размышлений о непостоянстве. Мои мысли не вечны, это тело меняется, дыхание меняется. Моя паника меняется, жизнь, к которой я стремлюсь, изменится. Все наши переживания возникают и растворяются, как волны на поверхности океана. Постепенно я перестал воспринимать панику как непоколебимую железную глыбу и обрел более широкий, безличностный взгляд на вечное движение: облака, растения, самолеты, люди приходят и уходят, возникают и исчезают, живот расширяется, потом сокращается.

Я увидел, что мне надо не избавляться от паники, а познакомиться с чувством закостенелого «я», которое пытается удержать все на месте. Я мог позволить ей жить своей собственной жизнью. Она растворится навсегда или, возможно, будет возникать снова и снова – в любом случае я могу с ней жить. И я увидел, что даже если избавлюсь от паники, придут другие волны, и всегда будут возникать сложные обстоятельства, печали, болезни, тревоги и сильные эмоции. Но если мы не зацикливаемся на них, эти проблемы повседневной жизни смогут вернуться в больший, безбрежный океан ума. Пытаться остановить волны – словно пытаться остановить ум или удержать воздух в руках. Это невозможно.

С момента последней панической атаки я больше не сталкивался с равным по силе страданием и не думал, что это возможно. Я хотел уйти в странствующий ретрит именно из-за его трудности. Но, справившись с паникой, я предполагал, что уже никакие препятствия не одержат верх над моими усилиями. Я убил дракона, увидев его истинную природу, и более двадцати лет все эти демоны держались в стороне – пока я не столкнулся с мучительным смущением и страхом быть отвергнутым, которые впервые испытал на вокзале в Гае и которые усилились здесь, в Варанаси.

Будучи ребенком, я принял тот факт, что страх паники может вызвать атаку, как будто сила воображения заставляла событие материализоваться. Поэтому страх тоже стал врагом – еще одно мучение, которое я отвергал и презирал. Мне хотелось избавиться от тех своих качеств, которые мне не нравились, хотелось выбросить их, как мусор. Я не понимал их важности в качестве удобрения для моего душевного здоровья.

Теперь, сидя на полу на вокзале, я видел, как страх поднимается, словно пар, в пространстве между мной и другими. Мое отношение к тем, кто сейчас меня окружал, как к другим превратило их в предзнаменование бедствия. Для того чтобы устранить страх, мне нужно было стать другим – то есть умереть как Мингьюр Ринпоче. Но в этот момент – а не прошло и сорока восьми часов, как я покинул дом и впервые оказался один – вопреки моим наивным ожиданиям, что я мгновенно смогу отказаться от своих идентичностей, они стали еще более прочными. Но я отпустил панические атаки и позволил тогдашнему мальчику умереть. Когда-то я думал, что паника будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, но оказалось, что и она была, по сути, пустотна. Мои роли были, по сути, пустотны, но то, что я переживал их, значило, что они не были «ничто». Они дремали довольно долго. Я не ожидал, что спящие драконы проснутся в самом начале моего путешествия, но теперь, когда они проявились, я приветствовал возможность увидеть их в дневном свете. Я отметил все это, а потом решил: на сегодня я сделал все, что было в моих силах. Вместо того чтобы проводить ночь в общем зале ожидания, я вернулся в комнату отдыха, снова заплатив сто рупий за следующие двенадцать часов.

«Я не мое смущение, – сказал я себе, – не мое заблуждение и не моя паранойя», – даже если эти чувства казались такими прочными, что по ним можно было похлопать рукой. Монах Нагасена согласился с этим, утверждая, что в силу его тела, чувств и восприятия и так далее Нагасена существует как обозначение, общепринятое употребление, имя. Но в конечном счете никакой личности обнаружить нельзя.

Но, но…

Свою вторую ночь в Варанаси я снова встретил на койке в комнате отдыха, на этот раз в умственной стойке маленького боксера. Кулаки подняты, я борюсь с Нагасеной, подобно тому, как ребенком я спорил со своим наставником Селдже Ринпоче, настаивая: «Я здесь. Я существую. Как меня может не быть?» Снова и снова он говорил мне: «Ты здесь, и ты не здесь. И то и другое. Как джутовая веревка и веревка из пепла. Одинаковые и разные».

Клубки джутовых веревок, которые часто можно увидеть в Индии и Непале, иногда используют в качестве топлива при приготовлении пищи. Когда веревка сгорает, она превращается в пепел. Ее форма остается такой же, но она уже лишена былой материальной плотности.

Селдже Ринпоче сравнил джутовую веревку с «я», а веревку из пепла – с простым «я». Такое простое «я» – это полностью функционирующее «я», очищенное от эгоистичных соображений. Это пробужденная самость, освобожденная от цепляния, и таким образом, не привязанная к ярлыкам, составляющим нашу идентичность. Это здоровая самость, которая руководствуется здравым смыслом. Простое означает, что ошибочное восприятие неизменного «я» устранено, и проявление такой простой самости больше похоже на голограмму, видимую форму, которую не притягивают привычные шаблоны цепляния и склонность объединять нашу идентичность с внешними явлениями.

У всех нас есть части тела, эмоции и восприятия, которые перечислил Нагасена, но он утверждал, что они не дают в сумме целостное, неотъемлемое «я». Таким образом, возможно функционировать как простое «я», лишенное ложных представлений о самости и свободное от ошибочных взглядов – особенно от ошибочного мнения, что совокупность частей составляет что-то настоящее и независимое, не зависящее от обстоятельств. Мы сами делаем себя жертвами ложных идентичностей. Когда мы ошибочно принимаем все кусочки за сущностное, неизменное «я», тогда мы передаем бразды правления эго. Но мы можем заставить его работать от нашего имени здоровым, конструктивным образом. Простое «я» функционирует без привязанности; оно не старается манипулировать миром ради собственного удовлетворения.

Мы стремимся к освобождению, проистекающему из распознавания «я», не ограниченного цеплянием и, таким образом, способного постигнуть свое изначальное состояние. Тогда почему я оказался в этом путешествии и к чему стремлюсь? Прямо сейчас я пытаюсь отказаться от иллюзорных шапок, которые ношу на иллюзорной голове и которые живут внутри этого ума, искажаемого заблуждением и запутанного ошибочным восприятием. Шапки, которые никогда не существовали, все они – ложные идентичности, созданные умом ложной идентичности, поддерживаемой вымышленным «я», укрепленным искаженными восприятиями, которые поддерживаются привычкой… И поскольку они не настоящие, они могут проходить, и я не застреваю и не застряну в них. Я брошу их в костер. Я швырну свернутую веревку этих идентичностей в пламя. А потом? Обращусь ли я в пепел, стану «просто Мингьюром Ринпоче»? Или я просто стану трупом – живым или мертвым? Быть живым и не пробудиться к истине о пустотности – все равно что присоединиться к ходячим мертвецам.

Я лежал на койке – уже не веревка, еще не пепел, но что-то между ними.

Глава 12

День на гхатах

В свой третий день в Варанаси я вышел из вокзальной комнаты отдыха и отправился на гхаты, где сжигали мертвецов, в восьми километрах от вокзала. Каждый гхат – это ряд высоких вырезанных в камне ступеней, которые спускаются к Гангу. В Варанаси их больше восьмидесяти, и они образуют сакральное сердце индуизма.

Я шел по дороге вдоль реки ни быстро, ни медленно, но вскоре ощущение движения превратилось в расслабленную медитацию во время ходьбы. Я расширил осознавание, чтобы включить в него переживание движения. Я замечал ощущения в ногах и ступнях, когда они двигались, звук шаркающих стоп по пыльной дороге, цвета и сильные запахи. Какое-то время я обращал внимание на эти впечатления и позволял осознаванию двигаться вместе с ними. Спустя пару минут оно расширилось еще больше и стало включать мысли и впечатления, которые проносились через мой ум. Мысли не обязательно служат помехой для практики; благодаря осознаванию их точно так же можно использовать в качестве опоры для медитации, как и дыхание. Я раскрыл ум и позволил всем переживаниям течь сквозь него так же, как облака разных форм и размеров движутся по небу.

Я вспоминал свой последний визит на гхаты, и движение тела – как я поднимаю, двигаю и ставлю одну ступню перед другой – сопровождало движение мыслей. Несколько лет назад я приехал сюда со свитой монахов и пятнадцатью – двадцатью учениками. Мы остановились в четырехзвездочном отеле в Старом городе. (Поднимаю, двигаю, опускаю.) В первое же утро у нас была запланирована поездка на лодке вдоль Ганга. Я вошел в лобби отеля, монахи и ученики приветствовали меня улыбками и сложенными у груди руками, а заодно и поклоном, некоторые поднесли белые церемониальные шарфы. (Поднимаю, двигаю, опускаю.) Я сел в лимузин, и меня отвезли к реке, где нас уже ждала большая лодка. Вышитая ткань и подушки украшали деревянное сиденье, предназначенное для меня. (Поднимаю, двигаю, опускаю.) Гребец вывел лодку далеко от берега, солнце окрасило известняковые ступени розовым, и люди стали собираться на берегу для утренних омовений. (Поднимаю, двигаю, опускаю.) Мы купили гирлянды из цветов календулы и бросили их в реку как подношение для тех, кто только что умер, а также поднесли зажженные свечи на пальмовых листьях, запустив их в воду.

Паломники приезжают издалека, чтобы искупаться в этом месте Ганга. Они приходят, чтобы очистить свои души (поднимаю, двигаю, опускаю) и освободиться от круговорота сансары. Смерть в Варанаси считается благословением, и гостиницы заполнены набожными индуистами, которые стекаются сюда, чтобы умереть и быть кремированными на берегу реки. Семьи, у которых есть такая возможность, привозят сюда усопших и кладут их тела на погребальные костры, чтобы пепел унесло в священные воды. В воздухе висит запах благовоний и горелой плоти. Мы вернулись в отель и сели за длинный стол в пышном саду, где официанты в тюрбанах подносили нам блюда со свежими фруктами, йогуртом, круассанами и латте. (Поднимаю, двигаю, опускаю.) Сейчас я заметил, что прошла всего лишь пара дней, как я покинул Тергар, но это воспоминание, казалось, принадлежит уже другим временам. Потом я подумал об одном из своих любимых учителей, Ньошуле Кхене Ринпоче. Никто никогда не ходил по этой земле с большей легкостью, чем он. Он двигался с грацией фигуриста. Казалось, его ступни не поднимаются и опускаются, а скользят. Из всех моих коренных учителей только он жил на улице как садху. Он был скромного происхождения и едва не погиб во время бегства из Тибета; он знал голод и просил подаяние. Титул кхен означает продвинутого практика, который также обладает глубоким знанием традиционных текстов. Поскольку его не распознали как тулку, реинкарнацию мастера, Ньошул Ринпоче не унаследовал обязанностей из прошлого, и у него было меньше формальных обязательств, чем у других именитых лам.

Я знал, что Кхен Ринпоче был особенно дорог моему отцу. Он никогда не говорил об этом, но простое упоминание Ньошула Кхена Ринпоче так явно наполняло его счастьем, при звуке этого имени на лице отца всегда появлялась самая радостная улыбка. Я встретил Кхена Ринпоче в 1991 году, когда мне было семнадцать лет. У меня был перерыв между первым трехлетним ретритом и следующим, и меня пригласили в Бутан на церемонию кремации великого мастера тибетского буддизма Дилго Кхьенце Ринпоче. Поскольку Кхен Ринпоче жил в Бутане, я встретился с ним. В тот раз я упомянул о своем желании учиться у него, но в итоге это случилось гораздо позже. Он жил на улицах задолго до того, как я стал его учеником, но я вырос, слушая истории о том, как Кхен Ринпоче решил стать нищим.

Как-то в конце 1960-х годов Шестнадцатый Кармапа, глава школы карма кагью тибетского буддизма, и Кхен Ринпоче были приглашены на конференцию в Дели, где собрались высокие ламы и представители монастырей. Целью встречи было обсуждение судьбы Тибета и тибетской общины в изгнании. Когда они столкнулись, Кармапа посмотрел на Кхена Ринпоче с большой любовью и сказал немного поддразнивающим тоном: «Вы кхенпо. Вам не стоит заниматься политикой». Ньошул Ринпоче принял это близко к сердцу. Вскоре после этого один монастырь попросил его стать личным наставником одного из их тулку. Кхен Ринпоче согласился. Тулку, которому было около двадцати лет, нужно было поехать в Калькутту, и он попросил Ньошула Кхена сопровождать его. Молодой человек забронировал номер в пятизвездочном отеле. Два или три дня спустя он сказал, что у него есть дела в городе. «Вы оставайтесь здесь, – сказал он своему наставнику, – а я приду через пару часов». Но так и не вернулся. У Кхена Ринпоче не было денег, а счет за проживание уже был весьма впечатляющим. Еще день или два спустя он объяснил ситуацию менеджеру отеля. Тот был в ярости, но в конце концов сказал: «Ты можешь мыть посуду и так отрабатывать долг».

Ньошул Кхен не говорил на хинди, но ему нравилась работа, и он спокойно жил в комнате для прислуги. Тем временем люди заволновались, куда он пропал. Спустя три недели его нашли в отеле, оплатили счета и вернули в монастырь. В этот момент он решил снова увидеть Шестнадцатого Кармапу и поехал в Румтек, главную резиденцию Его Святейшества в Сиккиме.

Кармапа сказал: «Кхенпо, вам так повезло. Вы знаете, почему вам повезло?»

Ньошул Ринпоче ответил: «Нет, не знаю. Почему же?»

«Потому что, – сказал ему Кармапа, – вас уволил тулку, и теперь вы свободны».

Кхенпо вернулся в свою комнату, все еще размышляя о том, почему же ему повезло. Он размышлял о своих встречах с Кармапой: «Сначала он сказал, что мне не стоит заниматься политикой. Теперь он говорит, что мне повезло». Неожиданно он подумал: «Я всю жизнь тренировался в искусстве превращать препятствия в возможности. Сегодня я наконец понял это. Я воспользуюсь тем, что у меня нет работы, нет денег и нет обязательств».

В этот момент он принял решение странствовать. В течение трех лет Ринпоче чередовал жизнь в монастыре с жизнью садху на улице. Все в Ньошуле Кхене вдохновляло меня: его способность грациозно ходить, постоянно удерживать осознавание, учить, а также жить, как нищий. Он умер двенадцать лет назад, и сейчас я скучал по нему больше, чем когда-либо прежде. Жаль, что я не расспросил его о жизни садху.

Я отошел от реки, чтобы подняться по узкой дорожке, которая вела на верх гхатов. В этом районе много магазинчиков с одеждой, и я остановился, чтобы купить одеяние садху. Я выбрал два отреза крашенного шафраном хлопка: один – чтобы обернуть вокруг талии как дхоти, другой – чтобы накинуть на плечи. Я не стал надевать их прямо в магазине, но положил в рюкзак. Пусть я дерзко отвечал царю Менандру, утверждая, что я – не мои одежды, но сейчас стало очевидно, что часть моей идентичности жила в отрезе бордового хлопка размером два на три метра. Несмотря на то что отказ от монашеских одежд мог означать смерть, к которой я так стремился, я просто не был к этому готов. Мне стало любопытно, сменил ли Кхен Ринпоче свои бордовые накидки на одеяние садху. Жаль, я не спросил. Интересно, были ли у него сандалии или он ходил босиком?

Я прошел где-то полпути по ступенькам одного гхата, когда наткнулся на чайный ларек в тени. Заказал сладкий масала чай и стал смотреть на набережную, которая тянулась вдоль реки. Для большинства туристов было слишком жарко, а обезьяны, как всегда, выглядывали, чем бы поживиться. Несколько садху и обнаженных, покрытых пеплом шиваитов – индуистов, которые почитают Шиву как верховного бога, – медленно передвигались под испепеляющим зноем со своими бренчащими трезубцами.

Сидя в чайной, я снова находился в промежутке, как и в любой другой момент в последние два дня. То, что на мне все еще были тибетские одежды, лишь подчеркивало это. Я уже много раз посещал гхаты, и благодаря тому, что обстановка была мне знакома, эта чашка чая стала расслабленным перерывом перед тем, как я вернусь в шумный и переполненный вокзал и приступлю к своему ретриту или продолжу ретрит, который уже начал и в котором нахожусь прямо сейчас. Я все еще чувствовал себя не в своей тарелке, когда самостоятельно заказывал чай и вручал деньги, но в данный момент наслаждался спокойствием.

В тибетской традиции мы обращаем внимание на три аспекта ретрита: внешний, внутренний и тайный. Внешний относится к окружающей обстановке. Какие-то условия более, чем другие, способствуют прерыванию наших повторяющихся привычек и изучению внутреннего пейзажа ума. Но путь Дхармы побуждает нас развивать врожденные, неизменные качества, не зависящие от внешних ситуаций. Если у нас есть возможность оказаться в таких благоприятных обстоятельствах, чудесно. Это очень полезно, особенно для новичков. Но было бы неправильно считать окружающую обстановку настоятельной необходимостью. Что на самом деле важно – так это готовность познать глубины своего ума.

Я был уверен, что при правильном намерении вокзал в Варанаси – столь же совершенное место для медитации, как зал в храме или цветущий сад. В конце концов, я не новичок, и восприятие определяет обстановку, а не наоборот. Однако вокзал в Гае, поезд до Варанаси и потом сидение на полу с бездомными поколебали мое умственное спокойствие. Теперь мне надо было переместить свое тело туда, где мой ум обрел бы равновесие. И опять же не было смысла притворяться, что я могу вынести больше, чем на самом деле способен.

Внутренний ретрит относится к физическому телу. Поскольку мы увеличиваем или уменьшаем страдание через физические действия и речь, внутренний ретрит означает, что мы создаем такую обстановку, которая ограждает нас от сплетен и злословия, от веществ, которые замутняют ум, или от бытовых ситуаций, в которых проявляются леность или нетерпение.

Еще с детства я соблюдал обеты, которые направляли мое поведение и речь, и моя дисциплина никогда не нарушалась. Я также знал, что мне придется проводить различие между нарушением культурных условностей и настоящим нарушением обетов. Например, если тулку сидит на полу – это противоречит тибетским обычаям. В некоторых монашеских традициях еду не подают после полудня; в других вечером можно глотать жидкую пищу – пить сок или суп, – но нельзя жевать. Я вегетарианец, но во время своего ретрита был готов есть все, что мне подадут, и не собирался контролировать график приема пищи. Главные обеты, которые относятся к непричинению вреда, воровству, лжи и так далее, – это не просто определенные правила поведения. Они способствуют бдительности и помогают осознать те склонности, которые ведут к цеплянию. Признавая нарушение обета и признаваясь в этом, мы очищаем ум и восстанавливаем кармическое равновесие. Но если не отсечь саму привязанность, нежелательное поведение будет повторяться.

Когда я был маленьким и жил в Наги Гомпе, у моего отца был ученик из Германии. Он обладал самым дорогим горным велосипедом, который только можно было купить за деньги, и ездил на нем из Катманду в Наги Гомпу, и не по узкой грязной тропинке, а через лес. Он перепрыгивал на нем канавы и ручьи и иногда взбирался прямо на вершину горы Шивапури, что позади монастыря. Казалось, велосипед летит по воздуху, а колеса его не касаются земли. Этот человек был таким прекрасным велосипедистом, что иногда спорил с непальцами на деньги, кто быстрее спустится в долину.

Однажды он сказал моему отцу: «Я слушал, как вы учите о важности умения все отпускать, и не знаю теперь, что мне делать с велосипедом».

Отец ответил: «Я знаю, ты любишь свой велосипед. Но если ты избавишься от него, это не поможет тебе отпустить привязанность. На самом деле, она может даже усилиться».

Этот человек испытал одновременно и облегчение, и замешательство. Отец объяснил, что желание избавиться от чего-либо тоже возникает из зациклившегося ума. «Если ты испытываешь привязанность к велосипеду и отказываешься от него, твой ум прикипит к этому объекту – твой он или нет – и, возможно, ты даже будешь гордиться своим поступком. Если ты не будешь работать с привязанностью, ум будет цепляться то за одну вещь, то за другую. Тебе нужно отсечь ее, и тогда ты будешь волен выбирать, оставить себе велосипед или нет. Не отталкивай, не притягивай. Выбирай середину, и постепенно ты преобразуешь привязанность в открытый ум, который позволит сделать правильный выбор».

Что касается внутреннего ретрита, я знал, что, оказавшись один на один с миром, столкнусь с новыми для себя ситуациями и что буддийские одежды до определенной степени помогали мне сохранять мои обеты. Обменять их на новые накидки йогина значило отказаться от этой защиты. В тот момент я чувствовал себя слишком уязвимым, чтобы сделать это. Несмотря на то что никто здесь не реагировал на мои бордовые одежды и не размышлял о моем статусе, для меня самого они были как свидетель. Пока я продолжу их носить.

Тайный ретрит относится к намерениям. Я принял обеты всю жизнь помогать существам достигать освобождения от ими же созданного страдания и знакомить их с присущей им мудростью. В этом ретрите мое намерение было таким же, как и во всех других медитативных уединениях и практиках, которые я выполнял.

Я удивился, когда несколько западных учеников попросили меня объяснить преимущества странствующего ретрита. Им это казалось чем-то эгоистичным, но такая мысль никогда не возникла бы у тибетца. Почему бы не остаться и не продолжать учить Дхарме – чтобы помогать другим пробудиться? Еще можно было бы поддерживать усилия по очистке подземных вод в Бодхгае или выступать за образование для девочек. Так много веских причин быть здесь, зачем же уходить в ретрит одному?

Многие люди стараются сделать мир лучше. Их намерения достойны восхищения, но все же они стремятся изменить все вокруг, но не себя. На самом деле, сделать мир лучше – значит самому стать лучше. Кто развивает технологии, которые загрязняют воздух и воду токсичными отходами? Как мы, люди, стали безразличны к бедственному положению беженцев, и почему нас не трогает страдание животных, выращенных на убой? Пока мы не изменим себя, мы подобны толпе рассерженных людей, которые требуют мира. Для того чтобы делать мир лучше, мы должны твердо стоять на ногах. Сейчас больше, чем когда-либо, я верю в подход Ганди: стань сам той переменой, которую хочешь увидеть в обществе. Ничто не может быть более важным в двадцать первом веке и в более отдаленном будущем, чем личное преображение. Это наша единственная надежда. Меняя себя, мы меняем мир. Вот почему я оказался в этом ретрите – чтобы более полно развить свою способность знакомить других с их собственной мудростью, с их способностью к гармоничной жизни.

Я подумал об одном своем знакомом, который приехал из Америки в Индию по студенческой программе обмена. Он захотел посмотреть на гхаты, и его повезли по Гангу на маленькой лодке. Он бы потрясен и даже испытал отвращение, увидев, как люди моются и прополаскивают рот совсем неподалеку от того места, где сжигали тела и развеивали пепел. Полуобгорелое человеческое тело проплыло мимо них, и американец был раздавлен силой своего переживания. До сих пор этот человек полагал, что духовный путь связан с упорядоченностью – что он чистый, приятный и спокойный, и ассоциировал его с безукоризненными монастырями традиции дзен и молчаливыми медитациями. В тот день он получил урок о том, что духовная реальность неотделима от повседневной жизни, и если он хочет узнать хоть что-то важное о себе и о мире, ему придется совершить путешествие вглубь себя.

Возвращаясь на вокзал, я сделал круг по дороге, проходившей дальше от реки. Остановился, чтобы купить упаковку лапши быстрого приготовления, и съел ее прямо из пакета. Дорога петляла по живописным зеленым окрестностям, где было меньше людей и машин. Стояла невыносимая жара, и мне не хватало тени зонта. На пустыре за дорогой я увидел двух маленьких лошадей и остановился посмотреть на них. За ними тянулось поле буйной растительности. Словно для того чтобы доказать, что трава у соседа всегда зеленее, они протянули шеи через перекладины забора пастбища и начали есть растения на другой его стороне. Прямо как мы! Все время желаем того, чего у нас нет. Эта трава лучше, чем та, – и так все дни напролет.

Наше постоянное возбуждение раскрывает глубокую неудовлетворенность, которая никогда полностью не исчезает, – за исключением пиковых переживаний, когда мы оказываемся здесь и сейчас. Нам не дает покоя аромат чего-то лучшего, того, что находится неподалеку, но вне нашей досягаемости. Это как субфебрильная лихорадка. Недостаточно серьезно, чтобы пойти к врачу, но и не совсем нормально. Мы убеждены, что идеальная температура, или идеальный партнер, или работа находятся прямо здесь, за углом или за забором. Мы воображаем, что наши импульсивные желания станут слабее; мы перерастем незрелые влечения, новые друзья или работа спасут нас от разрушающей ненависти к себе, от одиночества или от ощущения, что мы постоянно совершаем ошибки. Эти мечты о переменах к лучшему никуда не исчезают, даже несмотря на то, что очень редко воплощаются в жизнь. Но наши фантазии и желания всегда направлены к счастью и прочь от страдания.

Хотя наши мечты могут и не исполниться, это стремление к счастью и отсутствию страдания указывает на одно наше неотъемлемое качество. Даже ошибочное или разрушительное поведение, как, например, воровство, неподобающие сексуальные отношения или употребление веществ, вызывающих зависимость, вызвано нашим стремлением к счастью. Всеобщее стремление к счастью – отражение наших благих качеств, присущих нам изначально. Как бы мы ни ошибались в способах достижения счастья, тяга к нему опирается на врожденную потребность в заботе, комфорте и чувстве благополучия и указывает на то, что оно возникает из самого сердца нашего существа. Оно не могло бы возникнуть из веры в доброту, или из религиозной догмы, или из общественных ценностей. Верования и ценности – это концепции, а значит, подвержены переменам. Эта установка быть добрыми по отношению к самим себе – или то, что мы называем основополагающей добротой, – всегда с нами, так же, как и осознавание, понимаем мы это или нет. Она всегда с нами.

Чем лучше мы знакомимся с осознаванием, тем больший доступ получаем к своей собственной способности любить. Любящая доброта и сострадание – это естественные проявления осознавания, потому что подлинные проявления открытого сердца превосходят концептуальные представления и отношения и существуют за пределами двойственности, за пределами слов и логики. Те же качества относятся и к осознаванию, и чем больше мы покоимся в нем, тем более обширными и безграничными становятся наши любовь и сострадание.

Я знал учения. Доверял им. В той или иной степени испытывал их на собственном опыте. Но разница между «я никогда не был один» и «я оказался совершенно один» вызвала неожиданно сильное потрясение. Я испытывал такие страх и напряжение, которых не чувствовал уже много лет. В такие моменты все иллюзии о том, что у нас есть надежная опора под ногами – хотя бы в виде вокзального перрона, – исчезают. Что мы сделаем? Сможем ли воспользоваться непревзойденной возможностью и исследовать эту новую и безграничную территорию ума, которая на самом деле присутствует всегда? Гораздо чаще мы изо всех сил стараемся как можно быстрее вернуться к четко определенным умственным или физическим границам знакомого нам мира.

Вокзал в Гае подарил мне хороший шанс проскользнуть в просвет, который был создан этим разрывом, и пережить необусловленное «я» – исследовать реальность в тот промежуток времени, когда цепляющийся ум был уничтожен потрясением, и до того, как он снова вернулся к жизни. За час до этого острые ощущения, которые я испытывал, спускаясь на цыпочках по ступеням своего дома и ускользая от глаз сторожа, а также мой побег через ворота Тергара тоже пошатнули мой концептуальный ум. Однако в тот момент я был способен распознать состояние ума, свободного от предубеждений. Это позволило сияющим, знающим качествам обнаженного ума проявиться и способствовало одухотворенному началу путешествия. Но потом я поскользнулся в грязи… и такси не приехало… и… этот проблеск пустотности угас, как исчезающая радуга.

Я не смог воспользоваться преимуществом этого разрыва. Я не мог позволить себе пребывать в этом свободном пространстве и вместо этого изо всех сил старался снова обрести чувство «я». В тот момент это значило как можно быстрее восстановить представление о себе как о Мингьюре Ринпоче.

Эти перерывы в деятельности ума нельзя распознать с помощью усилия. Однако мы можем развивать чувствительность к их присутствию, особенно когда они возникают в обыденных ситуациях, например при чихании. Во многих культурах считается: в тот момент, когда мы чихаем, в нас может вселиться злой дух или душа может вылететь из тела. Это указывает на то, что, как и в тибетской традиции, чихание определяется как перерыв в привычной болтовне ума, разрыв. «Аа-пчхи!» – на долю секунды поток ума прерывается. Болтающий ум замолкает. Он не может сосуществовать с чихом. Это настоящее благословение.

Внезапно испугаться, увидеть дикое животное, поскользнуться и упасть, услышать угрожающий жизни диагноз, увидеть чудо природы или выдающееся произведение искусства – все, что заставляет наше сердце на мгновение замереть, действует одинаково. Но мы, как правило, направляем ум на источник нашей реакции, но не на сам ум. А значит, не можем распознать в этот момент его ясную, пустотную природу. Тем не менее важно знать, что у каждого из нас случаются эти проблески обнаженного ума. И мы можем научиться замечать их.

Если мы начнем исследовать эти мгновения, то будем поражены, узнав, как часто в повседневной жизни случаются моменты остановки ума. И мы можем использовать эти естественные события, чтобы получить удивительные знания о своей истинной природе. С этими вспышками обнаженного ума происходит мини-смерть. На мгновение то «я», которое мы отождествляем со своим существованием, прекращается. То «я», которое определяет нашу идентичность и управляет нами, временно умирает. Но мы не превращаемся в ничто; мы превращаемся в бессмертное осознавание.

Зевота или предельные физические нагрузки действуют так же, как чихание. Если мы внезапно остановимся во время пробежки или других усилий, эффект будет таким же. Как только мы познакомимся с физическими событиями, которые останавливают ум, мы можем исследовать аналогичные умственные состояния, возникающие в других ситуациях – например, когда мы радуемся, покидая в пятницу вечером офис после напряженной рабочей недели.

Многие люди боятся, что уничтожение концептуального ума ведет к «ничто». На самом деле оно раскрывает сияющую пустотность ума, которая присутствует всегда и также сопровождает нас в момент физической смерти. Познакомившись с процессом умирания до того, как умрем, мы понимаем, что умирание – это перерождение. Распознавание сияющей пустотности – это распознавание смерти. Если мы познакомимся с ней сейчас, то не будем так страшиться утратить свое тело, потому что, когда мы утрачиваем его, остается только пустотность. На чем это основано? На том факте, что она изначальна, не создана нашим умом. Все обусловленные вещи рано или поздно исчезают. Уверенность в необусловленной реальности может прийти только с опытом. Когда мы начинаем обращать внимание на свой повседневный ум, вымышленная версия нас самих распадается – но мы не умираем, и, возможно, нам захочется узнать, что же остается.

Важный вопрос, занимающий многих западных людей, таков: продолжает ли жить какая-то часть нас, когда мы физически умираем? Если мы можем соединиться с какой-либо гранью реальности, которая выходит за пределы обычного думающего ума, тогда мы должны спросить, откуда и как она возникает. Если посредством подобного изучения мы сможем убедиться, что у такой реальности нет начала, тогда, возможно, мы сможем принять и то, что у нее нет конца. Нам вовсе не требуются драматические, судьбоносные переживания сияющей пустотности, чтобы исследовать этот вопрос. Мы можем начать с чихания, зевоты или обращать внимание на нюансы вдоха и выдоха – все, что естественным образом содержит в себе разрыв. Но для того чтобы это исследование куда-нибудь привело нас, мы должны быть готовы расслабить зациклившийся ум и отпустить свои представления о том, что реально. Отпускать – это уже само по себе пример умирания. Но распознавание этого умирания и позволяет нам свободно существовать в непрерывном цикле умирания и перерождения.

Помимо мини-смертей, которые происходят с проблесками пустотности, глубокий опыт умирания дарит нам сон. Его можно понимать как своего рода промежуточную смерть, которая подводит нас еще на один шаг ближе к окончательной большой смерти, происходящей с распадом нашего тела. И опять же только самого физического события недостаточно, польза от него приходит с распознаванием. Тренировать ум, чтобы он удерживал осознавание всего процесса засыпания, – нелегко. Но даже концептуальные изменения в том, как мы относимся к этому ежедневному событию, меняют наши отношения со смертью. Например, у тибетцев есть обычай переворачивать перед сном чашки вверх дном, что означает не только завершение этого дня, но и завершение всей жизни. Первым делом утром мы думаем: «Я жив, я могу видеть, могу слышать, могу чувствовать», потом переворачиваем чашку обратно. «Начинается новая жизнь, и я готов воспринимать». Утром ум свежий, и даже одно мгновение благодарности за то, что мы живы, может определить весь наш день и напомнить о непрерывном цикле жизни и смерти.

После долгой прогулки по жаре я снова вошел в здание вокзала, благодарный за то, что оказался в тени, и радуясь, что мне удалось купить накидки садху. Но был у меня и повод для беспокойства, поскольку в комнатах отдыха на вокзале запрещалось проводить более трех ночей подряд, и это была моя последняя ночь. Вернувшись в комнату, я лег на койку, испытывая одновременно усталость и тревогу. Как всегда, я решил выполнить медитацию перед сном, последнее упражнение по тренировке ума. Я был готов умереть для этого дня и с нетерпением ждал, что принесет мне перерождение завтра утром.

Глава 13

О сне и снах

Я начал медитацию со сканирования тела от макушки головы до пальцев ног, направляя осознавание на различные его участки и замечая, как развязываются узлы напряжения. Потом без усилий направил ум на растворение чувств, и они стали угасать: зрение, слух, обоняние, осязание…

Обычно мы считаем сон необходимым биологическим перерывом от жизни. Мы принимаем растворение восприятия за должное и не обращаем внимания на то, что происходит. Мы просто вырубаемся, словно пьяные или накачанные наркотиками. Но это растворение отражает физическое умирание. Каждую ночь мы фактически проходим через мини-смерть. Каждый вечер мы ложимся в постель с прочным чувством «я». Когда наше сознание угасает, связи, которые удерживали обусловленный ум вместе, распадаются.

Физическое прекращение работы той структуры, что лежит в основе тела, затрагивает и закрепленные параметры маленького «я», и это естественным образом выпускает нас в миры, расположенные далеко за границами жизни в бодрствовании.

Содержимое снов – не что иное, как творения нашего ума, но без того контроля и манипуляций, которые мы налагаем на них в течение дня.

Большинство из нас не могут отследить растворение чувств в процессе засыпания: в какой-то момент наше осознавание отключается, так же как и органы чувств. Чтобы научиться поддерживать состояние осознавания во время всего процесса, нужно много практики и необычайно чувствительный ум, такой, как у Его Святейшества Шестнадцатого Кармапы. Когда он говорил об осознавании, он имел в виду чистое, недвойственное осознавание, осознавание без наблюдателя. Я никогда не встречался с Шестнадцатым Кармапой, но один из моих старших братьев был его помощником и поделился со мной замечательной историей. Как-то Кармапа пригласил к себе великого монаха-ученого, исповедовавшего внесектарный подход, который был наставником Его Святейшества Далай-ламы. Кармапа хотел обсудить с ним одну трудность, с которой столкнулся в своей медитации. Мой брат подал им освежающие напитки, а потом спрятался за дверью, чтобы услышать разговор.

Кармапа сказал, что может поддерживать осознавание в течение всего дня и отследить растворение чувств почти до момента засыпания. После того как он засыпал, он снова оказывался в состоянии осознавания. Но он утрачивал его каждую ночь на несколько мгновений, прямо перед тем, как погрузиться в сон, и сейчас ему нужен был совет, как устранить это прерывание.

Почтенный гость был потрясен. Он никогда не встречался с таким поразительным непрерывным пребыванием в состоянии осознавания и тут же выполнил простирания перед Кармапой, живым воплощением мудрости. Потом он сказал Его Святейшеству, что не может ничего советовать ему, но они обсудили текст, в котором говорилось об уме, не проводящем различий между днем и ночью.

КАЖДУЮ НОЧЬ МЫ ФАКТИЧЕСКИ ПРОХОДИМ ЧЕРЕЗ МАЛЕНЬКУЮ СМЕРТЬ

Это очень вдохновляющая история, но я и близко не подошел к такой степени поддержания устойчивого осознавания. Пытаясь практиковать медитацию перед сном во время трехлетнего ретрита, я столкнулся с трудностями. Формальная программа отводила три месяца на то, чтобы научиться этой практике. Прошло уже девяносто дней, а я по-прежнему засыпал мертвым сном каждую ночь. Однажды мы должны были собраться в главном зале на общую молитву, которая начиналась в пять утра. Нам сказали встать в два часа ночи и практиковать в своих комнатах до общего собрания. Той ночью я плохо спал. Оказавшись в главном зале, я клевал носом. Я перепробовал все уловки, чтобы не заснуть – закатывал глаза вверх и вонзал ногти в бедра, но ничего не помогало. Потом я подумал: «Хорошо, попробуй сделать медитацию сна». Сначала мне показалось, что я словно падаю, потом мой ум успокоился, и я пребывал в медитативном осознавании около пяти минут, прежде чем утратил его и заснул. Через пару минут я проснулся и впервые смог наблюдать за своим осознаванием, пока снова засыпал.

Проснувшись, я почувствовал себя отдохнувшим, полным сил, мой ум был в состоянии медитации. Спокойный и расслабленный. Открытый и ясный. Такое случилось со мной впервые. Лучше всего у меня получается выполнять медитацию на засыпание во время формальной сессии, когда на меня нападает сонливость, и я позволяю себе заснуть, или же во время невообразимо долгих утомительных церемоний.

Я не сразу заснул в свою последнюю ночь в комнате отдыха на вокзале и в какой-то момент утратил осознавание. Потом мне приснился сон, который не принес успокоения: я шел из Катманду в свой родной городок в Нубри, путь, который мне приходилось проделывать множество раз. Пешком дорога занимает около восьми дней, приходится карабкаться по опасно узким тропинкам с видами на сияющие пики Гималаев. На некоторых отрезках тропа изгибается вдоль отвесных ущелий глубиной более трехсот метров, на дне которых шумит горная река. Зловещие валуны выступают из склона горы. Упадешь с этой тропы – и твое тело никогда не найдут.

Я шел по дороге, когда вдруг раздались резкие грохочущие звуки, сверху покатились валуны и раздавили меня. Я проснулся от страха. Сел на краю койки. Сердце глухо бьется, а рот пересох от жажды. Я оглядел ряды кроватей, на которых спали мужчины, некоторые громко храпели. Мне не удалось пробудиться во сне и осознать, что меня раздавили валуны. Я среагировал как беспомощная жертва. Я чувствовал облегчение, оказавшись вне кошмара, но все еще был почти в слезах, пытаясь убедить себя, что этот сон был проявлением иррациональных страхов, а не служил дурным предзнаменованием для моего путешествия.

Когда мы практикуем осознанные сновидения, мы учимся просыпаться во сне и знать, что видим сон. Мы часто говорим о просветлении как о пробуждении – это означает, что мы начинаем видеть реальность такой, какая она есть. День или ночь, смысл один: проснись! Если на нас падают камни и мы распознаем это как сон, тогда можем отскочить в сторону или прыгнуть с обрыва в реку и не пострадать. Мы уже знаем, что во сне возможно все: падение, полет, встречи с умершими, изменение форм и т. д. Мы знаем, что реальность сновидений не ведает ограничений. Но даже осознавая, что наше тело во сне возникает из нашего собственного ума, мы настаиваем на том, что сны – иллюзорны, что они нереальны.

Сны могут раскрыть полезную психологическую информацию, которая не всегда доступна бодрствующему уму. Но, используя их для исследования реальности, мы не пытаемся истолковать или понять их значение, не ищем в них знаков и символов. Мы работаем с прямым переживанием, которое дарит нам сон, чтобы бросить вызов своим убеждениям и расширить восприятие. Жесткий ум требует, чтобы все соответствовало его ожиданиям, даже сновидения. По этой причине, когда во сне мы встречаем людей, которые уже умерли, тонем, или летим, мы тут же приходим к выводу, что сон – это нечто нереальное. Мы отбрасываем его как нечто ненастоящее – так наше статичное и запутанное восприятие остается мерилом реальности. Но этот взгляд меняется, когда мы начинаем исследовать отсутствие «я», и распознавание непостоянства постепенно вытесняет нашу привязанность к зацикленности. Тогда мы можем взглянуть на сны свежим взглядом, ведь они – противоположность закрытого, жесткого ума. Образы в сновидении зыбкие, подернуты дымкой, полупрозрачные, подобны миражам, они за пределами нашего контроля – но не за пределами нашего ума. Сны могут ошеломить нас, иногда нам хочется вынырнуть из кошмаров, или же мы подавляем табуированную информацию, которая в снах выходит на поверхность. Но наши сны – это мы, поскольку эти образы могут возникнуть только из наших проекций.

Во сне все кажется неустойчивым – все мимолетно и переменчиво. Днем мы верим в наличие отдельного «я», которое стремится держать все под контролем, в то время как во сне это же самое «я» превращается во все мыслимые и немыслимые виды явлений.

Переходный период между сновидением и обусловленным бодрствующим состоянием – это еще один пример бардо становления. Мы можем проснуться с чувством испуга или потерянности, как я, когда мне приснился сон про падающие валуны. Но потом, вместо того чтобы посмотреть на эти чувства и узнать, что они предлагают, обыкновенно мы изо всех сил стараемся восстановить себя в рамках вчерашней реальности: «Это моя кровать, моя комната, мое тело». И снова тревога толкает нас от того, что мимолетно и зыбко, к привычным образам, которые кажутся прочными и неизменными. Нам хочется вернуться к тому, что больше соответствует нашим ожиданиям. Какое счастье, что это всего лишь сон, а не реальность. Мой партнер не бросил меня. Мой ребенок не оказался в горящем доме. Я не тону. Я снова тот, кто я есть, настоящий я. Мы прячемся от страха и ищем поддержки в том, что нам знакомо. Но поскольку то, от чего мы бежим, возникает из нашего ума – мы убегаем от самих себя, и этот путь никогда не приведет нас к счастью.

Меня не раздавили валуны. Но это не делает меня прочным. Я жив. Я все еще задаю себе вопрос отца: «Ты Мингьюр Ринпоче? Ты тот же Мингьюр Ринпоче, что и во сне, или другой?» Я могу дотронуться до своей руки, до лица. Если я сейчас потянусь, чтобы дотронуться до «я» из сновидения, то ничего не нащупаю. Валуны не причинили мне вреда. Но если бы сейчас на меня упал потолок, наверное, он бы раздавил меня. Кто лежал бы под его обломками – тот же Мингьюр Ринпоче, что и во сне, или другой? Нагасена сказал, что он существует только как ярлык, условное обозначение, имя, что он – это не его кровь. Но все же и он тоже мог пораниться, и кто бы тогда истекал кровью?

Сновидения подобны всем другим граням нашего существования: они случаются, мы переживаем их, но они нереальны. Их проявление обманчиво, и мы легко распознаем это нереальное качество наших снов. Вот почему они так ценны для понимания пустотной реальности. Все пропитано пустотностью, включая наши тела, и кровь, и валуны, и наши имена, и наши сновидения. Днем явления кажутся более плотными. Из-за этого нам сложнее познать пустотность, когда мы бодрствуем. Гораздо проще сделать это во сне. Сказать, что жизнь – это сон, значит признать бесконечное, безграничное качество пустотности в самих себе, в тех, кого мы любим, в наших айфонах, самолетах, еде, гневе, похоти и благополучии – во всем. Ни одно явление не существует независимо от других, само по себе. Все возникает из пустотности и никогда не отделяется от нее. Но все же гораздо проще воспринимать это в наших снах, чем признать свою собственную пустотность, глядя в зеркало.

Я проснулся, зная, что провел свою последнюю ночь на вокзале в Варанаси. Интересно, где я окажусь вечером, где буду спать. Неопределенность немного пугала, но и приятно волновала.

Глава 14

Учусь плавать

Покинув комнату отдыха, я вернулся на каменный пол в зале ожидания. Вскоре я стал испытывать беспокойство, зная, что не смогу провести там еще одну ночь. Я не хотел оставаться в самом Варанаси, поскольку даже в летнюю жару это место было слишком популярно среди паломников и туристов. Но и спать на вокзале в месте, отведенном для бездомных, я не был готов. Я мечтал жить, ничего не планируя, не сверяясь с часами весь день. Теперь этот ничем не ограниченный горизонт ставил меня в тупик. Мне надо было принимать решения – совсем как раньше.

Я размышлял о последних трех днях и пытался честно взглянуть на свое сопротивление, уязвимость и отторжение по отношению к тем, кто сейчас меня окружал. Эти люди вызывали у меня отвращение, и мне было стыдно за это чувство. Я не хотел снова испытывать эти ощущения. Не хотел возвращаться к заблуждению. Этот вокзал все еще не был моим домом, но я больше не чувствовал такого сильного отчуждения от самого себя и от других, как раньше. Я понемногу преодолевал свои защитные барьеры, по крайней мере этого было достаточно для того, чтобы постепенно начать относиться к людям на полу вокруг меня с любопытством и добротой.

Я увидел, что каждое мое движение – и когда я моргал, и когда дышал, когда покупал чай и даже с неприязнью думал о других – все коренилось в желании перемен, и оно всегда было направлено на достижение счастья. Осуждать кого-то за неопрятный вид, или неприятный запах, или слишком шумное поведение, вообще за что-нибудь – это довольно невротичный способ стремиться к счастью. Но он дает нам некоторую точку опоры и позволяет временно насладиться иллюзией, что мы лучше, чем другие. Ведь если кто-то плохой, значит я – хороший. Я видел, что даже испытывая сильную отчужденность, я все еще стремился соединиться со своим истинным «я» и с другими. Даже искажения и проекции были связаны с желанием внутренне освободиться. Чтобы достигнуть этого, я отталкивал все неприятное подальше от себя – едва ли это можно признать искусным способом обретения счастья, но в его основе лежат здравые намерения.

В поезде мое тело было скованным и закрытым, что делало волны большими и сильными, но я еще не умел плавать в таком бурном море – не мог относиться к другим с искренним сопереживанием. Я не мог понять – полностью понять, и телом, и умом – их стремление к счастью, пока не осознал свое.

В Нубри мне нравилось наблюдать за сменой сезонов – зеленая летняя трава становится коричневой, деревья с пышной кроной осенью сбрасывают листья, ярко-синее небо становится серым и снежным, а весной появляются новые почки. У нашего дома был каменный дворик, вдоль его границы росли цветы, за которыми заботливо ухаживал мой дедушка. Я с волнением ждал, когда они расцветут, особенно пышные георгины, которые он так ценил. После того как появлялись бутоны, я каждый день ходил проверять их. Однажды весной расцвели два георгина, и на несколько дней они стали центром всеобщего внимания. Я с нетерпением ждал, когда распустятся другие бутоны. А потом внезапно погода испортилась, налетела метель и температура резко упала. На следующее утро все цветы в саду погибли. Я разрыдался. Дедушка постарался объяснить мне, что все непостоянно, а бабушка дала конфет, но я был безутешен. Тогда дедушка напомнил мне, как я любил наблюдать за сменой сезонов. «Это удовольствие, – сказал он мне, – возникает из непостоянства. Летние ягоды, которые ты так любишь, возникают из непостоянства. Все возникает из непостоянства. Следующей весной у нас будут новые растения – из-за непостоянства».

Если мы увидим, что перемены содержат в себе семена обновления, тогда мы будем спокойнее воспринимать мысль о том, что умираем каждый день – умираем до смерти, наслаждаясь песочными замками, когда их смывает волной. Мы можем спокойно воспринимать процесс растворения и рождения заново. Можем изменить свое отношение ко сну, сновидениям и пробуждению. Все эти возможности настоящего момента кроются в непостоянстве.

Этого невозможно достичь за одну ночь. Старые привычки умирают с трудом, но все же умирают. В поезде я раз за разом приходил к пониманию того, что это путешествие было связано с переменами и преображением и что семена обновления уже прорастали. «И нет, они не умрут, как георгины моего дедушки», – сказал я себе.

Пусть я буду счастлив. Пусть я буду свободен.

Я повторял это, пока не почувствовал, как смысл этой фразы скользит через мое горло, словно густой сироп, медленно обволакивая сердце, легкие, просачиваясь в желудок, проникая в ноги и ступни. Пусть я буду счастлив. Пусть я буду свободен.

Я повторял эти слова, пока их смысл не пропитал как следует все мое существо, пока я не смягчился, пока мое сердце не стало открытым – не настолько открытым, каким оно могло бы быть, но разница с предыдущими днями была столь заметной, что я заплакал от признательности. Пусть я буду счастлив. Пусть я буду свободен.

Спустя примерно полчаса я почувствовал, что могу расширить это устремление на всех остальных. Если в поезде я повторял эти напоминания, думая про всех людей в целом, то сейчас решил включить в осознавание конкретного человека. Я выбрал жену того мужчины, с которым мы за день до этого ходили вместе обедать. Она была застенчивой, не поднимала глаз и не очень много говорила, но от нее веяло теплом и мягкостью. Я смотрел на нее, пока не смог удерживать ее лицо в уме, потом опустил взгляд и стал повторять: «Пусть она будет счастлива, пусть она будет свободна». Я думал о ее жизни, о ее невзгодах. Пусть у нее будет еда, пусть у нее будет кров над головой. Пусть ее дети будут здоровы. Пусть она будет счастлива, пусть она будет свободна.

Я повторял это, пока не почувствовал ее мягкий нрав и другие хорошие качества, пока не ощутил, что она достойна любви и уважения в той же степени, что и я. Мы разделяли одну и ту же мудрость, одну и ту же основополагающую сияющую пустотность. За пределами двойственности мы жили во взаимной безграничной сфере безусловной любви и осознавания. Сострадание, которое возникает с умением поставить себя на место другого, показывает, что причина страдания – неведение. Мы страдаем не из-за нищеты и не из-за отсутствия дома, а из-за ошибочного восприятия, воспринимая явления как реальные, хотя они не таковы. Эта женщина так же важна, как и я, но ничто не указывает на то, что она знает, как освободить свой ум от неведения.

Я сохранял сосредоточенность на образе этой женщины, пока не понял, что испытываю к ней безусловную любовь. Я любил ее мужа и детей. Я желал им такого же счастья и свободы от страдания, как и детям в моей собственной семье, как маленьким монахам в Тергаре. Я расширил свое сердце и включил в него всех людей на вокзале – сидящих на полу, куда-то спешащих, торговцев, которые продавали мне рис, дал и чай, администратора комнаты отдыха. Я расширил свою любовь, чтобы включить в нее всех пассажиров поезда из Гаи, тех, кто наступал и падал на меня, и я знал вне всяких сомнений, что они тоже стремились к счастью. Это было верно в отношении всех людей во всем мире, в отношении каждого домашнего питомца, каждого дикого животного, каждого насекомого, каждой крысы, которые в поисках счастья рыскают среди мусора.

Я сидел в умиротворении, спокойно и неподвижно. Я не питал иллюзий, ожидая, что эта передышка положит конец моим трудностям, но она уменьшила мою тревогу в отношении того, что мне некуда идти. Я воспринимал себя как начинающего пловца. Сильные течения, особенно уязвимость оттого, что я был один, унесли меня прочь от моей внутренней защиты. Мне удавалось держать голову над водой, но для этого приходилось прикладывать усилия. Теперь вернулся прилив, он наступал. Я представил хорошего пловца, который не чувствует страха в воде. Нет, не просто бесстрашного, ведь побороть страх – недостаточно. Хороший пловец приветствовал бы бурное море как вызов. В том поезде, самом грязном поезде во всей Индии, я научился плавать. Да, у меня получается!

Я покинул дом и, как и рассчитывал, оказался в Варанаси. Больше никаких планов у меня не было. Но я мог управлять своим будущим. Передо мной открывалось много возможностей. Я мог вернуться в Бодхгаю либо Катманду или даже направиться в свой монастырь в Тибете. Нет. Такой кров не привлекал меня, несмотря на все трудности последних дней. Я хотел переродиться как странствующий йогин. Я принимаю это решение добровольно и сознательно. Возможность уйти в такой ретрит – это подарок от прошлых практик. Это кармические семена, и я не выброшу их на ветер. Радость и воодушевление при мысли об этом ретрите выросли из моей практики. Моя уверенность и мужество – это плоды моего обучения: осознавания и медитации прозрения, медитаций перед сном и во сне, практик пустотности, сострадания, всего.

Я не собираюсь сдаваться. Смятение все еще здесь. Шок, испытанный моим телом, не прошел. Но я могу выбирать свое будущее – не бросать этих обездоленных попутчиков, а идти дальше с ними. Неизменное осознавание посреди волн беспокойства, словно солнце, сияющее сквозь облака. Я повелеваю этому телу продолжать, несмотря на смущение и потрясение оттого, что я оказался один. Будто обнаженный, хотя и в одеждах, я учусь плавать в волнах.

Глава 15

Memento mori[5]

Раз я не мог вернуться в комнату отдыха, пришло время встать с каменного пола. Мне надо было решить, каким будет мой следующий шаг. Я заметил группу иностранцев, стоящих неподалеку, которые уставились на меня, и быстро опустил голову. Сохраняя неподвижность, я изучал их через прищуренные глаза. Мужчины и женщины, возможно, чуть моложе, чем я, белые, говорят на английском. Одеты обычно, но опрятно. У них были карты и путеводители, и они собирались посетить Варанаси, потом Сарнатх, где Будда впервые дал учение. В отличие от семьи, которая сидела рядом со мной, они занимали много места, активно жестикулируя, и стояли, уперев руки в бока и отодвинув локти от туловища. Они были несдержанны, уверенны, возможно, надменны. Я смотрел, как молодой человек пошел купить чаю, столь уверенный в себе, хотя он был иностранцем. Но все же они – здесь, и значит, им что-то нужно в этом священном уголке древнего мира, что-то, что они не могли найти в своей современной жизни. Возможно, они стремились к внутреннему преображению. Надеюсь, что они найдут здесь что-то полезное, какое-то понимание мира и своего места в нем, и это хорошо скажется на их выборе направления в жизни, и им будет чем поделиться с друзьями, когда они вернутся домой. Надеюсь, они не попадут в сети современной машины алчности, денег и власти, которая разрушает нашу планету. Они намерены пойти на гхаты, где ритуалы для умирающих вызывают сильное духовное переживание у живых. Интересно, что они вынесут из посещения этого места?

Однажды я услышал историю про человека, который катался на лыжах во Французских Альпах. Внезапно регион накрыла снежная буря, и лыжник отбился от своих друзей. Много часов он брел сквозь лютую метель, пока не наткнулся на труднодоступный католический монастырь. Было уже довольно поздно и темно, и этот мужчина не видел никаких признаков жизни. Он громко стучал в деревянную дверь, пока наконец ему не открыл пожилой монах. Ему дали миску горячего супа и проводили в келью с одной кроватью. Над ее изголовьем висело изображение Иисуса Христа. Как только путник провалился в глубокий сон, он услышал громкий стук в дверь. Открыв дверь, мужчина увидел монаха с фонарем. Тот сказал: «Мементо мори». Потом он пошел дальше по коридору, стуча в каждую келью. Помни о смерти. Измученный лыжник посмотрел на часы. Он решил, что это полуночный ритуал, и снова крепко заснул. Час спустя его разбудил тот же стук, тот же монах, и то же послание: «Мементо мори». Каждый час, всю ночь. Этим монахам не разрешалось забывать.

Молодые иностранцы были готовы отправиться в путь. Как правило, в среде таких, как они, размышления о смерти считаются нездоровыми, и говорить о ней во всеуслышание невежливо. Это очень сильно отличается от ежечасного напоминания о смерти в католическом монастыре. Возможно, прямо сейчас эти молодые люди пойдут на гхаты. Если им повезет, они увидят, как у реки сжигают тело, вдохнут запах горелой плоти и осознают, безо всяких сомнений, что и они умрут.

Когда они ушли, я встал и начал бродить по вокзалу, пытаясь понять, куда мне отправиться. Остановился у газетного киоска и взял путеводитель по Индии, в котором были отличные карты с маршрутами и указанием расстояния между городами. Кроме того, там был описан специальный тур по четырем главным местам паломничества для буддистов. Он начинался с места рождения принца Сиддхартхи Гаутамы, будущего Будды, в Лумбини, который сейчас расположен в Южном Непале. Не зная, чем еще заняться, я погрузился в историю жизни Будды, словно читал ее впервые в жизни.

В тексте говорилось о предсказании, которое было сделано в день рождения Будды, о том, что он станет либо влиятельным правителем, либо духовным лидером. Его отца, главу клана Шакья, встревожила мысль о том, что его сын может стать духовным наставником. Намеренный сделать все, чтобы сын продолжил отцовское дело, правитель построил прекрасный дворец увеселений и потворства чувственным желаниям с целью опьянить Сиддхартху и обуздать его любопытство к чему-либо еще. Все, что царь счел неприятным, тревожащим или пугающим, во дворце было запрещено. Но план не только провалился, но и привел к неожиданным и неприятным для него последствиям. Сиддхартха все-таки оказался в соседней деревне, где увидел человека, сгорбленного от старости, человека, истощенного болезнью, и труп, а посреди всего этого – спокойного, невозмутимого аскета. Шоры спали, и вскоре принц отправился в лес в поисках истины.

Однажды, когда я был в Мумбаи, мне показали декорации фильма в Болливуде, которые изображали пригородный район. Теперь я думал: «Что, если бы современный будущий Будда убежал от искусственной совершенной жизни, своего рода плоской киноверсии пригородной идиллии, дворца-тюрьмы, и пришел бы в Варанаси?» Возможно, западные туристы, которых я только что видел, приехали как раз из такого города, где все дома одинаковые, все дворы одинаковые – ухоженные, но неживые. Варанаси – лучшее место, чтобы познать болезнь, старость и смерть. Но что насчет четвертой встречи, которая случилась у Сиддхартхи в деревне, – со сдержанным и невозмутимым аскетом, кем-то, кто, возможно, напоминал меня? На что мог бы его вдохновить я, уткнувший нос в страницы этого путеводителя только лишь потому, что не знаю, что делать и куда идти?

Когда принц убежал из владений своего отца, он умер как Гаутама. Он отказался от роскошной жизни и стал следовать правилам аскезы лесных йогинов. Он почти не ел, никогда не мылся, спал на земле – в этих практиках отрицание комфорта было средством для пробуждения ума. Но и через шесть лет аскеза не привела Сиддхартху к освобожденному уму. Чтобы следовать своему пути, ему предстояло отречься от аскетизма.

Путеводитель перешел к Бодхгае, где Гаутама сидел под деревом в том месте, которое сейчас известно как храм Махабодхи. Здесь он родился как Будда, Пробужденный. Неважно, что я знал Бодхгаю гораздо лучше, чем автор путеводителя. Я продолжал читать с неистовым упоением. Я был готов читать историю своих корней так долго, сколько требовалось, чтобы решиться на следующий шаг и покинуть вокзал.

В тексте говорилось о том, как Будда достиг просветления под деревом бодхи. Я стал вносить поправки. Слишком часто просветление понимают как какое-то новое состояние сознания, которого нужно достигнуть, словно это объект, который можно достать, или что-то, к чему можно стремиться за пределами нас самих. Но Будда увидел, что проблемы создает цепляющийся ум. Его мир перевернулся. Он годами пытался контролировать ум и отрицал естественные потребности тела, но потом принял решение отказаться от попыток достичь просветления. Вместо этого он сел и заглянул в свой ум, чтобы увидеть, чему можно научиться из непосредственного наблюдения за своими переживаниями в настоящий момент. Вот что он делал под деревом бодхи. Он обнаружил, что наша истинная природа – уже пробужденная, уже совершенная и что он уже обладал тем, к чему стремился.

Прозрение, к которому пришел Будда, настолько простое, и в то же время его так сложно принять. Его учения знакомят нас со спящей, тайной, непознанной частью нас самих. Это великий парадокс буддийского пути: мы практикуем, чтобы узнать, кем мы являемся, при этом ничего не достигая, ничего не обретая, никуда не собираясь. Мы стремимся открыть то, что присутствует всегда.

В Сарнатхе, всего в одиннадцати километрах от Варанаси, Будда впервые дал учение. В путеводителе говорилось, что он объяснил истину о страдании. Вполне справедливо, подумал я, но без объяснений это утверждение заставляет людей в небуддийском мире думать, что это традиция нигилизма, какая-то нездоровая и в основном озабоченная умственными муками.

Откуда возникает это страдание? Вести себя так, словно наша жизнь и жизнь наших близких будет длиться вечно, – определенно ошибочное поведение, основанное на ошибочном восприятии. Считать, что мы всегда будем неразлучны со своей семьей или друзьями, – ошибочное восприятие. Считать, что наши отношения, здоровье, финансы, репутация и так далее устойчивы, – огромная ошибка, как многие из нас уже узнали через утраты и резкие перемены. Даже сейчас, когда башни-близнецы разрушились, «Титаник» покоится на дне океана, а Будды в Бамиане стерты с лица земли, мы все равно обманываем сами себя и воспринимаем объекты как нечто прочное и неизменное, и чем они больше, тем более долговечными нам кажутся.

Истина Будды гласит, что да, пока мы застряли в своем ошибочном восприятии, жизнь – это страдание, и природа нашей жизни, такой, как мы ее знаем, – неудовлетворенность, разочарование и всевозможные болезни. Но ошибочные восприятия – не постоянны, они ни к чему не привязаны. Поэтому у нас есть выбор. Попытки спрятаться от наших внутренних демонов – нашего страха перемен и смерти, гнева и зависти – только насыщают этих врагов еще большей силой. Чем больше мы бегаем от них, тем меньше у нас шансов убежать. Мы должны посмотреть страданию в лицо, пойти ему навстречу, только тогда мы сможем освободиться от него. Это Первая благородная истина.

Внезапно я увидел, что могу провести здесь много времени, раз вернулся к своей роли учителя. Я снова оказался в своей старой ипостаси, которая была мне так же знакома, как и одежды, которые я носил. Где же был мой ум паломника – ум, который движется вперед, склонив голову в смирении, обращая сердечные мольбы ко всему, что возникает? Я не мог стоять здесь вечно.

Последнее место паломничества, о котором говорилось в тексте, – это Кушинагар, где примерно в 483 до н. э. Будда умер. Там тур заканчивался. Две тысячи шестьсот лет спустя, вдохновленный Буддой, я начинал свое собственное путешествие. Или уже начал. Или начну, когда сниму монашеские одежды. Или когда… я же не пригвожден к этому полу. Даже когда я стою неподвижно, моя кровь циркулирует, сердце бьется, легкие дышат, клетки умирают и делятся, органы стареют. Если бы я знал, куда идти, наверное, я бы пошел.

Оказалось, что Кушинагар находится всего в восьмидесяти километрах к северо-западу от Варанаси. Я был там всего однажды, много лет назад, со своим братом Цокньи Ринпоче. Обычно туда приезжает гораздо меньше паломников, чем в другие буддийские места, каждое из которых я посещал по много раз. Когда в июне температура поднимается до пятидесяти градусов, даже самые преданные последователи не рискуют оказаться здесь, особенно тибетцы, которые все еще приспосабливаются к жаркому климату места своего изгнания. Это была полезная информация, ведь я не хотел, чтобы меня узнали. Я купил билет на следующий поезд в Горакхпур, откуда собирался на автобусе добраться до Кушинагара.

Примерно пятьсот лет спустя после разговора между монахом Нагасеной и царем Менандром такой же разбор «я» произвел индийский мастер Шантидева, живший в восьмом веке. Только он сделал и следующий шаг.

Зубы, волосы, ногти – это не «я».

«Я» – это не кости и не кровь,

Не слизь и не мокрота,

Не гной и не лимфа.

«Я» – это не жир и не пот,

Легкие и печень не составляют «я».

Внутренние органы – это не «я».

«Я» – это не моча и не экскременты.

Чтобы показать, как запутанное «я» само создает страдание, Шантидева спрашивает:

Если бы «я» действительно существовало,

Тогда страхи, несомненно, мучили бы его.

Но если не существует «я»,

То кто же будет испытывать страх?

Это «я» по имени Мингьюр Ринпоче нервничало на вокзале в Варанаси. И этому «я» задавал вопрос Шантидева, как и каждому из нас: «Кто будет испытывать страх?» Или, перефразируя: «Кто я?»

Если бы мы подыграли Нагасене и Шантидеве, пусть даже на уровне интеллектуальной игры слов, то легко бы заключили, что это «я» – которое испытывает страхи – не существует ни в какой-либо сущностной форме. И все же… это «я», которое невозможно обнаружить, которое по своей сути прозрачное и подвижное, как вода, все равно может испытывать сильную боль.

Если бы я не прошел соответствующее обучение, то мог бы решить, что проблема была в вокзале, а не в моем уме. Правда, здесь все же могли бы провести дератизацию и получше убирать мусор и экскременты. Это было бы чудесно. Но если посмотреть на наши жизни представителей среднего класса или на жизни тех, у кого достаточно еды и есть мягкие стулья, мы не обнаружим большой удовлетворенности. Будда учил, что ум – источник страдания и источник освобождения. Когда я начал путешествовать по современным странам с развитой промышленностью, ничто в мире не подтверждало эту основополагающую истину больше, чем личные встречи с мучительной болью, которая сосуществует с великолепием мира богов. Без личного преображения и некоторого смирения, хотя бы по отношению к самой Вселенной, жадность и гнев будут толкать нас с обрыва. Не осознавая, как сами превращаем себя в мишень, мы просто продолжаем пускать друг в друга стрелы, ошибочно полагая, что источник наших мучений находится вне нас.

На этот раз я купил себе билет в вагон третьего класса и, чувствуя себя опытным путешественником, уже не так пугался происходящего. Вместо того чтобы бороться с дискомфортом, я стал принимать его. Итак, я чувствую себя скованно, и что? Мне не нравится, что люди смотрят на меня с подозрением, это нормально. Замечай это, не притворяйся, позволь всему быть. Несмотря на то что пребывание в Варанаси оказалось для меня неожиданно сложным, я уезжал уже не таким потерянным, как приехал. Если бы у меня не было основополагающей веры в истину о переменах, пожалуй, я вернулся бы в Бодхгаю.

Мой ум был более расслаблен, чем во время первой поездки на поезде, и я обнаружил, что, хотя мои попутчики выглядели столь же обездоленными, как и в поезде из Гаи, они больше не казались мне чужими и не проявляли той враждебности, с которой я впервые столкнулся в Варанаси. Я заметил, как часто они улыбались, как делились своими скудными запасами еды, как нежно держали детей. И снова я пришел к выводу, что современные горожане выглядят более беспокойными и возбужденными, чем бедные сельские жители. Обладание материальными благами, кажется, заставляет людей слишком сильно сжимать хватку, ведь они больше боятся потерять то, чем обладают. Они всегда хотят больше, и больше, и больше, и никогда не получают удовлетворения. Бедные люди в Непале и Индии, чьи ожидания гораздо ниже, выглядят более удовлетворенными, обладая тем малым, что у них есть. Я начал понимать, что проблемы, которые осаждают современных людей на пике их семейной и профессиональной жизни, во многом схожи с теми вопросами, что возникают у людей всего мира на пороге смерти: неспособность принять непостоянство, цепляние за то, что недоступно, и неумение все отпустить.

В основе сильной тревожности современного мира лежит страх смерти: того, что случится и как случится. Будет ли больно? Будет ли трудно? Будет ли чувство вины, сожаления, освобождения? Все люди боятся умирать, но, кажется, материальные ценности и наша склонность цепляться за ту жизнь, которую мы знаем, усиливают страх смерти и ее отрицание.

Мне стало интересно, как моя смерть в качестве Мингьюра Ринпоче повлияет на мое отношение к будущим переменам, на работу с непостоянством и физическую смерть – при условии, что мой ретрит окажется успешным. Интересно, как мастера из поколения моего отца подбрасывали дров в огонь? Многие из них хотели уйти в странствующий ретрит. Но после китайского вторжения в Тибет в 1950-х годах на лам, особенно тулку и держателей линии, легла огромная ответственность по сохранению традиции. Строительство монастырей в изгнании и обучение молодых монахов оказалось делом более важным, чем личные ретриты. Мне очень повезло, что я родился в Непале, и мне не пришлось испытать опасности бегства из Тибета. Мне также повезло, что к тому времени, когда я захотел уйти в продолжительный ретрит, тибетский буддизм уже достаточно прочно обосновался в Непале и Индии, и я мог на время отказаться от обязательств перед своей линией и монастырями, которые унаследовал от предыдущих воплощений. Работа по строительству монастырей, которую провели тибетские мастера старшего поколения, сделала этот ретрит возможным. Теперь, будучи в пути, я вспоминал о жертвах, которые они принесли, с новым чувством благодарности.

В недели, предшествующие моему отъезду, все, что я собирался оставить в прошлом, предстало как золотая гора, олицетворение всего, во что я верю и чем дорожу. Неделями мой ум метался от воодушевленного ожидания предстоящего к грусти, которая возникала при взгляде назад. Не раз я испытывал мгновения неуверенности, считая, что не смогу реализовать свой план. Даже в поезде в Горакхпур я колебался между твердой решимостью и сомнениями в том, хватит ли мне мужества обменять сияющую теплоту этой огромной любви на сомнительное гостеприимство улиц. Когда я чувствовал, что маятник слишком далеко уходит во тьму сомнений, я вспоминал разные истории, чтобы подстегнуть свою уверенность. Во многом я, как и все тибетские дети, знакомился с Дхармой через незабываемые рассказы взрослых. Один из них был о родственнике моего отца.

Будучи молодым монахом лет двадцати, этот юноша захотел увидеть Патрула Ринпоче, одного из величайших мастеров Тибета. Патрул Ринпоче предпочитал путешествовать один и часто пытался увильнуть от монашеских обязанностей. Больше всего на свете он хотел жить в горах, никем не узнанный. Он выглядел как нищий, его одежда походила на лохмотья, и его часто принимали за попрошайку. Не раз Патрула Ринпоче даже прогоняли от ворот тех монастырей, которые звали его давать учения. Он мог учить с трона настоятеля или быть отвергнутым; ему могли подносить лучшую еду, но могли дать и горсть ячменной муки и прогнать. Его устраивал любой вариант. Хотел бы я так натренировать свой ум, чтобы он стал столь же непоколебимым во всех обстоятельствах, принимая все, что возникает.

Как рассказывал мой отец, этот молодой монах нагнал Патрула Ринпоче в путешествии, которое тот совершал в компании других почтенных лам. Однажды они ночевали в поле у подножья высокого перевала. Ночью по окрестностям разошлась новость, что Патрул Ринпоче поблизости. Паломники проснулись от криков восторженных тибетцев, которые сползали по горным тропам из своих деревень, чтобы сделать простирания и подношения. Один человек вышел вперед с необычайно большой и тяжелой золотой монетой. Он сказал Патрулу Ринпоче, что один из членов его семьи только что умер, протянул монету и попросил прочитать молитвы. Ринпоче ответил, что с радостью это сделает, но плата ему не нужна. Мужчина настаивал, объясняя, что не может принять молитвы, если Патрул Ринпоче не возьмет монету. Это противостояние продолжалось какое-то время, пока Ринпоче не сказал: «Хорошо. Я возьму ее. И после молитв отдам тебе обратно». Мужчина согласился, но после того как ритуал был исполнен, отказался взять монету назад.

Пока этот спор продолжался, другие ламы упаковали свои пожитки. Наконец Патрул Ринпоче сказал: «Давай положим монету на этот камень и оставим ее здесь». Все согласились, что это хорошее решение, и пустились в путь. Только молодой монах остался позади. Он не мог оторвать глаз от большой золотой монеты и не мог поверить, что все остальные просто оставили ее. Он посчитал, что если не возьмет ее, то житель деревни вернется и заберет монету. Этот монах пытался найти рациональное объяснение воровству, воображая все альтруистичные вещи, которые он мог бы сделать, обладая таким богатством. Он так долго стоял рядом с монетой, что Патрул Ринпоче и другие уже почти достигли вершины перевала, но никто из местных жителей так и не пришел. Монах побежал к перевалу, потом остановился и повернул назад. Утреннее солнце взошло над горами, и теперь его лучи освещали монету, заставляя ее сиять как само солнце. Опять его взгляд устремился к ней. И еще раз. А потом он побежал наверх, чтобы догнать остальных. Сколько бы раз мой отец ни рассказывал эту историю, он всегда хотел убедиться, что я понял ее смысл: у тебя будет тысяча возможностей сделать выбор между неправильным и правильным, то есть между увеличением и уменьшением своего страдания и страдания других. И если ты действительно желаешь отсечь привязанности, ты можешь делать это, невзирая на обстоятельства, – но всегда что-то будет тянуть тебя в другом направлении. Это всегда будет непросто, но возможно.

Я чувствовал, как меня тянет назад то, что я ценил и любил, что было знакомо, и понимал: это естественная часть отсечения привязанностей. Я также начал понимать, что смерть прежнего «я» и перерождение в новом качестве не происходит за одну ночь. Я находился уже не в знакомой обстановке монастыря, но по-прежнему слишком сильно был собой, Мингьюром Ринпоче, чтобы чувствовать себя комфортно, сидя на полу среди незнакомцев. Но это изменится. Я уверен.

Я смотрел в окно поезда. Только что я воображал Патрула Ринпоче в прохладе и свежести Тибетского нагорья. Теперь видел плоские поля Индийского субконтинента под палящим солнцем. Если бы я мог сейчас поговорить с отцом, что бы он сказал?

«Ами… послушай меня…»

А потом что… Какой была бы следующая фраза?

Убаюканный движением поезда, я задремал.

Часть II

Возвращение домой

Глава 16

Там, где умер Будда

Дорога от станции в Горакхпуре до Кушинагара занимает на автобусе полтора часа. С каждым разом мне все легче было расплачиваться за что-нибудь, хотя все еще приходилось тщательно изучать каждую банкноту, чтобы не ошибиться с номиналом. Я занял место на деревянной лавке у открытого окна. Пейзаж за окном становился все более захолустным и сельским – небольшие редкие деревни среди зеленых полей. Запряженные в упряжку волы, которых понукал сзади пожилой мужчина в коротком белом дхоти, медленно шли через поле, отгоняя хвостами мух с боков. Я видел, как целые семьи работают вместе. Наш автобус делил дорогу с машинами и грузовиками, а также маленькими лошадками, которые тянули повозки с людьми, клетками с птицами или пластиковыми мешками с зерном; в других лежали кучи свежесрезанной цветной капусты или штабели длинных деревянных шестов, которые выглядели как строительный материал.

Я чувствовал облегчение, уехав из Варанаси. Последние пару дней оказались тяжелыми. Но этот ретрит по-прежнему вызывал у меня энтузиазм. Я осознавал беспокойство в своем уме, которое проявлялось на поверхности. На более глубоком уровне я чувствовал себя бдительным, уверенным и даже удовлетворенным. Я знаю, что беспокойство – не настоящая проблема. Я все еще хочу переродиться как беззаботный странствующий йогин. Я не хочу жить как принц, в ловушке стерильной обстановки. Если бы смысл медитации заключался только в том, чтобы избавиться от негативных эмоций, я вообще не был бы заинтересован в практике.

По обочине бродили дворняги. Коровы, цыплята и свиньи не поднимали голов от земли, или поедая что-нибудь, или находясь в поисках еды. Вороны галдели на ветвях, а белые журавли сидели неподвижно, как колонны, или на земле, или на спинах коров. Чем дальше мы погружались в эту мирную сельскую жизнь, тем непринужденнее я себе чувствовал. Должно быть, эти поля и животные похожи на те, что видел Будда. В его времена Кушинагар был столицей небольшого царства Малла. Тогда было больше лесов, в которых жили опасные змеи, леопарды и тигры. Думаю, Будда ходил босиком по грязным тропинкам. Интересно, было ли ему когда-нибудь страшно?

Паломники приезжают в Кушинагар, чтобы посетить парк Паринирваны, сооруженный на том месте, где умер Будда. Как я прочитал в путеводителе на вокзале в Варанаси, он представляет собой обширную территорию ухоженных газонов, которые окружают ступу и прилегающее к ней здание XIX века. В нем находится шестиметровая известняковая статуя Будды, лежащего на правом боку, с лицом, обращенным на север. В полутора километрах оттуда находится Рамабхар ступа, также известная как ступа кремации, в которой хранятся реликвии Будды из погребального костра. Больше там смотреть не на что. За время, прошедшее с моего последнего визита сюда, рядом с местом паломничества построили несколько храмов буддийских традиций разных стран, таких как Тибет, Мьянма и Таиланд. Но по большей части Кушинагар остается ничем не примечательным индийским городком.

ЕСЛИ БЫ СМЫСЛ МЕДИТАЦИИ ЗАКЛЮЧАЛСЯ ТОЛЬКО В ТОМ, ЧТОБЫ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НЕГАТИВНЫХ ЭМОЦИЙ, Я ВООБЩЕ НЕ БЫЛ БЫ ЗАИНТЕРЕСОВАН В ПРАКТИКЕ

Вход в парк находится неподалеку от дороги, и если ехать со стороны Горакхпура, то он расположен перед автобусной станцией. Водитель легко согласился высадить меня у ворот. Я сошел с автобуса и направился в парк, радуясь тому, что покинул Варанаси и оказался здесь. Только что прошел дождь, воздух был свеж, трава сверкала.

У входа сидели два охранника в форме. Они изучили документы, подтверждающие мое непальское гражданство, и пропустили меня. Я направился прямо к лежащему Будде, чтобы выразить свое почтение. Отставив рюкзак в сторону, я сделал три полных простирания, а потом сел на колени на полу. Я молился о том, чтобы не терять связи с вневременным осознаванием, которое – суть всех беспокоящих эмоций. Молился о том, чтобы чувства дискомфорта, и особенно смущение, освободились сами собой, молился о том, чтобы позволить этим чувствам быть и удерживать их в своем осознавании. Молился о мужестве приветствовать негативные эмоции и работать с ними. Молился о том, чтобы видеть волны не как чудовищ или грозные препятствия, но как игру просветленной активности, которая отражает истинную природу моего ума. Я молился о том, чтобы сделать свое понимание более глубоким и тем самым принести больше пользы живым существам.

Я взял рюкзак и стал пятиться назад от лежащего Будды, не поворачиваясь к нему спиной, пока не прошел через дверной проем. Потом пару раз обошел парк, наслаждаясь тишиной и приглядывая место, где, возможно, мне захотелось бы сесть следующим утром. Я миновал охранников и медленно пошел к скоплению гостиниц, которые находились в пяти минутах ходьбы от парка. По дороге я купил жареную кукурузу за пять рупий у уличного торговца, а у другого – еще пять бананов всего за рупию каждый, поразившись их дешевизне.

Я поселился в одноэтажной гостинице. Ее название, «Дхарамсала», означает «дом паломника», указывая на самое простое и недорогое размещение. Владелец, дружелюбный мужчина средних лет, проводил меня в номер, размером примерно в шесть квадратных метров. Там стояла небольшая кровать, были вентилятор и ванная комната с душем. Комната без еды стоила двести рупий в день (около трех американских долларов).

Это место будет моим домом, который я покину утром, чтобы осторожно окунуться в бродячую жизнь, и в который вернусь вечером. «Не торопись, – сказал я себе. – Я буду стоять на этом мосту так долго, сколько понадобится, становясь бездомным, становясь нищим и садху, осваиваясь в этом новом качестве».

Комната отдыха на вокзале в Варанаси была моей зоной безопасности. Эта гостиница в Кушинагаре исполнит ту же роль. Предполагалось, что этот ретрит так расширит границы того, что я знал о себе, что просто не останется никакого не уверенного в себе «я». Не будет ролей, которые надо играть, ожиданий, которым надо соответствовать, титулов, которые надо чтить. Но я опережал события. Мой отец всегда говорил мне не быть таким нетерпеливым. Несмотря на все мои старания угодить ему, я так и не выучил этот урок. Я ошибочно считал подбрасывание дров в огонь событием, в то время как это был процесс. Где-то в своем воображении я перепутал маленькую щепку для растопки с настоящими дровами.

Глава 17

О чем ты мечтаешь?

В первую ночь в гостинице мне приснился еще один тревожный сон. Я был на улице, в месте, которое не мог определить. Смеркалось. Образы были зернистыми и черно-белыми. Внезапно началась суматоха. Меня окружили полицейские, затолкали в машину и отвезли обратно в монастырь. Это все, что я запомнил. Проснувшись, я поначалу не мог понять, что же стояло за этим возвращением – желание или страх. С одной стороны, монастырь означал защиту для моего тела и освобождение для ума. Но когда воспоминания о сновидении стали более четкими, оно явно напомнило мне фильмы, в которых плохих парней отвозят в тюрьму и сажают в камеру.

Прошло меньше недели с тех пор, как я, словно заключенный, сбежал из Тергара. Теперь полиция арестовала беглеца – представляющего опасность буддийского настоятеля, вооруженного пустотностью, желающего еще глубже погрузиться в нее. Как и во время кошмара, который приснился мне в Варанаси, я не пробудился внутри сна. Принимая образы сновидений за нечто реальное, я вновь позволил страху одержать надо мной верх. Теперь, проснувшись, я подумал: «Это был странный сон. У меня нет никаких отрицательных ассоциаций с монастырями. Я люблю и их, и своих монахов и монахинь, но не хочу, чтобы мой ретрит прервали, не хочу возвращаться. В любом случае, это просто сон – плохой или хороший, неважно. Меня больше интересует то, как сновидения доказывают пустотность, как их полупрозрачные явления отражают нашу собственную сущностную пустотность». Хотя я чувствовал, как полицейские заталкивают меня в машину, у меня не было ощущения плотности своего тела или их. Я проснулся с чувством опасности, но оно не имело формы и было не более надежно, чем сильное смущение, которое я испытал на вокзале. Но все же и смущение на вокзале, и страх во снах были воплощенными переживаниями. Реальными, но не подлинными.

О чем ты мечтаешь?

Я задал этот вопрос одному человеку, которого когда-то встретил в Калифорнии. Несколько лет до этого он бросил отличную работу в высокотехнологичной компании в Кремниевой долине. Он читал книги о пустотности и пришел к выводу, что его работа была пустотна – от смысла, от ценности – и что его рабочее место, статус, деньги, все это тоже было сущностно пустотно. Он решил, что в его жизни нет смысла, и уволился, чтобы заняться тем, чем давно хотел, – стать художником.

Этот мужчина говорил убежденно, часто поднося руку ко рту, словно для того, чтобы проверить точность своих слов. Его волосы начинали седеть, он был одет буднично, но со вкусом. В течение нескольких лет он творил в своей студии и вел жизнь, приносящую глубокое удовлетворение. Потом он посетил учения, в которых я рассказывал о пустотности. После одной из сессий он попросил о возможности поговорить со мной. «Мне нравятся эти учения, – сказал он, – но есть одна проблема. Раньше я читал книги про пустотность и видел, что моя работа была пустотна, поэтому ушел с нее. Мне действительно нравится заниматься искусством, но, послушав вас сегодня, я понял, что мое искусство – это тоже пустотность. Теперь, возможно, мне надо отказаться и от него, но если я так поступлю, у меня совсем не будет денег».

Я ответил ему: «Пустотность – не значит ничто».

Он был потрясен. Я сказал: «Все возникает из пустотности. Она наполнена живым потенциалом, наполнена возможностями».

Потом я спросил его: «О чем ты мечтаешь?»

Он ответил: «О домике на пляже».

«Хорошо, скажем, однажды тебе приснится сон, в котором у тебя есть домик на пляже. И ты счастлив, так?»

«Да, конечно».

«Потом вдруг случился пожар, и твой дом сгорел. Как ты себя будешь чувствовать?»

«Это разобьет мне сердце».

Я спросил: «Этот дом реальный или нет?».

Он ответил: «Конечно, нереальный. Это же сон!»

Я спросил: «Если у тебя большая проблема – твой пляжный домик горит, что было бы самым правильным решением?»

Он очень тщательно подумал, а потом сказал: «Пожалуй, проснуться во сне».

«Да. Если ты знаешь, что спишь, тогда тигр не поймает тебя и огонь не причинит вреда. Если твой дом сгорит, ты сможешь построить новый. В нашей бодрствующей жизни мы не отрицаем желания обладать домом или делать карьеру. Но если мы распознаем сущностную пустотность явлений, то сможем наслаждаться нашими желаниями, не привязываясь к ошибочному восприятию, которое становится источником проблем.

Ты и я прямо сейчас – точно такие же, как и пляжный домик во сне. Нереальные. Но мы и не ничто. Многие считают, что пустотность – это ничто. Но все возникает из пустотности. Если ты распознаешь во сне, что это дом из сновидения, и посмотришь на него, то будешь знать, что он нереальный. Но этот домик все равно есть. Реальный и нереальный одновременно».

Когда люди слышат про пустотность, они часто думают, что это что-то отрицательное, как этот человек из Калифорнии, который больше не видел смысла в своей работе. Это распространенная ошибка. Пустотность – это не идея и не какая-то история. Она – воплощенный опыт, который приходит, когда мы исследуем само переживание и обнаруживаем, что прочность и неизменность явлений на самом деле лишь видимость.

Сны – прекрасный тому пример. В сновидении возникает иллюзорный дом. Мы видим его и чувствуем. Но все же он не существует. Мы с легкостью принимаем то, что сны возникают из нашего ума. Тот мужчина из Кремниевой долины признавал, что дом из сновидения нематериален и на самом деле не существует. Но это не значит, что дом не вызывает у него никаких переживаний. Если во сне дом сгорит, это все равно разобьет его сердце.

Так устроена жизнь. Наш ум создает опыт мгновение за мгновением, и мы переживаем эти творения как реальные, ошибочно считая, будто видим какую-то внешнюю реальность, независимую от нашего ума. Но объект восприятия нельзя отделить от ума, который воспринимает его. Мы не можем осязать свои сны. Не можем почувствовать пустотность, ощутить ее на вкус или коснуться. Не можем знать ее происхождение. Мы даже не можем сказать, что она существует. Но все сказанное не отрицает ее. Она так же реальна, как и сон. Все возникает из непознаваемой основы пустотности. Вещи появляются, но они не существуют в том качестве, которым мы их наделяем. То, на что на мы указываем, находится за пределами слов и языка и не может быть познано концептуальным умом. Мы привыкли мыслить двойственными категориями: реальное – нереальное, бодрствование – сон, хороший – плохой, живой – мертвый. Когда мы сталкиваемся с переживаниями, которые не вписываются в эту двойственность, мы, как правило, отвергаем их. Они заставляют нас нервничать. Мы не можем познать их своей двойственной логикой. Когда обусловленный мир сходится во мнении, что все, познаваемое нами через обычное восприятие, и есть все, что может быть познано, тогда искать истину становится сложнее.

Когда наше понимание качеств ума во время бодрствования и сна становится глубже, нам легче осознать ограничения общепринятой реальности. Благодаря исследованию мы видим: ткань социума сшита общественным договором. Чем больше людей разделяют этот договор, тем более реальным он становится и тем труднее изменить или демонтировать его.

Этот урок на собственном опыте усвоили индийские махараджи. В древности территорию нынешней Индии занимали отдельные царства, каждое со своим царем, или махараджей. Соседние регионы часто находились в состоянии вражды. Однажды после особенно сильных муссонных дождей все колодцы оказались наполнены до краев, и члены одного клана, проникнув на территорию соседнего царства, вылили яд в каждый колодец этой деревни. Только царский колодец остался нетронутым, потому что его охраняли стражники.

Яд вызывал безумное счастье. Все прекратили работать. За полями и скотом больше никто не ухаживал. Жители всю ночь танцевали на улицах, пели песни и безбожно флиртовали. Махараджа знал, что это его соперник устроил такое опьянение, чтобы уничтожить его царство. Он пошел на улицу и объяснил людям, что их обманул враг. Но все сошлись во мнении, что их правитель сошел с ума. Несколько дней он пытался образумить тех, кто потерял разум. Наконец, оторванный от людей, которых он любил, и одинокий в своем несчастье, махараджа выпил из этого же колодца и присоединился к буйному веселью.

Махараджа страдал от своей отделенности. Нам не обязательно проходить через это. Мы можем плыть против течения с помощью мастеров, мудрых текстов и своего собственного разума. Торговцы и охотники, которые встречали Миларепу, странствовавшего по заснеженным горам без обуви и одежды, принимали его за сумасшедшего. В свою очередь Миларепа считал безумцами их, ведь они продолжали сидеть в тюрьме, которую сами построили, в то время как ключ к освобождению находился у них в руках.

Я положил несколько рупий и удостоверение личности в карман рубашки, оставил рюкзак в гостинице и на рассвете отправился на поиски своей собственной мечты. Мой первый день, когда я буду медитировать на улице! Зловещий кошмар был забыт, его вытеснил энтузиазм. Воздух раннего утра освежал. Летом парк Паринирваны открывается для посетителей в шесть утра и закрывается в шесть вечера. Когда я пришел, охранники только открывали ворота. Они снова изучили мое непальское удостоверение и пропустили, махнув рукой. В тени рощи я снял верхнюю накидку, расстелил ее на земле и использовал в качестве подстилки. Я начал с размышления о своей мотивации.

Моя мотивация была такой же, как и на полу вокзала в Варанаси, такой же, как когда я сидел перед своим алтарем: освободиться от самостоятельно созданного страдания, чтобы привести к освобождению других. За последние несколько дней она ни разу не пошатнулась, хотя в моей медитации возникало больше отвлечений, чем обычно. Наша медитация всегда будет то более, то менее успешной. Если мы будем испытывать привязанность к тому, что считаем хорошей медитацией, тогда точно испытаем разочарование. Приверженность работе с умом означает, что мы придерживаемся намерения, устремления. Мы стараемся. Постоянные усилия в долгосрочной перспективе более важны, чем мимолетные результаты, неважно, насколько положительные.

Следующие несколько часов я выполнял простую практику пребывания в осознавании. А потом завершил ее, посвятив заслуги. Это последний шаг любой формальной медитации. Мы не оставляем заслугу, которую накопили, для самих себя, но отдаем ее другим. Я посвятил ее членам своей семьи, учителям, миру, всем живым существам. Посвящение заслуг – это способ поделиться, проявление того, что мы называем духовной щедростью.

После первых часов в роще свежесть раннего утра уступила место палящему зною. В парке почти не было посетителей, и я наслаждался относительным уединением. Но я был один, в новой обстановке, и это заставляло мои чувства быть начеку, даже несмотря на то что я снова оказался на закрытой территории под присмотром охранников. Я радовался этому убежищу, но не мог не отметить иронию происходящего. Это было совершенное место, чтобы поэкспериментировать с новой жизнью. Не в дикой природе, не опасаясь хищных животных, в уединении, но не в изоляции. Этот парк располагался где-то посередине между новым и привычным, проявление буддийской религии в индуистском городе… прямо как я…

Я встал и снова надел верхнюю часть своих одежд. Несмотря на жару, я по обычаю носил накидку, которая закрывала мое левое плечо, оставляя правое открытым. Этот ритуал не менялся – пока. Я уже выпил несколько чашек чая с сахаром, что противоречило моей обычной диете, но отказ от одежды – это уже было нечто из другой категории. Она была моей единственной ценностью, и мне требовалось время, чтобы отказаться от нее.

Я пару раз обошел парк, остановился у общественных туалетов, потом у колонки, где налил себе питьевой воды. Тоже впервые. Потом отправился на поиски еды.

Я остановился у самодельного уличного кафе с парой металлических лавок и навесом. Заказал самое дешевое и желанное блюдо: рис и дал. К моему удовольствию, чечевица была большой, желтой, такой, какую я знал по Нубри, и приготовлена она была очень похоже на то, как готовила моя бабушка. На несколько минут этот вкус перенес меня в детство, и я погрузился в воспоминания.

После обеда я вернулся в свой номер, чтобы переждать самые жаркие часы, и продолжил практиковать, сидя на кровати под вентилятором. Все еще разборчивый, но это нормально. Я учусь. Около трех часов я вернулся в парк, снова показав охранникам удостоверение личности. Я не ел после ланча и, когда комплекс закрылся, кратчайшим путем вернулся в гостиницу, не заходя в город. Я сел на кровати и повторил ту же последовательность практик, которые делал утром и после обеда, и потом стал размышлять о прошедшем дне.

На поверхности меня по-прежнему пугало то, каким в мире все было новым и незнакомым, и то, что я оказался сам по себе – медитировал под открытым небом, жил в гостинице, платил деньги, заказывал еду, ел один на улице. На другом уровне каждый раз, когда я делал что-то впервые, это вызывало во мне энтузиазм, изумление и оптимизм. Путешествие действительно началось. Сейчас я в движении. Куда я иду? Я не знаю. Как чудесно.

Той ночью я сосредоточился на решении распознать сон во сне. Самое главное в этом – сформировать намерение так же, как мы, например, говорим: «Завтра я хочу проснуться в пять утра». Мы можем сделать аналогичное пожелание, если хотим вспомнить свои сны. Если мы хотим пробудиться во время сна, то можем повторять снова и снова, несколько десятков раз: «Сегодня я хочу распознать во сне, что вижу сон».

Мне снилось, что я был в Тибете. Просторы изумрудно-зеленых полей тянулись во всех направлениях под сияющим солнцем и ослепительным небом. Огромные яркие цветы усеивали поля. В отдалении паслись черные яки. С одной стороны поле заканчивалось крутым обрывом, внизу которого текла река. Я шел по траве, когда распознал, что оказался во сне: я могу делать все что захочу! Я вытянул руки в стороны и побежал, сначала слегка подпрыгивая, а потом совершая большие прыжки, пока наконец ветер не подхватил мои одежды, как крылья воздушного змея, не поднял меня вверх и не понес – сначала к горам, потом вниз к реке. Было так приятно лететь через пространство. Свободному, как птица, влекомая ветром.

Этот сон мне нравится больше, чем тот, в котором меня арестовали полицейские. Мне нравится сон Кушинагара больше, чем кошмар Варанаси. Мне нравится сновидение с этими деревьями и этим свежим воздухом. Будда стал Буддой потому, что распознал: все – это сон, включая и его самого.

На следующее утро по дороге в парк я остановился, чтобы купить жареной кукурузы. Я попытался было заплатить, но торговец отказался брать деньги, и это стало первым подношением, которое было вдохновлено моими монашескими одеждами. Это сделало меня по-настоящему счастливым. День был особенно ясным и свежим – ни облачка, ни малейшего знака дождя, прямо как совершенная погода моего сна этой ночью. Я прошел в парк Паринирваны, снова показав свое удостоверение личности, и отправился на его дальнюю сторону. Обстоятельства складывались самым приятным образом.

Я наслаждался полетом. Наслаждался встречей с торговцем, и кукуруза была вкуснее почти всего, что я когда-либо пробовал. Мысли о доме, смешанные со сладкими воспоминаниями об утре. Но здесь, в парке, образы дома, кукурузы, торговца, полета – все существовали на равном отдалении от меня. Один образ не был ближе или дальше, чем другой. И так же я не мог сказать, что одна мысль более реальна, чем другая. Эти мысли, образы, концепции просто проплывали мимо, как облака. Воспоминания о доме могут натыкаться на эмоциональные узлы, но сама мысль о доме коренилась в объекте под названием «дом» не больше, чем образ кукурузы жил в растении под названием «кукуруза». Когда мы перестаем исследовать качество этих мыслей-облаков, они проявляются, скорее, как сны, чем как то, что мы обычно считаем реальным. Ни сновидения, ни мысли в состоянии бодрствования не обладают основательностью или прочностью. Но пока мы не пробудимся к реальности, дневные и ночные восприятия способны приносить беспокойство в нашу жизнь.

Я уже не тот человек, которым был в Варанаси. За последние сорок восемь часов я побывал в аду, принял прибежище в комнате отдыха на вокзале, провел время со своими учителями, особенно Ньошулом Кхеном Ринпоче, поболтал с Нагасеной, чтобы еще раз убедиться, что мои титулы – всего лишь внешние маски. Я испытывал грусть и одиночество, уверенность, оптимизм и подавленность. Но ум, который пребывал в таком сильном возбуждении, исчез. Умер. Это не значило, что он не появится снова, – он может родиться заново. Что бы ни произошло – все хорошо.

Решение сделать переход к жизни нищего на улице плавным казалось мне разумным. Я не умер физически как Мингьюр Ринпоче, но находился в промежуточных состояниях ума. Я летел сквозь пространство, не более плотный, чем радуга. Пересекал пейзажи ума и оказался заново рожденным в этом мире, с человеческим телом – но не совсем таким, какое было у меня вчера. Если мы можем осознать изменения в теле, то можем развить ощущение обновления и испытывать прилив энергии, достаточной для того, чтобы полно проживать свой лучший день – перед тем, как пойти спать и снова умереть.

Глава 18

Из темноты на свет

Отец объяснял мне: «Если мы не способны постоянно умирать, значит, будем в конечном итоге жить, как гриб – форма жизни, которая произрастает на мертвой материи и живет в темноте».

С общепринятой точки зрения жизнь предшествует смерти. С точки зрения мудрости, смерть цепляния за эго предшествует жизни. Пока мы не пробудимся к чистому восприятию, которое не искажено и не окрашено культурой и импульсивными желаниями, мы будем бродить словно лунатики, не живя полной жизнью ни ночью, ни днем, словом, будем в конечном итоге жить, как гриб. С точки зрения мудрости, чтобы пробудиться к реальности в этой жизни, мы должны сначала отпустить ограниченное, обусловленное «я» и позволить ему умереть.

Однажды я видел такую карикатуру: хиппи-искатель забрался на вершину горы, чтобы спросить у мудреца: «Ты можешь предсказать мое будущее?»

И мудрец ответил: «Конечно. Легко. Если ты не пробудишься, твое завтра будет точно таким же, как сегодня».

Наш рациональный ум знает: если сегодня точно такое же, как вчера, то наши тела никогда не умрут. Но они умирают. Сегодня просто кажется таким же, как вчера. Даже этот пример показывает отличие между историями, которые мы рассказываем сами себе, и тем, что существует на самом деле. Мы видим, что наши чувства не соответствуют действительности. Наши тела меняются, в то время как ум застрял на одном месте. Это не очень хорошая установка для жизни, особенно когда мы начинаем стареть. Однако прямо сейчас мы можем начать развивать бо́льшую чувствительность к тонким повседневным изменениям и умению отпускать, которому они могут нас научить.

В рамках бардо этой жизни каждое наше начинание проходит три этапа, и они соответствуют бардо умирания, бардо дхарматы и бардо становления. Работает это так: новые отношения с романтическим или бизнес-партнером, новый начальник, новый дом или домашний питомец – любое начало чего-либо начинается с момента смерти. Чтобы вступить на не отмеченную на карте новую территорию и полностью открыться тому, что она предлагает, мы должны отпустить свои заветные представления о том, как все должно работать, позволить им раствориться. Только умерев, прошлое больше не будет преобладать в настоящем. Тогда мы сможем в полной мере оценить сладость свежести, которая сопутствует этому этапу.

Мы так часто принимаем решение придерживаться очередной диеты или пойти в спортзал, особенно в Новый год, но лишь для того, чтобы увидеть, как старые шаблоны прочно утверждаются заново. Когда привычное поведение подавляет наши новые устремления, мы не можем двигаться вперед, несмотря на все свои благие намерения. Когда проблемы прошлого затмевают настоящее, тогда мы живем в темноте и не можем получить пользу от заряжающего энергией перерождения. Мы привносим в новый мир старые фантазии о совершенстве и идеале, и преуспеть в новом деле становится очень сложно.

Естественно, мы опираемся на навыки, таланты и творческие способности, которые развили в прошлом. Но чтобы по-настоящему быть успешными в новой ситуации, мы должны оставить свои привязанности. Это соответствует бардо умирания. Со смертью наших тел у нас нет другого выбора, кроме как оставить жизнь, которую мы знали. Но у нас есть выбор – отпустить свои привязанности или держаться за них.

В самом конце жизни наших тел из плоти и крови каждому из нас дается потрясающая возможность распознать бессмертное осознавание. Двойственный ум, который был привязан к телу, автоматически освобождается во время разрушения нашей основной структуры, и возникает явный разрыв. Этот процесс – более ярко выраженная версия того, как двойственный ум распадается и растворяется, когда мы засыпаем. Мы проводим такие параллели между бардо и ситуациями в этой жизни, чтобы распознать непрерывный процесс собственного умирания и перерождения. Благодаря этому мы сможем жить радостной жизнью прямо сейчас. Это также готовит наше восприятие к большей смерти, которая происходит, когда наши тела отказывают нам.

Если в самом конце жизни мы распознаем сияющую пустотность, которая за пределами смерти, то не перейдем на следующий этап или в следующее бардо. Став единым целым со смертью и распознавая этот союз, мы сможем войти в бессмертный мир, который представляет собой вечное настоящее, не обусловленное прошлым или будущим. Оно за пределами времени, за пределами начала и конца. В этом состоянии нет следующего этапа. Мы познаем совершенную свободу в ситуации, в которой находимся – в новых отношениях, на новой работе, – не сравнивая ее с прошлым, не ожидая будущего, не строя ожиданий, не преувеличивая возможности, не испытывая страха или настороженности, не делая из мухи слона и не отрицая неприятные моменты.

Но обычно, как это произошло со мной, на первом этапе ясность намерений частично утрачивается. Я все еще ясно осознавал их, но из-за необходимости совершать усилия, чтобы понять, как купить чай и билеты, они больше не являлись приоритетом. Когда я планировал этот ретрит, то рассчитывал умереть для прошлой жизни за одну ночь. Это было наивно. Мне не казалось, что я живу в темноте, как гриб, но я и не присутствовал полностью ни в старой жизни, ни в новой. Я стараюсь все отпустить. Мне кажется, что я медленно, шаг за шагом осваиваюсь в своей новой форме. Я понимаю это. Я работаю над этим. Но я не стараюсь оттолкнуть свое старое «я». Все меняется. Пусть так. Пусть все проходит.

Второй этап в рамках бардо этой жизни отмечен возможностью, которая отражала мои собственные перспективы. Формирование моей идентичности как странствующего йогина было в процессе; еще ничто не утвердилось полностью, но эта неопределенность воодушевляла. Период неустроенности, который характеризует этот этап – как это было и в моей нынешней ситуации, – может быть бурным или спокойным, в нем могут быть взлеты и падения, но энтузиазм не угасает, и неопределенность не гасит оптимизм. Все находится в движении, все колеблется; ничто еще не отвердело, и атмосфера напоминает сон.

Первый этап похож на умирание в конце нашей жизни или в завершении дня, когда мы засыпаем. Сама ситуация подталкивает нас к тому, чтобы все отпустить. И на следующем этапе мы вступаем в фантастический ландшафт, где переживаем зыбкость форм. Это соответствует бардо дхарматы, которое следует за умиранием. Но происходит ли этот этап до или после нашей смерти, он все равно не длится вечно. Постепенно прозрачность этих зыбких форм уменьшается, и текучая атмосфера становится более статичной. Структура обретает жесткость, и возможности сокращаются. Мне казалось, я все еще нахожусь в состоянии сна, словно парю, а не ступаю ногами по земле. Мой ум знал, что я покинул Тергар и нахожусь в Кушинагаре и что я начал странствующий ретрит. Но мое тело все еще не чувствовало, что это переходное состояние и есть мой дом.

На третьем этапе полупрозрачные формы начинают напоминать наши прежние тела из плоти и крови, и прошлые склонности усиливаются. Мы оказываемся во власти повторения даже тех занятий, которые нам не нравятся и которые мы не уважаем. Маленькая ложь во спасение, призванная уладить отношения, может превратиться в обман и нечестность. В этом случае нам обычно кажется, что мы попали в ловушку. Вес кармических склонностей кажется таким же неподъемным, как скала, и мы утрачиваем доступ к искусным методам, которые могли бы освободить нас от того мира, в котором мы застряли. На самом деле, мы застряли не более, чем человек, которому сказали, что его завтра будет таким же, как сегодня, если он не пробудится. Но мы ощущаем такую беспомощность, что убеждаем себя: ничего нельзя сделать, выхода нет, мы обречены вращаться в сансаре. Но важно то, что, хотя на этом этапе и сложнее повлиять на перемены, чем на предыдущих двух, это все равно возможно.

Пожилым людям особенно непросто поверить в то, что можно изменить десятилетия укорененных шаблонов. Общественные нормы, как правило, поддерживают их в этом заблуждении. Но сейчас неврологи открыли то, что они называют нейропластичностью, – способность мозга меняться и реагировать на новые переживания в течение всей жизни. Эта информация может оказаться невероятно полезной, потому что, если мы не верим в возможность перемен, то, конечно же, не будем и пытаться.

В годы, которые предшествовали этому ретриту, мне казалось, что я отчасти застрял на месте. Я любил свои монастыри и учеников, и ничто не приносило мне большей радости, чем возможность делиться Дхармой. Но мне стало казаться, что я задыхаюсь в роли тулку, учителя, ринпоче и настоятеля. Я стал сопротивляться ограничениям моей оторванной от реальности жизни. Несмотря на то что я проводил шесть месяцев в году, путешествуя по миру и все время оказываясь в новых местах, люди везде обращались ко мне с одинаковым уважением и почтением. Я начал испытывать легкое беспокойство и желание выйти за пределы заведенного порядка.

Мне повезло в том, что благодаря своему обучению я знал: перемены всегда возможны. Чувство, что мы застряли в ловушке, – это нами же выдуманная история. У нас есть внутренняя способность освободиться от этих парализующих нас самоопределений. Мы действительно меняемся каждую секунду, как и все в видимом и невидимом мирах. От пятидесяти до семидесяти миллиардов клеток умирают в нашем теле каждый день, что позволяет появиться миллиардам новых. Жизнь разворачивается в океане смерти. Без смерти нет жизни.

Если мы пробудимся к этой реальности, то сможем активно управлять тем, что будет дальше, а не просто пассивно соглашаться с ложными заключениями о том, что считаем неизбежным. Это похоже на бардо становления. Пробудившись на этом этапе, мы сможем решить, каким будет наш следующий день или перерождение следующей жизни. На вокзале в Варанаси я принял свою привязанность к ролям и прошлым идентичностям. Я не мог их отпустить. Но я не сдался и, даже сидя на каменном полу, работал над этим. Я не думал, что моя жизнь йогина станет жесткой и однообразной, но знал, что при отсутствии бдительности все может случиться.

В тот день я не обедал и не возвращался в гостиницу до вечера. Во второй половине дня прежде синее небо стало мрачным и унылым, поднялся ветер. Я наслаждался прохладой, которую он нес, а потом на землю упали капли дождя, тяжелые, как град. Сначала дерево, под которым я сидел, укрывало меня, его крона почти не пропускала воду, но вскоре листья уже перестали выдерживать вес капель и дождь пролился на меня, как из ведра. Я схватил свою накидку и побежал к общественному туалету. Там никого не было, и я стоял неподвижно, продолжая медитировать.

Я намеревался пребывать в открытом осознавании – осознавать все, что происходит, и покоиться в этом. Я осознавал звук сильного дождя, звук ветра, ощущение сырости, неприятный запах и то, что я стою. Я не хватался за ощущения. Не отталкивал их. Не терялся в них.

В поезде в Варанаси туалеты по-настоящему воняли, и я хотел оказаться подальше от них: зажать нос или купить билет в первый класс. Сейчас я мог распознавать: мне не нравится этот запах. Это нормально. Нет проблем. Он и не должен мне нравиться. Я просто должен принять его. Этот запах – еще одно облако. «Не приглашай его на чай», то есть – не следует раздувать вокруг него историю. Например, не надо жаловаться на людей в поезде. Но и не надо отгонять это облако от себя: это только усилит беспокойство ума и заблокирует способность к осознаванию.

Когда дождь прекратился, я вышел из туалета и, покинув парк, пошел в гостиницу. По дороге туда я дал обет, что в ближайшие дни просто буду принимать дождь. Я больше не буду искать убежища в туалете.

На следующий день температура резко поднялась. Все мои усилия тем утром были направлены на то, чтобы не заснуть. Пот каплями стекал с макушки моей головы, пропитывая одежду. Очки постоянно запотевали. Казалось, влажность выжала из воздуха весь кислород. Жара поднималась с земли, создавая то, что выглядело как мираж в пустыне. В полдень я отправился в ресторан, где готовили вкусный дал, а потом спрятался в своей комнате с вентилятором. К трем часам я снова был в парке. Только я развернул верхнюю накидку, как пошел дождь. Это был муссонный ливень, когда небеса, кажется, всей тяжестью обрушиваются на землю. Я продолжал сидеть в роще. По моей голове барабанил дождь. По лицу струилась вода. Я чувствовал ее в ушах, и как она стекает с век, с подбородка на грудь и дальше под рубашку. Вода бежала с моей головы на плечи и струилась вниз по позвоночнику. Мокрая одежда прилипала к спине, и спина чесалась. За несколько минут я вымок до нитки. Дождь проливался на меня сверху, а сырость земли окутывала снизу. На ткани, натянутой на моих коленях, образовалась лужа. «Не от чего убегать, – сказал я себе, – нечего избегать, нечего любить или ненавидеть, нечего восхвалять или сожалеть. Мокрый, сухой; приятный запах, неприятный запах. Если я буду пребывать в состоянии осознавания, со мной все будет хорошо».

Даже вечером было около тридцати градусов жары, так что ничего страшного в том, чтобы промокнуть под дождем, не было: это не то же самое, что бесстрашно сидеть посреди метели, рискуя быть погребенным заживо. Такова мудрость различения. И кроме того, поскольку я еще ни разу не стирал свои одежды, они хорошо освежились.

После этого случая я всегда оставался на месте, когда начинался дождь, и не прятался в гостинице от жары. Я все еще проявлял разборчивость, выбирая между бананом или початком жареной кукурузы, этим ларьком с едой или тем, но постепенно сокращал возможность выбора, особенно в том, что касалось избегания чего-либо.

Через три ночи мне снова приснился сон, что я иду где-то по дороге из Катманду в Нубри. На этот раз путь пролегал через долину, окруженную высокими горами. Я был с матерью и какими-то не знакомыми мне людьми. Вдоль дороги текла широкая река. Неожиданно прямо за нами обрушилась огромная часть склона и глыбы из камней и грязи, размером с дом, преградили русло. Вода наталкивалась на эту непроницаемую дамбу, и река стала выходить из берегов. Мы с матерью отошли к склону горы, подальше от нее, но вода поднималась так стремительно, что скоро мы должны были утонуть.

Вместо того чтобы проснуться и избавиться от этого ужаса, я распознал: «Это сон». Я взял мать за руку, и мы перешли реку по поверхности воды, а потом продолжили путь по зеленому полю, где нам не грозила опасность.

Если я мог избавиться от страха во сне, значит, я мог освободиться и сейчас, на улице, когда мои глаза открыты. Почему нет? В абсолютном смысле бодрствующая форма не прочнее, чем форма в сновидении, не более неизменная, не более реальная. Есть только одна проблема: гораздо проще распознать пустотность сна, чем пустотность всех явлений, когда мы бодрствуем. Смысл не в том, чтобы убедить себя, что мы можем ходить по воде, но в том, чтобы понять: плотность, которую мы обычно приписываем нашим телам, нереальна, и правильный взгляд на то, кем мы являемся, принесет долговременную пользу. Принятие нашей собственной сущностной пустотности и пустотности всех явлений ослабляет наше стремление крепко держаться за явления и вещи, которые на самом деле нельзя ухватить.

Каждый день я увеличивал продолжительность сессий медитации в парке. Всякий раз при входе охранники проверяли мое удостоверение личности. Я быстро освоился в этом заведенном порядке, приходя на свое место в парке Паринирваны, а потом возвращаясь в свою комнату. Мне все проще было находиться на улице одному, но я замечал, что пока это все еще вызывало во мне чувство неуверенности, которое уменьшалось, когда я возвращался в парк или гостиницу. Но при этом, когда благодаря чувству безопасности мой ум становился более спокойным, он также становился меньше, словно съеживаясь, чтобы равняться размеру комнаты. Хотя такая ограниченность приносила определенную степень комфорта, она также разжигала мое любопытство к миру там, снаружи, я был готов к новым приключениям.

Я начал исследовать ресторанчики вокруг гостиницы, каждый раз заказывая рис и дал. Я также стал увеличивать промежутки между приемами пищи и иногда пробовал поститься целый день. Тогда голод переносил меня в Нубри, к сморчкам, которые жарила моя бабушка. Каждую весну она собирала эти грибы, посыпала их ячменной мукой, добавляла немного соли и масла и клала на тлеющие угли. Когда они начинали пузыриться и становились мягкими, она смахивала с них пепел, и мы ели их, стоя у огня. Это было около тридцати лет назад, и воспоминание-запах наполняло мой рот слюной.

Летний зной практически полностью парализовал уличную активность. В городке установилась неподвижность, обычно свойственная кладбищам. До самого вечера, пока температура не падала, жители Кушинагара по большей части дремали в домах, стараясь не выходить на улицу. Спустя пять или шесть дней, в течение которых я ходил только в парк и обратно, я начал исследовать городок – или, что более точно, исследовать свой ум, когда я прогуливался по пустым улицам или останавливался, чтобы сесть и помедитировать. Время от времени я проходил мимо тибетского храма, но ни разу не зашел внутрь. Однажды один тибетец в монашеских одеждах вышел на улицу и постарался привлечь мое внимание. Я притворился, что не заметил его. Но мне понравился тайский храм. Там было тихо, и каменный пол был освежающе прохладным. Я никогда никого там не видел, и наслаждался, часами медитируя в прекрасном внутреннем дворике, украшенном сладко пахнущими цветами.

Потом я стал исследовать все более дальние районы, включая то место, где Кунда, кузнец, поднес Будде его последнею пищу, споры о которой ведутся до сих пор. Кунда был преданным последователем Будды, но весьма ограниченным в средствах. Самым большим благословением для него было принять и угостить учителя и его учеников. Легенда гласит, что однажды Будда почувствовал, что пища была отравлена. Для того чтобы защитить членов своей общины и не обидеть смиренного хозяина, он попросил, чтобы еду дали только ему. После этого Будда заболел. Вскоре он умер, лежа между двух саловых деревьев рядом с рекой Хираньявати. Спор идет о том, съел ли он ядовитые грибы или зараженную свинину. В ранних текстах при описании его последней пищи использовались оба слова – и грибы, и свинина[6]. Но поскольку свиней часто используют для поиска грибов, значение текста остается неоднозначным. Дом кузнеца Кунды отмечен небольшой ступой, но сам район больше похож на городскую площадь, чем на священное место. Там нет ворот или охранников. Ранним вечером дети играют на траве, семьи устраивают пикники, а молодые влюбленные прогуливаются по парку. Все эти занятия были такими знакомыми и обыденными, и я не мог вспомнить, когда бы еще сидел в общественном парке с единственной целью – получать от этого удовольствие.

Однажды вечером в сумерках я прогуливался по городку с намерением медитировать на улице так долго, как только возможно. В ту минуту, как я присел, рой комаров, густой как патока, опустился на мою голову. Я обернул верхнюю накидку вокруг лица и головы, потом развернул ее, чтобы накрыть ступни и кисти. Закончилось все тем, что я вернулся в гостиницу до наступления темноты. Ожидал ли я комаров? Нужно ли мне принимать все, что возникает, нужно ли мне подружиться с каждым маленьким комаром? Я знал теорию. Я понимал ее. Но… я же мог заразиться лихорадкой Денге после их укусов. Это было возможно, хотя на самом деле мысль о Денге пришла мне в голову уже потом, когда я искал оправдания для своего побега.

Глава 19

Случайная встреча

Спустя примерно десять дней в парк пришел мужчина, уроженец Азии. Он был довольно высоким, с темно-желтой кожей, около сорока лет. На нем были белая хлопковая рубашка на пуговицах, штаны хаки и сандалии. Я понятия не имел, какой он был национальности, но заметил, что он сел, потом встал, сел, встал – и так снова и снова. Он появился и на следующий день, снова сел, встал, сел, встал. Через несколько дней мужчина подошел ко мне и спросил: «Вы говорите по-английски?»

Я сказал: «Да».

«Вы монах?»

«Да».

«Вы медитируете?»

«Да».

Он сказал: «Я приехал сюда, чтобы медитировать, но у меня плохо получается, и я не могу долго сидеть. Вы не против, если я спрошу у вас совета?»

Он объяснил, что его учили анапанасати. На санскрите «сати» значит «внимательность», а «анапана» – дыхание: «внимательность к дыханию». Он пытался направить ум на дыхание, на ощущение того, как поднимается и опускается живот, на ощущение воздуха, проходящего через ноздри. Его научил этой практике буддийский учитель традиции тхеравада, распространенной в Юго-Восточной Азии. Но ум этого мужчины становился беспокойным, появлялись мысли, он начинал следовать за ними и не мог сохранять сосредоточенность на ощущениях дыхания.

Я объяснил ему, что нет необходимости избавляться от мыслей. Не превращайте мысли во врагов. Проблема не в них как таковых, а в том, что мы следуем за ними. Когда вы осознаете, что следуете за образом, представлением, событием в прошлом, планами на будущее, осознайте, что именно этого и нужно остерегаться. Когда вы теряетесь в мыслях или попадаетесь на удочку какой-нибудь истории, верните ум к дыханию. Потом я объяснил ему: «Если вы забываете про осознавание, значит, уже не медитируете. Дыхание – это якорь, который помогает сохранять с ним связь. Пока вы помните про осознавание, вы можете позволить мыслям приходить и уходить, словно через вращающуюся дверь. Никаких проблем».

Он сказал мне: «Когда я пытаюсь успокоить ум, мысли только множатся».

Это распространенное явление. Я объяснил, что, когда мы впервые осознаем свои мысли, кажется, что их становится больше. Но на самом деле их вовсе не больше, чем раньше, просто мы лучше их осознаем. Желание научиться медитировать выражает стремление к свободе, подлинное устремление преодолеть цепляющееся эго. Но одновременно нас это страшит, и у нашего обусловленного ума есть много уловок, чтобы воспрепятствовать такому поиску. Я сказал этому человеку: «То, что вы описываете, – правильно. Так и должно быть».

Он выглядел растерянным, не уверенным, не шучу ли я над ним. Я не шутил. «Как только мы начинаем практиковать, – сказал я ему, – мы понимаем, насколько сумасшедший у нас ум. Многие воспринимают это как свидетельство того, что не способны медитировать. На самом деле, все как раз наоборот: это первый знак того, что мы начинаем знакомиться со своим умом. Это великое прозрение. У вас все будет хорошо». Я не шутил. Этот человек приехал в священное место и каждый день, изнемогая от жары, приходил в парк практиковать. Чтобы попробовать. Нам все это по силам.

«Еще один совет, – сказал я ему. – Не думайте, что ваш ум сильно отличается от умов других людей. У нас у всех обезьяний ум. Как только мы направляем на обезьяну увеличительное стекло, ум начинает казаться еще более безумным, чем когда-либо. Но это не так. Просто вы начинаете знакомиться с тем, насколько сумасшедшим он всегда был. Это отличные новости».

Ум создает мысли – это факт. Легкие дышат. Динамический элемент воздуха, иногда называемый ветром, внутри тела поддерживает мысли в движении. Мы способны остановить мысли не более, чем можем остановить ветер или дыхание.

Этот мужчина рассказал мне, что на время оставил важную должность в своей компании, чтобы медитировать и обрести внутренний покой. Он остановился в единственной дорогой гостинице в городе. На это путешествие ушел весь его годовой отпуск, и ему казалось, что он потерпел поражение. Он находился в состоянии войны со своими мыслями, борясь с ними и проигрывая. Я сказал ему: «Это чудесно, что вы решили использовать свой отпуск таким образом. И вы учитесь точно так же, как и все остальные, – сталкиваясь с ошибочными убеждениями и разочарованием, пытаетесь снова и снова. Другого способа нет». Потом я объяснил, что его разочарование – хороший знак. Оно указывало на то, что он уже распознал мысли как причину боли и неудовлетворенности. «Просто подумайте, как часто люди винят обстоятельства и никогда не смотрят в свой ум, чтобы решить проблемы». Потом я сказал: «Все, чего мы хотим, уже есть внутри нас. Нам нужно расслабиться и позволить нашей изначальной мудрости проявить себя».

Через два дня этот мужчина снова подошел ко мне. Ему очень помог мой совет, и он хотел поблагодарить меня. Он испытал огромное облегчение, узнав, что медитация не требует избавления от мыслей. Теперь он чувствовал меньшее беспокойство во время практики. Его ум по-прежнему часто отвлекался от дыхания, и, хотя он старался не отталкивать мысли, они все еще волновали его, в особенности одна. Этому мужчине было сложно принять то, что мудрость – наше неотъемлемое качество и что его нужно раскрыть, а не создать. Его бизнес зависел от показателей, целей и продуктивности. Стремление к прибыли определяло его жизнь. «Я всегда боялся, что, если стану более принимающим, то стану более пассивным. А я не хочу быть пассивным», – сказал он.

«Принятие и пассивность не имеют ничего общего друг с другом», – объяснил я. Очень важно проводить это различие, особенно сейчас, когда понятия мира и ненасильственного сопротивления стали путать с пассивностью. Даже некоторые буддисты считают, что мы должны лечь на рельсы, оказавшись перед несущимся на нас поездом. Подлинное принятие требует открытого ума, готовности исследовать все, что возникает. Принятие нельзя запрограммировать. Как раз наоборот, поскольку для этого необходимо открыто воспринимать этот мир и удерживать свободный ум, готовый ко всем ситуациям. Мы должны быть способны положиться на неопределенность. Принятие делает возможным подлинное различение, которое возникает из мудрости, и это отличается от решений, ограниченных неизменными шаблонами.

ПОДЛИННОЕ ПРИНЯТИЕ ТРЕБУЕТ ОТКРЫТОГО УМА, ГОТОВНОСТИ ИССЛЕДОВАТЬ ВСЕ, ЧТО ВОЗНИКАЕТ

Тогда мужчина из Азии объяснил, что, хотя работа утомляла его, она в то же время давала ему цель и чувство свершения. Впервые получив учения по анапанасати, он пытался понять, как сделать медитацию более активной, более продуктивной, превратить ее в подспорье для работы.

Интерес этого мужчины к тому, как можно было бы использовать медитацию для продвижения своей карьеры, напомнил мне диалог, состоявшийся на Тайване между китайским профессором экономики и моим близким другом, который прошел обучение в рамках традиционной тибетской программы для монахов-ученых. Профессор спросил: «Буддизм продуктивен или креативен?» Этот вопрос огорошил моего друга. Он едва ли понимал значения этих слов и никогда не соотносил их с Дхармой. Но все же ему хотелось выставить свою традицию в лучшем свете. Наконец он пришел к выводу, что буддизм продуктивен.

Профессор сказал: «На самом деле, продуктивность никому не поможет. Если вы беспокоитесь о том, принесут ли ваши усилия результаты, вы застрянете на месте. Условия постоянно меняются. Это факт. Если вы привязываетесь к фиксированным целям продуктивности, вы не можете сохранять открытость и гибкость. Вы не способны адаптироваться и обновляться. Вы становитесь жестким и не способны менять правила игры, даже когда они больше не служат вашим целям. Довольно скоро возникает что-то новое – метод, продукт, стратегия, – и ваш способ функционирования становится устаревшим и неэффективным. К тому моменту, когда вы осознаете, что у вас начался спад, уже слишком поздно».

Мой друг плохо спал той ночью. Он продолжал обдумывать этот разговор и несколько дней спустя попросил о новой встрече с профессором. На этот раз он сказал: «Мне очень жаль. Я дал неправильный ответ. Буддизм гораздо больше связан с креативностью». Он объяснил, что пришел к такому выводу, исследуя неопределенность. Вы никогда не можете ни в чем быть уверены. Все непостоянно, смерть придет без предупреждения… Мы можем умереть в любой момент, и, хотя для нас это неудобный факт, мы никогда не упускаем его из виду, как бы ни старались. Непостоянство – это мост между рождением и смертью, и каждый шаг на нем ненадежен. Чтобы сохранять открытость и быстро реагировать на изменения, требуется гибкость. «Гибкость, – объяснил мой друг профессору, – созидательна. Мы всегда рискуем, осознаем мы это или нет, именно в силу неопределенности. Принимать непостоянство и неопределенность – значит быть готовым к неудаче. Поглощенность определенностью указывает на неизменное представление об успехе. Созидательность означает быть открытым к переменам и готовым к поражению».

Я сказал этому мужчине из Азии: «Не беспокойтесь о том, преуспеете ли вы или потерпите неудачу. Вы не знаете размер или параметры своего ума, поэтому не можете измерить так называемый прогресс. Если вы не сосредотачиваетесь на цели, это не значит, что вы сдаетесь. Это значит, что вы сохраняете восприимчивость к настоящему; это значит, что вы способны гибко реагировать на то, что происходит, и вам больше нравится обновление, чем повторяющиеся устаревшие воплощения вашего прежнего „я“. Конечно, ваш ум будет блуждать. Он будет попадать в ловушку, на удочки историй, вас будет отвлекать то, что вы видите и слышите, ваше умственное спокойствие разрушится и снова утвердится. Так это работает. Если вы можете принять все, что происходит, хорошее, плохое, нейтральное, – это самая лучшая практика.

Нам нужно обрести некоторую уверенность, и тогда мы поймем, что готовность сбросить маски – это акт не суицидального безумия, а обновления. Однажды я смотрел видео, в котором дети делали слепки своего лица из полосок газеты, погруженных в смесь воды с мукой. Когда маски высыхали, они снимали их и раскрашивали в яркие цвета, а потом снова надевали на лицо, используя резинки. Восторг детей был заразительным. Я помню, как думал тогда: «Только не забудьте снять маски. Вы сами надели их. Вы можете снять их. Не забудьте».

То же самое верно и для всех нас. Психологи говорили мне, что в возрасте от трех до шести лет личностные черты детей развиваются в шаблоны, которые мы потом используем всю жизнь. Они укрепляются через взаимодействие с окружающей средой. Можно сказать: «Вы лепите маску и потом врастаете в нее. За следующие десять – пятнадцать лет вы полностью обживаетесь в ней. При участии друзей и родственников она становится реальным «я». Но не совсем. На каком-то интуитивном уровне, за пределами думающего ума, мы знаем, что наша сущность – это нечто большее, чем маска, которая скрывает нас настоящих. Посреди ночи еле заметное свербящее беспокойство заставляет нас подвергать сомнению нашу суть, но часто мы просто не знаем, что с этим делать, и в итоге ничего не предпринимаем.

Процесс тренировки ума снимает эти маски. Мы не роботы, запрограммированные имитировать самих себя; но мы не знаем, как использовать наши творческие резервы, чтобы прекратить механическое поведение, даже то, которое сводит нас с ума. Занимать оборонительную позицию и быть скованным, ленивым, раздражительным или неуверенным – все эти виды реакций не записаны в нашем ДНК и не обязательно должны и дальше оказывать свое разрушительное воздействие. Они могут умереть прежде, чем умрем мы. Мы переживем смерть «я», которое носит маски. Не только переживем, но выгадаем от нее.

Мужчина из Азии сидел тихо, кивая. Он выглядел внимательным, признательным и постепенно становился все более грустным – как будто постепенно осознавал, что скоро ему придется расстаться с поведением, которое он когда-то так ценил. Он поблагодарил меня, и мы разошлись, каждый вернулся к своей практике.

Еще через пару дней он снова подошел ко мне и спросил, где я обучался медитации. Я объяснил, что мой отец был буддийским мастером и я прошел традиционное монашеское обучение. Я не задавал ему вопросов. Мне хотелось сохранить границы уединенного ретрита, и, хотя я был готов помочь ему в его медитации, заводить дружбу мне не хотелось. Но он, казалось, был искренне заинтересован в тибетском буддизме и спросил, не могу ли я познакомить его с практикой из моей традиции.

Складывалось впечатление, что главной проблемой этого мужчины по-прежнему было его желание контролировать мысли. А также его зацикленность на представлении о том, что медитация связана с достижением радости и ясности через отсутствие мышления. Это распространенная ошибка. Суть медитации – осознавание. Радость, ясность, внутренний покой – это все сопутствующие результаты, но они – не суть медитации, и чем больше мы стремимся к ним, тем больше ум сжимается вокруг представления о том, что должно происходить. Все это снижает нашу способность к пребыванию в состоянии осознавания.

Я решил познакомить его с медитацией на мыслях и объяснил, что начинать надо так же, как и практику анапанасати. Так же, как вы направляли свой ум на дыхание, теперь направьте его на мысли. Что бы ни возникало, просто наблюдайте. Так же, как вы использовали дыхание в качестве опоры для медитации, теперь используйте мысли. Дыхание меняется каждое мгновение, но может быть устойчивой опорой. Так что попробуйте практиковать таким образом, просто осознавая свои мысли, но не преследуя их.

Мысли возникают и исчезают. Нет проблем. Отмечайте звуки, ощущения, замечайте дискомфорт в теле, возбуждение, беспокойство. Отлично. Пребывайте в ясности ума, в ясности чистого знания. Знания без концепций, без порывов цепляния за «я», знания без зацикленности. Это соединяет вас с вашей собственной внутренней реальностью, вашей внутренней мудростью.

Я предложил ему попробовать, а потом вернуться и рассказать мне, как все прошло. Он ушел в другую часть парка. Примерно через час он вернулся и сказал: «Когда я пытаюсь наблюдать за мыслями, то не могу обнаружить их. Мой ум становится пустым».

«В этом смысл медитации на мысли, – ответил я. – То, что вы называете пустым, на самом деле – открытое осознавание. В нем нет объекта, как в случае с дыханием или мыслью. Осознавание осознает себя; знакомится со знающими качествами всеобъемлющего ума, которые присутствуют всегда. Когда вы ищете мысль и неожиданно не можете обнаружить ни одной, в этот момент нет объекта, только осознавание, так что это прекрасная возможность постигнуть его, не цепляясь за объект. Но вы не привыкли к подобному, поэтому вам кажется, что ум пустой, что это ничто».

Потом я указал на то, что после переживания пустого ума он осознал, что не может обнаружить ни одной мысли. «Это переживание, – объяснил я, – не подлинное открытое осознавание, но оно немного более просторное, чем непрерывный поток мыслей. Если этот опыт пустого ума отвергнуть как неважный или незначительный, это не принесет пользы. „Пустота“ существует в рамках осознавания, но даже когда мы не распознаем ее, она означает меньше мыслей, меньше зацикленности. Если вы можете понять, что пустой ум означает меньше мышления, тогда вы соединяетесь с качеством пустотного ума – и в этот момент присутствуют ясность и сияние. Что такое сияющий ум? Это ум, который переживает мысли с осознаванием».

Другими словами, когда вы выявляете осознавание, тогда это переживание пустоты – или разрыва – становится всеобъемлющим. Тот мужчина из Азии видел пустоту. Некоторые люди, наблюдая за мыслями, видят мысли. «Если вы можете наблюдать за мыслями, – сказал я ему, – вы словно смотрите телевизор. Вы не в нем, вы смотрите его. Вы словно стоите на берегу реки, но не падаете в нее и вас не уносит ее течением. Вы смотрите свой внутренний телевизор, но остаетесь снаружи. Есть большой экран и много бесплатных каналов. Есть только две проблемы: передачи довольно старые и много повторов».

И снова мы решили расстаться и продолжить медитировать по отдельности.

Несколько часов спустя ко мне подошел охранник и объявил, что парк закрывается. С тем мужчиной мы подошли к воротам одновременно, и он снова поблагодарил меня, сказав, что действительно чувствует изменения в своей практике и что наш разговор сделал его поездку гораздо более ценной, чем он мог предполагать. Он выглядел очень счастливым, и мы пожелали друг другу удачи. Я не думал, что снова увижу его, так как у меня заканчивались деньги, и я уже принял решение перебраться на место кремации, как только покину гостиницу.

Этот мужчина поразил меня своей искренностью. Мои обеты подразумевали, что при возможности я должен отдать все, о чем меня попросят, и я должен был сделать это, не проявляя разборчивости. Неважно, вызывает ли у вас симпатию и одобрение тот, кому вы отдаете, вы просто отдаете – когда можете. Но, вернувшись в свою комнату, я увидел, как легко вошел в роль учителя; как приятно было вернуться к прежнему голосу. Я бродил между жизнями в течение двух недель – и снова появился как Мингьюр Ринпоче, буддийский лама, учтивый монах, преданный учитель. Я дал обет быть более осмотрительным и надеялся, что одежды йогина помогут мне в этом.

Глава 20

Обнаженный и одетый

Каждый вечер в гостинице я примерял накидки садху. В комнате не было ни зеркала, ни пространства для ходьбы, так что я просто оборачивал дхоти вокруг ног так туго, что едва мог шевелиться. В конце концов я понял, как нужно собирать ткань спереди, чтобы ноги могли свободно двигаться. Потом я складывал эти накидки и убирал в рюкзак. Во мне по-прежнему возникало беспокойство, когда я снимал буддийские одежды.

Я получил свои первые одежды от великого мастера Дилго Кхьенце Ринпоче, когда мне было четыре или пять лет, и с тех пор носил только такие. Монашеское одеяние помогает защитить ум от ложных воззрений или неподобающего поведения. Они служат постоянным напоминанием о необходимости быть в настоящем, сохранять осознавание. Они укрепляют дисциплину обетов винайи – правил, которым следуют буддийские монахи и монахини. Я был озабочен не столько поведением, сколько поддержанием осознавания в незнакомом, непредсказуемом мире. Одежды защищали мою дисциплину. Они служили мне поддержкой. Удушающее смущение на вокзале в Варанаси пробило брешь в моей уверенности. Чем ближе подходило время снять мои одежды, тем больше они казались мне чем-то вроде младенческого одеяла. Без них я буду обнажен и уязвим, как младенец в лесах, обреченный или утонуть, или выплыть самостоятельно. И снова… Я напомнил себе… это то, на что я сам согласился. Для этого я здесь – чтобы снять эти одежды, отпустить привязанное к ним «я», жить без поддержки других, познать обнаженное осознавание.

Я потратил последние деньги на то, чтобы заплатить за еще одну ночь в гостинице. На следующее утро убрал свои темно-бордовые одежды и желтую рубашку без рукавов с маленькими золотыми пуговицами в форме колокольчиков в рюкзак. Я обернул хлопковое оранжевое дхоти вокруг нижней части тела. Благодаря холодному душу без мыла я чувствовал себя чистым, но прошло уже больше двух недель с тех пор, как я последний раз брился. Моя борода и волосы быстро отросли, и создавали непривычные ощущения вокруг лица и шеи. Я оглядел комнату – как и в Бодхгае – еще один прощальный взгляд. До свиданья, жизнь в буддийских одеждах. До свиданья, сон в собственной комнате, – пусть даже эта комната стоила двести рупий за ночь. Больше никаких личных покоев – за исключением, возможно, пещеры; в основном, улицы, рощи и земля в качестве постели. Больше никакой платы за еду или проживание – настоящее начало путешествия, которое сделает весь мир моим домом.

Я в последний раз оглядел комнату и покинул ее, делая короткие шаги и глубоко дыша. На стойке регистрации сказал владельцу гостиницы, что больше не вернусь. Я ожидал, что он будет задавать вопросы о моем наряде, но он только сказал: «У вас красивые одежды». Я поблагодарил его.

Наконец. Никаких тибетских одежд. Я чувствовал себя словно ветка, которую отрубили от ствола, и сок еще сочится из свежей раны. Моя линия преемственности отлично справится и без меня. Но у меня не было уверенности, что я справлюсь без нее. При этом я испытывал призывающее меня насквозь удовольствие и даже острые ощущения: ведь я наконец сделал это. Однако один шаг на улице – и смущение пригвоздило меня к месту. Я превратился в шафрановую статую. Хлопок был таким тонким, что обе накидки помещались в мой кулак. Я чувствовал себя голым. Впервые мое тело было так сильно выставлено напоказ. Тело и ум пребывали в смущении. Сотрудники близлежащих ресторанчиков и ларьков с едой и торговец кукурузой, которые наблюдали, как я ухожу и прихожу последние дни, уставились на меня. И снова – слишком много всего, слишком быстро. Новые одежды, отказ от монашеских одежд, никаких денег, никакого жилья.

«Я должен двигаться», – напомнил я себе. Никто ничего не сказал. Никто не улыбнулся. Они просто глазели. Я постарался принять вид расслабленной отстраненности, как делал это на станции в Гае. Когда дыхание успокоилось и сердце перестало учащенно биться, я повернулся и пошел.

Волна была не такая сокрушительная, как тогда, когда меня расплющило о дверь идущего в Варанаси поезда. Но она была достаточно сильной, чтобы поколебать мое осознавание. Я заметил это без особого осуждения. Какая чудесная перемена по сравнению с предыдущими годами, особенно теми, когда я был молодым монахом. В прежние дни я регулярно ругал себя за любые несоответствия между какой-то идеальной версией практики и тем, на что действительно был способен.

Если я смогу пребывать в состоянии осознавания, отлично. Если нет, тоже нормально. Не создавай историй о плохом и хорошем, о том, как все должно быть. Запомни: тень неотделима от света.

К этому времени охранники в парке Паринирваны уже хорошо запомнили меня, и я беспокоился о том, не возбудит ли мое шафрановое дхоти их подозрение, не подумают ли они, что я нарушил закон и теперь вынужден прятаться и переодеваться, выдавать себя за другого. Я пошел к ступе кремации. Обычного туриста, скорее всего, не впечатлит это огромное, несимметричное, ничем не украшенное нагромождение земли. Но для паломника объекты, хранимые как святыни, очень важны, ведь они могут пробуждать ум, который мы разделяем с Буддой Шакьямуни. Эти места дарили спокойствие, и неважно, что было на мне в этот момент надето.

Ступа кремации также находится в охраняемом парке, за забором и воротами. Поскольку я планировал провести здесь ночь, то не стал входить через главный вход и прошел между внешней стеной и небольшим ручьем, где, как считается, Будда совершил последнее омовение. Теперь берега ручья были усыпаны пластиковыми бутылками, пакетами и обертками. Пройдя примерно полпути, на поляне я увидел небольшой индуистский храм. Я выбрал рощу на ее краю, рядом с общественной колонкой для воды. Я выглядел как садху, поэтому даже если служитель храма и заметил меня, мое присутствие не вызвало у него беспокойства. Я положил нижнюю часть своих бордовых монашеских одежд на землю в качестве подстилки. Вокруг было тихо и спокойно. К тому моменту, как я пришел, стая облезлых собак уже устроилась на дневной сон, просыпаясь лишь для того, чтобы почесаться и погонять блох. Как только я сел в тени и приступил к своей обычной практике, перемена в моем наряде перестала беспокоить меня.

В полдень я пошел в ресторанчик, который посещал до этого чаще всего. По дороге я миновал магазин с большими стеклянными витринами, и в отражении впервые увидел себя в одежде садху. Кто этот человек? Он был немного знакомым, и в то же время полным незнакомцем. Теперь я увидел, как сильно отросли мои волосы и борода. Заметил каких-то черных насекомых в районе плеч, но, присмотревшись, я понял, что это – клочки волос. Я похудел, но самым большым потрясением было увидеть себя без буддийских одежд. Так же, как я не осознавал, насколько завишу от защиты, которую давало мне мое окружение, пока не отказался от нее, я не представлял, до какой степени отождествлял себя со своими одеждами, пока не столкнулся с их отсутствием.

Глава 21

Не будь разборчивым

Принятие того, что оказывается в вашей чаше для подаяния, бросает вызов привычке нашего эго быть разборчивым. Будда принял подношение Кунды, даже зная, что оно губительно. Чему он учил? Не быть разборчивым, даже если это может стоить жизни? Или он решил защитить Кунду ценой своей жизни? По мере того как я подходил все ближе к ресторану, дыхание сбивалось. Это был мой первый опыт попрошайничества, и я начал вдыхать так, словно пытался наполнить голосовые связки уверенностью. Попросить еды представлялось мне важным испытанием, определяющим моментом, который завершит переход к жизни нищего; моментом, который насквозь пронзит мою гордость, испытает мое смирение и измерит решимость.

Я все продумал и знал, что делать. Но легко воображать, что ты ешь любую еду, оказавшуюся в твоей чаше для подаяния, когда помощник наполняет ее только тем, что ты любишь. Я давал обет есть все, что дадут. Я не откажусь от подношения мяса, если оно будет подаянием; я не собирался умирать с голоду лишь для того, чтобы защитить свои предпочтения. К этому моменту я уже довольно сильно проголодался. Когда я шагнул в ресторан, завернутый в шафрановые одежды, официанты узнали меня и, используя слово, выражающее уважение к индуистским святым, окликнули: «Бабаджи, бабаджи, ты теперь индуист!»

Несмотря на это радостное приветствие и мои многочисленные репетиции, кровь застыла у меня в жилах. Второй раз за этот день я остолбенел, ладони вспотели, голос исчез, челюсть дрожала. Мне захотелось убежать. Внутренний голос подстрекал меня: «Да! Ты сможешь! Ты должен!» Но тело сказало: «Нет! Ты не можешь». Официанты глазели на меня. Мне буквально пришлось выталкивать слова изо рта. «Де… де… деньги закончились, – пробормотал я. – Вы можете дать мне немного еды?» Управляющий не проявил ни удивления, ни презрения и как ни в чем не бывало сказал мне подойти к двери кухни вечером, после того как они обслужат клиентов. Мне показалось, что, хотя для меня это был переломный момент, он-то был опытным человеком в общении с попрошайками. Сама по себе просьба дать еды была для меня огромным шагом, пусть мне и не сразу ее дали. Мою просьбу не отвергли полностью. Но ее и не удовлетворили, и я чувствовал себя униженным, к тому же по-прежнему голодным и почти обнаженным в одежде прозрачной, словно москитная сетка. Я пошел обратно к ступе мимо торговца кукурузой. После того как я сменил наряд, он больше не выказывал дружелюбия и отказал мне в просьбе. Новости нерадостные, но все же я попросил. Проделал еще одну дырку в ткани прежних обычаев.

Я вернулся в рощу у индуистского храма. Пока желудок урчал от голода, во мне бурлили эмоции, поскольку я принял отказ подать мне еды близко к сердцу. Какое безумие! Я работаю над тем, чтобы снять маски эго, чтобы познать, что они нереальные, что моя роль монаха нереальна, личность садху нереальна, и все же какая-то часть меня чувствует себя уязвленной тем, что я не получил того, о чем просил. Кто это? Избалованный ребенок Мингьюр Ринпоче? Уважаемый настоятель? Какая разница? Никакой. Их нет. Все пустотность, заблуждение, бесконечное ошибочное восприятие – понимание этой совокупности ярлыков – или, как сказал Нагасена, этого обозначения. Это значит: поскольку обусловленная совокупность, которую мы принимаем за «я», не существует на самом деле, нет ничего «реального», во что попадали бы стрелы. Поскольку наша природа пустотна по своей сути, боль, которую мы переживаем, мы причиняем себе сами.

Я выполнял медитацию на открытом осознавании. По сути, любая медитация работает с осознаванием. Если мы утрачиваем его, мы не медитируем. Оно подобно кристаллу или зеркалу, которое отражает различные цвета и ракурсы: формы, звуки, и чувства – это все разные грани осознавания, которые существуют в его сфере. Или же вы можете рассматривать осознавание как гостиницу. Все виды путешественников проходят сквозь него – ощущения, эмоции… Здесь рады всем. Без исключений. Но иногда путешественник доставляет некоторые неудобства, и ему нужна особая помощь. Голодные спазмы усиливали чувство уязвимости, робости, отторжения, жалости к себе, и этому гостю по имени смущение требовалось внимание. Смущение, возможно, более тонкое чувство, чем гнев, но его влияние на тело почти так же велико.

Медитируя на той или иной эмоции, мы должны устойчиво покоиться на каждом ощущении, как делаем это в медитации на звук. Просто слушаем. Просто чувствуем. Без комментариев. Когда ум покоится на дыхании, это превращает его в опору для состояния осознавания, и то же касается гнева, неприятия и смущения. Сначала я постарался соединиться со смущением, которое сейчас преобладало в моем уме.

Где оно, и как оно проявляется в моем теле? Я чувствовал давление застенчивости в верхней части груди. Если бы у меня было зеркало, я бы, наверное, увидел, что моя грудь стала вогнутой – я выдвинул плечи вперед, пытаясь стать меньше, словно желая скрыться из поля зрения других.

Я испытывал смущение: оно давило на веки, словно на них положили плоские камни, не дающие открыть глаза.

Я чувствовал его в опущенных уголках рта.

Я чувствовал его обреченность в вялости кистей. На задней стороне шеи, когда оно толкало мою голову вниз.

Вниз, вниз. Чувство, что я качусь вниз. В Варанаси мне хотелось заползти в какую-нибудь дыру. Сейчас такой образ не приходил мне на ум, но ощущения были схожи – мне хотелось стать меньше, занимать меньше пространства, я не чувствовал себя достойным жить на земле.

Сначала я сопротивлялся этим чувствам, и мне пришлось сделать их объектом своего осознавания. Тогда я смог работать непосредственно с ощущениями в теле. Они не нравились мне. Сначала я чувствовал себя плохим. А теперь вдобавок чувствую себя плохо из-за того, что чувствую себя плохим.

Постепенно я привел каждое ощущение в гостиницу осознавания. Я отпустил сопротивление, отпустил негативный настрой и постарался покоиться в чувстве того, что я – маленький, нелюбимый и недостойный. Я принес эти чувства в свой ум – в большой ум осознавания, где они стали маленькими. Подобный гостинице ум осознавания вместил чувства, в том числе подавленность и незащищенность, и стал больше, чем все они вместе взятые, подчеркивая их незначительность и меняя соотношение между умом и чувствами.

Я делал это в течение нескольких часов. Я умирал от голода, но был рад, что чувствую себя плохо. Это ощущение было лишь еще одним гостем, еще одним облаком. Не было никаких причин просить его уйти. Мой ум теперь мог принять его, и возникающее из этого принятия отчетливое физическое чувство удовлетворения наполняло мое тело.

Жарким летним вечером в Кушинагаре мало что происходит, рестораны закрываются рано. В течение всего дня я пил только воду. Ручка колонки была довольно длинной и находилась далеко от крана. После того как я опускал ее вниз, мне приходилось быстро бежать к самой колонке, чтобы поймать воду. Это был мой личный тренажер. Около семи часов я подошел к ресторану и встал у двери кухни. Рис и дал, который не доели посетители, соскребли в горшок, стоявший на прилавке. Ничего другого не было. Официант сгреб немного остатков в миску для меня. Все остальное скормят собакам. Я ел, стоя у двери, – ничего вкуснее я не пробовал даже в пятизвездочных отелях.

Я вернулся в рощу у внешней стены ступы кремации. Когда вечерний свет угас, я расстелил свою накидку и лег на спину. Мне не до конца верилось в происходящее – моя первая ночь под открытым небом. То, что я потратил последние деньги, не прошло даром. Страховочная веревка, которая могла бы вытянуть меня обратно к безопасности, еде и крову, порвалась. Теперь я находился в свободном плавании. Я не мог позволить себе отвергать что-либо. Ни еду, которую мне дали, ни кровать, которая у меня была. Мое путешествие началось с подготовки. Я начал все заново, когда уехал из Бодхгаи, еще раз заново, когда сел на поезд, и снова заново, когда сел на каменный пол вокзала в Варанаси. Теперь я думал: «Это настоящее начало. Спать под открытым небом, в одиночестве, на земле, выпрашивать еду. Я мог бы умереть здесь, и никто бы не узнал».

Всю жизнь я постоянно находился рядом с другими, но не осознавал ту степень защиты, которую они обеспечивали. Я понимал, что обязанностью некоторых людей было заботиться обо мне. Теперь я видел, как они все вместе образовывали плотный щит вокруг меня. Я также осознал, что не до конца понимал, как работает этот щит, пока не лишился его – больше не будет пальто зимой и зонтика летом.

Несмотря на стремление быть самодостаточным, мои первые дни, особенно в Варанаси, наглядно показали, что я принимал свою жизнь как должное. Впервые я гулял один, один поехал на поезде, заказал еду и ел в одиночестве, смеялся в одиночестве. Я чувствовал себя таким далеким от своих защитников, и казалось, будто с меня содрали кожу – лишили даже самого тонкого покрова.

Отсутствие этого щита раскрывалось постепенно. Тот чрезвычайный дискомфорт, который я испытал на вокзале, дал мне ключ к пониманию. Хотя дневные прогулки в Кушинагаре были очень расслабленными, подспудно я все равно ощущал смущение и уязвимость. Теперь, в мою первую ночь под открытым небом, подводные течения стали походить на прилив. На меня давило одиночество, ощущение того, что я нахожусь очень далеко от зоны безопасности и совершенно незащищен.

Я принимал этот невидимый щит как должное и не мог увидеть его. Это то же, что принимать как должное воздух, и потом внезапно оказаться в комнате без кислорода. О да, я понимаю, это элемент, от которого зависит моя жизнь. Я вступил на странную землю, чужеродную территорию с совершенно другими условиями. Я страстно желал, чтобы она была дружелюбной, но она таковой не была, и я не мог нащупать почву под ногами. Я вспомнил свою кровать в гостинице и тосковал по ней больше, чем по более комфортной кровати в Бодхгае. Лишенный защиты, важность которой я тогда не осознавал, я всматривался в темноту как моряк, ищущий путь домой. Я хотел оставить в прошлом этого плохо приспособленного для жизни человека, эту рыбу, вытащенную из воды, которая не годилась даже для того, чтобы делить общественный парк с дворнягами. Земля не принимала мое тело. Его форма – неправильная, его запах – неприятный. Но тем не менее я отказался от возможности выбора, и вот я здесь.

Это была самая долгая ночь в моей жизни. Комары не давали мне заснуть ни на мгновение. Когда я встал, чтобы облегчиться, собаки, безразличные ко мне днем, злобно зарычали. Но несмотря на сильное чувство потерянности, мой ум продолжал комментировать поразительный успех моего плана, изумляясь тому, что я действительно лежу здесь, на бордовой простыне, на грязной земле, рядом с общественной колонкой для воды. В эту бессонную ночь я метался между смятением и восторгом и был рад первым признакам рассвета.

Глава 22

Работа с болью

Спазмы в желудке начались около четырех часов утра. Они были несильными, а расстройство пищеварения в Индии – совсем не редкость, чтобы вызывать серьезное беспокойство. Кроме того, у меня всегда был чувствительный желудок, так что я решил: спазмы пройдут сами по себе, как обычно. Я пошел к колонке, чтобы умыть лицо и попить воды. Потом вернулся на свое место и начал ту же последовательность практик, которую выполнял каждый день. За несколько часов спазмы стали более болезненными и длились все дольше. Я выполнял очень простую медитацию успокоения ума. Когда боль стала сильнее, я включил ее в свою практику. Боль хороша тем, что настойчиво требует нашего внимания. Направив на нее свой ум, вы можете быть уверены, что он не будет блуждать. Секрет в том, чтобы сохранять осознавание. Большую часть времени, когда боль требует нашего внимания, мы пытаемся избавиться от нее. Она становится неким объектом вне ума, который необходимо извлечь, выкинуть. Вот любопытный парадоксальный факт о боли: когда мы сопротивляемся ей, она не уменьшается. Вместо этого мы добавляем к ней страдание. В теле появляется ощущение боли. В зациклившемся уме возникает отрицательная реакция на боль, что превращает ее во врага. Так возникает страдание. Пытаясь избавиться от нее, мы настраиваем себя против самих себя, превращаясь в зону военных действий – не самые лучшие условия для исцеления. Для многих людей жалость к себе неразрывно связана с болезнью, и голос эго спрашивает: «Почему я?» Но все же этот голос принадлежит не боли в теле, а уму, который отождествляет себя с ней.

Когда я был молодым монахом в трехлетнем ретрите, то учился медитации на боли. Эту практику трудно выполнять, впервые столкнувшись с сильными болезненными ощущениями, и гораздо более правильно осваивать ее до того, как в ней возникнет необходимость. Смысл в том, чтобы работать с болью в то время, пока у нас еще нет проблем со здоровьем. Это важная подготовка к старению и умиранию, ведь шансы познать физические трудности с возрастом увеличиваются.

Медитация на боли относится к так называемым обратным практикам. Обратный значит, что мы намеренно приглашаем то, что нежеланно и неприятно. Если традиционно мы связываем медитацию на дыхании с умиротворенным сельским пейзажем, то в этом случае пытаемся выполнить ее в вагоне общего класса в индийском поезде или на рок-концерте. Если цветущие розы – это приятный объект медитации, тогда мы можем попробовать помедитировать на экскрементах.

В монастыре мы научились паре безвредных способов создания боли: можно вонзить ногти в бедра или ладони либо прикусить нижнюю губу. Нас предупреждали не впадать в крайности, не наносить себе травм и останавливаться, как только мы осознаем неприятное ощущение. Теперь, двадцать лет спустя, я понял, что этот странствующий ретрит был, по сути, обратной медитацией. Я намеренно напросился на неприятности.

Распространенная метафора всего буддийского пути – плыть против течения. Это относится к обратному аспекту всех форм тренировки ума. Исследуя общепринятую реальность, мы противоречим общественным нормам. Посвящать даже один час в день тому, чтобы стать никем, когда мы могли бы в мире становиться кем-то, противоречит поощряемым обществом целям. Желать, чтобы все живые существа обрели счастье и были свободны от страдания, противоречит эгоцентричным занятиям. Если мы более широко посмотрим на термин «обратный», то осознаем, что его значение гораздо глубже, чем просто название для отдельной категории упражнений. Такой подход может стать основополагающим принципом решения повседневных ситуаций. С его помощью можно прорваться сквозь обычную для нашего поведения зацикленность и избавиться от автоматических привычек.

Если попытки избежать смерти – это общественная норма, тогда размышление о смерти – нечто противоположное. Это не значит, что мы отрицаем грусть смерти. Мы умрем, и люди, которых мы любим, умрут, и это – печаль нашей жизни. Но можно избежать страха и смятения, сопутствующих этому факту. Смело встречая страх будущего, мы преобразуем настоящее.

Я начал медитировать на боли, направляя ум на ощущения спазмов в желудке. И потом просто позволил ему покоиться там. Просто осознавай ощущение боли. Не принимай, не отвергай. Просто чувствуй. Исследуй ощущение. Не попадайся в ловушку истории о спазмах, просто чувствуй их. Через пару минут я приступил к исследованию. Каким качеством обладает это чувство? Где оно пребывает? Я направлял ум с поверхности живота в желудок, в саму боль. Потом спросил: «Кто испытывает эту боль?»

Одна из моих досточтимых ролей?

Они – только концепции.

Боль – это концепция.

Спазм – это концепция.

Пребывай в осознавании за пределами концепций.

Пусть «я-за-пределами-я» вместит в себя концепции и отсутствие концепций, боль и отсутствие боли.

Боль – это просто облако, проплывающее сквозь ум осознавания.

Спазмы, желудок, боль – все это явные формы осознавания.

Удерживай осознавание и стань больше, чем боль.

В осознавании, подобном небу, нет места для концепций.

Позволь им прийти. Позволь им уйти.

Кто испытывает эту боль?

Если ты сливаешься со своей болью, тогда нет никого, кому больно.

Есть просто концентрированное ощущение, которое мы обозначаем как боль.

Нет никого, кто бы испытывал ее.

Что происходит, когда никто не испытывает ее?

Просто боль. На самом деле, даже не так, ведь боль – это просто ярлык.

Почувствуй ощущение. За пределами концепций, но все же присутствующее. Ничего больше.

Переживай его. Позволь ему быть.

Потом я вернулся к простому пребыванию ума в открытом осознавании.

ПЫТАЯСЬ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ БОЛИ, МЫ НАСТРАИВАЕМ СЕБЯ ПРОТИВ САМИХ СЕБЯ, ПРЕВРАЩАЯСЬ В ЗОНУ

ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ – НЕ САМЫЕ ЛУЧШИЕ УСЛОВИЯ ДЛЯ ИСЦЕЛЕНИЯ

Тренируем ли мы ум, используя дыхание, боль или выполняя упражнения на развитие сострадания, каждая практика связана с пробуждением и осознанием универсальной реальности, превосходящей содержание нашего отдельного ума. Словно кристалл или зеркало, осознавание обладает внутренней способностью отражать, даже если не существует объекта для отражения. Это чистое осознавание – способность знать, не зависящая от объектов или отражения. Освобождая концептуальный ум посредством интенсивной медитации или другим образом, мы можем получить доступ к чистому осознаванию, не воспринимая его отражения – это просто знание само по себе.

Одна из причин, почему разработано так много различных практик медитации, заключается в том, что длительная увлеченность одной гранью отражения может лишить происходящее новизны. Медитативный ум можно взбодрить, перенеся внимание на другую грань. Иногда, медитируя на боли или трудных эмоциях, мы не справляемся. Тогда лучше всего сделать перерыв, выпить чашку чая, пойти прогуляться или попробовать другой подход. Очень важно не сдаваться, не оставлять попыток. Но мы можем переместить внимание на другой объект – например, со звука на форму или на дыхание. Сейчас я ощущал ценность практики осознавания. Более чем когда-либо она была моим надежным попутчиком.

Обычная боль – та, от которой мы хотим избавиться, – статичная, устойчивая. Она возникает из ума, застрявшего в негативном отношении к ней. Состояние осознавания может вмещать боль, не занимая никакую сторону и не создавая истории. Тогда боли проще ослабнуть или вовсе исчезнуть. Мы не можем изменить саму боль; но можем изменить свое отношение к ней, и это уменьшит страдание.

Годом ранее один друг навестил меня в Бодхгае. Я был удивлен, увидев его на костылях. «Что с тобой случилось?» – спросил я. Он переживал сложный развод, и я уже знал, что жена вышвырнула его из дома. Мой друг объяснил, что пытался вернуться в дом и для этого полез по дереву к открытому окну на втором этаже. Но сорвался, упал и сломал ногу. Потом он рассмеялся. «Эта боль, – сказал он мне, – удивительная. Я люблю ее. Она забирает все страдание из моей головы и помещает его в одну маленькую область. Я знаю, где она находится и как с ней обращаться. И я снова могу ясно мыслить».

К полудню у меня начались приступы диареи. Я продолжал говорить себе: «Это Индия» – еще один способ сказать: «Это нормально». К вечеру я опорожнил кишечник и весь день пил только воду. У меня не было аппетита, но я решил, что чечевица может придать мне сил и что, возможно, еда немного успокоит мой желудок. Я собрал свои пожитки и медленно пошел в тот же ресторан, в котором мне дали еду прошлым вечером. Я подошел к двери кухни и молча стоял там, ожидая, что меня заметят.

«Привет, бабаджи!»

Мне снова дали миску риса и дала из горшка с объедками.

Подошел управляющий. Он пристально посмотрел на меня и затем спросил: «Бабаджи, ты в порядке?»

«Все отлично», – сказал я ему, хотя он ясно видел, что это не так. Как оказалось, это был мой последний визит в этот ресторан.

Прогулка оттуда до ступы кремации лишила меня сил. У меня кружилась голова, дыхание стало поверхностным. Смеркалось, когда я вернулся на свое место рядом с храмом и сел, прислонившись к стене. Ночью меня стало тошнить. Из-за приступов диареи и рвотных позывов я едва ли спал более двух минут подряд. Несмотря на то что к утру мое состояние не изменилось, рассвет приободрил меня.

Глава 23

Четыре потока естественного страдания

На третий день своего приключения под открытым небом я кружил между кустами, колонкой и моим маленьким лагерем. Палящий зной отпугивал посетителей, и я был благодарен за уединение. Я сохранял оптимизм и все еще мог удерживать позу для формальной медитации. К полудню мне пришлось признать, что я теряю силы. Когда я вставал, ноги дрожали, и, чтобы поднять хотя бы одну из них, мне приходилось прикладывать все больше усилий. Я начал беспокоиться. Я проходил мимо маленькой больницы в городке, но у меня не было денег. Садху, которые просят бесплатного лекарства, обычно отсылают прочь. Я узнал это от тех из них, кто приходили в лечебницы в буддийских монастырях, где они могли получить лечение. Промелькнула мысль о возвращении в Бодхгаю, но меня не так легко испугать. Каждый раз, вставая, я приходил к выводу, что мне некуда идти. И я просто сидел, прислонившись спиной к стене.

И хотя я по-прежнему не воспринимал свое недомогание слишком серьезно, я не мог не думать об ослепитетельной ступе кремации по другую сторону стены. Я подумал: «По крайней мере, нет лучшего места для смерти, чем здесь, где умер Будда. Какое фантастическое совпадение. Если спазмы усилятся, я могу умереть от боли, но буду при этом чувствовать благословение этого места».

Учитывая, что теперь только стена позволяла мне поддерживать полувертикальное положение, а энергия утекала, такие размышления казались неизбежными.

До тех пор пока я не принимал вероятность смерти всерьез, эти мысли были лишь развлечением, но вдруг стали менее жизнерадостными: «Возможно, то, что я нахожусь здесь, неслучайно. Возможно, я оказался здесь, чтобы умереть. Когда я сначала пробудился от кошмара в комнате отдыха на вокзале в Варанаси, то испугался, что он предсказывал несчастье. Возможно, этот сон сбывается, и камни, которые тогда обрушились на меня, пророчествовали мою смерть рядом с этой разрушающейся ступой».

Я вспомнил историю о человеке, который чуть не умер ужасной смертью в прекрасном месте. Он был из Кхама, области в Восточном Тибете, и его самым сильным желанием, как и у многих тибетцев, было посетить Лхасу. Он путешествовал с другом, и у них ушло несколько недель на то, чтобы пересечь Тибет. Добравшись до столицы, они первым делом отправились ко дворцу Потала, резиденции Его Святейшества Далай-ламы. Этот человек впал в такой экстаз от того, что видит это великолепное священное место, что стоял перед входом, у основания дворца, смотрел вверх и плакал. Оказавшись внутри, он начал исследовать разные комнаты. В некоторых из них были крохотные, закрытые железными решетками окна, расположенные между деревянными колоннами. Из них открывались потрясающие виды Лхасы, и, чтобы увидеть больше, мужчина просунул голову сквозь решетку. Закончив наслаждаться видом, он не смог вытянуть голову обратно. Он покрутил ею и так, и этак. «Я умру здесь, – сказал он другу. – Но несмотря на то что это не самая приятная смерть, я счастлив». Приняв ситуацию, он расслабился. А расслабившись, смог освободить голову.

Если бы я смог расслабиться, решил я, возможно, мой желудок не сжимало бы железными прутьями. Но у него был друг, а у меня его нет. «Я даже не принимаю тот факт, что могу умереть, – подумал я, – хотя уже не могу держать голову прямо, а руки постоянно соскальзывают с бедер».

Когда я возвращался на свое место после частых отлучек в кусты, перед тем как сесть, я оборачивался и смотрел на ступу. Я старался сосредоточиться на ней, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь нее. Мне хотелось увидеть, что действительно осталось, а что умерло. Будда умер. Но я тоже будда, и тот охранник будда, эта собака будда, вы будда, даже ступа – будда. Если мы будды, неотделимые от Будды, то кто умирает? Что бы ни происходило с моим телом, я умираю. Я умираю с того дня, как родился. Что-то продолжилось после того, как тело Будды умерло. Продолжится ли что-нибудь если я умру здесь, на месте кремации, в одиночестве, и никакой друг не поможет мне?

Это совпадение – то, что я оказался в таком состоянии на месте смерти Будды – больше не казалось занятным. Я все еще мог заставить себя возвращаться к пребыванию в осознавании, когда мой ум уплывал, но он все чаще переключался на страх смерти. Однако в глубине души я все еще отрицал возможность такого исхода. Как в самолете, когда командир корабля включает громкую связь и говорит пристегнуть ремни, потому что скоро вы окажетесь в зоне турбулентности, вы думаете: «О нет, я могу умереть». Вы не верите в это, но тем не менее крепко хватаетесь за ручки кресла и начинаете молиться, просто на всякий случай: Богу, Будде, Аллаху. Вы молитесь о том, чтобы избежать смерти, и пытаетесь установить связь с теми, кого любите. Вы вспоминаете про своих близких и страстно желаете, чтобы они узнали о вашей любви прежде, чем самолет рухнет.

Я подумал о женщине, чей муж работал на стройке, на одном из верхних этажей нового небоскреба. Внешних стен еще не было, а ветер сорвал ограждающую сетку. Его унесло порывом ветра, и он разбился насмерть. У них в семье не все было гладко. Ночью перед своей смертью он спал на диване и ушел из дома рано утром, не попрощавшись ни с ней, ни с детьми. Эта женщина была католичкой и верила, что каждому из нас отпущено свое время на земле, и приняла то, что по каким-то мистическим причинам время ее мужа здесь закончилось. Но ее преследовало то, что она не успела сказать ему, как сильно его любит.

Сотрудники хосписов часто слышат подобные сетования от пациентов: что они не выражали свою любовь или выражали недостаточно сильно, когда такая возможность еще была. Моя ученица рассказала мне, что, когда ее мать лежала при смерти, она сказала дочери: «Говори всем, кого любишь, о своей любви. Не жди своей смерти». Мне стало интересно, знают ли моя мать, Цокньи Ринпоче и Тай Ситу Ринпоче, как сильно я люблю их? Достаточно ли я выражал свою любовь? Я подумал о кхенпо, которые учились под моим руководством, и обо всех людях во всем мире, кто помогал мне. Я молился за них каждый день. Я стал перебирать в уме всё, что я сделал перед тем как уйти: видеоучения, которые должны были выходить в эти годы, план нового здания моего монастыря в Катманду. Многие маленькие монахи в Бодхгае были сиротами или происходили из бедных семей: я подумал о том, что сделал, чтобы обеспечить их защиту. Я хорошо все подготовил. Моя смерть опечалит мать и других членов семьи, и друзей. Но потом я подумал: «Рано или поздно мы все умрем. Человек, который выпал из здания, не выбирал, когда умереть, и то же верно и для меня. Но… почему же мне не приходило в голову, что это может случиться со мной в ретрите? Принимать свою жизнь как должное – это проявление неведения. Решение подбросить дров в огонь было своего рода самоубийством, но моя мотивация заключалась в том, чтобы переродиться в форме, которая сможет лучше помогать другим. Если у меня получится удерживать эту мотивацию в момент физической смерти, тогда так и будет. Это значит, что я не должен отвлекаться на боль, сожаления или жалость к себе».

Будда Шакьямуни говорил о четырех потоках естественного страдания: рождении, старении, болезни и смерти – неизбежных трудностях жизни. Но их можно переживать, не впадая в крайности, не раздувая вокруг страдания истории, которые лишь укрепляют наше ошибочное восприятие реальности. Есть поучительная история про Будду, которая проясняет это. Однажды к его лагерю пришла обезумевшая от горя молодая женщина, прижимавшая к груди мертвого ребенка. Она пришла в поисках чудотворного снадобья, которое воскресило бы ее дитя, и спросила Будду: «Почему я?» Он велел ей вернуться в деревню и собрать по одному горчичному семечку из каждого дома, где никто никогда не умирал, а потом принести эти семена ему. Женщина вернулась в деревню и стала ходить от дома к дому.

Перед тем как отправиться в свой ретрит, я вернулся в Нубри и пошел от дома к дому, слушая истории о тех, кто умер за время моего отсутствия. Один дедушка, отец моего близкого друга детства, трехлетняя дочка друга, которая упала с утеса во время семейного пикника, женщина, которую я знал девочкой, умерла от рака груди. В каждой семье рассказывали истории о рождениях и смертях – и невозможно было собрать ни одного зернышка. Молодая мать вернулась к Будде с пустыми руками. «Есть ли другой способ?» И он ответил: «Ты не можешь воскресить своего ребенка, но можешь научиться жить со смертью, стать больше, чем эта утрата. Тогда ты справишься с горем и не утонешь в скорби».

Глава 24

Вспоминая учения по бардо

В конце третьего дня моего приключения под открытым небом я снова решил, что немного еды мне не помешает, и собрался вернуться в ресторан. Потребовалось немало усилий, чтобы встать, а после нескольких шагов ноги стали подгибаться. Я с трудом добрел обратно до стены, и сидел, прислонившись к ней, пока мое тяжелое дыхание не успокоилось.

Я вспомнил, что в момент смерти первым знаком необратимого угасания служит переживание тяжести. Подумал, что, наверное, именно так это и ощущается: когда я вернулся к стене и сел, возникло ощущение, что мое тело под тяжестью своего веса может провалиться под землю. Такое происходит, когда растворяется элемент земли.

Мы знакомы с угасанием чувств, которое происходит во время засыпания. Пять элементов также растворяются один за другим каждую ночь во время глубокого сна, но это настолько тонкий процесс, что мало кто его осознает. Однако во время смерти растворение элементов становится настолько же выраженным, как и угасание чувств, и мы можем непосредственно переживать разотождествление формы и сознания.

Элементы нашего физического тела обладают пятью качествами: плотностью, текучестью, теплотой, подвижностью и открытостью. В буддийской традиции они обозначаются как пять элементов: земля, вода, огонь, воздух (или ветер) и пространство. Из них состоят все явления. В конце нашей жизни их растворение могут наблюдать те, кто ухаживает за больным, а сам умирающий переживает этот процесс непосредственно. Хотя мало кто может отследить растворение элементов во время засыпания, многие говорят о соответствующих переживаниях, даже если не могут объяснить их причину. Некоторым кажется, что они словно проваливаются в сон, чувство тяжести толкает их вниз, и причина этого – растворение элемента земли. А ощущение, будто мы плывем, связано с растворением элемента воды.

Эти элементы не стоит воспринимать слишком буквально. Земля предполагает плотность и тяжесть. Она поддерживает нас, как фундамент дома, и, когда эта основа рушится, мы испытываем ощущение падения. Когда мы говорим об элементе огня, мы представляем не языки пламени, возникающие в результате сгорания топлива и кислорода, но скорее жар, тепло или ощущение жжения. Растворение элементов во время процесса засыпания – это бледное отражение того же процесса, разворачивающегося во время умирания. И во сне, и во время смерти каждый элемент поглощается другим, так что в конце пространство растворяется в самом себе – или, иначе говоря, пространство растворяется в сознании.

Эти пять элементов существуют с безначальных времен и возникают из исходного основания пустотности. Из них состоит вся материя, включая и нас самих. Знание об элементах обеспечивает фундаментальную связь с каждой формой жизни во всей Вселенной. Мы все живем в одном взаимозависимом поле естественных сил, которые управляют материей, и утешением нам может служить понимание того, что, когда мы умрем, течение наших мимолетных жизней завершит полный круг, вернувшись к состоящему из элементов началу.

Элемент земли относится к плоти и костям, самым плотным частям нашего тела. Когда мы умираем, он растворяется в элементе воды. Силы покидают нас, и мы часто испытываем чувство падения или погружения.

Элемент воды относится к жидкостям тела. Когда в процессе умирания он растворяется в элементе огня, нам кажется, что мы парим и испытываем жажду. Тело иссыхает, ток крови замедляется, пока не останавливается полностью, губы становятся запекшимися, кожа высыхает, слизь сгущается.

Когда элемент огня растворяется в воздухе, мы не можем удержать тепло. Конечности холодеют, хотя сердце остается теплым, и может казаться, что оно горит.

Воздух, который мы вдыхаем, или ветер, поддерживает все в движении. Когда элемент воздуха растворяется, дыхание становится затрудненным.

Пространство – это основа всех явлений, включая наши тела. Без пространства другие элементы не могут существовать.

Мой ум обратился к этим учениям, которые описывают, как подготовиться к смерти и что происходит с телом и умом, когда мы умираем. Но моя мотивация не была достаточно сильной, чтобы сосредоточиться на конкретных наставлениях. Они приходили и уходили, как прилив. Я все еще считал, что инфекция пройдет сама собой, как огонь, который свирепствует, пока не исчерпает себя, и что в любой момент сила спазмов уменьшится. Как и все мои знакомые, я много раз страдал в Индии от кишечной инфекции и точно знал, что они не смертельны. Но никогда прежде я не питался объедками. Я принимал здоровую пищу как должное. Когда я изучал нищих в Бодхгае, я считал, что они выглядят слабыми и изможденными из-за недостатка пищи. Я не понимал, что их тела, должно быть, также страдают от испорченной еды. Мне казалось, что в своих пищевых привычках они приспособились к ситуации, подобно животным, которые живут в лесу и ограничены в выборе. Я не понимал, что их пища, какой бы скудной она ни была, сама по себе может пагубно сказываться на состоянии их тел. Теперь я видел, что они столь же уязвимы, как и я, и что страдание их тела, должно быть, мучительно. Я все еще не осознавал, что теряю больше воды, чем пью, и что у меня начинается серьезное обезвоживание.

У меня был очень близкий друг, практически брат, монах из Шераб Линга, которого я встретил, когда мне было одиннадцать лет. Два года спустя мы вместе ушли в трехлетний ретрит. Мы оба были хорошими учениками, и он был моим помощником, когда я стал ретритным мастером в следующем затворничестве. Однажды, когда я путешествовал по Европе, он позвонил мне из Индии и сказал, что у него рак желудка: «У меня последняя стадия, и я не могу есть».

Я спросил его: «Как ты себя чувствуешь?»

«У меня нет сожалений, – ответил он. – Всю жизнь я медитировал на непостоянстве и тренировался в бардо. Я готов, так что не волнуйся за меня. Но, пожалуйста, молись за мое тело».

Несмотря на то что мой друг не боялся физической смерти, его постижение не вышло за пределы тела. Он еще не умер в бардо этой жизни. Пока мы используем концептуальный ум, чтобы отождествляться со своим телом из плоти и крови, и используем органы чувства, чтобы воспринимать относительную реальность, мы будем испытывать физическую боль. В случае с моим отцом все было совсем по-другому.

За несколько лет до своего ухода он сильно заболел, и в общине пошли слухи, что Тулку Ургьен близок к смерти. Среди его учеников были и западные врачи, и тибетские, и они собрались в его маленькой комнате в Наги Гомпе, чтобы обсудить лечение. Снаружи было холодно, внутри тоже – никакого отопления, а бетонные стены наполняли комнату отца сыростью и холодом. Кроме того, вода также была не очень хорошего качества, что, возможно, ухудшало его состояние. Один из моих старших братьев приехал навестить отца и уговаривал его переехать в более благоприятный климат, например в Таиланд или Малайзию. Но отец отказался. Он сказал: «Выглядит так, что я болен, но на самом деле больше нет никакого концептуального тела. Я чувствую себя отлично. Чтобы ни случилось – пришло ли время уйти или нет, – все в порядке. Я не страдаю».

Распознавание сияющей пустотности – это переживание смерти до того, как мы умрем, это умирание в бардо этой жизни. Когда это происходит, тело из плоти и крови больше не работает как фильтр или якорь для ума. Хотя для стороннего наблюдателя оно будет выглядеть обычно, для просветленного ума оно станет так называемым иллюзорным телом. Оно больше не реально в общепринятом смысле, но существует – для пробужденного ума – больше как отражение, как голограмма. В этом состоянии тот, кто пробудился к собственной бессмертной пустотности, будет переживать умирание не как конец всего, а лишь как переход.

Тренироваться в бардо значит знакомиться с процессом постоянного умирания. Я тренировался, но и близко не подошел к уровню своего отца и не вышел за пределы понимания своего друга-монаха. Я предполагал, мой друг имел в виду, что во время этой жизни – в бардо этой жизни – он познакомился со всеобъемлющим умом осознавания – умом, который не рождался и не может умереть, – а также обрел уверенность в том, что этот ум не исчезнет после смерти. Нас знакомили с этим воззрением во время нашего классического обучения. Но он еще не познал иллюзорное тело, в отличие от моего отца, и воспринимал свое тело концептуальным умом.

Когда мы принимаем тот факт, что умираем каждый день и что жизнь неотделима от смерти, тогда учения по бардо становятся для нас путеводителем по этой жизни. Каждая стадия служит бесценным руководством по тому, как проживать каждый день. Ничто в текстах по бардо не относится исключительно к физической смерти. Каждая трансформация на каждой стадии уже происходила много раз в этой жизни; применяя цикл бардо к нашей повседневной жизни, мы увидим, что все наши усилия пробудиться связаны с переменами, непостоянством, смертью и перерождением – главными ориентирами на карте бардо.

Медитация в рамках монастырской программы образования не была представлена как тренировка в бардо. То же относится и к упражнениям в непостоянстве и смерти, и к медитации на любящей доброте и сострадании. Но как только я изучил тексты по бардо, то понял, что вся моя тренировка была погружением в мудрость бардо. Например, главное наставление для бардо этой жизни – узнать свой ум, и самый эффективный способ достигнуть этого – медитация. Многие люди сегодня практикуют медитацию, никак не связывая ее с бардо. Но когда мы осваиваемся в воззрении бардо, мы инстинктивно воспринимаем медитацию как еще одно ежедневное переживание смерти. Преображение, которое происходит, когда мы позволяем концептуальному уму раствориться, а осознаванию проявиться, требует смерти цепляющегося ума. В формальной последовательности учений бардо смерти следует за бардо этой жизни. Но во многом оно, так же как и бардо становления, и есть бардо этой жизни.

Бардо этой жизни включает медитацию сна. Это значит, что вы сохраняете осознавание происходящего, когда ваши глаза закрываются, уши прекращают слышать, а дыхание замедляется. Продвинутые йогины, такие как Шестнадцатый Кармапа, могли покоиться в состоянии осознавания во время сна. Это нелегко. Но даже поддержание осознавания до того момента, когда мы выключаемся, приносит нам неизмеримую пользу. Хотя процесс засыпания – это бледное подобие смерти, во время него происходит такая же последовательность угасания чувств с соответствующими эффектами. Антенна чувств перестает снабжать сигналами интерпретирующий ум, соответственно, он тоже умирает для своей дневной роли в качестве источника нашего привычного ошибочного восприятия и условных реакций. Мы не знаем наверняка, что с нами произойдет, когда мы физически умрем. Но многое можно понять, обращая внимание на переживания, выходящие за пределы маленького, ограниченного эго-ума, – случаются ли эти моменты во время медитации, или во время спонтанных проблесков пустотности, или когда засыпаете. В мини-смерти ночного сна «я» больше не может поддерживать построения, которые позволяют ему выживать днем, и мы оказываемся в непредсказуемых пейзажах сновидений.

Сон – самая очевидная из множества ежедневных смертей. Но каждая из них может работать как портал, через который мы входим в мир умирания. Каждое такое переживание дает нам возможность познакомиться с тем, чего мы боимся больше всего на свете, и уменьшить свои страхи, подружившись с ними.

Когда небо потемнело, смесь оптимизма и отрицания серьезности моего состояния позволила мне собраться с силами для медитации сна.

Я начал с открытыми глазами.

Я направил ум на ощущение открытых глаз.

Когда они стали закрываться, я удерживал осознавание сонливости.

Или притупленности, усталости и изменения этих ощущений.

Я не старался контролировать глаза или вообще хоть что-нибудь. Не старался поддерживать бодрствующее состояние. Я просто покоился в осознавании всего, что происходит. Я был близок к тому, чтобы заснуть, но не беспокоился об этом и не пытался регулировать положение тела.

Я ощущал, как оно погружается, падает, становится тяжелым… проваливается в сон. Мои веки закрылись. Я осознавал ощущение.

Ночью я постоянно просыпался от болезненных спазмов. Каждый раз, с трудом добираясь до кустов, я спрашивал себя: неужели действительно приближалось бардо умирания? Я больше не мог удерживать эту мысль на расстоянии. Я был в беде. Я не мог оставаться в сознании, когда переходил ко сну. Я пытался выполнять медитацию сна сидя, накрыв голову накидкой, а потом снова лег. Образы из сновидений проплывали мимо, но я не мог запомнить их. Я не мог распознать ни один из разрывов, ни один из промежуточных моментов между сознанием и беспамятством, которые возникают, когда мы засыпаем, или между циклами дыхания, или между мыслями. Мой ум плыл. Я пил воду, но хотел есть.

Глава 25

Умение отдавать

Некоторые люди живут с таким страхом смерти, что отрицают самую возможность умереть, и потому не могут переживать повседневные события – например, засыпание – как своего рода смерть. Я вырос другим. В моем детстве смерть обсуждали часто и открыто. Она была частью моей практики. Смерть и непостоянство, смерть и непостоянство – вот мантра моего обучения. Но все же, когда я представлял себе этот ретрит и планировал его, мне не приходило в голову, что я могу заболеть или умереть. Только сейчас, столкнувшись с болезнью, я смог оглянуться и осознать ограниченность своего понимания. Только тогда я подумал: «Вот почему мастера от удивления качают головой, поражаясь тому, что смерть может оказаться внезапной для кого-то, молодого или старого, хотя истина находится у нас под носом».

Сотрясаемый острыми спазмами желудка, рвотой и диареей, донимаемый комарами и находясь практически без сил от сильного обезвоживания организма, я не заметил, как мир в очередной раз засиял и преобразился с восходом солнца. У меня началась лихорадка, и я чувствовал, как мой лоб излучает жар. Это был четвертый день болезни, и я решил, что пришла пора вспомнить наставления для умирания.

Если я умираю, то, как и многие другие, испытаю физическую боль. Я не могу изменить естественное страдание болезни. Вот почему этот вид страдания не стал главной темой ни учений Будды, ни текстов по бардо. В этом бардо боль, скорее, относится к травме, вызванной нежеланием покидать то, что мы знаем, и к болезненным переживаниям от расставания со своими самыми глубокими привязанностями. Мы страстно желаем остаться в своем теле, которое поддерживало нас и служило нам; с людьми, которых мы любим и которые любят нас; в доме, который был нашим прибежищем. Человек или ситуация дороги нашему сердцу, и нам невыносимо больно терять эту связь. Возможно, мы не сможем облегчить боль в теле, но определенно способны работать со страданием, которое может омрачить наш ум в конце жизни.

Если мы не хотим, чтобы привязанности обременяли нас, в финальном переходе нельзя попусту тратить время. Вместо того чтобы бороться с естественным ходом вещей, мы можем расслабиться и все отпустить. Есть специальная практика, которая помогает нам научиться этому – подношение мандалы. Вовсе не обязательно знать тибетский контекст или ритуал, чтобы эта практика работала. Самое главное – это осознать свои привязанности и освободить себя от укоренившихся шаблонов. Это позволит нам более полно присутствовать в настоящем моменте и продолжать путешествие с меньшим количеством эмоционального багажа.

Отпускать – не значит выкидывать вещи, которые нам больше не нужны, такие как старое пальто или сломанный айфон. На интеллектуальном уровне мы понимаем ценность умения отпускать, но дается это нелегко. Чтобы научиться отсекать привязанности к тому, что дорого, требуется время. Мы отказываемся от чего-то, но, возможно, с легким сожалением. Важно осознавать свои чувства, не отталкивая ни печаль, ни тоску, ни ностальгию. Также важно не погружаться в вымышленные истории и не проигрывать тревожных драм – так же, как мы делаем, когда знакомимся со своим умом в бардо этой жизни. Что бы мы ни связывали с «я», на что бы ни притязали как на «мое», это будет указывать на самые сильные привязанности.

Для освобождения от привязанностей мы, находясь в бардо умирания, отпускаем, позволяем быть, отдаем и делаем подношения. Мы обращаемся к качествам, знакомым нам по обычной жизни, например умению отдавать, только теперь в них меньше материального. Мы выбираем людей и предметы, и даже такие явления природы, как горы или ручьи, которые для нас важны. Потом подносим все это духовным учителям, или вселенной, или звездам.

Мы начинаем с самого близкого нам образа реальности, превосходящего заурядность – это касается и выбора подношений, которые мы собираемся сделать, и людей, которым хотим их поднести. Форма и вид объекта или его получателя неважны. Важны только искренность и личный подход.

Очень часто в акте даяния сочетается подлинная щедрость и большое эго. И то, и то. Мы можем подать милостыню нищему, чтобы почувствовать себя лучше. Или сделать пожертвование больнице или университету, чтобы потом наше имя присвоили какому-нибудь зданию. Мы даем, чтобы получить, и это лучше, чем вообще не давать. Но укрепление гордыни противоречит тому, что мы на самом деле пытаемся сделать. Совершая подношение божествам или Вселенной, мы не можем знать результат. По этой причине подношение, которое мы отдаем, не получая ничего взамен, считается чистым. Такая щедрость возникает из уважения, благодарности и преданности, и мы никак не соотносим ее с собой. Практика подношений всегда включает искреннее даяние. Но даяние не всегда включает подношения.

В традиционной практике мы достигаем безграничной щедрости через визуализацию бесчисленных реальностей. Если мы делаем подношение богам, или буддам, или планете Земля, или вселенной, мы отпускаем не только объекты, но и цепляющийся ум. Мы отдаем горы и реки – даруя явления, которые безличностны и невообразимы, мы пересматриваем свое место в мире. Когда мы подносим чудеса природы, очертания условной реальности меняются. Работая с безграничностью, мы ослабляем хватку цепляния за свое крошечное лелеемое «я» в центре нашего маленького мира. Вселенные, которые невозможно удержать, которыми невозможно владеть, или те, что едва можно вообразить, помогают разрушить ограничивающие нас шаблоны.

В свой четвертый день у ступы кремации я принял тот факт, что вступил в бардо умирания. Я отложил в сторону желание соорудить полыхающий погребальный костер и сосредоточился исключительно на распаде своих идентичностей. Размышляя о голоде, я думал о том, как защитить свой ум от безумного желания, но никогда не представлял, что буквально умру от голода. Я видел себя карабкающимся по козьим тропам в Гималаях, согнувшимся от ветра, но никогда не заходил так далеко, чтобы представить застывший труп. Мне ни разу не пришло в голову, что я могу просто умереть. И сейчас я не находил слов, чтобы выразить глубину своего неведения.

Несмотря на то что во время моих ежедневных молитв я делаю короткую версию практики подношения, сейчас я начал практиковать длинную версию и начал с того, что представил обезличенные объекты удовольствия, которыми мог бы поделиться с другими. Первым образом, пришедшим мне на ум, была гора Манаслу, вершина Гималаев, которая возвышается над моей деревней в Нубри. Ее величие всегда подтверждало, что она – обитель богов, и я позволил уму покоиться в ее грандиозном великолепии. Потом я отметил чувственное удовольствие, которое она мне доставляла, как окрылилось мое сердце, когда я направил на нее взгляд. Я отметил утешение, которое это воспоминание о горе́ моего детства принесло больному телу. Воспоминания о том, как я играл на фоне ее сверкающей вершины, воспоминания о моей бабушке. Я почувствовал такую острую печаль, что мне пришлось напомнить себе: бабушка давно умерла, и моя печаль была связана, скорее, с моей смертью, чем с ее. И даже если я поправлюсь, мое детство в Нубри умерло много лет назад, и эта тоска по прошлому может далеко увести меня от настоящего момента. Я осознал, как ностальгия помогает увидеть то, что цепляет сердце. Я отметил все эти чувства и позволил им быть. Вовсе не обязательно увлекаться ностальгией или любым другим облаком-воспоминанием. Просто сохраняй устойчивое осознавание и позволь воспоминаниям проплывать мимо. Я пребывал в осознавании возникающих объектов достаточно долго для того, чтобы чувства могли измениться. Когда ум не создает вокруг них никаких историй, они не задерживаются надолго.

Я перешел к более личным объектам, таким как благосостояние. Это не только деньги, скот, дома и так далее, но все, что мы ценим, независимо от его стоимости в денежном исчислении. Все что угодно. Я вспомнил старого друга, который происходил из очень бедной семьи. Часто их ужин состоял только из воды и лепешек, приготовленных на углях. По праздникам его мать готовила те же лепешки, но жарила их в масле и посыпала сахаром. В его представлении это было самое вкусное блюдо, которое только можно вообразить. Он надеялся заработать много денег и отплатить своей матери за доброту. Мой друг стал богатым человеком, обедал в самых дорогих ресторанах мира, но его мать умерла, когда он был еще подростком. Он рассказал мне, что как-то играл с друзьями в игру: «Если бы в доме начался пожар, что бы ты побежал спасать?» Другие говорили о детях, домашних животных, важных документах. Его смутил его же собственный ответ: пожелтевший клочок бумаги, который дала ему мать. На смертном одре, уже перестав говорить, она вложила ему в руку эту бумажку. До сих пор это самое ценное его имущество: написанный от руки рецепт жареного теста.

Если мы придерживаемся определенной философии или политических взглядов и испытываем к ним сильную привязанность, мы подносим их. Если мы знаем, что часто злимся или что мы жадные, мы подносим это. Что бы ни вызывало наш гнев или гордость, мы подносим это. Самые глубокие узы привязанности можно обнаружить как в отторжении, так и во влечении. Каждый раз, когда мы отпускаем то, что отождествляем с «я» и «моим», это наносит сильный удар по нашему эго. И каждый раз, когда власть эго уменьшается, это увеличивает доступ к нашей собственной мудрости.

У меня нет никакого богатства в общепринятом смысле этого слова. Мои монастыри, должно быть, обладают денежной ценностью, но я не имею ни малейшего представления, сколько это может быть, и на мое имя не записано никакой собственности. Мое сокровище – это Дхарма. Ее ценность неизмерима. Если бы в моей комнате в Бодхгае начался пожар, я бы постарался забрать тексты и статуи Будды. Но все же мысль о расставании с этими объектами не вызывала у меня ощущения разрыва связей, в то время как с верхней и нижней частью моих буддийских одежд была совсем другая история. Одна была сложена и служила подстилкой, другая была упакована в рюкзак.

Неужели то, что я снял эти монашеские одеяния, сделало мое тело слишком уязвимым для этого приключения? Если я накрою ими свое тело, исцелят ли они меня, как исцелили Дилго Кхьенце Ринпоче, того самого учителя, который дал мне мои первые монашеские одежды? Он с детства хотел быть монахом, но его семья не давала на это разрешения. А потом произошел несчастный случай: на него вылился огромный котел кипящего супа, и Дилго Кхьенце чуть не умер от ожогов, покрывавших все его тело. Он лежал в постели много месяцев, будучи на грани жизни и смерти, пока его отец не накрыл его буддийскими одеждами.

Возможно, мне стоит снова надеть свои накидки. Но я не ребенок, каким был он. Дхарма – вот единственная защита, не одежды… Но отличны ли они от Дхармы? Действительно ли они спасли Кхьенце Ринпоче?

В формальной практике после благосостояния мы подносим свои тела. Я не хотел умирать, и у меня было этому благородное альтруистичное объяснение. Я могу учить маленьких монахов, распространять Дхарму, обучать держателей линии, заботиться о членах своей семьи… все эти разумные и благовидные причины едва ли могли скрыть мою привязанность к этой жизни, к этому телу. Я вспомнил, как выполнял эту практику в здоровом состоянии. Было гораздо проще, когда я не принимал тот факт, что умру.

Жить, отрицая смерть, – то же самое, что есть отравленные конфеты. На вкус они изумительные. Но постепенно яд страха просачивается в ваши внутренности и выкачивает из вас жизнь. Так было с рисом и далом, который я съел. Тогда я впервые просил еды. Я намеревался практиковать смирение. Но для того чтобы попрошайничать, мне надо было отпустить чувство скованности и неуверенности в себе. Как только у меня это получилось, я посчитал это достижением и испытал гордость. Еда была изумительной на вкус, даже несмотря на то что убивала меня. Но таков урок последней пищи Будды: есть то, что тебе подают. Ценить каждый прием пищи как подношение, как благословение. Дар богов или Вселенной. И принимать последствия, какими бы они ни были… Но Будде было восемьдесят лет, его миссия как учителя подходила к завершению, и тексты предполагают, что он заболел раньше, чем принял еду Кунды. А я только начинаю, мне только тридцать шесть… Имеет ли это значение? Да нет…

Подноси свою гордость. Подноси свое сострадание. Подноси свои обеты помогать другим. Подноси Дхарму. Могу я поднести Дхарму? Конечно. Я подношу ее всем живым существам во Вселенной.

Теперь я старался работать с друзьями и семьей. Выбор подношения, которое имеет большое личное значение, например члена семьи или своего собственного тела, явно показывает силу наших уз. Вообразите, что вы отпускаете партнера, родителя или ребенка. Что может воодушевить вас? Что тянет назад? А как насчет нашего собственного тела?

Как насчет этого тела? Изнуренное болезнью, испытывающее голод, достойно ли оно вообще быть подношением? Моя практика все еще работает. Я подношу свою практику. Даже когда я умираю, моя практика работает. Я испытываю благодарность за учения и своих учителей. Я подношу свою благодарность. Подношу благодарность за этот яркий огонь – другой вид погребального костра, не тот, которого я ожидал, – но он осветил волны более ясно, чем когда-либо, и это вдохновляет. Я подношу свою болезнь, чтобы зеркало мудрости сияло более ярко среди заблуждений и трудностей. Страдание и освобождение ярко горят вместе. Больше дров, да, больше дров, жарче, выше пламя. Умирание – это тоже дрова. Рвота и диарея – дрова. Надежды и страх – дрова.

Потом я работал со своей добродетелью, с теми активностями или качествами, которые приносили пользу мне и другим. Мы все проявляем доброту, щедрость и терпение. Мы можем быть ответственными и любящими родителями или детьми. Можем заботиться о друзьях. Возможно, мы сажаем деревья, или кормим бродячих кошек, или работаем в организации, которая помогает другим. Это упражнение призвано не выставить напоказ величие нашей души, но распознать обычные инстинкты оказывать помощь и совершать те поступки – пусть анонимно и с любыми последствиями, – которые основываются на нашем интуитивном понимании того, что мы все – части этой мировой системы, и в силу этого различие между помощью себе и помощью другим исчезает.

Я всегда молился за членов своей семьи, за своих учителей, за монашеские и светские общины, которые возглавлял. Я молюсь за мир во всем мире и прошу, чтобы все живые существа пробудились к своей просветленной природе. Каков результат этих молитв – я не могу сказать. Не могу знать. Но все равно молюсь.

Дальше идут тайные подношения. «Тайный» означает то, что неочевидно. В этом случае речь идет о пустотности. Очевидные объекты цепляния – к своему телу, к любимым или благосостоянию – легко установить. Но для того чтобы работать со своими привязанностями на самом тонком уровне цепляния за эго, нужно совершать тайные подношения. Это не просто заставляет нас пересмотреть то, что нам дорого, но бросает вызов самой концепции ценности.

Один из подходов – рассмотреть содержание предыдущих подношений и потом предложить пустотность этих форм, например: я подношу свой дом и его пустотность. Другими словами, я подношу форму моего дома, который кажется прочным и субстанциональным, но я также применяю мудрость, распознающую пустотность, и понимаю: хотя мой дом кажется плотным и материальным, он не имеет некой внутренней сущностной идентичности, делающей его «домом». То же самое верно и в отношении моего тела. И в отношении одежд. С начала этого ретрита я превратил одежды тибетского монаха в своего рода талисман, наделяя их магической силой благословлять меня, возможно, исцелять, как это случилось с Кхьенце Ринпоче, и защищать. Я считал личным оскорблением проявление безразличия или неуважения к этим одеждам, словно они обладали качествами, независимыми от проекций моего ума. Я искал источник благословения или защиты в отрезе хлопка, хотя определить его местоположение было не более реалистично, чем отыскать истинное «я», просматривая части тела, которые разобрал Нагасена. Тем не менее, поскольку мои одежды были сущностно пустотны, они были, как и я, реальны, но реальны как ярлык, как имя, обозначение, общепринятое употребление.

Что я заметил сейчас, когда совершил подношение сущностной пустотности Мингьюра Ринпоче – этой человеческой формы, этой жизни, этого дыхания, – то, что пустотность этого тела было проще подносить, когда я чувствовал себя крепким и здоровым. Сейчас, когда я был близок к смерти, надвигающееся физическое исчезновение затрудняло распознавание того, что пустотность моего умирающего тела не отличалась от пустотности здорового.

Глава 26

Когда смерть – хорошая новость

Солнце висело высоко в небе, когда я завершил практику подношений. Мои внешние обстоятельства были незавидными, но благодаря медитации я был спокоен и не чувствовал страха. Я все больше и больше становился готовым к любому развитию событий. Много раз за это утро образ подношений в моем уме угасал, когда я впадал в неглубокий сон. Отлучки в кусты также иногда прерывали состояние осознавания, и я не всегда мог запомнить, на чем остановился. У меня больше не хватало сил нажимать на длинную ручку колонки, хотя меня продолжало рвать водой, и это оставляло противный вкус во рту. Время от времени я испытывал чувство дезориентации и, открывая глаза, не мог точно сказать, где нахожусь или что происходит. В течение самой жаркой части дня я «уплывал» и засыпал, и мне снились сны, которые я не мог вспомнить.

Когда жара стала спадать, ко мне вернулась некоторая ясность ума. Я хотел продолжить практику подношения, работая с мотивацией и преданностью. Если я вот-вот умру, то каково мое устремление? Физическая смерть дарит лучшую возможность для просветления; а просветление дает лучшую возможность для помощи другим. Вот почему мой отец говорил: «Для йогина болезнь – это удовольствие, а смерть – хорошая новость».

Он снова и снова повторял то, что было известно мастерам медитации на протяжении веков: что органический распад умирающего тела дарит непревзойденную возможность для распознавания подлинного ума. Когда дом ума из плоти и крови распадается, то же происходит и с вымышленными слоями ума. Ум, обусловленный ошибочным восприятием и сформированный привычными склонностями, исчезает. Заблуждение, которое затемняло нашу изначальную, неотъемлемую ясность, больше не может поддерживать свое существование. Когда оно растворяется, начинает сиять мудрость – так же, как она сияет в процессе медитации.

Принимая обязательство жить осознанно, мы начинаем прикладывать усилия и усердие, чтобы уменьшить заблуждение. В конце нашей жизни это же заблуждение растворяется без усилий. Так же, как в теле прекращаются естественные процессы, движения ума тоже стихают. Речь идет о чувственном восприятии, но также и о тонких убеждениях и концепциях, которые формируют наш опыт и определяют идентичность. Когда все эти циклы тела и ума перестают функционировать, все, что остается, – просто само осознавание, необусловленное открытое пространство чистого знания, но теперь у него нет никакого объекта. Вот почему момент смерти считается таким особым, ведь он дарит нам бесценную возможность. В самой важной точке соединения между жизнью и смертью, когда тело балансирует на краю существования, благодаря отсутствию заблуждения становится возможным переживание сияющей пустотности. Это то же качество ума, которое мы раскрываем, распознавая разрыв в обусловленном уме – когда облака заблуждения расходятся и появляется возможность переживания неконцептуального осознавания. Только теперь, в момент умирания, это чистое осознавание возникает само по себе, и прошлые привычки ума больше не могут вмешаться и затемнить его.

Это происходит естественным образом с каждым. Это неизбежно, как и сама смерть. Я знаю это. Но без тренировки мы не можем распознать ясный свет сияющей пустотности. Она здесь, всегда здесь. Я знал ее. Она и сейчас со мной, спрятанная в возбуждении, присутствующая в этой боли. Как и мой брат-монах, я тоже тренировался. Он сказал, что был готов. Готов ли я?

Если срок жизни нашего тела закончится, пока наш ум покоится в распознавании пустотности, то мы освободимся навсегда. Нам больше нечему учиться. В сияющей пустотности, бессмертном мире, распознавание и принятие – это одно. Мы не можем достигнуть нерожденной бессмертной реальности, пока не примем смерть. Тексты по бардо описывают это как встречу матери и ребенка: элемент воздуха внутри нашего тела растворяется в пространстве, пространство растворяется в себе, во всеобъемлющем осознавании. Пространство нашего ума подобно содержимому пустой чашки. Оно существует внутри нее, но не принадлежит ей. Когда чашка разбивается, пространство, содержавшееся в ней, сливается с пространством, у которого нет границ. В текстах по бардо это «пространство-в-чашке» называется ясным светом ребенка, а безграничное пространство – ясным светом матери. В момент умирания, когда от концептуального ума не остается и тени, ясный свет ребенка устремляется к своей матери, словно возвращается домой, и ничто не может помешать этой встрече. Если нам удастся поддерживать распознавание этой всеохватности во время умирания, тогда сансарический ум, свойственный нам сейчас, уже никогда не будет подвержен заблуждению при последующих проявлениях.

И форма никогда больше не будет восприниматься зациклившимся, заблуждающимся умом.

МЫ СТАНОВИМСЯ ПРОСВЕТЛЕННЫМИ, И КАКУЮ БЫ ФОРМУ НИ ПРИНЯЛ ЭТОТ ОСВОБОЖДЕННЫЙ УМ, ОН БУДЕТ НАВСЕГДА СВОБОДЕН ОТ ЗАБЛУЖДЕНИЯ И КАРМИЧЕСКИХ СКЛОННОСТЕЙ

Мы становимся просветленными, и какую бы форму ни принял этот освобожденный ум, он будет навсегда свободен от заблуждения и кармических склонностей и никогда не войдет заново в колесо сансары вопреки своей воле. Вот для чего я тренировался. Вот чего достигли мой отец, мои учителя и мастера линии. Я уверен в этом. Но они также говорили нам, что большинство из нас упустят эту возможность. В то мгновение, когда нам выпадает этот единственный в жизни шанс, чистый ум обычно не распознает себя. Или мы не можем удерживать это распознавание. Большинство из нас впадет в беспамятство, как это происходит, когда мы засыпаем. Что имел в виду мой брат-монах, когда сказал, что он готов: что он сможет распознать ясный свет матери? Возможно, он имел в виду бардо становления, в котором, как нас учили, мы проведем большую часть времени между этой жизнью и следующей. Жаль, я не спросил его.

Если мы не распознаем ясный свет в завершении процесса физической смерти и теряем сознание, тогда западные медики констатируют смерть. Это отлично от нашего взгляда. Тибетцы определяют это как бессознательное состояние, которое длится в среднем от пятнадцати минут до трех с половиной дней, иногда гораздо дольше. Мы не считаем человека мертвым, пока этот период не завершится. Есть разнообразные физические знаки, указывающие на конец жизни в рамках этого тела. Потом, после завершения процесса умирания, как и после того как мы заснули, мы снова пробуждаемся и продолжаем путешествие через подобную сновидению реальность, которая называется бардо дхарматы. Это еще одно состояние, которое большинство из нас быстро и, скорее всего, не распознав проскочат.

Мы вступаем в бардо дхарматы, потому что не умерли полностью в бардо умирания. Наши тела ушли. Все обусловленные явления, которые кажутся существующими, исчезают. Такова их природа и природа нашего тела. Но сознание, осознавание, сияющая пустотность, ясность – эти качества реальности не были рождены, и потому не умирают. Объединиться с ними значит вступить в бессмертие.

Когда умирает тело, остается только то, что никогда не рождалось.

Дом цепляющегося ума исчезает. Наш относительный ум всегда был не более устойчив, чем радуга. Мы не можем указать ее происхождение, даже если знаем причины и условия, благодаря которым она появляется. Мы с легкостью принимаем то, что эти полупрозрачные арки магическим образом отражают непостоянство, зыбкость и взаимозависимость. А что происходит, когда мы направляем внимание на собственный ум? Можем ли мы определить происхождение мысли? Когда она начинается, куда идет, когда заканчивается, как одна мысль растворяется и возникает другая? Можем ли мы определить причины и условия для каждой из них? Отличаются ли наши мысли по своим качествам от радуги? Если мышление, концептуальный ум обладает теми же сущностными качествами, что и радуга, тогда что остается, когда мысль растворяется? Что остается, когда наши тела растворяются? Смогу ли я сохранять сознание достаточно долго, чтобы выяснить это?

Когда я прямо задал себе этот вопрос, я не решился ответить на него. В то же самое время мое тело продолжало слабеть, и я уже с трудом выполнял практику. Размышляя о своей мотивации, я сначала определил себя как сознающее, функционирующее, чувствующее существо, все еще способное направлять свои устремления на то, чтобы помогать всем другим достигать освобождения, и посвящать свои действия – в том числе и умирание – их благополучию. Сейчас смерть рисовалась и как лучшая возможность для всеобъемлющего переживания пробужденности, и как последняя возможность. Моя мотивация включала очищение ума от любых прошлых беспокойств, всего, что могло бросить тень на чистое восприятие сияющей пустотности. Нет проку, если мы просто говорим: «Все сущностно пустотно, все сущностно чисто». Хотя это абсолютная правда, для того чтобы познать эту абсолютную истину изнутри, мы должны работать с теми шипами, которые невозможно вытащить при помощи интеллектуальных рассуждений или философии Дхармы. Чтобы быть эффективной, работа с тонкими узлами вины и сожаления должна быть воплощенным опытом. Более того, эти узлы препятствуют полному выражению нашего сострадания. На тонком уровне из-за них мы зацикливаемся на себе, и они не позволяют нам отдать все, что у нас есть, ради благополучия других.

Я вспомнил два эпизода из моего детства в Нубри. Мы с другом забрали яйца из гнезда и бросали их, как мячи, пока они не разбились. В другой раз туристы оставили то, что у них осталось от запасов, моей бабушке, и в числе прочего там был сахар, упакованный в пачки по три кусочка в каждой. Он мне очень нравился, и, чтобы я не ел слишком много, бабушка хранила пачки в кувшине на верхней полке. Однажды она нашла обертку в кармане моей куртки и узнала, что я устраивал набеги на кувшин. Она отругала меня, назвала вором и сказала, что так вести себя – плохо.

Я решил, что теперь, наверное, попаду в ад, хотя дедушка объяснил мне, что с абсолютной точки зрения, ад – это просто еще один сон. Теперь я вынужден был спросить себя: действительно ли страх смерти был тем, что удерживало меня на стезе добродетели? Я не мог больше вспомнить никаких поступков, которые можно было бы счесть губительными или аморальными. Что-то было не так. То, что моими самыми чудовищными провинностями стали разорение птичьих гнезд и взятый без спроса сахар, когда мне было около семи лет, звучало не очень правдоподобно даже для меня.

Только в явных сумерках своей жизни я смог увидеть, что моя верность добродетели была вызвана стремлением быть примерным мальчиком, который всегда старался угодить отцу и наставникам и желал быть лучшим учеником. Несмотря на то что я был интровертом и терялся в группе, мне хотелось, чтобы меня заметили, я жаждал одобрения. Я думал, что использовал страх как инструмент для отречения, стратегию, чтобы сохранять устремленность к благой деятельности. Оглядываясь в прошлое, я понимал, что прятался за общепринятым представлением о добродетели и придерживался ее, чтобы получить похвалу.

Я не знал, как перестать быть хорошим маленьким мальчиком, и лишь мечтал о бродячей жизни, полной рисков. То, что отец одобрил мое желание уйти в странствующий ретрит, стало для меня сюрпризом. Та поездка в Горкху, во время которой моя мать отругала сопровождавшего нас монаха, случилась потому, что меня пригласили в мой монастырь в Тибете и я должен был въехать туда через Китай. Мне нужны были официальные бумаги, но отец был готов дать разрешение только при условии, что мой брат Цокньи Ринпоче поедет со мной. Теперь я был в Кушинагаре, совсем один. Умирал. И рядом не было ни семьи, ни помощников, чтобы позаботиться обо мне. И не было учителей, которые могли бы провести меня через это путешествие.

Когда я сообщил отцу, что хочу уйти в странствующий ретрит, в ответ он сказал мне, что ему осталось недолго. Несколькими годами ранее у него обнаружили диабет, но хотя я видел, как он стареет, ничто не указывало на его скорую смерть. Потом он продолжил: «Уйдешь ли ты в странствующий ретрит или нет, медитируй до конца своей жизни. И сделай все, чтобы помочь тем, кто проявляет интерес к работе со своим умом, независимо от того, каковы их роль и статус, мужчина это или женщина, монах или мирянин. Учи каждого на подходящем ему уровне настолько хорошо, насколько ты можешь».

Он помолчал, а потом спросил: «Что думаешь?» Я ответил: «Это моя страсть, мое призвание. Я это знаю». Мой ответ порадовал его. Потом он сказал: «Я медитирую с детства. Я болен. Мое тело ослабло. Но ум ясный. Я не боюсь смерти».

Я пытался сдержать слезы, но не смог. Увидев это, он добавил: «У меня есть уверенность в том, что осознавание никогда не умирает. Помни об этом и не беспокойся обо мне».

Два месяца спустя отец умер.

Кто-то беспокоился обо мне. Должно быть, я задремал, поскольку не помнил, чтобы кто-то приходил. Но когда я открыл глаза, уже наступили сумерки и рядом со мной стояли две литровые бутылки воды. Я с трудом снял защитный пластик и открутил пробку, страстно желая все выпить. Но у меня не было сил поднять бутылку достаточно высоко, чтобы вода попала в рот, и она пролилась мне на грудь. Я подумал о множестве бездомных, которые умирают, и никто не проявляет ни капли заботы о них. Возможно, многие садху умирают вот так, подумал я. Какое же это невероятное чувство – безмятежность благодарности. Я умираю не в одиночестве. Кто-то заметил. Кто-то проявил заботу. Я готов продолжать…

Глава 27

Осознавание никогда не умирает

Пятый день болезни. По-прежнему никакой еды. Снаружи палящий зной солнца. Внутри сильный жар лихорадки. Я лежал, привалившись к стене. Бутылки с водой были пустые. У меня почти не было сил, чтобы добраться до кустов. Я хотел обернуть себя в туман, как это делал Миларепа. Теперь влажный туман, который окутывал меня, был кошмаром одинокой смерти в Кушинагаре у ступы кремации. Знаю ли я, подобно отцу, что осознавание не умирает? Достаточно ли глубоко мое понимание, чтобы на него можно было положиться? Распознаю ли я свой подлинный ум в момент смерти или, пораженный светом, впаду в беспамятство? Если я продолжу практиковать, что может пойти не так? Но я практиковал только в этом теле. Отец объяснял мне: пока мы остаемся в нашем теле, даже самое яркое переживание сияющей пустотности будет затемнено концептуальным умом.

В притупленности ума, привязанного к больному телу, обращение к учениям по бардо стало необходимостью. Стало совершенно ясно: когда переживание ясного света явит себя, большинство из нас упустит этот момент. Тренировка в распознавании природы нашего ума знакомит нас с ясным светом ребенка, и именно это знакомство позволяет нам приблизиться к концу наших тел без страха и ужаса. Но если у вас не было ранее проблесков переживания пустотности, тогда уму, привыкшему к концептуальному мышлению, будет очень трудно внезапно объять ее. Пользу приносит только распознавание, а не само событие. С распознаванием мы обретаем бессмертие.

Если я упущу возможность полностью пробудиться и в бардо умирания, и в бардо дхарматы, интересно, с чем я столкнусь в бардо становления? Я почти уверен, что именно это имел в виду мой брат-монах, когда говорил, что он готов.

Едва ли я мог лучше подготовиться к этому промежуточному состоянию, чем сделал это за последние пару недель. Но весь мой опыт пребывания между одной жизнью и другой – между состояниями ума, между физическими местоположениями, между тем, что у меня есть дом и нет дома, между тем, что я никогда не был один, и тем, что я теперь совсем один, – все эти резкие переходы происходили в рамках этого тела. Ум промежуточного состояния был привязан к этой материальной форме. В бардо становления у него не будет основы в виде грубого физического тела. Сосуд исчезнет. Останется только ментальное тело, форма, сотканная из света, которая будет постепенно становиться все более похожей на то, какой она была до смерти.

Этапы развития сознания в бардо становления – такие же, как и в этой жизни. Но тексты объясняют, что ум, освобожденный от физического тела, в семь раз чувствительнее ума, пребывающего в теле. Ум, освобожденный от тела, может видеть дальше, слышать гораздо более отдаленные звуки, пересекать пространство в любом направлении, не испытывая ограничений силы тяжести. Ясность нашего восприятия в семь раз сильнее, чем в обычной жизни, – но то же верно и в отношении наших вызванных страхом реакций. Если я отпряну от ужаса, столкнувшись с громкими звуки и волнами, похожими на чудовищ, тогда меня выкинет из этого бардо. На этой стадии тело больше не может фильтровать содержание ума, и мы возвращаемся в колесо сансары, где перерождаемся в одном из миров. Цикл неведения начнется заново, и в то же время, как и всегда, будут присутствовать возможности для пробуждения. Но если мы распознаем, что находимся в бардо становления, то сможем сами решать, каким будет наше следующее рождение. Карма в этот момент оказывает сильное влияние, но все-таки это не предрешенность судьбы. Мы словно перья на ветру, нас крутит и бросает туда-сюда, и наше восприятие стремительно меняется. В то же самое время мы ищем свое следующее тело, надежный дом, в котором можно принять прибежище. И пробуждение к осознаванию этой ситуации дает нам возможность выбора.

Что происходит со мной, когда я лежу, привалившись к внешней стене ступы кремации? Я уверен: осознавание не умирает. И да, моя тренировка достаточно сильна, чтобы распознать ясность и пребывать в осознавании. Я целиком полагался на свою тренировку ума. Со мной все будет хорошо. А потом снова возвращался страх, проникая в каждую мысль, определяя каждый образ, предсказывая мою судьбу. Я больше не заблуждался относительно своего состояния. Я умирал, колеблясь между страхом и уверенностью. Образы матери и других членов семьи, друзей, учеников проносились мимо меня – беспорядочные и искаженные, как рваный фотоальбом. Бодхгая, Наги Гомпа, Нубри с летними цветами, бабушка, умерший отец, любимые мастера… Я хотел, чтобы все они сейчас были со мной, направляли и утешали меня. Я хотел ухватиться за них и закричать: «Пожалуйста, останьтесь со мной…», но они уплывали прочь, как призраки.

«Вот как все будет в бардо становления, – подумал я. – Ты крутишься вокруг своих друзей и членов семьи, пытаешься говорить с ними, общаться с ними, но они не видят тебя. Ты еще не понял, что умер, и не понимаешь, почему твои близкие не реагируют на твои призывы. В каком состоянии мое тело находится сейчас, когда болезнь почти уничтожила меня? Может быть, я даже более мертв, чем они. Может быть, поэтому они не слышат меня.

Кто мертв и кто жив… и что мне делать?»

В ошеломляющей паузе замешательство сконцентрировалось в одной точке. Я вдруг вспомнил, что знаю наизусть телефон одного монастыря в Непале и одного в Индии. Телефонный звонок за счет вызываемого абонента мог бы запустить спасательную операцию. Я мог бы попросить одного из смотрителей индуистского храма на другой стороне ступы сделать звонок. Ведь сейчас каждый носит с собой сотовый телефон.

Как чудесно, что можно принять такое решение. Сразу же исступленная гонка воспоминаний и видений, страхов и желаний слилась в один единственный вопрос. Звонить или нет? Это было бы так просто. Вскоре я стал спрашивать себя, что означал бы мой звонок – поражение или принятие? Но кто потерпит поражение, и кто что примет? Кто умрет или выживет? Все снова начало вращаться на большой скорости, мысли скакали с одного на другое, никуда не вели, крутились в нерешительности. Первоначальное облегчение уступило место взбудораженности, вызванной необходимостью выбрать между двумя решениями.

Возможно, как тот молодой монах не мог оторвать глаз от монеты, так и я не могу отпустить свое прошлое. Но мои привязанности были положительными: обучение медитации и забота о подрастающих монахах. Родственник моего отца, увидев монету, боролся с жадностью и богатством. Есть ли разница? Для того, чтобы стремиться к такому уму, какой был у Патрула Ринпоче, нужно оставить все привязанности. Я еще раз вспомнил ту историю, задаваясь вопросом, мог ли мой отец иметь в виду отсечение привязанности к моей фактической жизни – к этому телу.

Я не мог решить, что делать, и эта неуверенность зрела, как шторм, облака становились все более темными и зловещими. Я не хочу умирать. Да, я тренировался ценить все, что возникает – хорошее, плохое или нейтральное, – это лучшая практика. Но мой обет спасать всех существ относится и ко мне самому. Если я попытаюсь спасти эту жизнь, значит ли это, что я убегаю от принятия? Но о какой жизни я говорю – этом грубом физическом теле, которое однажды должно умереть? Это ли значит спасать всех существ? Наверное, нет, ведь мы не медицинские работники; мы хотим спасать физические жизни, чтобы существа могли распознать свою неотъемлемую мудрость и познать бессмертную реальность нерожденного осознавания. Это обет бодхисаттвы: спасать всех существ от неведения, заблуждения и ошибочного представления о том, что причины страдания – внешние явления, и приводить их к постижению их собственной мудрости. Вот что я смогу делать, если продолжу жить. Но тексты по бардо говорят, что нет лучшей возможности для абсолютного распознавания просветленного ума, чем умирание. Как же я могу повернуться к ней спиной? Если я даже пропущу первую возможность просветления в момент умирания, у меня есть второй шанс в бардо дхарматы…

Дхармату иногда называют таковостью, или реальностью. В рамках этой жизни смерть маленького «я» пробуждает нас к таковости этой жизни, к явлениям и объектам как они есть: неосновательным, непостоянным и взаимозависимым. Мы перерождаемся в таковости со смертью цепляющегося ума. В бардо дхарматы мы вступаем в реальность после того, как физически умираем.

В самом конце процесса умирания мы проходим через переживание абсолютной сияющей пустотности. Не распознав ее, мы оказываемся в бардо дхарматы. Физической формы больше нет, и мы продолжаем существовать как ментальное тело, которым мы обладаем в наших снах. Сознание ментального тела несет в себе кармические семена. Они не сливаются с сознанием, но сопутствуют ему. Что еще продолжается, так это наше недавнее переживание соединения всеобъемлющей пустотности со всеобъемлющей пустотностью. Даже если мы не распознали этот момент, он оставляет свой отпечаток. Мы только что оставили физическое тело и воспарили к пиковому переживанию абсолютного, нематериального, полностью обнаженного осознавания, чистых, безоблачных небес. В этом состоянии мы входим в бардо дхарматы. Но вступление в него также запускает обратный процесс, и начинается наша трансформация из абсолютной нематериальности в форму.

Восприятие расплывчатых форм и бледных цветов в бардо дхарматы – первый признак того, что эта форма снова начинает обретать очертания. Мы только что появились из состояния чистого сознания, проекций и концепций пока еще не существует. Постепенно, по мере того как заново формируется наше переживание себя, мы начинаем двигаться в сторону будущего тела из плоти и крови. Если мы не пробудимся и не выберем направление, то обнаружим себя в концептуальном уме с теми же склонностями, что вели нас в этой жизни.

Мой отец и Селдже Ринпоче смотрели на умирание с оптимизмом. Его Святейшество Далай-лама говорил о том, что с нетерпением ждет возможностей, которые дарит смерть. Но я слишком молод, чтобы умирать… Я еще не завершил свою миссию учителя… Моя мать жива. Все мои старшие братья живы. Моя смерть будет неуместна. Даже Будда согласился бы с этим. Именно так он отреагировал, когда молодой человек привел его к постели умирающей бабушки.

Этот юноша прибежал в рощу, где странствующий Будда и его последователи разбили лагерь. У него сбилось дыхание, а лицо выражало сильное беспокойство. Он умолял Будду пойти с ним в близлежащую деревню, потому что там умирал член его семьи. Будда оставил все свои дела и пошел с молодым человеком. Они вошли в дом, где в центре комнаты на циновке лежала пожилая женщина, окруженная любящими детьми и внуками. Кто-то держал ее за руку. К ее сухим губам подносили влажную ткань. Будда озадаченно посмотрел на юношу, словно спрашивая: «В чем проблема?» А тот повернулся к пожилой женщине, указывая: она умирает. Будда посмотрел на нее и сказал: «Это не проблема». Но эти слова не утешили бы мою мать.

К полудню эта неспособность принять решение стала сводить меня с ума. Я знал, что члены моей семьи, мои подопечные монахини и монахи, друзья по всему миру будут по мне скучать, им будет не хватать той пользы, которую может принести мое физическое тело. Да, я тренировался в осознавании и практиках бардо всю жизнь. Но я не знал, что они понадобятся мне так рано. Тем не менее я верил в свой собственный опыт, в слова отца и других учителей о том, что осознавание бессмертно, что оно никогда не умрет, что я никогда не умру. Продолжая болеть, я обретал все больше веры в свою способность распознать истинную природу.

В своих снах я пробуждался много раз. И даже если я упущу первую возможность – встречу матери и ребенка, – я смогу воспользоваться другой, пробудившись в бардо дхарматы. Препятствия, с которыми я столкнулся в своем путешествии, особенно в Варанаси, и муки этой болезни укрепили мою уверенность в том, что я способен пребывать в состоянии осознавания во время процесса умирания. У меня были проблески ясного света ребенка, и это поможет мне распознать ясный свет матери. Мне знакомо обнаженное осознавание. Я знаю, что способен распознать его. Это значит, что я смогу проскользнуть в разрыв в момент умирания и достигну просветления, стану буддой, никогда не вернусь вопреки своей воле в любую известную форму и смогу приносить неизмеримо большую пользу, чем возможно в этой жизни. Освобождение не станет завершением моего путешествия. Свободный от заблуждения и страдания, я смогу вернуться, с тем чтобы приносить невероятную пользу другим.

Если бы я практиковал медитацию, не объединяя ее с учениями по бардо, то мог бы запутаться в конце. Но этого не произойдет. У меня есть уверенность в Дхарме и в учителях, которые подарили мне мудрость, и вера в них не предаст меня. Если я не умру, то продолжу ту жизнь, которую любил, – буду учить Дхарме и практиковать, прикладывая все усилия, чтобы помочь живым существам, находясь в этом теле. В любом случае, мне не о чем будет сожалеть. Но мне нужно преодолеть эту нерешительность.

В моем горле застрял железный шар, блокируя дыхание, лишая меня способности принять какое-либо решение. Я ходил по кругу. Невозможно больше пребывать в этой неопределенности. Я должен выбрать одно направление. Все будет лучше, чем сейчас. Иди. Останься. Останься.

Вдруг я увидел, что мне не надо выбирать между жизнью и смертью. Вместо этого я должен позволить всему течь своим чередом и пребывать в состоянии осознавания всего, что происходит. Если пришло время моей смерти, то я приму смерть. Если пришло время жить, я приму жизнь. «Принятие – моя защита», – сказал я себе, и стал искать вдохновения в молитве Тогме Сангпо.

Если мне лучше болеть,

Пусть у меня будут силы болеть.

Если мне лучше поправиться,

Пусть у меня будут силы поправиться.

Если мне лучше умереть,

Пусть у меня будут силы умереть.

Глава 28

Когда чашка разбивается

Результаты такого глубокого принятия не заставили себя ждать. В течение десяти или пятнадцати минут возбуждение, которое я испытывал, стало уменьшаться. Напряжение переместилось из верхней части тела в нижнюю, мой лоб, челюсть, шея, плечи, кисти – все расслабилось. Глубокий вдох, который означал завершение невероятного усилия, наполнил мое тело. «А-а-а-а-а-а-аххх…» Мое настроение изменилось, и я сидел с открытыми глазами, наслаждаясь атмосферой, которая воцаряется после урагана: проглядывает солнце, птицы снова поют и воздух наполнен свежестью. Возможно, я и не умру.

Предположение, что кризис может скоро миновать, оказалось неверным. Решение остаться в Кушинагаре успокоило мой ум, но не желудок. Я продолжал много времени проводить в кустах на корточках. Каждое движение подтверждало, что мое тело все дальше соскальзывало к необратимому угасанию. Вместе с этим пришла новая решимость работать с наставлениями по бардо умирания. За день до того настоящее беспокойство привело к таким же размышлениям, но я по-прежнему слышал голос, который шептал мне: «Все будет хорошо». Теперь эти заверения ни на чем не основывались. Я вынужден был опираться на стену ступы кремации, но мой ум был сильнее, чем в последние пару дней, и я начал делать практику подношения. Я не клевал носом, не терял нить происходящего, не думал о практиках, но подходил к каждой из них с решимостью и преданностью, которые не мог почувствовать вчера. Я не готовился к смерти. Я более не лежал на полу в монастыре своего детства, слушая направляемую медитацию на умирании. Меня больше не волновали концепции жизни или смерти – ведь они не что иное, как зыбкие понятия. Но я старался отдать все, что у меня было, тому, что происходит прямо сейчас. Я хотел встретить это мгновение без привязанности или отторжения и подружиться с невзгодами. Жизнь, смерть: две концепции равно отдалены от этого момента. Важно лишь, кто я и где нахожусь прямо сейчас, то есть просто делаю то, что делаю, в этом теле, с этими устремлениями. Ничего более. Ничего менее. Просто пытаюсь полностью пребывать в бесконечной вселенной каждого момента.

Образы появлялись, и я не задерживался ни на одном из них. Снова возникла гора Манаслу, которая всегда была для меня не просто горой, но, скорее, моей горой, главная драгоценность моего городка, вид из моего дома, гордость моей деревни. Я позволил этому образу присутствовать достаточно долго, чтобы отметить свою привязанность, чтобы почувствовать притяжение Манаслу, чтобы осознать, как я прирос к ней, и чтобы просто осознавать гору – безо всех моих ассоциаций и привязанностей. Мимо проплывали чудеса природы, но ни к одному из них я не испытывал такого притяжения, как к этой вершине: поля цветов, которые распускались рядом с моей деревней в Нубри, ароматные сосны, окружавшие Шераб Линг в Химачал Прадеше, метеоритные дожди. Минут двадцать я вспоминал впечатления, которые всю жизнь заставляли мои глаза расширяться от изумления и вызывали во мне чувство благодарности за красоту и дивное разнообразие нашего мира. Миллионы людей на каждом континенте наслаждаются этими чудесами, и знание этого превращало общее благоговение во взаимосвязь.

Обретя способность ясно все видеть и тонко чувствовать, я пересмотрел свое отношение к буддийским одеждам. Сейчас они не казались мне ценным владением. В чем мое благосостояние сейчас? Мое тело разрушается. У меня нет денег. Нет золотых монет. Ничего ценного. Пусть так, но у меня есть возможность пробуждения, возможность постижения самых глубоких, самых тонких граней сознания. Мое человеческое рождение – мое сокровище, в здравии и болезни, ведь оно всегда означает возможность пробуждения. Разве может быть большая драгоценность, чем знание этого? Как мне повезло, я действительно благословлен. Мое единственное подношение сейчас – это то, как я проявляю сокровище Дхармы, как проявляю жизнь, как проявляю умирание, как проживаю этот момент, этот неповторимый момент.

Если нет никого, кто мог бы засвидетельствовать мои подношения, разве это отменяет их ценность? Я представил Будду Шакьямуни, когда он призвал в свидетели землю. Его левая кисть ладонью вверх покоится на верхней части левого бедра, а пальцы правой касаются земли. Земля будет мне свидетелем, пусть я буду покоиться в радости и любви Дхармы. Земля – мой единственный свидетель, и в отсутствие кого-либо, кого нужно радовать или умиротворять, пусть действия моего тела, речи и ума будут чистыми, неискаженными, незапятнанными тщеславием, соответствуют моей собственной чистой природе будды.

Для того чтобы поднести свое тело, мне не нужно было ложиться и изображать умирание, как мы делали во время тренировки. То, что я сидел в этом парке, и было подношением моего тела. То, что я болел, казалось подношением. Я не мог контролировать физические функции организма, не мог контролировать болезнь. В этих обстоятельствах подношение моего тела, казалось, входило в процесс умирания. Я принял то, что предлагала жизнь. Я прекратил держаться, и это было подношением.

Когда я отказывался от привязанности к друзьям и семье, сотни лиц проплыли мимо одно за другим. Члены семьи, учителя, маленькие монахи, старые монахи, друзья из дома и издалека. Иногда появлялось лицо, которое я не видел много лет: пожилая монахиня, которая играла со мной в Наги Гомпе, друг детства из Нубри, монах-отшельник, который жил на землях Шераб Линга. Наблюдая за этой длинной процессией, я знал, что моя беспристрастность окажется под ударом, когда я вернусь к началу, к своей семье. Потом я сосредоточился на подношении своей матери буддам, словно вручая ее их заботам. Она всю жизнь жила в сфере благословений Дхармы, но это было неважно. Благопожелания о ее защите должны были родиться из моей благодарности. Но все же сама мысль о расставании с семьей разбивала мне сердце, и слезы катились по щекам.

После завершения этой части практики чувство безграничной благодарности наполнило мое тело изнутри. Осознавание стало очень глубоким, прочно укорененным. Я слышал лай собак. Видел людей. Сохранял полную неподвижность. У меня была уверенность. Если я умру, со мной все будет хорошо. Затем всплеск сострадания и благодарности присоединился к осознаванию, и я разрыдался, мои плечи задрожали.

Спустя пару часов после совершения подношений я почувствовал себя немного лучше. Когда я глубже погрузился в практику, тревоги, которые утром роились, как пчелы в банке, ушли.

Ко второй половине дня мой ум утвердился в более глубоком состоянии успокоения. Мысли пролетали, как легкий ветерок, и не создавали беспокойства. Не за чем гнаться, не за чем следить, мысли не обладают весом, чтобы утянуть меня вниз или назад, они просто продолжают свое путешествие от возникновения к исчезновению. Глубокое спокойствие распространилось из области ниже моего живота к конечностям. Казалось, чистый воздух медленно очищает отравленные ткани не только в моих легких, но и в костях, венах, энергетических каналах. Циркуляция крови разгоняла более тонкую, обновленную энергию от головы до пальцев ног. Разделение между воздухом внутри моего тела и воздухом под деревьями в парке у ступы стало неразличимо.

Я сидел, прислонившись к стене ступы кремации, но старался держать спину как можно более прямо. Было еще светло, когда я заметил, что огромная тяжесть словно толкает меня вниз, и голова стала падать вперед. Это было не похоже на сутулость предыдущих дней. Я больше не мог держать шею прямой. Мое тело стало таким тяжелым, что его вес, казалось, утянет меня вниз, под землю. Это ощущалось как падение, погружение. Я пытался поднять руку, но она, казалось, весила десятки килограмм. Я вспомнил, что эти знаки указывали на растворение элемента земли. Основание разрушалось. Земля подо мной продолжала открываться. Если это начало конца, пусть будет так. Пусть происходит все, что происходит. Сохраняй осознавание. Падаю. Погружаюсь. Зыбучие пески. Оставайся в состоянии осознавания. Растворение, чувства, ощущения – пусть они уходят и приходят.

Во рту пересохло. Я повращал языком, но слюны не было. Элемент воды покидал мое тело. Казалось, оно раскрывается и распадается на части. Оно рассеивалось, разрыхлялось, таяло, и потом я поплыл по поверхности воды, но мой концептуальный ум еще держался, словно приклеенный. Моя способность комментировать происходящее пока сохранялась, и я намеренно пересмотрел карту бардо. Я хотел убедиться, что понимаю все правильно: растворение элементов началось, и этот процесс спонтанно растворяет внешние слои ума – оставляя разрыв, через который пустотность проявится с большей ясностью, чем когда-либо.

Я много раз слышал об этой сияющей пустотности, которая сопутствует моменту смерти, она – лучший шанс для просветления. Мои переживания подтверждали, что растворение сознания освобождает ум, и я верил в то, что сон и сновидения были эхом физического умирания. Я испытывал волнение, нетерпение и с трудом мог дождаться следующего шага. Конечности начали холодеть. На улице было очень жарко, и я знал, что этот холод вызван тем, что тело теряет тепло. Элемент огня исчезал. Когда тело стало холодным, я перестал различать отчетливые формы и видел только красноватые вспышки перед глазами. Тексты говорят, что в этот момент область сердца остается теплой. Мне хотелось убедиться, что я нахожусь на правильном пути. Я с трудом мог поднять руку, и мне пришлось поддерживать ее другой, чтобы направить к груди. Да! Кисти оледенели настолько, что с трудом двигаются, но сердце теплое. Я в пути.

Мое осознавание становилось все более ясным. Концептуальный ум еще присутствовал, но начал угасать и уже не обладал прежней силой. С его растворением в рамках безграничной вселенной осознавания я стал ближе к высшей радости, которая пронизывает пробужденный момент. Мое тело, которое пало жертвой болезни и познало сильную боль, передавало высвобожденную энергию уму, словно говоря: «Иди, иди, иди».

С новообретенной уверенностью я пребывал в состоянии осознавания. Даже несмотря на то что мое тело слабело, я чувствовал себя более энергичным. Заблуждение и страх исчезли вместе с решением остаться здесь и защитить себя принятием.

Растворение воздуха не воспринималось так, словно его выпускают из меня. Наоборот, было ощущение, что воздух наполняет мое тело. Каждый вдох расширялся дальше моих легких, превращая материю в воздух, делая тело более легким и упругим. Внутренний воздух проникал из легких в органы и кости. Он просачивался в клетки крови, ткани и костный мозг. Вдохи надували меня как воздушный шар, раздвигая внутренние края костей и плоти, пока тело не взорвалось. Частицы материи разлетелись во всех направлениях, растворяясь в пустотности. Я больше не мог видеть или слышать. Сосуд раскололся.

С растворением воздуха в пространстве мое тело полностью парализовало. Я не мог пошевелиться. Внутреннее физическое движение замедлилось и едва происходило, но мое сознание оставалось неизменным. Концептуальный ум угасал, а я вспоминал описание растворения тела из текстов по бардо. До этого момента я чувствовал сердце и легкие. Теперь я больше не мог обнаружить биение сердца или почувствовать движение в животе. Но мой ум ощущал блаженство и продолжил расширяться, заполняя всю вселенную. Я отметил, что происходит. В этот момент «я» все еще пребывало в состоянии ясного ума медитации. Я сознавал спокойствие, осознавание, паралич, растворение элементов.

Потом даже самая тонкая форма обусловленного ума стала угасать. Когда чувства и элементы растворились, не было ничего, кроме осознавания, в чем бы я мог покоиться. С исчезновением структуры тела, которая хранит и грубые, и тонкие восприятия, ум расширился в сферу безграничного простора, которой он прежде никогда не знал. Чашка, которая называется ясным светом ребенка, разбилась.

По мере того как концептуальный ум утекал, неприкрытый изначальный ум проявлялся все с большей отчетливостью. Но все же в какой-то момент, когда притяжение чувств и элементов исчезло, я почти потерял сознание. Я был на краю беспамятства, а потом увидел красные и белые вспышки, похожие на те, что часто возникают в последние мгновения перед тем, как мы засыпаем.

Внезапно – бум! – осознавание и пустотность слились, стали неразделимы, как это было всегда. Но распознавание никогда не было таким полным. Вся вселенная раскрылась и стала полностью единой с сознанием. Никакого концептуального ума. Я больше не был во вселенной. Вселенная была во мне. Не было меня, отдельного от нее. Не было направлений. Не было внутри, не было снаружи. Ни восприятия, ни не-восприятия. Ни «я», ни «не-я». Ни жизни, ни умирания. Внутренние движения органов и чувств замедлились, свелись к минимальному функционированию. Я все еще понимал, что происходит, но не через внутренний комментарий, голос или образ. Такого вида познания больше не было. Ясность и сияние осознавания за пределами концепций, за пределами зациклившегося ума стали единственным средством познания.

«Я» больше не было связано с ощущением отдельного тела или ума. Не существовало разделения между мной, моим умом, моей кожей, моим телом и всем остальным миром. Никакие явления не существовали отдельно от меня. Переживания происходили, но не с отдельным «я». Восприятия случались, но без отсылки к кому-либо. Никаких отсылок. Никаких воспоминаний. Восприятие, но не воспринимающий. То «я», которым я был в последнее время – больной, здоровый, бродяга, буддист, – исчезло как облако, проплывающее по залитому солнцем небу. Казалось, верхушка моей головы отделилась: мой слух и мое зрение стали просто слухом и зрением. Это состояние невозможно описать, слова в лучшем случае указывают за пределы концептуального ума, на то, что он не может познать.

Должно быть, это случилось около двух часов ночи. До того момента у меня сохранялось двойственное понимание того, что происходит. Но в следующие пять или шесть часов переживания концептуального ума не было.

Как капля воды, помещенная в океан, становится неявной, безграничной, нераспознаваемой и все же существует, так и мой ум слился с пространством. Больше не было меня, который видел деревья, поскольку я стал деревьями. Мы с ними были одним. Деревья не были объектом осознавания, они являли осознавание. Звезды не были объектом восхищения, но самим восхищением. Не было отдельного «я», которое любило бы этот мир. Мир был любовью. Моим совершенным домом. Обширным и сокровенным. Каждая частица в нем была исполнена любви, движения, течения, ничем не ограничена. Я был живой частицей, никакого интерпретирующего ума, ясность за пределами представлений. Вибрирующее, энергичное, все видящее. Мое осознавание не было ни на что направлено, но все возникало – как пустое зеркало воспринимает и отражает все вокруг себя. Цветок появляется в пустом зеркале ума, и ум принимает его присутствие, не приглашая и не отвергая.

Казалось, я способен видеть бесконечно далеко, видеть сквозь деревья, быть деревьями. Я даже не могу сказать, что продолжал дышать. Или что мое сердце продолжало биться. Не было ничего отдельного, никакого двойственного восприятия. Не было тела, не было ума, только сознание. Чашка, в которой было пустотное пространство, раскололась, ваза разбилась, устраняя внутри и снаружи. Благодаря медитации я знал ясный свет ребенка, но никогда не знал такой интенсивной встречи ясного света ребенка и ясного света матери – пустотность, пронизывающая пустотность, блаженство любви и спокойствия.

О том, что случилось после, рассказать сложнее всего. Я не принимал решения вернуться. Но все же вернулся. Это не произошло против моей воли, хотя я не могу сказать, кто управлял переменой. Пребывание в осознавании допускало это, но не делало так, чтобы это произошло. Это было не проявление волевого решения, но словно спонтанный ответ на глубокие связи в этой жизни. Их энергетическая сила еще не подошла к завершению, и это значило, что время моей смерти пока не пришло.

С осознанием, которое невозможно вербализовать, я распознал, что моя миссия как учителя еще не завершена и что я хочу продолжить работу своей жизни. Когда это устремление стало сильнее, бесконечное пространство осознавания постепенно уменьшилось, чтобы утвердиться в более ограниченной форме, и это в свою очередь облегчило воссоединение с телом.

Первое, что я почувствовал, это ощущение силы тяжести, приземления, падения обратно на землю. Потом я ощутил свое тело, то, что мне надо восстановить дыхание, словно мне не хватало воздуха. Я почувствовал покалывание, словно через мои конечности проходил электрический ток, вызывая приятную щекотку. Я все еще не мог видеть, но чувствовал, как в груди бьется сердце. Попробовал пошевелить рукой, но не смог. Все перед моими закрытыми глазами казалось расплывчатым, отдаленным и нечетким. Когда мои чувства снова заработали, зрение стало более отчетливым, хотя глаза все еще были закрыты. Вскоре оно стало поразительно четким. Воздух был свежим, и в этот утренний час мне все еще казалось, что я могу видеть на километры вперед. Мир выглядел безграничным, хотя зрительное сознание еще не вернулось.

В течение часа я смог пошевелить пальцами. Я касался ими один другого, расставлял, сжимал в кулак. Медленно, без усилий, они снова обрели некоторую податливость. Я экспериментировал, поднимая кисть на несколько сантиметров от бедра, а потом позволяя ей упасть. Я открыл глаза. Появились расплывчатые формы, сопровождаемые низким гудением, похожим на звук, который слышит ухо, если приложить к нему раковину.

Медленно я начинал осознавать пространство вокруг себя. Роща. Накидка подо мной. Стена за мной. Я слышал птиц. Видел собак. Чувствовал себя сильным. Освеженным. Легким. Я не помнил, чтобы меня тошнило этой ночью. Губы запеклись. Рот пересох, и я испытывал жажду. Солнце встало. Когда я оглянулся, все было таким же, и все же бесконечно другим. Деревья были по-прежнему зеленые, но сияющие, чистые, свежие. Горячий воздух казался сладким, ветерок ласкал мою кожу. Я встал, чтобы добыть воды из колонки… и… это мое последнее воспоминание о нахождении у ступы кремации.

Глава 29

В бардо становления

Большая прямоугольная комната. Судя по свету, сейчас позднее утро. Длинные ряды металлических кроватей, на которых лежат полуобнаженные фигуры, их руки и ноги раскинуты, они издают слабые, тихие стоны. Мужчина пытается дотянуться до пластикового стаканчика, но ему не хватает сил, и рука падает рядом с телом. Я узнаю это проявление силы тяжести. Я на кладбище для не-совсем-мертвых.

Я закрыл глаза и мысленно вернулся к ступе кремации. Я тоже не мог поднять руку. Во рту пересохло, но мне не хватало сил поднести бутылку с водой к губам. Сначала земля, потом вода… растворение тепла… потом воздуха… Когда пространство растворилось в самом себе, чашка разбилась. Тогда…

Если я полностью распознал сияющую пустотность, тогда меня бы здесь не было. Но где я? Я уже вышел из бардо умирания? Если окончательное растворение моего тела завершилось, пока мой ум покоился во встрече матери и ребенка, тогда я должен был стать буддой, выйти за пределы колеса жизни и никогда против своей воли не возвращаться в любую распознаваемую форму. Какое несчастье, что я не умер! Но… возможно, я в бардо дхарматы, между смертью и становлением. Я много раз распознавал свои сны в бардо этой жизни, так что точно смогу пробудиться в этом сне и достичь просветления. Но я не переживал встречу энергий отца и матери.

Во время зачатия энергии отца и матери соединяются и потом разделяются; в момент умирания они снова соединяются в сердечном центре. Это случается до встречи ясного света матери и ребенка, которая происходит в самом конце бардо умирания. Этого не было. Я не знал, где нахожусь. Слияние с телом просветления уничтожило бы все кармические семена, и мне не пришлось бы переходить на следующую стадию. Сияние такое интенсивное. Как досадно, ведь я так близко подошел к тому, чтобы навсегда остаться в ясности своей собственной природы будды. Такие благоприятные обстоятельства могут мне больше и не представиться. До самой своей физической смерти я буду стремиться к этой возможности. Буду молиться о ней. Но я не могу знать наверняка, произойдет ли это. Теперь же я должен продолжать лишь с простым отражением просветления.

Если я упустил воссоединение с пространством ясного света матери и все еще жив, тогда, возможно, это похоже на пробуждение в сновидениях в бардо этой жизни. Прошлой ночью мне снился прекрасный сон: мое тело растворилось и остался только чистый ум… А теперь мой иллюзорный сон снова обрел плотность. Но я не ощущаю ее. Ничто вокруг меня не выглядит плотным. Кажется, что вся эта комната плывет в радужном сиянии, формы возникают и распадаются в его зыбком мерцании. Пространство и сияние неотделимы от формы. Это еще один прекрасный сон.

Если я все же умер и мой ум-сознание все еще связан с тонкими склонностями этого тела, то я спускаюсь с пика сознания. Начался обратный процесс. Переживание абсолютного пространства собирается в колеблющиеся, полупрозрачные формы, которые танцуют вместе, разделяются и излучают свет и любовь. Но я не вижу мирных и гневных божеств, которые должны появиться в бардо дхарматы. Возможно, мужчина, лежащий на соседней кровати, – мирное божество, или же это сиделки, которые заботятся о пациентах. Я вижу, что комната грязная, но это не проблема. Здесь могут жить божества.

Не может быть, что я вступил в бардо дхарматы, ведь я не навестил своих близких и друзей, чтобы спросить у них совета. И не крутился рядом с членами семьи. Уже довольно давно я не видел никого из знакомых и жил непростой жизнью среди незнакомцев. Всю мою жизнь тени страха играли на заднем плане, но сейчас я их не чувствую. Тексты говорят, что на этой стадии нам страшно; что, когда мы не привязаны к своим телам, негативные реакции в семь раз сильнее. Звуки, которые пугают нас в этой жизни, становятся невыносимыми, когда ум покидает убежище тела. И формы, которые пугают нас в бардо этой жизни, становятся гораздо более устрашающими, чем мы когда-либо могли вообразить, пребывая в теле. Все равно я нахожусь между одним состоянием и другим. Возможно, я в бардо становления в рамках бардо этой жизни. Эти фигуры, которые из теней превращаются в существ, не враждебны. Они не отвергают меня. Я не чувствую их презрения. Я среди друзей. Возможно, это друзья, которых мы встречаем в бардо становления. Если я проснусь в этом промежуточном сне, то смогу направить ум к новым возможностям для постижения.

Интересно, этот мужчина, который пытается дотянуться до воды, здесь для того, чтобы высмеять мои сожаления о том, что я остался жив? Возможно, он святой, лежит по соседству, чтобы напомнить мне: никогда не сомневайся в любви, которая была раскрыта. Если я открою глаза, будет ли он по-прежнему здесь? Если я отбросил тело из плоти и крови и существую в иллюзорном теле, узнаю ли я себя? Можно ли распознать свое собственное тонкое тело?

НЕТ НИКАКОГО КОНЦА, ТОЛЬКО ПЕРЕМЕНЫ И ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Я поднес руку к лицу, чтобы потрогать глаза. Прохладная ткань скользнула по моему туловищу. Через прикрытые веки я увидел пластиковый цилиндр. Кровать окружали аппараты. В мои вены были воткнуты трубки с жидкостью. Иголки торчали из рук и бедер. Человек, лежащий по соседству, звал медсестру. Я увидел перевязанных пожилых мужчин. Хромающие, пошатывающиеся люди, люди на костылях. Доктор, которого можно было определить по стетоскопу вокруг шеи, крепко спал на кровати. Под потолком крутился вентилятор.

Я не умер. И я не знал, хорошая это новость или нет. Я так близко подошел к тому, чтобы слиться со своей природой будды, что, снова оказавшись в этом теле, испытал разочарование. Пока я пытался все совместить – само это место, мое тело, мою реакцию, – я заметил: хотя проходящие мимо формы начинают принимать знакомые очертания, они все равно словно скользят по воде. Они казались скорее прозрачными, чем плотными, более сотканными из света, чем из плоти и крови, больше похожими на сон, чем на материальные формы дня.

Но я не мог сказать, видел ли я сон в своей повседневной бодрствующей жизни или в своем иллюзорном теле. И в любом случае у меня не было желания пробуждаться. Я наслаждался происходящим. Атмосфера была такой приятной, такой радушной и безопасной. Вероятно, я упустил обе возможности для освобождения из колеса сансары, пробудился в бардо становления и выбрал рождение в приятной, дружественной обстановке, с любящими людьми, которых не хочу покидать. Мне хотелось наклониться вперед, поклониться, поприветствовать их, даже несмотря на то что они не проявляли любви с таким же энтузиазмом, с каким это делали ночью деревья. Я больше не обладал пронизывающим ясновидением, которое позволяло мне видеть сквозь леса. Цвет и ясность только слегка напоминают то, какими они были прошлой ночью, но все же я по-прежнему покоюсь в иллюзорной природе явлений, подобных сну. Переживание было знакомо мне по постмедитативным состояниям, но казалось более ярким, интенсивным, а присутствие пустотности ощущалось сильнее.

Каждая форма появляется и исчезает, проходит мимо и внутри безграничного простора, возникая из ниоткуда, исчезая в никуда, без истока, без предназначения, спонтанно присутствуя. Явления внутри этого пространства не могут по-настоящему существовать отдельно от него, двойственность нереальна. Все формы возникают как волшебная игра цвета и света; небесные радуги, здесь и не здесь, за пределами времени, за пределами направления, нерожденные и бесконечные. Мне нравится этот новый мир, это живое сияющее состояние таковости – истинная природа явлений, без облаков вещественности и характеристик. Это бардо дхарматы, бардо реальности, таковости. Если я жив, то я на второй стадии в бардо этой жизни. Я оказался здесь, потому что не полностью умер в бардо умирания.

Попытки выяснить, жив я или мертв, казались пережитком из прошлой жизни, поскольку, что бы со мной ни случилось, заставило меня осознать: смерть – это не конец. Нет никакого конца, только перемены и преображение. Переживания прошлой ночи ушли. Дни, которые были до этого, ушли. Привиделось ли мне, что я почти умер, приснилось ли во сне или я действительно пережил это – все это ушло, ничего не было, не присутствовало, умерло. Чем больше я наслаждался пребыванием в настоящем моменте, тем больше жизнь и смерть казались концепциями, равноудаленными от этого мгновения, – все содержалось в пространстве бессмертного осознавания.

То, что мы называем смертью, – это не конец. Я видел это яснее, чем когда-либо. И это осознавание проходит через то, что мы называем жизнью, и то, что называем умиранием. Живот поднимается и опадает. Смерть и перерождение. Теперь умирание. Последний вдох – это умирание. Нерожденное осознавание не может умереть. Нерожденное осознавание существует с нашим телом и без него. Смерть – это иллюзия, и жизнь – тоже иллюзия. Смерть и умирание – лишь концепции; наше восприятие формирует разницу и различия.

Прошлой ночью я умирал. Этим утром я – всего лишь образ в подобном миражу состоянии, в призрачной больничной постели. Сейчас я вижу эту реальность во сне с открытыми глазами. На железнодорожном вокзале с открытыми глазами и закрытым сердцем я вошел в ад. Прошлой ночью я оказался в раю после смерти. Теперь я жив, как мне кажется, и нахожусь в раю на земле. Вчерашний сон и вчерашняя жизнь – одинаковые. И того и другого уже нет. И то и другое – иллюзия. Как нам говорили мастера мудрости, жизнь – это сон. В некоторых образах больше смысла, чем в других, но в них не больше вещественности. Как чудесно! Формы возникают и исчезают, я вдыхаю и выдыхаю, целые вселенные исчезают и рождаются. Прошлой ночи больше нет. Состояния на грани жизни и смерти больше нет, приснилось мне это или нет. Но мне нравится этот сон! Он – рай. Встреча матери и ребенка – это рай. Реальный он или нереальный, я все равно наслаждаюсь этим сном, словно фильмом. Реальный или не реальный, он заставляет нас плакать и смеяться. Я наслаждался полетом над изумрудными полями Тибета. Мне понравился этот сон больше, чем тот, в котором меня раздавили валуны. Мне больше нравится сон про здоровое тело, чем про больное. Мне больше нравится сон про открытую дорогу, чем про то, как я привязан к этой кровати. Вся жизнь – это волшебная игра света и формы, вселенная бесконечных благословений, которая приглашает нас раскрыть наши сердца и любить полностью, любить до конца неиссякаемых сновидений.

Почему я вернулся? Что за чувство изменило направление моей жизни?

Моя миссия учителя в этом физическом теле еще не завершена. Какие-то тонкие проявления моего обета помогать всем существам постепенно развернули меня от ухода. Мои чувства постепенно снова включились, и паралич, сковавший конечности и органы, стал медленно ослаблять хватку.

Это сильное и продолжительное переживание абсолютной сияющей пустотности, всеобъемлющей и бескрайней, раскрыло естественный источник безграничной любви. В этот момент движение назад, вызванное кармическими силами из прошлого, слилось с сиюминутным устремлением вернуться и приносить пользу другим в этом теле. С осознанием, в котором не было слов или концепций, я увидел, что меня потянуло к продолжению работы моей жизни. Воспоминание о том, кто назывался Мингьюром Ринпоче, желало участвовать в этой жизни и исполнить миссию учителя с состраданием и любовью. Когда это устремление усилилось, мой сознательный ум медленно воссоединился с телом.

Я по-прежнему не представлял, как очутился здесь, в этом переходном состоянии сна, в этой иллюзорной комнате. Я был у места кремации. Много часов я пребывал в глубоком медитативном состоянии, более глубоком, чем когда-либо испытывал. Осознавание этого тела медленно возвращалось. Благодаря интенсивности этой медитации я чувствовал себя полностью обновленным, полным сил. Не помню, чтобы меня тошнило прошлой ночью. Во рту пересохло, язык и губы запеклись. Чувствуя жажду, я вообразил воду. Мой ум наблюдал за этим ощущением, а потом тело встало, чтобы подойти к колонке. Я не ел ничего в течение пяти дней, и уверенность в том, что я полон физических сил, оказалась лишь вымыслом. Ноги дрожали, потом подогнулись. Но когда мой ум потянулся к воде, непрерывность осознавания нарушилась. Из-за этого разрыва я не могу вспомнить, как упал в обморок и что было потом.

Я все еще жив. Интересно, что на самом деле случилось? Интересно, знают ли врачи, как я оказался здесь?

Образы прошлой ночи медленно проплывали мимо. Я чувствовал себя невероятно расслабленным и достаточно удовлетворенным, чтобы осознавать их, не пытаясь удержать. Но все же я испытывал любопытство. Состояния ума, в которые я входил, знакомы не только практикующим медитацию или ограниченному числу духовных искателей. Мы говорим о распознавании изначального ума, ума, в котором нет концепций и двойственности, за пределами времени, за пределами силы тяжести или направления. Ум – один ум, всегда один и тот же, просто вокруг него сплетаются разные истории. Безусловно, он не может быть ограничен одной группой или традицией. Его не описать словами. Тем не менее они полезны. Без знаний моей линии преемственности у меня не было бы языка для того, чтобы поделиться хоть чем-нибудь. И язык обеспечивает контекст для этих переживаний. Без этого переживание само по себе не принесет плода.

Очнувшись в больнице и все еще пытаясь понять, что происходит, я размышлял об образе ясного света ребенка и ясного света матери. Такой милый, такой нежный и любящий. Чашка-ребенок разрушает свои границы, чтобы присоединиться к матери. Я изучал этот термин, я знал достаточно, чтобы доверять его значению, но никогда раньше не наслаждался чувством его теплоты. Воссоединение матери и ребенка. Я тоже чувствовал себя как ребенок в том смысле, что не мог сформулировать свое счастье. И опять же, у меня не было нужды пытаться, ведь я здесь никого не знал. Теперь, открыв глаза и осознав, что нахожусь в больнице, я все еще думал, что я в раю, вместе с человеком, который все пытался дотянуться до воды, пока не пришла медсестра и не поднесла чашку к его губам. Определенно, нельзя назвать неудачей то, что я не умер, если я проснулся в раю.

Я периодически дремал, сохраняя осознавание, память и размышления. Я чувствовал себя заново пробужденным, но не готовым говорить. Если сестра подходила слишком близко, я закрывал глаза. Приятная, комфортная обстановка располагала к отдыху, но что-то говорило мне: следует продолжить путешествие. Если бы я был в бардо становления и мог управлять этой частью сна, интересно, куда бы я пошел, кем бы стал. Я искал бы мир, где мог продолжать практиковать, мир людей. Я искал бы родителей, которые хотят творить добро в этом мире, которые уважают Дхарму, добрых и любящих, которые вдохновляли бы и направляли меня на духовном пути. На самом деле, я искал бы такую семью, какая у меня была. Посреди этой фантазии я посмотрел верх и увидел знакомую фигуру. Мужчина из парка Паринирваны вошел в палату. Я закрыл глаза.

Я чувствовал, как он стоит возле моей кровати. Когда я открыл глаза и посмотрел вверх, он объяснил, что пришел к ступе кремации сделать прощальный ритуальный обход перед тем, как уехать из Кушинагара. Он увидел, что я лежу на земле и выгляжу мертвым. Несмотря на то что я был одет не в монашеские одежды, он узнал меня и привез в государственную больницу в городке Касиа, которая находилась примерно в пяти милях от ступы. Мужчина просто сообщил мне это безо всякого драматизма. Он не ждал моего ответа. Он сказал, что осмотрел мой рюкзак и увидел, что у меня нет денег. Он оплатил мои больничные расходы, которые включали стоимость приема и лекарства на два дня. Этот мужчина объяснил, что положил в мой рюкзак деньги, а также свою визитную карточку. Если мне когда-нибудь понадобятся средства, он переведет их из любой точки мира.

Должно быть, это сон.

Одна из медсестер принесла подслащенный сок и чай с молоком, другая проверила капельницы. Я увидел, что палата с грязными окнами и краской, отваливающейся от стен, по-своему была совершенна. Я вспомнил свои разговоры с тем человеком из Азии. Я понял, что он спас мою жизнь, и все же его доброта не казалась чем-то исключительным. Ничто не казалось таковым, хотя только что произошли довольно необычные события. Как выяснилось, его доброта была одним из многих примеров того, как люди помогали мне в моем путешествии.

Разговоры с этим мужчиной в парке Паринирваны велись так давно, словно в прошлой жизни. Тогда я все еще носил монашеские одежды и легко вернулся к роли учителя. С тех пор я обрел новые глаза и новые уши. Я жил в новом мире. Я не мог в полной мере зависеть от помощи других, но видел, что так или иначе этот новый мир позаботится обо мне.

Проснулся врач и подошел к моей кровати. Он давно не брился и выглядел измотанным и растрепанным. Пощупав мой живот, он задал несколько вопросов. Мы говорили на смеси хинди и английского. Я сказал ему, что отлично себя чувствую, на самом деле просто чудесно, и спросил, когда можно покинуть больницу. Он объяснил, что меня привезли с опасной степенью обезвоживания, фактически при смерти. В дополнение к литрам глюкозы он назначил капельницы с антибиотиком, чтобы побороть инфекцию, которую я подцепил. Врач сказал, что мне будут давать только легкую пищу, что есть надо маленькими порциями и что меня выпишут через две ночи. Оставшуюся часть дня я продремал, оставаясь подключенным к капельницам. Всю эту ночь я наслаждался глубоким сном без сновидений.

На следующее утро сестра вынула иголки из моих вен и отключила аппараты. Она помогла мне сесть, а потом встать. Ноги у меня не дрожали. Она сказала мне ходить по коридорам. В легкой хлопковой рубахе я медленно брел к выходу. Изнутри я видел двор и главные ворота. За ними был широкий проезд, по которому неслись легковые машины, грузовики, тракторы и ходили животные. Через открытые окна вплывали звуки автомобильных гудков, крики и звуки радио. Это не было приятно. Это не манило. Нет проблем.

За воротами люди выстроились в очередь, чтобы попасть в больницу. В основном это были пожилые босые мужчины. Я хотел, чтобы они вошли, потому что они этого хотели. Из-за своей скудной одежды, грязных волос и тощих тел они выглядели как нищие на вокзале в Варанаси, но теперь я не делал различия между собой и ними, между ними и мужчинами и женщинами в моей семье. Все мы вместе в этом мире грез, стремимся к счастью, ищем свои собственные пути для пробуждения.

Перед тем как я заболел, все незнакомое вызывало во мне легкую скованность. Я чувствовал себя обособленным от людей в поезде, от владельца гостиницы и от официантов в ресторане. Каждая встреча заставляла меня чувствовать себя так, словно я наталкиваюсь на стену. Теперь я с нетерпением ждал, когда выйду за ворота и окажусь на этой шумной, грязной дороге, буду бродить по улицам и горам и долинам этого мимолетного мира. Я с нетерпением ждал того момента, когда смогу помочь преходящим людям из иллюзорного мира, которые страдали, потому что не знали, что находятся во сне, и не знали, что освобождение заключается в распознавании сна. Я видел без всяких сомнений, что сияющая пустотность есть внутри каждого из нас. Когда мы говорим, ходим и думаем, мы находимся в этом состоянии, какими бы ни были наши тела – здоровыми или больными, богатыми или бедными. Но мы не распознаем это драгоценное сокровище, которым обладаем. На самом деле мы умираем все время, но наш ум не дает нам узнать это. Если мы не позволим себе умирать, мы не сможем переродиться. Я научился тому, что умирание – это перерождение. Смерть – это жизнь.

В холле я встретил мужчину из Непала. Он был счастлив поговорить с кем-нибудь на родном языке. Мы поговорили о родине, он был на костылях, мы оба – в потрепанных белых рубахах, скорее обнаженные, чем одетые. Он спросил, почему я здесь. Я ответил: «Я приехал медитировать, и у меня возникли проблемы с животом». Когда я вернулся к постели, сестра принесла мне напиток из растворимого молока. Он был невкусным, но я был счастлив получить его. Все утро мой ум оставался свежим и ясным.

В детстве я спрашивал своего отца и Селдже Ринпоче об этом слове – просветление, которое постоянно слышал. Я достаточно часто сидел на учениях, которые давал мой отец, чтобы вообразить, что просветление – это какое-то высшее состояние, сильно удаленное от того, в котором мы живем, так что многие мои вопросы касались физического местоположения. «Если я когда-нибудь достигну просветления, то где окажусь?»

Отец объяснял: «То, где ты находишься, где ты живешь, что ты видишь, что слышишь, больше не будет иметь большого значения».

Я настаивал и спрашивал, смогу ли я остаться здесь, в Наги Гомпе. «Как только ты распознаешь внутреннюю мудрость своего истинного ума будды, – сказал мне отец, – когда ты станешь одним со вселенной, ты будешь везде и нигде. Прямо сейчас ты используешь концептуальный ум, пытаясь выйти за его пределы. Это невозможно. Ты надел желтые очки и пытаешься увидеть все в белом цвете. Просветление – это реальность, у которой нет времени, нет местоположения, нет направления, нет цвета, нет формы. Ее нельзя познать таким образом. Не будь нетерпеливым».

Но я был нетерпелив. Разочарованный его ответом, я объяснил: «Если я распознаю, что мой ум и ум будды – одно и то же, и стану одним со всем, тогда я ничего не смогу сделать».

«Нет, – ответил отец, – когда ты станешь одним со всеми, ты сможешь делать все. Ты будешь способен на безграничную любовь и сострадание и сможешь проявляться в той форме, которая принесет пользу другим существам. Не забывай: твоя человеческая форма – прямо сейчас, вот такая, как есть – эхо просветления, материальное тело, отражающее пустотность».

В эту часть мне всегда было очень сложно поверить. Столько раз, сколько отец повторял, что каждый из нас – будда, я не мог понять, что каждый из нас значит и я тоже. Что бы отец сказал мне сейчас? Я мог быть везде, но не с ним – кроме тех способов, которыми я всегда буду с ним.

Сестра принесла чашку сладкого индийского чая с молоком. Другой врач, не тот, которого я видел вчера, подошел к моей кровати. Он тоже щупал мой живот и задавал много вопросов. По его словам, я быстро шел на поправку, и мое давление вернулось в норму. Я ответил, что хотел бы уйти. Врач объяснил, что я поступил в больницу скорее мертвым, чем живым, и что мой друг заплатил за две ночи и лучше придерживаться этого плана. Мне не хотелось этого делать, было любопытно – что там, снаружи, я хотел продолжить путешествие и найти свой путь. «Я хорошо чувствую себя и готов уйти», – сказал я доктору. Он ответил, что готов выписать меня при условии, что я приду на осмотр на следующей неделе. Я не сказал «да», не сказал «нет». Я так и не вернулся.

Когда я покинул Бодхгаю, у меня не было запасного плана. Это стало ясно в первые же пару минут, когда такси не приехало вовремя. Я не знал, что делать, и подумал, что разумно было бы иметь и план Б. Теперь, забрав свой рюкзак и попрощавшись с медсестрами, я не чувствовал никакой потребности в планах. Нет плана А, нет плана Б. Никаких путеводителей. Через пару недель я потерял визитку человека из Азии.

Болезнь прошла. Я почти умер, и это сделало меня свободным. Свободным для чего? Чтобы умирать снова и снова, свободным, чтобы жить, не боясь умирания. Не боясь жизни. Свободный умирать каждый день. Свободный жить без смущения. Я больше не буду прятаться в укрытиях, за панцирями и щитами, помощниками и монашескими одеждами. Я принимаю непостоянство смерти и жизни.

Я чувствовал себя как персонаж мультфильма, обладающий суперсилой, наделенный принятием, всеобъемлющим осознаванием, состраданием и пустотностью. Это были мои ресурсы, кров и еда, которые будут питать меня в ближайшие дни и годы. Сердце ширилось от любви, которую я никогда прежде не испытывал. Безграничная признательность, которая шла из центра моего существа, излучалась ко всем, кого я знал: к моей семье и учителям, которые воспитывали и наставляли меня, друзьям, тому человеку из Азии, врачам и медсестрам, к стене ступы кремации, которая поддерживала мою спину, к деревьям, которые укрывали меня своей тенью. Я чувствовал признательность к каждому облаку, каждому омрачению, страху и панической атаке за ту роль, которую они сыграли в моем стремлении к пониманию. Особую благодарность я испытывал к инфекции, которая благословила мое тело. Перед тобой, моя любимая болезнь – Гуру Безграничного Сострадания, я выполняю сто тысяч простираний тебе, которая прояснила мое понимание, которая открыла безграничную любовь, я подношу свою благодарность. Всегда.

Я был свободен играть в волнах, в бардо, не зная, ни где я проведу ночь, ни что я буду есть, ни куда пойду. Неопределенность больше не заставляла меня искать безопасности. Вместо этого я стремительно нырнул в незнакомый мир, чтобы объять его тайны и печали, чтобы любить любовь, чтобы она любила меня, чтобы жить с совершенной легкостью в моем новом доме. Теперь, когда я принял эту неопределенность, обочина дороги казалась столь же гостеприимной и безопасной, как и кровать в моей комнате в монастыре. Мое физическое тело спас тот мужчина из Азии, но решение вернуться в эту жизнь подарило мне бо́льшую уверенность, чем я когда-либо знал, и я дал обет использовать ее, чтобы проживать каждый момент как можно более полно и радостно. Я научился тому, что безусловная любовь к себе и всем существам возникает, когда мы открываемся естественному потоку перемен и приветствуем непрерывное возникновение новых идей, новых мыслей, новых приглашений. Если мы не блокируем ничего из того, что возникает у нас на пути, тогда нет границ нашим любви и состраданию.

Я прошел по коридорам, через иллюзорные комнаты с рядами преходящих пациентов, мимо тихих стонов, отваливающейся краски и добрых медсестер. Это пустотное тело проследовало через еще одни ворота сна – ворота больницы, – чтобы продолжить свое путешествие, чтобы помочь другим пробудиться и узнать, что освобождение приходит, когда мы распознаем сон как сон. Нам всем снится, что мы существуем. Умираем и существуем. Становимся и становимся. Всегда становимся.

Эпилог

Покинув больницу, я чувствовал желание вернуться в Кушинагар. Что-то важное произошло там, и я хотел выразить свою благодарность. В то время как ясный свет ума никогда не умирает, переживание – как в случае с любым переживанием, каким бы преображающим оно ни было – являлось лишь проплывающим мимо облаком. Конкретно это облако помогло мне распознать нерожденное пространство, из которого оно возникло, но я все еще должен был отпустить его. Я проверил деньги, которые мой собеседник из Азии положил в мой рюкзак, остановил рикшу и покинул суетный городок Касиа. Испытывая безграничную радость, я также ощущал легкую грусть, с которой вернулся в Кушинагар, чтобы попрощаться.

Я прошел через ворота парка Паринирваны. Было невыносимо жарко, и, кроме охранников, там никого не было. Я вошел в здание, в котором находился лежащий Будда. Я не был здесь со дня приезда в Кушинагар, почти три недели. Я снова выполнил простирания и сел на колени. В прошлый раз на мне были буддийские одежды, и мне казалось, что я представляю Будду, подношу ему свою преданность и молюсь о том, чтобы реализовать пробужденный ум будды через его учения. Я понял, что миллионы людей по всему миру следуют по его стопам, и поэтому Будда древней Индии жив до сих пор.

Теперь на мне были шафрановые одежды. Все остальное было таким же, как и в прошлый раз: маленький человек, духовный искатель, склоняется перед монументальной религиозной фигурой и произносит те же молитвы, что и тогда. Но все было другим. Будда не был мертвым, а я не был живым. Я понимал это стандартное употребление слов «жизнь» и «умирание», но все же в них не было смысла. Непрерывность связи между мной и Буддой была за пределами времени, за пределами двойственности. Будда не ушел. Я не присутствую. Мы здесь, он и я, в бессмертной реальности, которая и есть истинный дом для всех нас. Реальность смерти-за-пределами-смерти, у которой нет ни начала, ни конца. Смерть позволяет нам полно и осмысленно проживать наше ограниченное время в этом непостоянном теле. Она позволяет нам жить в тесной связи с самими собой и друг с другом. Чувство отчужденности от самого себя и мира вокруг – это обманчивая история цепляющегося ума. Но мы можем научиться отпускать ложные надежды, которые вынуждают нас жаждать легкости в нашем теле и в этом мире. Мы можем выйти за пределы этой неудовлетворенности. Мы можем заменить эту тоску любовью. Я только начинал понимать: когда ты любишь мир, мир любит тебя.

Я обошел парк. Остановился у рощи, где сидел в медитации, в жару и ливень. Потом подошел к ступе кремации. Я шел по тропе между внешней стеной и ручьем, пока не достиг индуистского храма. И снова, оказавшись у большой ступы землисто-желтого цвета, я еще острее почувствовал, что она – проявление Будды. Теперь ступа не просто хранила реликвии тела Будды, но отражала единство между ним и мной. Мы не были одним целым, но не были и отделены друг от друга. Ни один, ни два. За пределами обоих. Поклонившись, я сел медитировать. Через какое-то время я взглянул на ступу, как бы мог посмотреть на своего отца, будь он со мной, и подумал: «А теперь я знаю, что ты имел в виду».

Но откуда они знали? Будда Шакьямуни отпускал одну жизнь за другой, от принца к лесному йогину, к учителю и просветленному наставнику, но пусть его жизнь в лесу и истощила его, он никогда не оказывался на грани жизни и смерти. Не было такого опыта и у моего отца, и у десятка других реализованных мастеров, чья мудрость многократно превосходила мою. Я знал больше, чем раньше, но опыт, который я получил в этом самом месте, показывал, насколько глубже мне предстоит погрузиться.

Мое умирающее тело позволило уму сделать рывок далеко вперед, словно пролететь через отрезок, который в противном случае пришлось бы проходить гораздо более медленным и извилистым маршрутом. Оно создало потенциал для чистого осознавания, для недвойственного распознавания пустотности. Но постижение достигается практикой. Для того чтобы достигнуть подлинной высшей мудрости, мне надо было удерживать такую же приверженность работе с умом, которая позволила моему отцу и Селдже Ринпоче умирать до того, как они умерли, распознать ясный свет матери и ребенка в здоровом теле и освоиться в иллюзорном теле бардо таковости уже в бардо этой жизни. Их мудрость возникла исключительно из практики и не зависела от какого-то конкретного события. Чем больше культивируются эти семена просветления, тем более плодородным становится поле нашего осознавания, что позволяет произрастать более глубокой мудрости. Привязываясь к какому-то конкретному переживанию, особенно тому, которое связано с духовным пробуждением, мы оказываемся в ловушке.

Самый большой вызов принятию непреложности смерти и перерождения бросают наше сопротивление непостоянству и безнадежные попытки удержать на месте то, что по своей природе изменяется. Мы часто хотим избавиться от таких мешающих эмоций, как зависть, гнев или гордость, преодолеть тщеславие или лень. Когда мы думаем о необходимости перемен, наш ум часто перепрыгивает к этим качествам, но после многих лет их повторяющихся проявлений они кажутся неизменными, непобедимыми, и нам не хватает уверенности, чтобы начать с ними работать. Хорошая новость в том, что, когда мы отпускаем – это уже само по себе способ переживать перемены, смерть и перерождение, и, чтобы убедиться в этом, нам не нужно начинать с самых укорененных и проблематичных склонностей. Мы можем экспериментировать с повседневными ситуациями, которые часто вовсе не определяем как проблему.

В рамках двойственного восприятия обычного осознавания мы можем понять, что каждую ночь, засыпая, умираем для этого дня, и это позволит нам переродиться завтра. В обычном опыте каждый момент возникает, когда умирает предыдущий. Каждое новое дыхание следует за смертью предыдущего. Между дыханиями, мыслями, днями, событиями – между всем – есть промежутки, и каждый из них дает возможность мельком увидеть сквозь облака чистую пустотность. Смысл в том, что принцип непрерывной смерти и перерождения, который лежит в основе учений по бардо, можно распознать уже прямо сейчас, посреди наших обычных невротичных шаблонов мышления и поведения, неудовлетворенности и страданий. Осознавание меняет наш взгляд на то, кто мы есть. Как только мы примем фундаментальную преходящую природу нашего ума и тела, мы сможем развить уверенность, которая позволит нам разрушить самые укорененные шаблоны. Снимать верхние слои «я» – это форма умирания, и этот процесс станет гораздо более простым, если мы обретем уверенность в пользе перерождения в течение этой жизни.

Каждый раз, когда мы вовлекаемся в распознавание мини-смертей нашей повседневной жизни, мы все ближе знакомимся с большой смертью, которая придет с концом наших тел. Каждый раз, когда мы отпускаем что-то – неважно, значительное или нет, мы можем использовать этот опыт для того, чтобы лучше подготовиться к окончательному растворению тела. Делая так, мы уменьшаем страх смерти, и это полностью меняет то, как мы живем в настоящем.

Когда я был ребенком, я воспринимал истории о жизни Будды как сказки про принцесс и драконов. Как только я начал медитировать, то понял, что они были не просто духовными выдумками, но могли содержать в себе зерно истины. К концу моего первого трехлетнего ретрита я начал считать, что учения Будды действительно достижимы, и это вдохновляло мои усилия достичь пробуждения. Потом после еще двадцати лет медитации и исследования ума я пришел к выводу, что знаю, о чем говорил Будда. Но у ступы кремации я понял, что ошибочно принимал образ Луны за ее прямое распознавание.

В моей традиции мы говорим о трех стадиях распознавания Луны, которая обозначает нашу собственную сияющую пустотную суть. Как и во всех других случаях, четких границ между этими этапами нет, и в рамках каждого из них существует много градаций. Но все же подобные описания помогают нам кое-что понять об этом процессе. Стадии распознавания Луны начинаются только после того, как мы познакомимся с разными аспектами осознавания. Мы уже знаем о шаматхе, или пребывании в покое, которая позволяет достичь устойчивого ума. Потом мы практикуем тибетскую випашьяну, или медитацию прозрения, чтобы исследовать истинную природу явлений как непостоянных, взаимозависимых и множественных, то есть не обладающих единичной и неделимой идентичностью. Затем мы используем эти медитации прозрения, чтобы исследовать природу самого осознавания. Здесь мы приближаемся к неразделимости осознавания и пустотности. Мы понимаем, что качества пустотности – это не ничто, они ясные, сияющие и бессмертные. Через этот процесс мы готовим свой ум к прямому распознаванию Луны. Мы тренируемся для того, чтобы выйти за пределы относительной реальности и более полно исследовать чистое восприятие за пределами постоянного и непостоянного, взаимозависимого и независимого, за пределами уникальности и множественности, жизни и смерти. Мы исследовали реальность посредством медитативного опыта, изучения и логики. Мы погрузились в чистое осознавание, которое означает начало пути освобождения. Мы зашли так далеко, как могли, чтобы убедиться в ограничениях привычного понимания и развили подлинное устремление оставить мир заблуждения и освободиться от сансары. Но пока мы так и не распознали саму Луну, неукрашенную, обнаженную, пустотную от концепций и свободную от цепляния.

На нашем пути к пробуждению мы слышали, как другие описывают это явление под названием Луна. Мы читали о ней, и у нас сформировались определенные представления. Мы наслаждались историями о том, каково это – увидеть ее. Потом однажды мы наткнулись на картинку в книге. Она соответствует описанию, которое мы слышали. Это двумерное изображение желтой круглой непрозрачной формы. Мы так счастливы, что наконец видим Луну! Наконец-то мы знаем, о чем говорили мастера. Это наш первый опыт, когда мы видим суть нашего собственного ума. По сравнению просто с образом в нашей голове мы видим Луну.

Потом однажды мы замечаем отражение Луны на поверхности озера. Этот образ кажется гораздо более живым и полупрозрачным, чем плоское, скучное изображение в книге. Мы инстинктивно понимаем: то, что мы видели раньше, было ограниченным, а вот это отражение – реально. Разница между первой и второй стадией огромна, как разница между небом и землей. Свет на поверхности озера такой яркий, что просто несопоставим с изображением в книге. Но все же эти образы достаточно похожи, что позволяет нам, увидев рисунок Луны, распознать ее отражение на поверхности озера. Наш ум не полностью освободился от привычных шаблонов, и восприятие все еще окрашено прошлым, таким образом переживание двойственности – меня, воспринимающего что-то там, – отделяет ум от отражения. Но все же мы заворожены этим сильным переживанием.

На третьей стадии мы смотрим в небо и распознаем настоящую Луну: обнаженную, сияющую. Мы можем ценить изображение в книге и отражение на поверхности озера, но они не дарят нам прямого переживания. Мы распознаем Луну в небе с восприятием чистого осознавания. Восприятие и Луна стали одним – союзом осознавания и пустотности. Ум освободился от концептуальных фильтров, и возникает восприятие без воспринимающего. Мы воспринимаем отражение, но оно пустотно, свободно от любого ярлыка, любого обозначения или представления, поскольку воспринимается самим осознаванием. На третьей стадии нет медитирующего и нет того, на чем медитировать. Мы больше не переживаем сияющую пустотность. Мы стали ей.

Наш ум становится похож на совершенное зеркало, без намека на затемнение. Мы ни приглашаем образы, ни отвергаем то, что возникает. Мы видим миллионы отражений. Мы осознаем их качества и характеристики и знаем, что они нереальны. Они лишь отражают нашу незамутненную, сияющую ясность, они вплыли в поле нашего осознавания как мимолетные, непостоянные, зыбкие облака. Как только мы распознаем, что это пространство и есть наша собственная суть, мы освобождаемся, и нам больше не надо разгонять эти облака.

У Луны также есть разные фазы. Когда мы продолжаем свой путь к освобождению, ее полнота и ясность увеличиваются, и недвойственное переживание чистого осознавания становится все более постоянным. Это то, что мы называем просветлением, полным постижением абсолютной природы реальности. Всеобъемлющий ум распознает, что все формы возникают из нерожденного пространства и что на абсолютном уровне они – просто облака без начала и конца.

Первые переживания, когда мы видим непосредственно Луну, могут быть мимолетными. Мне было около десяти лет, и мой отец уже познакомил меня с медитативным осознаванием. Мне это далось легко, и я упросил его дать мне учение о чистом осознавании, услышав, как он обсуждает это с монахинями. Он постарался объяснить мне эту грань осознавания, но я понятия не имел, о чем он говорит.

Однажды я пришел в его маленькую комнату в Наги Гомпе, чтобы присоединиться к нему за обедом. Он сидел на своем возвышении, лицом к большому окну, из которого открывался вид на долину. Я забрался к отцу и сел так, чтобы смотреть на него. Сначала мы просто немного поговорили, а потом замолчали. Обед почему-то задерживался. Пока мы ждали, я решил впечатлить отца своими навыками медитации. Я сел с очень прямой спиной, словно проглотив палку, немного отставил локти от туловища, слегка наклонил голову вперед и опустил взгляд вниз. Я постарался имитировать то, что считал состоянием чистого осознавания, и ждал его похвалы.

Отец сидел в своей расслабленной манере и какое-то время ничего не говорил. Потом он мягко спросил: «Ами, что ты делаешь?» «Я медитирую», – ответил я ему, радуясь, что он заметил. «На чем ты медитируешь?» Я объяснил: «Мой ум покоится в естественном состоянии чистого осознавания». Тогда отец сказал: «Ами, не на чем медитировать. Медитация – это обман, воззрение – это обман, философия – это обман. Ничто из этого не истинно».

Я был потрясен. Все содержимое ума испарилось. Моим чувствам не за что было зацепиться. Не существовало ни снаружи, ни внутри. Лишь сияющая ясность. Я не мог облечь это переживание в слова, не мог объяснить его. Отец продолжал смотреть на меня, но ничего не сказал. Потом мы сидели в молчании, в своего рода медитации без медитации. Когда принесли еду, мы насладились обедом. Все было как обычно, но еда казалась исключительно вкусной.

С того дня я знал, что впервые распознал природу ума. Это был ее проблеск. После этого моя медитация была то более успешной, то менее, и меня и дальше преследовала паника. Но неважно, насколько темными были облака, в глубине моего сердца этот опыт оставил уверенность. До этого, даже вопреки моим паническими атакам, я чувствовал, что благословлен чудесной жизнью. Теперь эта жизнь приобрела смысл, об отсутствии которого раньше я и не догадывался. Неожиданно появился смысл быть живым. С точки зрения ясного света ребенка, на чашке появился небольшой скол, первый беглый взгляд на изображение Луны. Я продолжал во многом держаться за интеллектуальные представления о ней, но мне хотелось идти глубже.

Наблюдая за своими переживаниями у ступы кремации, я увидел, что многие аспекты тренировки в бардо, такие как растворение элементов и встреча ясного света матери и ребенка, также оставались для меня по большей части интеллектуальными, больше похожими на сказку, чем на учения по Дхарме. После того первого переживания с отцом у меня были и последующие проблески пустотности, а также много длительных ретритных сессий с солнцем и облаками одновременно, сосуществование устойчивого и чистого осознавания. Но теперь все это казалось скорее отражением Луны в озере, а не глубоким прямым переживанием. Я и раньше не думал, что эти предыдущие восприятия были абсолютным, совершенным постижением пробужденного ума, но мне казалось, что они довольно близки к этому. Выяснилось, что они меркнут в сравнении с прямым осознаванием. Я кое-что знал о настоящей Луне. У меня был опыт того, что чашка-ребенок трескается, но никогда – того, что она разбивается.

Я шел по главной дороге в Кушинагаре и ждал автобус в Горакхпур. Здесь нет билетной кассы и нет конкретных остановок. Вы просто стоите на обочине дороги и машете автобусу, когда он проезжает мимо. Я провел ночь в хостеле на вокзале в Горакхпуре и на следующий день сел на поезд в Чандигар, который находится в штате Пенджаб. Оттуда я отправился дальше на север, в Ладакх, регион тибетского буддизма, который географически находится в Индии. Это стало началом пути, по которому я шел следующие четыре с половиной года: направляясь на север в гималайские пещеры летом и спускаясь на индийские равнины зимой. Я никогда не останавливался в одном месте больше чем на четыре-пять месяцев. Я хотел переживать перемены и непостоянство, умирать снова и снова.

Вплоть до этого момента я искал ответы. Я жаждал цельности, которая ускользала от меня. Часто это чувство было настолько тонким, что я едва осознавал его. Но союз пустотности и осознавания, который случился у ступы кремации, подарил чувство завершенности, которое больше никогда не покидало меня. Я не пребывал в состоянии непрерывного блаженства в последующие годы. Я знал голод и холод, страх диких животных, особенно тигров и леопардов. Иногда возвращались проблемы с желудком. Но больше никогда я не страдал от тоски, или одиночества, или от смущения, или неловкости, которые переживал раньше. До того как уйти в ретрит, я часто испытывал радость и удовлетворенность, но до определенной степени эти состояния зависели от внешних обстоятельств, и в моем случае они были исключительно гармоничными и практически не представляли вызова моей равностности. Теперь я обрел совершенно иной уровень непоколебимости, она глубоко утвердилась во мне. Чувство благополучия переросло ограничения обстоятельств: плохие, хорошие – это больше не имело значения.

В письме, которое я оставил для своих учеников, я призывал их практиковать. В свете того, что случилось, я задумался: был ли мой совет достаточным? Сказал бы я сейчас что-то другое? Я советовал им сделать паузу и заметить, чем мы уже обладаем. Думаю, что сейчас я бы подчеркнул важность того, чтобы замечать, как мы умираем каждый день. Но, если честно, суть послания осталась бы такой же. Это так, потому что я совершенно уверен: с ежедневным распознаванием семян мудрости каждый из нас в конечном счете придет к пониманию бессмертного осознавания, поскольку оно и есть наше естественное состояние.

На прощание я хотел бы дать вам еще один небольшой совет, храните его в своем сердце. Возможно, вы его уже слышали, ведь я говорил это и раньше, но это главный момент всего пути, так что он стоит повторения: все, чего мы ищем в жизни, – все счастье, удовлетворение и спокойствие ума – присутствует уже прямо сейчас, в настоящем моменте. Наше осознавание само по себе чистое и благое. Единственная проблема вот в чем: мы так сосредоточены на взлетах и падениях жизни, что не уделяем времени тому, чтобы остановиться и заметить то, чем уже обладаем.

Не забывайте находить место в своей жизни, чтобы распознать богатство вашей основополагающей природы, увидеть чистоту вашего существа и позволить врожденным качествам любви, сострадания и мудрости возникнуть естественным образом. Заботьтесь об этом распознавании, как вы заботились бы о крохотном ростке. Позвольте ему расти, крепнуть и расцветать.

Многие из вас были щедры и спрашивали, как можно поддержать мой ретрит. Ответ прост: пусть это учение станет сердцем вашей практики. Где бы вы ни были и что бы вы ни делали, делайте паузу время от времени и расслабляйте ум. Вам не надо ничего менять в своем переживании. Вы можете позволить мыслям и чувствам свободно приходить и уходить, и пусть ваше восприятие будет открыто. Подружитесь со своим переживанием и посмотрите, заметите ли вы всеобъемлющее осознавание, которое всегда с вами. Все, чего вы когда-либо хотели, уже здесь, прямо в настоящем моменте осознавания.

Вы всегда будете в моем сердце и моих молитвах.

Ваш в Дхарме

Йонге Мингьюр Ринпоче

ГДЕ БЫ ВЫ НИ БЫЛИ И ЧТО БЫ ВЫ НИ ДЕЛАЛИ, ДЕЛАЙТЕ ПАУЗУ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ И РАССЛАБЛЯЙТЕ УМ

Благодарности

В июне 2011 года Мингьюр Ринпоче оставил свой монастырь в Индии и начал странствующий ретрит. Когда он вернулся осенью 2015 года, он выразил заинтересованность в том, чтобы поделиться своим опытом перемен и непостоянства и помочь многим людям научиться смотреть в лицо страхам и смерти. Ринпоче обратился ко мне за помощью, и эта книга родилась из тех интервью, которые я брала у него в период между 2016 и 2018 годом.

Для того чтобы расширить свое понимание традиционных учений, связанных с темой этой книги, я полагалась на книгу Эндрю Холечека «Навстречу смерти. Практические советы и духовная мудрость тибетского буддизма» («Ганга», 2016) и «Сияющая пустота. Интерпретация „Тибетской книги мертвых“» Франчески Фримантл («София», 2003). Я признательна за доступную мудрость, которая представлена в этих книгах, и за поддержку, которую получила от обоих авторов. Кроме того, я хочу поблагодарить Эндрю Холечека за его внимание к этой рукописи.

За оценку первых черновиков благодарю Джеймса Шахина из Tricycle, Кароль Тонкинсон из Bluebird Publications, Пему Чодрон, Домини Каппадонну и Гленну Олмстед. Многие члены сообщества Мингьюра Ринпоче разными способами помогали этому проекту. Я признательна каждому, и особенно Кортланду Далу и Тиму Олстеду за их помощь в прояснении учений Ринпоче.

Я благодарна Эмме Суини, нашему агенту, за ее изначальную поддержку и за то, что направила эту книгу в редакцию Spiegel & Grau.

Спасибо Синди Шпигель и ее команде. Уважение Синди к путешествию Мингьюра Ринпоче, ее любопытство и чуткость к материалу сделали ее вдохновляющим союзником в завершении этой книги.

Хелен Творков, Кейп-Бретон,

Новая Шотландия, август 2018 года

Глоссарий

Абсолютная реальность – подлинная природа всех вещей. См. Пустотность.

Бардо – термин обычно используется для описания промежуточного состояния между одной жизнью и другой. Также обозначает стадии в путешествии по жизни и смерти, что можно понимать как физический процесс или как состояния ума в рамках этой жизни. Каждое состояние бардо дарит возможности для распознавания необусловленной реальности. В этой книге говорится о шести бардо: бардо этой жизни, бардо медитации, бардо сна и сновидений, бардо умирания, бардо дхарматы и бардо становления.

Бардо дхарматы – переводится как «таковость» или «реальность». Бардо дхарматы обозначает призрачное состояние, которое следует за физической смертью. Пробуждение в наших снах в течение этой жизни усиливает способность пробудиться в бардо дхарматы.

Бардо становления – ум освободился от своего обычного и/или ментального окружения и, путешествуя в нематериальной форме, ищет новое воплощение. В этот момент на него оказывают влияние привычные склонности прошлой жизни. Бардо становления также обозначает состояние ума, который через физическое или умственное растворение потерял знакомые ориентиры и стремится снова отождествиться с привычной формой.

Бардо умирания – стадия, которая начинается с необратимого физического угасания и заканчивается с освобождением ума из тела. В момент физической смерти каждый человек переживает растворение элементов, а также сияющую пустотность ума, когда приближается окончательное отделение ума от тела. Освобождение в бардо умирания происходит с распознаванием этого сияния. Как состояние ума, бардо умирания относится к процессу поэтапного прекращения всех явлений, включая дыхание, мысли, формы, ситуации и различные ментальные состояния.

Бардо этой жизни – существование от первого вдоха до начала необратимых условий, которые ведут к смерти; считается лучшей возможностью для того, чтобы изучить свой ум и пробудиться к нашей подлинной природе. Медитация – самый эффективный способ достигнуть этого, и в некоторых системах бардо медитации, а также бардо сна включены в бардо этой жизни. В других они представлены как отдельные категории, но учения в обоих случаях – одинаковые.

В медитации перед сном практикующий тренируется сохранять осознавание растворения чувств, когда тело засыпает. Этот процесс соответствует процессу физической смерти. В бардо сна человек тренируется просыпаться во сне, что дает ему возможность управлять своими действиями в сновидении. Эта тренировка делает упор на качество непостоянства, изменчивости и зыбкости форм в сновидении и знакомит с сущностной неразличимостью между реальностью дня и ночи.

В бардо этой жизни медитации на пустотности, так же как медитации перед сном и осознанные сновидения, отражают состояния ума, которые непроизвольно возникают в момент физической смерти.

Бодхгая – город на севере Центральной Индии в штате Бихар. В нем находится храм Махабодхи. Считается, что на этом месте исторический Будда Шакьямуни пробудился под деревом бодхи. Там же расположен монастырь Мингьюра Ринпоче – Тергар.

Будда (санскрит) – пробужденное существо, тот, кто пробудился к истинной природе реальности.

Будда Шакьямуни – исторический Будда (566–483 гг. до н. э.). Его отречение от условного мира заблуждения, распознавание причины и прекращения страдания вдохновили и сформировали все последующие традиции буддизма до наших дней.

Варанаси – также известен как Бенарес. Город на берегу Ганга в штате Уттар-Прадеш в Северной Индии. Священное место для последователей индуизма.

Винайя (санскрит) – собрание учений Будды Шакьямуни по дисциплине и подобающему поведению для монахов и монахинь. Сборник правил, который и по сей день определяет буддийскую монашескую жизнь.

Випашьяна (санскрит) – прозрение, ясное видение. Випашьяна в традиции тхеравады делает упор на непостоянстве. Випашьяна махаяны делает упор на пустотности. Тибетская випашьяна, или випашьяна ваджраяны, делает упор на природе ума. В тибетских учениях медитация випашьяны работает с распознаванием того, что все появляющееся возникает из пустотности и все формы неотделимы от пустотности и растворяются в ней. Випашьяна – это прямое прозрение в то, что, хотя формы появляются, сущностно они столь же неосязаемы и неосновательны, как пространство, и это качество отражает природу самого ума.

Встреча матери и ребенка – слияние знакомой пустотной, сияющей природы ума, которая переживается в медитации, с переживанием безграничного сияния, которое сопровождает момент физической смерти.

Гуру (санскрит) – духовный учитель или наставник

Дилго Кхьенце Ринпоче (1910–1991) – рожденный в Тибете, Дилго Кхьенце Ринпоче считается одним из величайших тибетских мастеров. После китайского вторжения он играл важную роль в поддержании непрерывности учений для тибетских общин монахов и мирян в изгнании, а также в распространении буддизма на Западе.

Дуккха (санскрит) – страдание и неудовлетворенность. Состояние ума, которое создает и увековечивает умственные мучения в результате ошибочного восприятия реальности как таковой и отождествления с жесткой концепцией «я». Освобождение возможно через распознавание того, что страдание не присуще нашей основополагающей природе или внешним обстоятельствам и его причина – ошибочное восприятие.

Дхарма (санскрит) – этот термин может обозначать естественный закон и явления; наиболее часто все же он относится к буддийским учениям. Пишется с заглавной буквы, когда употребляется в значении одной из трех драгоценностей, в которых буддисты принимают прибежище: Будда, Дхарма и Сангха.

Дхармата – подлинная природа вещей за пределами всех убеждений и концепций.

Кагью – одна из четырех главных школ тибетского буддизма.

Карма – принцип причинно-следственных связей, при котором добродетельные действия, направленные на уменьшение страдания для себя и других, служат причиной положительных переживаний в будущем. Недобродетельные действия создают отрицательные переживания. Будущим может быть следующее мгновение, год или перерождение.

Колесо жизни – отображение мира заблуждения. Детализированное изображение колеса, которое держит в зубах Яма, Владыка смерти, показывает коренные причины страдания – неведение, отторжение и агрессию. Они размещены в центре рисунка и окружены концентрическими кругами, которые представляют увековечивание цикличного привычного поведения, включая шесть миров существования.

Кушинагар – город в Северо-Западной Индии в штате Уттар-Прадеш, где исторический Будда умер в 483 г. до н. э.

Лама Сото (1945–2012) – родился в Кхаме, Тибет, бежал от китайцев и пошел учиться в монастырь Шераб Линг, где Мингьюр Ринпоче был его ретритным мастером (1993–1996). С 2001 по 2010 год он был помощником Мингьюра Ринпоче.

Мантра (санскрит) – «ман» означает «ум», «тра» означает «защита». Последовательность санскритских слогов, которые, как считается, воплощают мудрость конкретного божества. Произносятся раз за разом во время молитв или призываний.

Марпа (1012–1097) – родился в Тибете, известен как Марпа Переводчик. Он совершил несколько путешествий в Индию для того, чтобы принести устные передачи учения в Тибет, и перевел много санскритских текстов на тибетский. Учитель Миларепы.

Медитативное осознавание – состояние ума, которое возникает, когда ум обращается внутрь и начинает понимать, что осознавание – его неотъемлемая характеристика. Акцент с внешних объектов сдвигается к неотъемлемым, внутренним качествам. С медитативным осознаванием ум покоится, не пытаясь дотянуться до объектов и не реагируя на сигналы чувственного восприятия. Также называется устойчивым осознаванием.

Медитация – целенаправленная работа с умом с целью распознать его врожденные пробужденные качества.

Медитация перед сном – практика поддержания осознавания во время засыпания.

Миларепа (1040–1123) – родился в Тибете. Самый почитаемый йогин в Тибете, прославившийся своей практикой в уединении суровых Гималаев, достижением состояния будды за одну жизнь и передачей просветленной мудрости через спонтанные песни реализации.

Мир богов – см. Шесть миров

Мудрость – качество ума, которое воспринимает реальность такой, какова она есть. Ясность ума, распознающая пустотность.

Наги Гомпа – женский монастырь в долине Катманду. Место уединения Тулку Ургьена Ринпоче, отца Мингьюра Ринпоче.

Наропа (1016–1100) – выдающийся ученый и настоятель легендарного буддийского университета Наланда. Столкнувшись с несовершенством собственного понимания, Наропа покинул Наланду, чтобы учиться у эксцентричного странствующего йогина Тилопы. Позже он передал учения Марпе, своему главному ученику.

Непостоянство – представление о том, что все обусловленные явления меняются и что все, что возникает, рано или поздно исчезнет. Наши обычные попытки удержать то, что неизбежно меняется, отрицают истину о непостоянстве и служат одной из главных причин страдания.

Нерожденная – относится к абсолютной пустотности всех явлений, которая лежит за пределами рождения и смерти, за пределами возникновения и прекращения.

Нубри – район в северном Непале, где проживают этнические тибетцы и где в 1975 году родился Мингьюр Ринпоче.

Ньошул Кхен Ринпоче (1932–1999) – родился в Тибете, чудом избежал смерти во время бегства из Тибета после китайского вторжения и в конце концов осел в Тхимпху, в Бутане. Он стал выдающимся ученым и широко любимым мастером и был одним из четырех главных учителей Мингьюра Ринпоче.

Обезьяний ум – ум, который бесконтрольно болтает сам с собой, цепляется за непрерывные проявления форм и не может освободиться от увлеченности собой.

Обнаженное осознавание – состояние ума, в котором осознавание распознает само себя, освобожденное от мыслей и концепций.

Обычное осознавание – используется для повседневных занятий, таких как набор текстовых сообщений, вождение машины, приготовление пищи и составление планов. Ум обращен наружу и сосредоточен на внешних явлениях, создавая двойственные отношения между тем, кто воспринимает, и объектом восприятия.

Осел Линг – монастырь Мингьюра Ринпоче в Катманду, также известен как Тергар Осел Линг.

Осознавание – врожденное, всегда присутствующее неконцептуальное знающее качество ума. Есть только одно осознавание, но мы можем переживать его тремя разными способами: см. обычное осознавание, медитативное осознавание и чистое осознавание.

Относительная, или условная, истина. Обычное переживание реальности, в котором явления воспринимаются как неизменные, основательные, независимые и существующие отдельно от ума.

Первая благородная истина – истина, которая гласит: для того чтобы освободиться от страдания, мы сначала должны изучить его природу и понять, что самостоятельно создаем его.

Практика мандалы (санскрит) – одна из четырех главных практик тибетского буддизма. Через последовательность подношений происходит накопление заслуги и мудрости. В бардо умирания подобные упражнения по сознательному отказу от привязанностей облегчают переход от жизни к умиранию.

Пребывание в покое (на санскрите шаматха) – обозначает устойчивый ум, непоколебимый независимо от внешних обстоятельств. Достигается через медитативное осознавание.

Природа будды – основополагающая природа всех существ – пустотная, сияющая и сострадательная суть ума, которая раскрывается на духовном пути.

Просветление – состояние существа, в котором его природа будды – союз ясности и пустотности – полностью реализована.

Пустотность – основополагающая природа всех явлений. Распознавание того, что, вопреки обусловленному восприятию, все проявления пустотны, или лишены неизменных качеств, вещественности и независимого существования. Несмотря на некоторые тонкие различия, понятие «пустотность» часто используется для обозначения абсолютной реальности.

Распознавание – распознавание на собственном опыте качеств, которые до этого оставались незамеченными.

Ринпоче (тибетский) – дословно «драгоценный»; уважительное обращение.

Садху – индуистский термин, обозначающий нищенствующего духовного практикующего или того, кто отказался от мирской жизни.

Сангха (санскрит) – благородная сангха означает сообщество просветленных существ; обычная сангха означает друзей, которые вместе идут по пути Дхармы. Пишется с заглавной буквы, когда обозначает одну из трех драгоценностей: Будда, Дхарма и Сангха.

Сансара (санскрит) – буквально «ходить кругами». Цикл страдания и неудовлетворенности, движение внутри которого поддерживается неведением и отсутствием распознавания собственной истинной природы.

Селдже Ринпоче (1910–1999). Ретритный мастер в Шераб Линге с 1985 года до конца жизни. Он прошел обучение в монастыре Палпунг в Тибете под руководством Одиннадцатого Тай Ситу Ринпоче. После китайского вторжения бежал в Сикким, где оставался до смерти Шестнадцатого Кармапы. Потом Селдже Ринпоче поехал в Шераб Линг, чтобы быть с Двенадцатым Тай Ситу Ринпоче. Ретритный мастер Мингьюра Ринпоче и один из четырех его главных учителей.

Сияющая пустотность – природа ума, которую невозможно ухватить, она находится за пределами концепций, но проявляется как способность знать и переживать.

Сонам Чодрон – мать Мингьюра Ринпоче, которая родилась в Нубри в 1947 году и в настоящее время живет в Тергар Осел Линге в Катманду.

Сострадание – неотъемлемое качество природы будды, или основополагающая доброта, которая проявляется как желание облегчить страдания. Его абсолютное выражение достигается через мудрость пустотности.

Страдание – см. Дуккха.

Ступа (санскрит) – куполообразная, часто заостренная структура, которая символизирует Будду. Часто сооружается для того, чтобы хранить реликвии просветленных существ.

Ступа кремации – официальное название – Рамабхар ступа. Расположена в Кушинагаре, Индия. Это памятная насыпь на месте кремации Будды (483 г. до н. э.), которая содержит его пепел и реликвии.

Ступа Паринирваны – достопримечательность в Кушинагаре, отмечает уход Будды Шакьямуни в паринирвану.

Тай Ситу Ринпоче (род. 1954) – признан как Двенадцатый Тай Ситу Шестнадцатым Кармапой, который руководил церемонией его интронизации в монастыре Палпунг в Восточном Тибете. Когда Тай Ситу было шесть лет, Шестнадцатый Кармапа переправил его в Индию (вместе с Шестым Мингьюром Ринпоче) после китайского вторжения. В конце концов Тай Ситу Ринпоче обосновался возле Бира в Северо-Западной Индии и основал монастырь Шераб Линг, где Мингьюр Ринпоче начал учиться в возрасте одиннадцати лет. Сейчас он управляет обширной сетью монастырей кагью, ретритных и Дхарма-центров по всему миру, внося неизмеримый вклад в процветание тибетского буддизма. Один из четырех главных учителей Мингьюра Ринпоче.

Таши Дордже (1920–2017) – дедушка Мингьюра Ринпоче по материнской линии, который учился в Тибете, когда случилось китайское вторжение. Почитаемый практик медитации и прямой потомок короля Трисонга Децена, правившего Тибетом в VIII веке.

Тергар (тибетский) – «тер» означает «сокровище», а «гар» – «место». Название монастырей Мингьюра Ринпоче, а также название его международной общины.

Тилопа (989–1069) – известный буддийский мастер и эксцентричный йогин, который передал учения Наропе, тот – Марпе, а Марпа – Миларепе.

Тулку (тибетский) – реинкарнация духовного мастера; тот, кто наделен лучшими способностями к духовному развитию.

Тулку Ургьен Ринпоче (1920–1996) – отец Йонге Мингьюра Ринпоче и один из наиболее почитаемых мастеров медитации прошлого столетия. Родился в Кхаме и приехал в Непал после китайского вторжения в Тибет. В Непале он основал два монастыря и несколько центров обучения. Он жил в своем женском монастыре, Наги Гомпа, в долине Катманду. Сегодня его дело продолжают сыновья Чокьи Ньима Ринпоче, Цике Чоклинг Ринпоче, Цокньи Ринпоче и Йонге Мингьюр Ринпоче. Один из четырех главных учителей Мингьюра Ринпоче.

Университет Наланда – буддийский центр обучения, который процветал примерно с IV по XII век. Расположен в современном Бихаре, Индия. Сейчас руины университета – объект всемирного наследия ЮНЕСКО.

Устойчивое осознавание – см. Медитативное осознавание.

Храм Махабодхи – храмовый комплекс в Бодхгае, который отмечает место пробуждения исторического Будды Шакьямуни примерно в 533 году до н. э.

Цокньи Ринпоче (род. 1966) – старший брат Мингьюра Ринпоче. Его учения основаны на глубоком медитативном опыте и взаимодействии с современным миром. Женат, отец двух дочерей. Цокньи Ринпоче много путешествует, в то же время управляя женскими монастырями в Непале и Тибете, а также центрами практики и местами отшельничества в Восточном Тибете.

Чистое осознавание – восприятие, освобожденное от разделения между субъектом и объектом, недвойственное восприятие, не окрашенное концепциями, воспоминаниями, ассоциациями, отторжением или притяжением. Чистое осознавание покоится в распознавании пустотности, это союз пустотности и ясности, ведущий к освобождению.

Шаматха (санскрит) – См. Пребывание в спокойствии.

Шантидева (685–763) – индийский мастер, чьи способности во время его учебы в университете Наланды считались посредственными, пока он не выступил перед монашеским собранием с учениями, которые сейчас известны как Бодхичарьяаватара, или Вступление на путь бодхисаттвы. Этот текст по сей день высоко ценится буддистами всего мира за чрезвычайную ясность и доступность.

Шестнадцатый Гьялва Кармапа Рангджунг Ригпе Дордже (1924–1981) – духовный лидер традиции карма кагью тибетского буддизма.

Шесть миров – миры сансарического существования, которые описывают состояния ума и отражают конкретный вид страдания. Эти состояния не переживаются в какой-то определенной последовательности, но тот порядок, в котором они представлены, означает усиление степени страдания: мир богов (гордость), мир полубогов (зависть), мир людей (желание), мир животных (неведение), мир голодных духов (жадность) и ады (гнев).

Ясность – неотъемлемый аспект осознавания, знающее качество ума.

Об авторах

Мингьюр Ринпоче родился в 1975 году в Нубри, Непал. Он младший сын известного мастера медитации Тулку Ургьена Ринпоче. Мингьюр Ринпоче начал формальное монашеское обучение в возрасте одиннадцати лет и два года спустя ушел в первый трехлетний ретрит. Сегодня его учения объединяют практические и философские дисциплины тибетской духовной традиции с научным и психологическим направлениями западной мысли. Настоятель трех монастырей, он также управляет международной общиной «Тергар», в которую входит более ста центров по всему миру. Мингьюр Ринпоче хорошо известен своей ясной и доступной манерой изложения практик медитации.

В возрасте тридцати шести лет Ринпоче тайно покинул свой монастырь в Индии, чтобы уйти в странствующий ретрит, который продлился четыре с половиной года. В это время он жил в горных пещерах и на улицах. Автор бестселлера «Будда, мозг и нейрофизиология счастья. Как изменить жизнь к лучшему» («Ориенталия», серия «Самадхи», 2017), «Радостная мудрость. Принятие перемен и обретение свободы» («Ориенталия», серия «Самадхи», 2017), а также «Превращая заблуждение в ясность. Руководство по основополагающим практикам тибетского буддизма» («Ганга», серия «Самадхи», 2016). Основное его место жительства – Катманду, Непал.

tergar.org

Хелен Творков – основательница Tricycle: The Buddhist Review, автор Zen in America: Profiles of Five Teachers и соавтор Мингьюра Ринпоче в книге «Превращая заблуждение в ясность. Руководство по основополагающим практикам тибетского буддизма». Она впервые встретилась с буддизмом в Японии и Непале в 1960-х и изучила и тибетскую традицию, и традицию дзен. Хелен начала обучаться у Мингьюра Ринпоче в 2006 году и в настоящее время большую часть времени проводит между Нью-Йорком и Новой Шотландией.

Центр медитации «Тергар»

Если вам понравилась эта книга и у вас появилось желание изучать медитацию таким образом, как преподает ее автор – тибетский учитель Йонге Мингьюр Ринпоче, – приглашаем вас на занятия центра медитации «Тергар».

Программа «Радость жизни», созданная Мингьюром Ринпоче, дает каждому прекрасную возможность понять, что же такое медитация и как ее применять в повседневной жизни. В центре существуют разные уровни обучения: как для начинающих, так и для продвинутых практиков.

Основная задача международного сообщества «Тергар» – дать современному человеку возможность использовать древнейший метод самосовершенствования, каким является медитация на практике. Первый центр «Тергар» был основан в 2009 году в США, а в 2010 году после визита Ринпоче в Россию был создан центр «Тергар Москва». В настоящий момент центры «Тергар» существуют на пяти континентах и более чем в пятидесяти странах мира.

Узнайте больше о центре, учителе, наших программах и расписании занятий на сайте www.tergar.ru.

fb.com/tergar.ru

vk.com/tergar.ru

instagram.com/tergarmoscow

inform@tergar.ru

* * *

Примечания

1

Идентичность (лат. identicus – тождественный, одинаковый) – осознание своей принадлежности к той или иной социально-личностной позиции в рамках социальных ролей и эго состояний. – Примеч. переводчика.

2

Реактивность – автоматические реакции, которые запускает подсознательный ум. – Примеч. переводчика.

3

Дхоти – традиционный вид мужской одежды, распространенный в Южной и Юго-Восточной Азии, в частности в Индии. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной 2–5 метров, обертываемую вокруг ног и бедер с пропусканием одного конца между ног. – Примеч. переводчика.

4

Буквальный перевод английского выражения «Mind the gap» – предупреждения в лондонском метро о том, чтобы не подходить близко к краю платформы. – Примеч. переводчика.

5

Memento mori (лат.) – помни о смерти.

6

Последняя пища Будды переводится на английский как «pigs’ delight», что может также означать как «лакомство из свинины», так и «свиное лакомство/наслаждение» – название грибов трюфелей, любимых свиньями. – Примеч. редактора.

Content

Мингьюр Ринпоче
Навстречу миру

Предисловие

Пролог 11 Июня 2011 года

Часть I Подбросить дров в огонь

Глава 1 Кто ты?

Глава 2 Осознавай волну, но пребывай в океане

Глава 3 Рожденный с серебряной ложкой во рту

Глава 4 Непостоянство и смерть

Глава 5 Пусть возникнет мудрость

Глава 6 Что же ты будешь делать в бардо?

Глава 7 Уроки Миларепы

Глава 8 Вокзал в Варанаси

Глава 9 Пустотность, не ничто

Глава 10 Увидел что-то – сообщи

Глава 11 Здравствуй, паника, мой старый друг

Глава 12 День на гхатах

Глава 13 О сне и снах

Глава 14 Учусь плавать

Глава 15 Memento mori

Часть II Возвращение домой

Глава 16 Там, где умер Будда

Глава 17 О чем ты мечтаешь?

Глава 18 Из темноты на свет

Глава 19 Случайная встреча

Глава 20 Обнаженный и одетый

Глава 21 Не будь разборчивым

Глава 22 Работа с болью

Глава 23 Четыре потока естественного страдания

Глава 24 Вспоминая учения по бардо

Глава 25 Умение отдавать

Глава 26 Когда смерть – хорошая новость

Глава 27 Осознавание никогда не умирает

Глава 28 Когда чашка разбивается

Глава 29 В бардо становления

Эпилог

Благодарности

Глоссарий

Об авторах

Центр медитации «Тергар»

Примечания