Олег Батлук

Исповедь старого молодожена

Посвящается моей жене

Любить иных тяжелый крест,

А меня – норм.

Предисловие

Один американский продюсер как-то сказал про французское кино: «Это французский фильм, так что там куча грустных людей занимаются сексом».

В чем-то эта формула подходит и для описания современных браков. У некоторых в браках такие лица, будто они вдвоем толкают в гору паровоз. Обещанный машинист так и не пришел, на плечах уже висят дети, а паровоз с годами легче не стал.

Проблема в том, что мы слишком серьезно относимся к различным бюрократическим инстанциям: они для нас священны, как для древних египтян их пирамиды. Во всем виновата регистраторша в ЗАГСе, ведь именно с нее начинается эпидемия серьезности. Если бы она хотя бы пританцовывала, было бы полегче. Когда нечто становится институтом, душа оттуда уходит. И брак – не исключение.

Глядя на несчастных, обожествляющих институты и терпящих от собственных идолов, так и хочется воскликнуть словами легендарного тренера Анатолия Тарасова: «Веселее, вы в хоккее!» Перестаньте наглаживать на своем эго стрелки, это не инстаграм. Хотя бы на минутку откатитесь к базовым настройкам, снесите к шутам все эти многочисленные обновления от тетушек и кумушек, от мотивирующих книжек, от изрыгающего мудрость телика. Вернитесь к первому обмороку очарования, к первым запахам, поцелуям, свежеиспеченным словам. Никакого «супруга» и «супруги», никаких «брачующихся», никакой регистраторши без намека на танец в монументальном теле. Только мужчина, только женщина.

Убывающая страсть и возрастающая привычка – самая грустная и нездоровая кардиограмма брака. На самом деле вдоль этих дорог растут чудесные цветы, если зайти достаточно далеко. Просто многие спешат срезать их, чтобы вставить себе в петлицу.

А она обязательно наступит, взрослая весна. Не эти ручейки да бумажные кораблики, а все по-взрослому: цветение двоих друг для друга, праздник красок и запахов, взрыв сирени прямо в лицо. Будут и рецидивы влюбленности, и следующие уровни нежности, и прирастание кожей, и общая кровеносная система судьбы. Все будет, если поверить в дорогу под собственными ногами, аккуратно нарисованную кем-то для вас двоих.

Глава 1. Страдания робота Вертера

1. Старик Хотябыч

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был один очень жадный мальчик.

Настолько жадный, что в детстве он мог заставить свой организм заболеть в день рождения, чтобы не носить в школу конфеты для угощения. Настолько жадный, что, повзрослев, мальчик не подпускал других гостей к столу с бесплатным фуршетом.

Всю жизнь жадный мальчик копил деньги. Жадный мальчик не общался с женщинами, потому что они требовали инвестиций в цветы и в мягкие игрушки. И вот к старости жадный мальчик несметно разбогател. И стал жадным стариком.

И ему, естественно, стало скучно. Ну, это логично же, я, например, когда несметно богатею, всегда скучаю. Стало ему скучно, значит, и решил он со скуки пообщаться с женщинами. И каждый раз с ним повторялась одна и та же история.

Жадный старик приглашал какую-нибудь даму в свой город (не в дом, он был так богат, что приглашал на свидание в собственный город), после романтического ужина вел ее к себе, а там oops, end of story, потому что возраст, и с гипертонией на американских горках совсем невесело, и все хорошо в свое время.

И вот сидят они оба грустные рядом, и дама говорит старику:

– Ну, ты поцелуй меня хотя бы.

И так прямо часто это повторялось, что очень скоро все вокруг стали называть старика просто Старик Хотябыч.

В какой-то момент, где-то между тридцатью девятью и сорока, я вдруг почувствовал, что живу посреди какой-то неправильной сказки. Что разбитое корыто я нажил, а старуху – нет. Что, как Кощей, я еще вполне себе бессмертен, вот только игла заржавела, и яйцо не первой свежести, да и ларец завещать некому. Такой классический кризис среднего возраста типичного Кощея Бессмертного. В одночасье я вдруг понял страшное: от Старика Хотябыча меня отделяет какая-то жалкая пара десятков лет.

Я раскинул руки и открыл свой патриархальный портал. Я сомневался в его точном местоположении в своем организме, но я его открыл, это главное. Главное – для женщин, которые должны были услышать скрип моего открывающегося портала и налететь сонмом мотыльков. Сонмом или тучей – можно и так, и так. Мозг царя зверей устроен довольно примитивно: открываешь портал – они налетают. Я открыл портал в марте. Вместо женщин на меня налетел холодный ветер и закатал раскатанную губу обратно…

К счастью для сказочных персонажей, все сказки рано или поздно заканчиваются браком. Правда, прежде чем я мутировал в принца, опринцесился, и мы зажили вместе (предположительно) долго и (эпизодически) счастливо, моему колобку предстояло изрядно покататься свежевыбритым лицом по шершавому асфальту судьбы.

2. Страдания робота Вертера

Мои первые подростковые влюбленности напоминали взрыв петарды в кулаке. Вроде и смешно, и глупо, и не все пальцы в итоге на месте. Я страдал, как Вертер, но только не юный Вертер у Гете, скорее, как робот Вертер из фильма «Гостья из будущего». Злобные амуры палили мне в спину, выжигая дыры, а я все шаркал и шаркал навстречу своему счастью…

Как-то раз нежном возрасте меня угораздило втюриться в особенно неподходящем месте. Этот факт лишний раз свидетельствует в пользу теории о вирусном происхождении любви. Я проводил лето в городском оздоровительном лагере для юных очкариков, где мы совмещали отдых с лечением близорукости. А один мальчик лечил дальнозоркость: он сразу родился готовым стариком.

Методика лечения была оригинальная: мы читали книжки в обычном классе обычной средней школы, в которой располагался наш лагерь, каждые пять минут меняя очки с разными диоптриями. Если очков с нужными диоптриями в наших индивидуальных коробках не было, мы комбинировали, надевая одни очки поверх других. Периодически в классе раздавались смешки: смеялись над очередным мутантом в трех очках на носу.

Моя возлюбленная очень мило косила. Если бы она не косила, я бы влюбился в нее гораздо меньше, а то и не влюбился бы вовсе. Раскосость придавала ее взгляду неописуемую загадочность: она смотрела не просто на тебя, а как бы вглубь тебя и немного влево. Мне казалось, что своим рентгеном она прожигает меня насквозь до самой души, на дне которой скулил бездомный щенок моей любви. Я инстинктивно сжимал губы, лишь бы заглушить его скулеж.

Раскосая бестия разбила мне сердце. Как бьют в футболе пенальти – ногой и с разбегу. На дискотеке я пропустил пять песен и пригласил ее под шестую. Это был Боярский: «сяду в скорый поезд», что-то там про невесту, очень трагично. Накануне я мужественно заливал подушку слезами, представляя, как приглашу ее именно под эту песню, и невидимый круг судьбы замкнется.

Бестия отвергла меня, причем как-то пошло и даже физиологично: она физически отстранила мою романтическую тушку в сторону, освободив дорогу. И кому – кому! – дальнозоркому, состарившемуся еще до рождения. Плюс Два – так мы его прозвали в лагере.

Что прикажете делать одиннадцатилетнему советскому подростку, отвергнутому главной женщиной его жизни? Правильно – писать доносы.

И я написал. Первую и последнюю в своей биографии анонимку. Анонимка получилась на трех листах: я уже тогда был плодовит. В этом опусе магнум (и не только по объему, но и по размаху моего злодейства) я обвинял свою раскосую бестию во всех смертных грехах. Но главным образом, в распутстве. В режиме инкогнито у подлости вырастают крылья. Я порхал над навозной кучей собственного сочинения и не мог надышаться тонкими ароматами лжи. В конце пасквиля я написал, что раскосая бестия со всеми целуется, и вынес приговор, объявив ее проституткой. И, как полагается в такого рода филькиных грамотах, я приписал еще что-то про долг, который я исполняю этим письмом, освобождая общество от гнилого элемента. Откуда у меня в крови этот слог, ума не приложу, я ведь из хорошей семьи. Видимо, после страшных тридцатых у нас у всех он в крови.

В классе, где мы лечились, я пустил свое письмо по рядам, сделав вид, что мне самому его передали, и строго приказав не показывать его бестии, мол, так надо, сами потом поймете. Я видел, как очки на носах у мальчиков встают дыбом. Девочки же только хмыкали и шушукались. Вот все они в этом, девочки: если во дворе рванет ядерная бомба, они все так же будут хмыкать и шушукаться.

Я сидел красный, как пролетарский гнев, и гадал, кто же первый кинет в раскосую бестию камень или хотя бы плюнет. Но случилось и вовсе ужасное.

Один мальчик, самый близорукий, настолько тихий, что за целую смену мы так и не смогли расслышать, как его зовут, поднялся со своего места, подошел к моей бестии, по пути упав три раза в обморок, и положил перед ней на стол самые редкие очки из наших коробок – в полторы диоптрии. По нашим меркам это считалось богатством, за которое было не стыдно продать родину. Вслед за обморочным безымянным мальчиком к бестии косяком потянулись и остальные ребята, буквально завалив ее очками. Закончив с очками, они понесли ей яблоки, конфеты, шариковые ручки, жвачки, а некий малолетний мажор из состоятельной семьи выбежал из класса и вернулся обратно с журналом «Работница». Моя оболганная косоглазка охотно принимала все эти знаки внимания и даже не краснела, в отличие от меня, приобретшего пунцовый оттенок и стремительно скатывающегося с вершины пролетарского гнева в бездну стыда. Тогда я еще ничего не знал про популярный рецепт лжи: если переборщить с враньем, получается реклама. Загадочное слово «проститутка» подействовало на юную мальчишескую фантазию, как азотистый ускоритель: после моей анонимки с раскосой бестией захотели общаться буквально все, включая хмыкающих девочек.

На следующий день, когда ажиотаж немного спал, я подкатил к моей бестии в лечебном классе на спущенных шинах. Я решил смыть свой позор, правда, ведомый только мне одному, но от этого не менее позорный, кровью – кровью своего истерзанного любовью сердца. Я встал перед бестией и рассказал ей о своей любви, об истерзанном сердце, о крови. Я говорил нарочито громко, чтобы слышали все, тем самым как бы публично компенсируя зло своей анонимки и перечеркивая его добрым поступком. Косоглазка выслушала, откусила от свежеподаренного яблока, посмотрела на меня снизу-вверх и сказала то, от чего я до сих пор просыпаюсь посреди ночи в кошмарах:

– С очкариками не встречаюсь.

Воздух вокруг меня разбился на десятки звенящих хохотков. Весь класс ржал надо мной и не столько из-за этой фразы, сколько из-за трех пар очков, торчащих пирамидой у меня на носу: нервничая перед признанием, я забыл их снять.

Громче остальных надо мной смеялся дальнозоркий мальчик по прозвищу Плюс Два: в тот момент к его бурной радости на мне были все минус двадцать.

3. Феличита

В двенадцать родители сплавили меня вниз по Волге. Не в том смысле, что я им надоел, а на теплоходе. Вместе с бабушкой, на две недели. Предполагалось, что она будет присматривать за мной. Хотя куда, спрашивается, можно было деться с теплохода, ведь это, по сути, та же подводная лодка, только слегка приподнятая над водой.

Бабушка присматривала за мной весьма оригинально. На второй день плавания она сказала:

– Внучек, смотри, какая красивая девочка, кажется, твоя ровесница.

Бабушка была для меня непререкаемым авторитетом, поэтому в красивую девочку, кажется, свою ровесницу, я немедленно влюбился. Таким нехитрым способом бабушка сняла с себя обязательство приглядывать за мной, так как в любое время меня можно было найти где-то в периметре у красивой девочки.

Пока все плыли в Нижний, я каждый день плыл в закат. В Мышкине я пищал ей о любви, в Угличе пылал жаркими углями признаний, в Константиново я ничего не делал, поскольку в то время еще мало знал о Есенине.

Про взаимность я умолчу. В двенадцать, когда новое заполняет тебя выше горлышка и из тебя вышибает пробку, взаимность – это что-то второстепенное. Ты весь, с ног до головы, – восхитительная бормотуха, которая бормочет что-то невпопад на дрожжах взросления. Возможно, она тоже любила. Или же ей просто некуда было деваться (теплоход это, по сути, та же подводная лодка…).

Мы с моей избранницей нарезали по теплоходу круги, так что однажды медсестра попросила нас посидеть часок ровно: у стариков от нас закружилась голова. А потом случилась она. «Феличита». Исполненная на тринадцатый день плавания в кают-компании на пианино моим сверстником, который до этого, как последняя крыса, все тринадцать дней отсиживался в своей дешевой каюте в трюме. Он тоже плыл с бабушкой, которая, как видно, была из простых и поступила единственным образом правильно, привязав внучка к кровати на время всего круиза.

Эта змея (внучек, а не его бабушка) выползла из-под своего подпола, уселась за пианино и забацала эту треклятую «Феличиту». В сочетании с фортепиано моя аналогия со змеей начинает заметно хромать, но играла змея замечательно, чем бы она там ни играла. Ей аплодировали. Под видом аплодисментов моя возлюбленная сначала извлекла свою ладонь из моей, под видом тех же аплодисментов ее обратно не вернула и под их же видом подлетела к пианисту и повисла на нем всем своим юным беспринципным существом.

Я смотрел на них, вальсирующих по кают-компании, и у меня тряслись губы. Я бы точно заплакал. Если бы за несколько часов до этой драмы я не выпил три литра ситро, и вся жидкость в моем организме не ушла бы значительно ниже глаз.

В тот момент, когда впервые рухнул мой мир, рассыпавшись на множество маленьких двенадцатилетних девочек, я сжал кулаки, выпрямился в струну и решительно, с драгоценным металлом в голосе сказал сам себе: «Я больше никогда не буду на чужой стороне». Звучит немного нелогично: это меня опять подводит моя любовь к кино, ведь это сказал не я, а Роберт Брюс в «Храбром сердце». Но я сказал похоже, а главное, с точно такой же железобетонной интонацией, как Роберт Брюс в «Храбром сердце», вот прямо точь-в-точь. Формально же я произнес буквально следующее: «Я больше никогда не буду просто слушателем – я научусь играть».

Через два часа после возвращения в Москву из круиза я уже стоял на пороге музыкальной школы: руки в кулаках, вытянутый в струну и с тем же металлом в голосе. По-моему, педагог по фортепиано меня испугалась. «Занятия в 17:00, начинаем завтра», – сказала она и, кажется, заплакала.

На следующий день в 17:00 я не пришел. Потому что на следующий день в 17:00 я гонял с ребятами в футбол на нашей дворовой площадке. И на следующий день в 17:00 тоже. И на следующий. Ведь уже много лет мы с ребятами гоняли на нашей коробке в футбол именно в 17:00. Я не мог это пропустить.

Очевидно, металл в моем голосе был не таким уж и драгоценным.

И да, еще одно: в конечном счете, у каждого возраста свои представления о феличите.

4. Ромик и Джульетта

Нынче дачи уже не те. Попрятались в коттеджах, как Наф-Нафы. Ни одного беспечного Ниф-Нифа на дачных улочках. А чтобы целого живого ребенка встретить – это только по большим праздникам.

А раньше целые живые ребенки сновали здесь, как планктон. Сначала по малолетству все дружно валялись в пыли, а затем, восстав из праха, влюблялись друг в друга. До сих пор помню удивительную love story соседа Ромика.

Ромик был нашим старшим товарищем и до семнадцати лет так и проходил в Ромиках. Мальчик из хорошей семьи, что в его случае звучит как диагноз. Ромик жил на даче с бабушкой-профессором, доктором нескольких взаимоисключающих наук. Она преподавала в трех университетах. Но сухарем в их семье был, как ни странно, Ромик. Мы не раз наблюдали, как почтенная бабушка-профессор выталкивала Ромика за калитку и подпирала ее изнутри кадушкой, чтобы внук не вернулся. Следом через забор летел его велосипед. Ромик для вида делал круг по нашему садовому товариществу, ведя велосипед рядом, что коня в поводу. Мы не знали, умеет ли Ромик кататься, а проверить это шансов не было: велосипед вечно вилял на спущенных шинах. Бабушка-профессор требовала от Ромика возвращаться домой за полночь, как все нормальные подростки, а тот сидел в темноте за поворотом и читал с фонариком книжку.

На дачах кипели латиноамериканские страсти, любви все возрасты покорны, и трехлетки сражались за пятилеток на совочках. Да что там трехлетки, даже я, тринадцатилетний пугливый ландыш, бегал по вечерам к пруду к опытной, четырнадцатилетней.

– Наш-то опять к своей Русалке намылился, – говаривал в то время мой папа.

Бабушка-профессор, наблюдая вокруг всю эту буйную порнографию, совсем захандрила.

– Гляди, в девках останешься! – кричала она Ромику через забор.

И тут на дачах появились они. «Поселковые», как их презрительно называли некоторые дачники. А то, что мы, дачники, бегали в их универсам за продуктами и на почту звонить, как-то забывалось. Поселковые стали приезжать на мотоциклах, попадались среди них и девочки. В первый свой приезд они попытались подраться с нашими старшими ребятами, но вместе так напились, что пришлось подружиться.

В один из вечеров несколько поселковых девушек гуляли по дачным переулкам и набрели на Ромика. Среди них была одна, в которую сразу повлюблялись все наши местные старшеклассники (и я, на всякий случай). Она носила рваные джинсы в обтяжку или «в облипочку», как, некрасиво шамкая, говорили старушки. Джинсы в те годы (восьмидесятые) все еще были общественным вызовом, не говоря уже о драных, не говоря уже о «в облипочку», поэтому не исключено, что все мы влюбились сначала в джинсы, а потом уже в девушку. В любом случае там было, во что влюбляться. Девушка заканчивала школу, и, по словам ее одноклассниц, школа очень ждала того момента, когда их подруга ее наконец закончит.

Поселковая красавица впервые в жизни встретила своего ровесника с книгой. Понятное дело, что разноименные заряды мгновенно притянулись – никакой лирики, чистая физика. Вот это был роман, настоящие Ромик и Джульетта. Их любовь явилась таким чистым недоказуемым чудом, что и поселковые претенденты, и наши дачные ловеласы даже не стали Ромика бить. Ромик ходил по дачам с огромными глазами, как в аниме, и вовсе не из-за своих диоптрий.

А через пару недель я стал свидетелем разговора между моей и Ромиковой бабушкой, которая зашла к нам в гости.

– Вы что, не видите, голубушка, что с ним стало? – причитала моя. – Мальчику поступать, эта оторва совсем вскружила ему голову. Научился выпивать, торчит с ними у костра, бегает на танцы. А недавно, не поверите, недавно я видела его на мотоцикле! За рулем! Он же у вас еще на велосипеде толком не научился, он же упадет! Голубушка, дорогая, вы не знаете, что происходит?

И тут бабушка Ромика, доктор немыслимых наук и профессор всех университетов, наклонилась к собеседнице, заговорщицки подмигнула и шепнула:

– Декабристы разбудили Герцена!

Это было лучшее определение первой любви, которое я слышал.

5. На холмах Грузии

Четырнадцать – хороший возраст, чтобы увидеть Париж и умереть. Мне почти удалось – и то, и другое. Причиной моей преждевременной кончины должна была стать девушка: кто же еще, ведь мы говорим о Париже.

В 1989 году Франция отмечала двухсотлетие своей революции. Для окончательного триумфа праздничному Парижу не хватало одного – нас. Школьников из Московского дворца пионеров. Гости из московских дворцов на празднике сокрушителей Версаля – это было вполне в духе того позднего апокалиптического советского времени.

В нашей лубочно-матрешечной делегации у меня была своя особая артхаусная роль. Меня взяли в группу из кружка «Юный журналист», так что я состоял при ней как бы штатным репортером. И если остальных детей приняли за красивые глаза или за нужного папу, то я числился крепостным летописцем, и с меня причиталось.

Каждый день за границей я был обязан выдавать на-гора ежедневную стенгазету с обзором нашей поездки. С этой целью руководители делегации даже прихватили с собой тубус ватмана (во Франции же нет ватмана, отсталые варвары). По вечерам стенгазету с моими текстами и рисунками высокого мальчика с косоглазием (забыл его имя) торжественно вывешивали в фойе спортшколы, в которой мы жили. Дружественные французские подростки дежурно вздрагивали, проходя мимо. Рисунки косоглазого мальчика были выдержаны в стилистике журнала «Крокодил», этой фирменной советской миролюбивой агрессии, поэтому французы думали, что началась война.

Наша поездка продлилась две недели. Я выдал четырнадцать полноразмерных ватманов. Из них мне не удался лишь один.

В тот день мы посещали французский бассейн. «Посещение французского бассейна» – так и значилось в программке, которая была опубликована накануне в очередном «Вечернем ватмане». Мы прочли уведомление о посещении бассейна с той же возвышенной интонацией, с какой до этого читали новость о «посещении Лувра».

Бассейн и вправду оказался французским. Нет, мы не плавали во «Вдове Клико». Это был открытый бассейн на свежем воздухе с шезлонгами и двумя барами. Истинная французскость бассейна заключалась в том, что на одном из шезлонгов загорала французская девушка топлес. Мы тогда еще не знали слова «топлес». Более того, не уверен, что кто-то из мальчиков в нашей делегации в свои четырнадцать вообще видел женщину топлес. Колхозница Мухиной не в счет (тем более, она вроде бы и не топлес? вот зыбучие пески подростковой памяти!).

О женщине, загорающей у бассейна топлес, рассказала взволнованная девочка из наших рядов. Вся в слезах она прибежала к руководительнице делегации, суровой женщине-методисту не с одним десятком внедренных методичек за спиной, которую мы в первый же день окрестили Фрекен Бок. Девочка решила, что в этих французских бассейнах всех девочек заставляют так ходить, бедняжка. Также она поведала, что той девушке носят коктейли из бара, и на ее глазах распутнице принесли второй. И вот тут в полный рост встало и во всей красе проявилось мое пролетарское мужество.

– Как советский репортер, я должен это увидеть и рассказать стране! – объявил я решительно, взмахнув чубом (чуб тогда еще был в ассортименте), и отправился на верную гибель.

Несколько самых отважных мальчиков вызвались сопровождать меня на такое смертельно опасное задание. Фрекен Бок еще только складывала в уме ускользающий пазл неминуемой катастрофы, когда мы уже выдвинулись на позицию тевтонской свиньей.

Французская девушка топлес почувствовала неладное минут через двадцать, после того как мы прошли мимо нее той самой свиньей в двенадцатый раз. Кажется, она даже поперхнулась пятым коктейлем. От тринадцатого раза нас удержала Фрекен Бок, которая вцепилась в меня мертвой хваткой партийного работника. На наших лицах застыл один и тот же черный страшный взгляд: наши зрачки расширились до размеров глаз.

В тот вечер я писал вдохновенно.

«Солнце пылало в зените», – начал я.

Затем следовали десять абзацев непосредственно про само памятное событие и в конце, как положено:

«Франция – буржуазная страна, где процветают пьянство и разврат».

Фрекен Бок рецензировала все мои ватманы. Того самого, постбассейного, она ждала с особенным нетерпением. Дождавшись, домомучительница от души послюнявила красный карандаш и приступила.

Минут пять она зачеркивала. Я слышал, как натужно скрипел карандаш поверх сокровенного, будто на несмазанных телегах увозили убитые слова.

Фрекен Бок зачеркнула все десять абзацев. Как сейчас помню, там было что-то про утреннюю негу, про тлеющий на жаре пергамент кожи (мог же, шельмец, эх, мог!), про белизну геометрических форм, про обнаженное дыхание жизни и даже, в одном месте, я процитировал: «На холмах Грузии лежит ночная мгла».

Вся наша делегация издалека напряженно наблюдала за Бенкендорфом в юбке. Один из моих товарищей, сопровождавших меня давеча в бассейне в героическом походе, взволнованно шепнул мне на ухо:

– Ты что, про сиськи написал?

Я тяжело вздохнул и закатил глаза. Как мне было объяснить этим люмпенам про мою высокую поэтическую правду…

Закончив экзекуцию моей музы, Фрекен Бок подозвала к себе высокого косоглазого мальчика. В тот вечер высокий мальчик был особенно косоглаз: он ходил к шезлонгу вместе с нами.

Через час очередная вечерняя газета висела на своем месте.

«Солнце пылало в зените. Франция – буржуазная страна, где процветают пьянство и разврат», – гласил в тот день ватман.

Больше никакого текста не было. Все остальное пространство занимал проклятый буржуин из сказки Гайдара. Буржуин, к слову, был ни разу не топлес, может, и к счастью.

По возвращении в СССР нашу делегацию в своем кабинете принимал лично директор Дворца пионеров. Ему торжественно вручили тубус с исписанными ватманами. Мы благополучно привезли их обратно в качестве отчета о нашем путешествии.

Директор Дворца пионеров бегло просмотрел гигантские свитки и особенно задержался на стенгазете с буржуином. Он даже прочел мой короткий текст вслух всем собравшимся.

Затем директор, по совместительству заведовавший в нашем Дворце пионеров театральным кружком, поднялся со своего места, подошел ко мне и как-то чересчур порывисто обнял.

– Бедный, бедный ребенок, представляю, как несладко тебе там пришлось, среди пьянства и разврата, – трагическим голосом произнес он.

Директор либо что-то знал, либо мне показалось. Но уголки его губ почему-то улыбались.

6. Галантный век

Я начал практиковать галантность с младых ногтей. Родители рано привили мне правила хорошего тона. В школе я придерживал девочкам двери.

Какое-то время я купался в женском обожании. Я был этакой ажурной вставкой из утраченного галантного века посреди типовых пролетарских обоев.

Но внезапно стал я отлавливать на себе косые взгляды. Они садились мне на лицо невидимыми комариками и жужжали нехорошее. Это на меня смотрели мальчики-сверстники, не понимавшие таких буржуазных излишеств.

После этого каждый раз, когда сверстники заставали меня за придерживанием дверей, я эти двери на полпути трусливо отпускал. И все бы ничего, но некоторые из дверей были инерционными. Ни о чем не подозревавшие девочки грациозно вплывали в дверной проем и немедленно получали дверью по голове.

Уже через пару дней девочки стали массово меня сторониться. Если же я оказывался перед ними у каких-нибудь дверей, особенно инерционных, то они и вовсе в ужасе пятились назад.

Галантный век в отдельно взятой московской школе закончился.

7. Знаки судьбы

В своих заблуждениях я бывал настойчив. За одной девочкой я ухаживал полгода.

«Ухаживал» – один из самых многозначных терминов в мужском словаре, который каждый раз требует уточнения.

Ухаживал, в моем случае, это: провожать долгим взглядом, настолько испепеляющим, что по осени за моей избранницей занималась листва; названивать ей домой и бросать трубку (телефонных определителей в те советские годы еще не существовало, хотя по моему астматическому дыханию меня можно было определить и без определителей); наконец, смеяться нарочито громко, когда она проходит мимо (по этому смеху избранница должна была обо всем догадаться, тем более смеялся я, будучи один, без компании).

Девочка была непреклонна: непонятно, чего им, женщинам, еще надо. И однажды я решил перейти (видимый только мне) Рубикон. Пойду и спрошу ее прямо, любит она меня или нет, постановил я.

Я вышел из подъезда и зашагал направо к ее дому. Через пару шагов я застыл, как вкопанный: на асфальте кто-то нарисовал мелом жирный крест. Я поежился, попятился и повернул в противоположную сторону, так как к моей избраннице можно было попасть и окольным путем. Пройдя несколько метров, я уперся в другой крест, намалеванный поперек дороги, еще жирнее предыдущего. Я чертыхнулся и в режиме обратной перемотки ретировался в подъезд и далее в свою квартиру. Только человек, начисто лишенный воображения, не распознал бы в этих крестах на асфальте пылающий знак судьбы.

Я сидел у открытого окна и оплакивал свою горькую участь, с тоской глядя на улицу. В этот момент мимо дома прошмыгнул косяк мальчишек. Они притормозили перед моим подъездом, о чем-то по-рыбьи прошепелявили, и один из них внезапно стер тот жирный крест с асфальта и мелом нарисовал на его месте тоненькую стрелку. После чего компания побежала в направлении только что нарисованной стрелки.

Я сидел и думал, отчего это в казаках-разбойниках стрелки всегда вот такие тоненькие, а кресты, наоборот, жирные. Все как в жизни.

А еще я тогда подумал, что некоторые знаки судьбы – это всего лишь чья-то детская игра.

8. Ежик в тумане

Когда я был юн, на мне можно было демонстрировать разбитое сердце в разрезе студентам медицинских вузов. Я влюблялся так часто, что сам не успевал за своими влюбленностями. Возлюбленные тоже не успевали. Часто они даже не подозревали, что они возлюбленные. Ну, и шут с ними, думал я в те годы: реальная девушка часто только портила образ моей возлюбленной.

Мои романтические истории были трагичны лишь при взгляде от первого лица, из танка. Снаружи это был обыкновенный «Комеди-клаб» с нежными прожилками Петросяна. Ни один Шекспир не пострадал.

Взять хотя бы длинноногую девушку Олесю. Мне было пятнадцать, спортивный лагерь. Имя Олеся почему-то всегда возбуждало меня само по себе, а тут к Олесе вдобавок прилагались длинные ноги…

Всю смену я пытался к ней подойти. Казалось бы, чего же проще, два тела в одном пространстве на близком расстоянии, элементарная физика, но как же трудно подойти к целой девушке в пятнадцать лет. Особенно к длинноногой. Эти длинные ноги словно уносят ее от тебя под облака.

Возможно, у меня был бы шанс, если бы на моем пути не возникла она. Не судьба-злодейка, а врачиха из местного медпункта. Дело в том, что в начале смены она всех нас осматривала и знала, что у меня минус пять, и я ношу очки.

Но очки и длинноногость плохо сочетаются. Так думает любой пятнадцатилетний. В пятнадцать вообще кажется, что очки – это главная из твоих проблем. Поэтому каждый раз, когда я решался признаться Олесе в любви, я прятал очки в задний карман и шел наугад, как ежик в тумане, навстречу своей волшебной лошадке. И каждый раз вместо волшебной лошадки мне попадалась врачиха.

– Очки тебе прописали не просто так, – нудила она, – они нужны для коррекции зрения.

И требовала снова их надеть в ее присутствии. Это стало ее миссией, личной войной, вендеттой – обнаружить меня слепого на территории и заставить надеть очки.

В предпоследний день смены в нашем лагере проходила прощальная дискотека. Для меня это был последний шанс, бал Золушки. На мое счастье, врачиху пригласил завхоз, и в тот вечер ей было не до меня. Я отполировал свою карету, сунул очки в задний карман и пошел сдаваться Олесе.

Дискотека предстала передо мной разноцветными пятнами, как у ранних импрессионистов. Тем не менее я сразу увидел ее, свою длинноногую Олесю, в том самом васильковом платье, в котором она в начале смены удаленно отправила меня в нокаут – в васильковом платье и в объятиях какого-то парня. Они танцевали, и его руки были значительно ниже ее ватерлинии. Руки были значительно ниже ватерлинии у него, а тонул почему-то я, опускаясь на знакомое илистое дно «все пропало». Я выскочил из клуба и потом полвечера по-есенински обнимал березу, хотя это вполне могла оказаться и сосна.

А когда я наконец отпустил березу, по совместительству сосну, под соседним деревом я вдруг снова увидел их – свою длинноногую Олесю в васильковом платье и того парня. Они сидели рядышком на пеньке, неудобно свешиваясь каждый со своей стороны, и целовались. Я полез в задний карман (о, если бы там был пистолет!), достал очки и надел их, чтобы в последний раз увидеть свою Олесю и навсегда унести ее образ в юдоль печали. На пеньке в объятиях розовощекого парня сидела совершенно незнакомая мне длинноногая девушка в васильковом платье. Увы, мир коварен: васильковость платья не является исключительным свойством девушек, по которому их можно отличить сослепу. Равно как и длинноногость.

Поняв свою ошибку, роковую, как и все мои ошибки, а иначе какой смысл ошибаться, я бросился обратно на дискотеку, но двери клуба были уже заперты. В окрестных рощах раздавалось смачное чмоканье. Мне же оставалось лишь поцеловать дверь, привычно, в замок.

На следующий день мы прощались друг с другом у автобусов. В тот лагерь нас собрали из городов по всей стране и разъезжались мы, соответственно, на разных автобусах. Я подошел к Олесе (на этот раз это была точно она, я надел очки) и стал нашептывать ей что-то горячечное. По-моему, я даже хватал ее за руки.

– Поздно, поздно… – шептала она по-тургеневски, – а ведь у нас все могло получится, я так на тебя смотрела всю смену, а ты ничего не видел, ничего. Как же ты близорук…

Олеся была воспитанной девушкой, отличницей, очень начитанной, и я понимал, что про близорукость она говорит в переносном смысле.

Длинноногая Олеся села в автобус, шагнув сразу на третью ступеньку, а я думал о том, что хуже этого на свете уже ничего быть не может. В этот момент кто-то кашлянул у меня над ухом. Я повернулся. Рядом стояла врачиха. Она все слышала.

– А я ведь предупреждала: очки следует носить постоянно.

9. «Амаретто»

В начале девяностых я со своими закадычными друзьями детства Семой и Лешей Невидимкой познакомился на улице с девушками. Стояла лютая зима, мы выглядели как Дед Мазай без зайцев (зипуны и меховые шапки), девушки и того загадочней – как отступающие французы в 1812 году: на теле что-то модное с эполетами, а на голове бабушкин платок и рукавицы из «Морозко».

В такую стужу не то что знакомиться, разговаривать на улице было трудно: язык примерзал к небу. А мы, вместо того чтобы спасать свои жизни, беззаботно курлыкали в облаке пара, периодически стряхивая с носов сосульки. Девушек было две на нас троих, но Леша не считался. Леша никогда не считался.

Как требовал донжуанский этикет того времени, мы проследовали к коммерческой палатке. В палатках начала девяностых можно было купить что угодно, даже танк. Не говоря уже об алкоголе. Алкоголя таких радужных цветов я потом не видел больше нигде, разве что в магазине автозапчастей в отделе «незамерзаек».

– Только не пива, – взмолились девушки, когда мы подошли к палатке.

От одного этого слова – «пиво», – произнесенного вслух при минус тридцати, у меня моментально свело скулы.

– Обижаете, – ответил Сема по-барски.

У него уже тогда водились деньги. А это было время, когда деньги не водились даже у государства.

Сема стоял перед витриной и явно прикидывал, чем сразить девушек.

– «Амаретто», – шепнул я другу.

В начале девяностых «Амаретто» стоил столько, что на эти деньги можно было обратно купить Аляску. Такой крутой мне достался друг. Когда я говорил Семе про «Амаретто», то украдкой целовал его сзади в пальто.

Сема покосился на девушек. За время нашего разговора мы успели на них изрядно надышать, и девушки немного оттаяли. Только теперь мы увидели, насколько они прекрасны.

– Может не прокатить, – шепнул мне Сема в ответ, – еще подумают, что мы пошляки. Надо чего-нибудь необычного.

– Давай лучше проверенного, – скулил я.

До этого я пил «Амаретто» лишь раз в жизни, когда на семейном торжестве папа перепутал и плеснул мне его по ошибке, разливая женщинам. Вкус миндаля с тех пор преследовал меня даже во сне.

– Во! – обрадовался Сема, не слушая меня. – Это в самый раз.

Сема заплатил, и ему просунули через окошко бутылку.

– Смотри, смотри, ликер «Киви»! – переговаривались девушки. – Кремовый!

Сема торжествующе держал в руках красивую бутылку с ярко-зеленой субстанцией внутри. От одного взгляда на этот оптимистичный колор поднималось настроение. Момент был по-своему торжественный, но Леша Невидимка ухитрился испортить и его.

– И «Доширак», – сказал он Семе непростительно громко.

В ту пору мы все немного недоедали, но Леша недоедал больше, потому что был обжорой.

Сначала мы хотели угостить девушек прямо тут же, у палатки, на единственном столике, но он так заледенел, что бутылка соскальзывала. Пришлось идти в подъезд.

Подъезд – не самое романтичное место в начале девяностых. Если бы еще это были хотя бы питерские «парадные», то их отчасти спасало бы название. А так, на фоне настенных росписей про «Волосатое стекло навсегда» и «Коля чмо верни нунчаки» любое «я встретил вас», которым ты планировал сразить свою избранницу, немедленно прокисало, как молоко.

Девушки недоверчиво косились на обрывок обгоревшей газеты, торчавшей из чьего-то ящика, газету «Спид-инфо» на подоконнике и остов герани в горшке, заполненном окурками. Очевидно, жители этого подъезда когда-то хотели быть милыми (я про герань). И только кремовый ликер «Киви», горделиво воздвигшийся поверх «Спид-инфо», не сдавался и манил заграничностью.

– Ну, разливайте, мальчики, – не выдержали посиневшие девочки.

Речь шла уже не столько об ухаживании, сколько об элементарном выживании.

Сема не без тени торжества улыбнулся и взялся за крышку. Крышка не открылась – она просто осталась у Семы в руках, словно только и ждала того, чтобы до нее дотронулись. Мой друг озадаченно почесал затылок. Затем он взял пластиковый стаканчик и опрокинул над ним бутылку.

Несколько секунд ничего не происходило. Вообще. Было слышно, как кто-то глотает слюну. Наконец в недрах кремового ликера «Киви» что-то зловеще булькнуло, и в пластиковый стаканчик с нехорошим звуком упал слипшийся зеленый шарик. По виду он напоминал мороженое. Кремовый ликер «Киви» не лился – он вываливался. Я вспомнил руку продавца в мохнатой варежке, когда он протягивал сквозь заиндевелое окошко бутылку. В той палатке было немногим теплее, чем на улице. Кремовому ликеру «Киви» просто не повезло: он замерз. Из вывалившегося мякиша торчали кусочки льда.

Сема обязательно что-нибудь придумал бы. Он и не из таких передряг выкручивался. Я уже видел, как его губы складываются в остроумное объяснение, но тут в нашу судьбу снова вероломно вмешался Леша Невидимка.

Осторожно, не дыша, он взял у Семы тарелку с ликером. Одноразовой пластиковой ложкой, извлеченной из недр «Доширака», Леша ел зеленый шарик с таким аппетитом, будто это и правда был шарик фисташкового мороженого, поданный в ресторане на десерт. В глазах нашего друга читалась знакомая нам с Семой по десяти годам совместных обедов в школьной столовой Лешина заповедь: не пропадать же.

– Ладно, мальчики, мы, наверное, пойдем, – сказали девушки, не сговариваясь, хором, и через секунду мы увидели их внизу, убегающими в морозную ночь.

Сема взял с подоконника газету «Спид-инфо» и принялся ее читать, словно за этим и пришел.

– Говорил же, надо было брать «Амаретто», – сказал я другу в газету, – он бы точно не замерз – там хотя бы алкоголь есть.

10. Купание красного коня

«Как мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем…»

Есть у Гумилева такие прекрасные строчки. Они неизменно вгоняют меня в депрессию, когда я их читаю.

Дело в том, что в своем советском детстве я неоднократно предпринимал попытки следить порой за девичьим купаньем: на прудах, речках, затонах и запрудах. Только, вот незадача, мне ни разу не удалось застать девичьего купанья.

Зато однажды мне удалось застать купанье пьяного голого мужика на нашем дачном пруду, и это зрелище оказалось настолько страшнее купания красного коня Петрова-Водкина (из общего было только ржание и мотив водки), что в итоге оно стало для меня системно определяющим: с того дня мои отношения с женщинами были обречены.

Глава 2. Отсчет утопленников

1. Странные люди: минус первая жена

Я тащился к своим сорока на холостом ходу вовсе не потому, что у меня что-то не в порядке с рычагом переключения скоростей. Все это время я искренне хотел доказать Маргарите Павловне из «Покровских ворот», что умалишенных все-таки регистрируют, но была одна проблема.

Дело в том, что знакомиться с незнакомками – это не мое. И никогда не было. Я мог пригласить на свидание только в одном случае: если мы знакомы с моей избранницей сто лет, я видел ее медицинскую карту со всеми анализами и знаю всех ее родственников до пятого колена.

Конечно, я не раз срывался с резьбы. Возможно, это слишком сильное определение для легкого флирта. Скорее всего, в аналогичных ситуациях большинство мужчин вообще не заметят поворота винта и даже за отверткой в карман не полезут. Но все мои попытки вопреки поговорке оказывались пыткой, и каждая новая избранная мной избранница неизменно превращалась в минус еще одну жену.

Как тем летом в начале девяностых, когда я ехал в трамвае и слушал в плеере кассету Doors. Я стоял, а подо мной сидела девушка. Несколько раз она пронзительно смотрела на меня снизу-вверх. От этого ее взгляд становился немного щенячьим, нежным. И вдруг я понял, что она со мной говорит. Я вытащил из ушей наушники.

– Вы не могли бы переспать? – спросила меня девушка.

Это было странно. Сколько же вокруг странных людей, успел подумать я. Но вслух ответил совсем другое:

– Могу.

А в тот день, несмотря на всю свою стеснительность, я действительно мог. Причем, не только с ней, я мог бы переспать даже с тогдашним секс-символом Натальей Негодой, появись она в ту секунду в трамвае. Накануне я впервые прочитал «Тропик рака».

– Ну, так перестаньте, – сказала девушка.

Так вот что на самом деле она произнесла минуту назад, а я из-за Doors неверно расслышал: «Вы не могли бы перестать?»

Только после слов девушки (в их второй, более поздней редакции) я наконец осознал, что последние три остановки без остановки настукиваю по спинке ее сиденья мотив «People are strange».

2. Бобслей: минус вторая жена

Все мои свидания напоминали хронику пикирующего бомбардировщика. Мне достался амур, страдающий вредными привычками: в самый ответственный момент он выходил покурить.

В университетские годы я ухаживал за девушкой. Ухаживал в своем фирменном стиле – смотрел с поволокой и громко думал о ней. Поволока оставалась незамеченной, не говоря уже о думах.

И однажды я все же решился встретить эту девушку после занятий на первом этаже нашего университета у гардероба. На улице как раз услужливо стояла зима, и я мог быть вполне уверен, что моя избранница не проскользнет мимо гардероба, если только она не захочет выбежать на улицу без верхней одежды, лишь бы разминуться со мной. Но это было бы чересчур мелодраматическим сценарием, а жизнь, как я уже подозревал в те свои юные годы, слишком мудра для дешевых мелодрам.

Чтобы мое ожидание возлюбленной не выглядело слишком прямолинейно, как ожидание возлюбленной, я купил себе газету «Спорт-Экспресс». Я даже поначалу хотел проделать в ней дырку для наблюдения, но, к счастью, не исполнил этого очередного приказания демонов.

Моя режиссерская экспликация сцены нашей внезапной встречи (а как известно, все внезапные встречи кем-то срежиссированы) выглядела следующим образом: я как будто случайно замечаю ее на подходе к гардеробу, выскакиваю из-за своей газеты, налетаю сзади (в рамках приличия), балагурю, помогаю надеть пальто. Ну, и дальше так, по мелочи: свадьба, дети.

В назначенный час я развернул «Спорт-Экспресс» и притаился в засаде. «Спорт-Экспресс» в тот день попался чертовски интересный. Я прочитал сначала про «Спартак», потом про «Манчестер Юнайтед», затем что-то про хоккей, хотя я и не очень жаловал хоккей, но в тот день в «Спорт-Экспрессе» про него было написано феноменально. И только когда дошел до бобслея, я внезапно вспомнил, что как будто о чем-то забыл.

Я убрал от лица газету и сразу увидел ее – свою возлюбленную, бесповоротно одетую в пальто, вероломно исчезающую в дверях на выход.

С тех пор я с какой-то особенной неприязнью отношусь к бобслею.

3. Вопросы философии: минус третья жена

В конце девяностых я страдал по одной девушке. Это было на моей первой работе.

Девушка была высокая, стройная, с наглым взглядом. То есть полная моя противоположность. Мы с ней монтировались, как дельфин и русалка, если предположить, что дельфин не натуральный, а консервированный.

Я видел многосерийные сны с ее участием. В этих снах у нас уже росли внуки, при этом наяву я встречался с ней только в курилке (тогда я еще умел курить). Мы иногда болтали. Я догадывался, что болтовня – это еще не повод звать ее замуж. Хотя я не был уверен. Позвать замуж очень хотелось.

«Как ты себе это представляешь, – спорил я сам с собою в многостраничных внутренних диалогах, – пойдем покурим, а заодно в ЗАГС заскочим?»

«Ха-ха-ха!» – театрально хохотал я себе в лицо.

Попробовать зайти с шестерок, а не сразу с козырей, ну, там, для начала пригласить ее на свидание, было не для меня. «Широко шагая», фильм с Дуэйном «Скалой» Джонсоном, – вот это про меня (за вычетом Скалы). Мы курили, и высокая, стройная, с наглым взглядом, она курилась передо мной в воздухе в волшебной неприступности, как тот айсберг, который выплывает из тумана в известном шлягере.

Есть такие мужичонки, самоуверенные не по генам. Этот типаж будто создан самой природой для женских разговоров про «мужик измельчал». Сам бледнолицый, потрепанный сквозняками судьбы, в очках на пол-лица, но при этом лезет в цветник и непременно в самый центр клумбы. И рано или поздно бледнолицый обязательно возвращается с розой, какой не каждый породистый гусар может похвастать. Подобные романы по драматургии чем-то напоминают усыновление беспризорных котов. И чего только женщины в таких находят. Но находят ведь что-то. И если ты не гусар, в тебе должно быть это самое «что-то», которым ты будешь брать в отсутствие лошади.

Как-то раз у меня с моим другом детства Семой состоялся на эту тему эпохальный разговор. Дело было еще в школьные годы, когда я и некий штатный красавчик нашего двора конкурировали за одну неприступницу. Сема тогда по-дружески пытался мне объяснить, что это не моя война. Что меня на ней убьют еще до начала битвы шальной пулей.

– Понимаешь, дружище, он смазливый, берет внешностью, а внешность не твоя сильная сторона, тебе надо брать чем-то другим, – философски рассуждал мудрый не по годам Сема.

– А чем мне надо брать? – спросил я друга с надеждой.

Сема долго-долго смотрел на меня и повторил:

– Нет, внешность не твоя сильная сторона.

С тех пор я терзался вопросом, в чем же она, моя сильная сторона, моя перчинка, и не находил ответа. Но однажды в офисной курилке, обкурившись с моей русалкой до кругов перед глазами, я решил, что моя изюминка – это ум. Накануне в журнале «Вопросы философии» как раз вышла моя статья (параллельно с первой работой я учился в аспирантуре).

На следующее никотиновое рандеву со своей возлюбленной я пришел во всеоружии. В руках я воинственно держал журнал «Вопросы философии», как иной гусар – саблю. Когда я появился, моя русалка уже была на месте, традиционно плавая в клубах дыма. Я не поздоровался и даже не посмотрел в ее сторону: я демонстративно развернул «Вопросы философии» и сделал вид, что читаю. Это наверняка выглядело дико: даже сейчас, представляя эту сцену спустя годы, я зажмуриваюсь от неловкости. Но трюк сработал.

– Что это ты читаешь? – спросила русалка, любопытная, как и все русалки.

– А, да так, тут моя статья, – ответил я дрожащим голосом и сунул ей под нос журнал, предусмотрительно открытый на странице с оглавлением.

Я экспрессивно ткнул в свое имя. Статья называлась «Философия образования Сенеки: кризис цицероновского идеала». Глаза русалки моментально скосились к переносице, а левая бровь задергалась. Мне кажется, она сломалась где-то на середине слова «философия».

– Понятно, – соврала красавица, – ну, тогда я тоже почитаю.

И с этими словами она достала из сумочки сложенную вчетверо газету. Развернула ее и натурально принялась читать, покуривая.

На обложке, обращенной ко мне, была фотография голой женщины, а над ней название газеты – «Спид-инфо».

Была в девяностые такая газета, весьма далекая от вопросов философии.

4. Печень: минус четвертая жена

Когда в начале двухтысячных я защитил диссертацию и стал кандидатом наук, я долго думал, зачем я это сделал. Для ученого я был на удивление туповат.

Кроме диссертации с наукой меня больше ничего не связывало: на тот момент я, как и большая половина нашего выпуска, уже благополучно работал не по специальности и становиться за кафедру не планировал. Ученые в нашей стране неслучайно стоят за кафедрой: так можно изящно утаить тот факт, что они без штанов. На работе за кандидата наук меня, конечно, похвалили, но скорее с интонацией «а на фига козе баян». И все же я сумел извлечь из своего кратковременного визита в науку пользу.

Где-то я вычитал, что английским аналогом нашего отечественного «кандидата наук» является слово doctor, которое сокращается до аббревиатуры Dr. и ставится непосредственно перед фамилией ученого мужа. Ничтоже сумняшеся, я напечатал себе пачку визиток на английском языке, где победоносно присовокупил к своему непростому имени эту еще более непростую аббревиатуру.

Три дня я любовался новыми визитками. На этом польза от моей учености была исчерпана.

Но однажды моя степень выстрелила. Когда встреча, на которой все обменялись визитками, подошла к концу, и гости покидали переговорную, одна девушка замешкалась. Как оказалось – нарочно.

– Простите, – спросила она меня, смущаясь, – а вы какой доктор? А то у меня последнее время в районе печени что-то стало покалывать…

5. Недонжуанский список: минус пятая и шестая жены

И все же порой я попадал на свидания: так ошибаются дверью.

Дважды после первого свидания я не продолжил знакомства по собственной инициативе – так сказать, вручную захлопнул начавший было распускаться бутон. Хотя перспективы имелись. У мужчин, правда, иллюзии насчет их перспектив после первого свидания обычно сильно распухают, как простудный ячмень, причем сразу на обоих глазах. Но в этих двух случаях перспективы действительно были. По крайней мере, меня не избили моим же букетом и не прокляли до пятого колена в обе стороны, как на всех остальных свиданиях.

И в том, и в другом случае девушки были прекрасны. До сих пор не пойму, каким чудом эти феррари занесло на мое малое бетонное кольцо.

В первом эпизоде причиной моего отказа (если допустить, что девушки вообще мне что-то «предлагали», а мужское эго допускает такое на раз) послужили ее очки. Солнцезащитные очки, огромные, круглые, на пол-лица. Нет, девушка не просидела все свидание в них, не снимая, как агент царской охранки. Она в них пришла и снова надела, уходя. Но мне и этого хватило.

Всю ночь вместо эротических снов с участием новой знакомой мне снилась черепаха. Та самая, из советского мультика про львенка и черепаху, где они вдвоем пели песенку про «еее! покатай меня, моя большая черепаха!» Так вот, помимо «еее», в мультике на черепахе были огромные солнцезащитные очки, точь-в-точь как на той девушке. Тогда, в детстве, я этой черепахи до смерти испугался именно из-за ее аляповатых очков.

Таким образом, если записывать буквально, со слов пациента, я отказал красавице из-за детской травмы от мультика.

Во втором случае нас разлучили ботфорты.

Они были на девушке – высокие сапоги выше колен.

Вот тут-то эротическим снам и разгуляться бы по моему спящему тельцу во всей своей пикантной точности и остросюжетности. Но вместо девушки мне всю ночь снился Петр Первый. Тот, который царь. В своих грандиозных ботфортах почти до ушей. «Отсель грозить мы будем шведам» – у Пушкина Петр Первый говорил это, имея в виду свои ботфорты, конечно. Страшная обувь, ужасающая.

Проснувшись, я несколько раз честно пытался воспроизвести в уме светлый образ той девушки. Но вместо нее воспаленный мозг неизменно подсовывал мне усатого царя.

Чего я тогда испугался, медицине доподлинно не известно.

Вероятно, того, что девушка в первую брачную ночь начнет материться или закурит трубку. А возможно, и/или, как пишут в юридических документах. Что еще страшнее.

Вот такое я замороченное мачо.

Бедная, бедная моя жена…

Ей бы на первое свидание в ботфортах прийти. И/или в черепашьих очках для верности.

А она явилась психически нейтрально одетая и беззащитная, бедняжка.

6. Идеал женщины

После моего рассказа про минус шестую жену и ее ботфорты Сема неодобрительно покачал головой и сравнил меня с подбитым танком, у которого сорвало гусеницу, так что он бессистемно палит в разные стороны.

Друг упрекнул меня в легкомысленности, в то время как еще древние и, в частности, Овидий, считали любовь «наукой». Сема настаивал, что я должен определиться со своим идеалом женщины. Вот прямо сейчас, не сходя с места. Овидий в те годы (как, впрочем, и в последующие) не входил в круг чтения Семы, который чаще цитировал журнал «За рулем». Но я решил все же подыграть другу, чтобы не бросать его в благородном порыве, столь редком в его исполнении.

Как заправский криминалист, Сема предложил мне составить словесный портрет моей идеальной женщины.

– Ну, не люблю тонкие губы, – говорю.

– Понятно, – отвечает Сема, – а глаза?

– Глаза должны быть большие, выразительные.

– Черты лица?

– Крупные.

– Крупные черты лица… Фигура?

– Эээ, не миниатюрная, такая – заметная, стройная, но не прозрачная от голода, а заметная, понимаешь?

– Нет, но мне и не надо, это твой идеал.

– Как тебе объяснить, не пигалица, крупная чтобы была, но стройная. И еще хотелось бы длинную шею – это элегантно.

Я сгружал в Сему все эти детали, как будто он стоял на выдаче идеальных женщин и через минуту должен был выписать мне со склада подходящую по моим параметрам.

– А стиль одежды, как она должна одеваться?

– Мини!

(Вообще-то я не такой одноклеточный, но тут – да).

– Что я могу сказать, дружище, тебе повезло. Есть экземпляр в точности под твое описание.

– Как? Кто это? – не поверил я своим ушам и даже немного разволновался.

– Анжела, – говорит эта сволочь, а по совместительству – мой старинный друг детства Сема, – лошадь из советского мультика про цирк. Поищи в интернете.

Я поискал. Действительно, сволочь. И действительно – похожа.

7. Коллапс ловеласа: минус седьмая жена

Если составлять топ-чарт самых идиотских мест для знакомства с девушками, то на первом месте будет, безусловно, «ИКЕА». Потому что туда девушки ходят, в основном, со своими мужчинами.

Как-то раз на исходе третьего часа в «ИКЕЕ» я тихо-мирно висел себе на шторе возле стеллажа «Альберт» и меланхолически наблюдал за тем, как одна дама в зеленых уггах выбирает между зелеными тапочками и зелеными тапочками.

Внезапно чья-то спина загородила мне мой сериал. Я сфокусировался. Хотя спина у людей, взятая сама по себе, лишена какого-то высшего смысла, та, что воздвиглась передо мной, была невероятно сексуальна. Если уж спина настолько сексуальна, то что же тогда говорить обо всем человеке, подумал я и охватил взглядом всего человека. Им оказалась высокая стройная блондинка. Не такая стройная, конечно, как стеллаж «Альберт», но тоже очень ничего. Блондинка внимательно изучала что-то в той же корзине с зелеными и зелеными тапочками. В следующую секунду она повернулась ко мне, ошпарила меня взглядом и сказала:

– Ну что, готов раздеться и нырнуть со мной в тапки, Альберт?

Я тряхнул головой.

Блондинка стояла у корзины все в той же позе, спиной ко мне.

«ИКЕА», выпившая из меня последние соки, чуть не довела до цугундера: от усталости у меня, очевидно, начались галлюцинации, в которых красотка причудливо переплелась со стеллажом «Альберт».

Тем не менее, я посчитал галлюцинацию добрым знаком и решил действовать.

– Девушка, можно с вами познакомиться? – сказал блондинке не я.

А кто? Кто посмел сказать это без пяти минут моей блондинке?

Я даже слез со шторы, чтобы получше рассмотреть эту наглую рожу, которая не стала напрягаться и использовала такой пребанальнейший способ подкатить. Рядом с моей красоткой вертелся какой-то рыжий худощавый паренек размером с прыщ. «Да неужели?» – булькнуло мое уязвленное эго. Почему вот так всегда: чем короче, тем нужно длиннее?

Блондинка не успела ответить. Хотя не уверен, что она вообще собиралась. Потому что в этот момент из-за моей шторы, на которой я висел минуту назад, вышел двухметровый шкаф со сковородкой в руке. Не икеевский шкаф – живой шкаф с косой саженью в плечах. С саженью и со сковородкой, да. Я не знаю, что такое «косая сажень», но звучит угрожающе, а выглядел мужик именно так.

Дверцы шкафа тире ноздри мужика в бешенстве подрагивали. Это почти закон природы: если пытаешься познакомиться с красоткой, поблизости от которой завалялся ее мужчина, то им обязательно окажется чемпион мира по кёкусинкай. Двухметровый мужик и без сковородки провоцировал заикание. Даже у меня, невиновного. Мне было страшно просто от того, что я оказался в одном квадрате с его женщиной. А про рыжего доходягу и говорить нечего. Он, такой тепленький, просто просился в некролог. Здоровяк мог дунуть на него, и тот переломился бы в пояснице. Я тихонько целовал штору за то, что она не отпустила меня к красотке и тем спасла мне жизнь.

Дальнейшее происходило беззвучно, как в немом кино. Говорили только взгляды.

– Беги, – сказал взгляд красотки.

– ААААА, – сказал взгляд рыжего прыща.

И прыщ побежал. Буквально. Опрокинув стеллаж «Альберт» на своем пути.

А взгляд двухметрового шкафа ничего не сказал.

И только по тому, как дернулась его рука, я понял, что шкаф инстинктивно собирался метнуть в рыжего сковородку. Красотка заученным движением выдернула утварь у него из сарделькообразных пальцев.

Видимо, не в первый раз.

8. Джунгли

Всю свою жизнь я пил камерно. И даже кулуарно, без общественного резонанса. Кухни, подъезды, дворы, плацкарты, скромные кафешки и шалманчики, максимум – буфет.

Когда друзья звали меня на дискотеку, я отказывался, поскольку там могли оказаться женщины. Женщины в ту пору представлялись мне в зоологическом ключе, в виде самок богомола. Чего я боялся, непонятно, ведь самки богомола съедают своих жертв после того-самого, а то-самое с моим испуганным лицом мне точно не грозило.

Но как-то раз в начале двухтысячных меня обманом заманили в настоящий ночной клуб. Мне пообещали джаз. Предложение послушать джаз в час ночи не показалось мне подозрительным. Меня обманули лишь отчасти. В том клубе на двух высоченных тумбах действительно стояли два саксофониста и наяривали танцевальную музыку под сопровождение диджея. Саксофон на таких оборотах ревел, как движок спорткара, но ритм задавал электрический. Мы еще не сели за столик, а я уже подпрыгивал, искря. В клуб мы попали по блату, через каких-то светских знакомых. Их там все знали, и они всех знали, я делал вид, что тоже всех знаю, но все как-то странно от меня шарахались, видимо, не желая знать меня.

Я пил коктейли. Я пил много коктейлей. Сначала я пил коктейли, потом коктейли пили меня. Я достиг своей любимой стадии опьянения – растворения в воздухе. Я парил над своей телесной оболочкой, эмигрировав под потолок. В какой-то момент я с удивлением обнаружил себя танцующим на столе под визг старлеток и фей или же стралеев и нимфеток, я не разобрал точно. Через минуту ко мне подошли и попросили не прыгать, потому что у диджея из-за моих прыжков из-под пальцев выскальзывают пластинки. Оказалось, что диджей витийствовал неподалеку, и наш столик вплотную примыкал к его рабочему месту. К слову, это был блатной столик, на антресолях, а может, и в ложе бенуара, я человек культурный, завсегдатай театров и опереток, и не знал, как это точно называется в клубах.

Я едва отдышался, как вдруг все вокруг завизжали, на сцене что-то взметнулось, и мои очки в одночасье запотели. Я успел протереть окуляры трижды, прежде чем сфокусировался: на сцене выступала стриптизерша. Настоящая буржуазная стриптизерша, которыми нас пугали на уроках политинформации в школе. На мой взгляд, ничего страшного в ней не было. «Багира! Багира!» – неслось со всех сторон.

Посмотрев выступление Багиры, я позавидовал Маугли. Я подумал, как хорошо, что с такой фигурой девушка не пошла на завод, не зарыла талант в землю. Мое сердце снова стучало на пятой скорости и еще шарило вокруг себя в поисках ручника, чтобы совершить полицейский разворот.

Я трагически плюхнулся на стул, понимая, что никогда в жизни мне не светит даже половина такой женщины (хотя зачем мне половина женщины, о чем я вообще тогда думал), как вдруг увидел Багиру прямо перед собой. Она подошла к нашему столику после выступления поприветствовать тех самых светских знакомых, с которыми я пришел. Багира предстала перед нами в своем человечьем обличье, то есть уже одетая. Я не мог отвести от нее взгляд, ведь только что я видел ее голой, а у меня хорошая зрительная память. Скорее всего, я не моргал.

– Бобер, выдыхай! – ласково сказала мне Багира, процитировав фразу из известного анекдота.

Все заржали.

– Бобер! Бобер! – полетело отовсюду.

Мне кажется, эти пьяные придурки даже не вспомнили тот анекдот. Я заканчивал вечер безнадежным бобром, бобром при Багире, такие вот джунгли.

На следующее утро в девять (фактически, в это же утро через пару часов) я сидел на работе. У меня было очень строгое начальство, к девяти приходили даже умершие.

Я перекладывал одну бумажку справа налево. Справа ей было ничуть не лучше, чем слева, но на большее я был не способен.

И тогда я подумал: как хорошо все-таки вот так сидеть и перекладывать бумажку справа налево. К чертям собачьим всех этих Багир. Их ни одно сердце не выдержит.

9. Лихорадка денге: минус восьмая жена

Ипохондрия, несмотря на свое романтическое название, не лучший спутник в амурных приключениях. Непросто преуспеть в сердечных делах, если каждые пять минут мерить пульс. Но однажды ипохондрия мне не только не помешала, но даже помогла. Точнее, попыталась помочь.

В тот день я сомнамбулически ехал после работы в метро, ничем не выдавая космосу своего присутствия. Внезапно мой взгляд упал на яркий рекламный плакат на стене вагона. Плакат рекламировал инсульт. Он в красках рассказывал, какие симптомы этому ужасу сопутствуют.

Представляется, что ипохондрики – это крайне неуверенные в себе люди. Все с точностью до наоборот. Ипохондрики – это гуру эгоцентризма. Они искренне верят в то, что все болезни мира придуманы микробами исключительно ради них.

Вперившись неморгающим взглядом в плакат, я принялся тут же, не отходя от кассы, проверять указанные симптомы на себе.

Первым делом я улыбнулся, так что щеки разъехались в противоположные концы вагона. Затем я поднял правую руку вверх. Наконец, я вслух произнес свое имя.

– Таня, – внезапно услышал я прямо перед собой.

Я отвлекся от плаката. Напротив меня стояла девушка.

– Вы знаете, – сказала девушка доверительно, – я в метро обычно не знакомлюсь. Но вы так смело и оригинально это делаете.

Я продолжал стоять с чеширской улыбкой и поднятой вверх рукой.

– Даже смешно немножко, – усмехнулась девушка, – как в «Макдоналдсе», свободная касса!

Я судорожно соображал, что же делать. В тот момент меня вдруг и правда бросило в нездоровый жар.

И я сразу догадался: это лихорадка денге. Мой друг Сема как-то привез это тропическое чудо из Камбоджи и в подробностях описал мне свои симптомы. Жар – первый из них.

Я пробормотал извинения и выбежал из вагона на следующей станции.

Не сомневаюсь, что после этого случая девушка Таня только укрепилась в своей привычке не знакомиться в метро.

Но я сделал это ради нее. Я не мог допустить, чтобы прекрасная незнакомка заразилась от меня редким (незаразным) тропическим заболеванием.

10. Лошарик

В вагон метро вошла девушка. Высокая, стройная, длинноволосая. Она сильно сутулилась. Словно всем своим видом неуверенно спрашивала: а я действительно высокая, стройная и длинноволосая?

На следующей станции в вагон влетел юркий паренек. В синих брючках, белой рубашке, отвратительно причесанный, прямо как из детского набора «Мой первый офис» (если бы такой набор существовал). Скорее всего, он ехал с выставки, конференции или тренинга. Весь гибкий, подвижный, на шарнирах – вылитый Лошарик из мультика.

Через секунду после того, как паренек очутился в вагоне, он без разгона, прелюдий и предисловий накинулся на сутулую девушку. Прямо с колес. Шел по проходу вдоль сидений, уперся в нее и тут же заговорил. Поезд предательски громыхал своими потрохами, и я не слышал их разговора. А разговор был: девушка что-то отвечала и даже один раз засмеялась.

Паренек был незнакомке ровно по пояс. Моя бабушка называла таких «шпиндиками». Он дышал девушке в пупок. Ей наверняка было щекотно, и именно по этой причине она смеялась. Я придумал себе это утешительное объяснение, потому что мое обостренное чувство справедливости кололо где-то в районе печени.

Терпеть не могу шпиндиков. Глазенки даже не наглые, а нагленькие. А это большая разница, и второе хуже. Не отводит взгляда, лупит в жертву в две свои фары дальним светом. А вдруг у кого-то внутри – тонкая ювелирная вязь, и на нее таким пудовым взглядом смотреть противопоказано?

Именно этими нагленькими вертлявыми глазенками-мартышками шпиндик и сканировал периметр девушки. Мне отчаянно хотелось выковырять его противные глазенки. Выковырять, чтобы вставить их себе, конечно. Чего уж тут лукавить. Моя запатентованная технология взоров «долу, к мамкиному подолу» (с) никогда не способствовала нетворкингу.

И тут случилось совсем непотребное. Шпиндик внезапно попрощался с девушкой и выскочил из вагона.

То есть, получается, ему от нее ничего и не нужно было! Просто искусство ради искусства. Ему, короткометражному мультику, вдруг показали большое кино, а он взял и нажал на «стоп». Мое обостренное чувство справедливости плавно перерастало в язву.

«О люты человеки! – возопил я про себя сумароковским стилем, едва не порвав свою тонкую ювелирную вязь, – мать-природа, зачем ты расходуешь драгоценный тестостерон на тех, кто его не ценит! Отсыпь лучше мне полкило…»

Я так и застыл с патетически повисшей в воздухе рукой. Потому что в этот момент девушка выпрямила спину.

Ее волосы мгновенно распушились, как в рекламе шампуня. Глаза заискрились. Она даже стала выше, немного, на вершок, но именно этот вершок, украденный сутулостью, и отделял ее от Моники Белуччи.

Возможно, незнакомка уже и не вспоминала о шпиндике. Возможно, все еще думала о нем. Но это было не важно.

Важно, что вместо сутулой девушки перед нами в вагоне стояла Моника Белуччи.

И Лошариком из мультика в этой ситуации был явно не шпиндик.

11. Отсчет утопленников

Порой мироздание начинает разговаривать с тобой. Конечно, это происходит не буквально: «Эй, чувак, привет, я – мироздание, мне нужно тебе кое-что сказать». Возможно, у кого-то происходит именно так, но это повод не для радости, а для обращения к профильным специалистам.

Однажды мироздание заговорило со мной в вагоне метро. А меня в тот момент как раз терзал один вопрос, я был едва ли не физически изогнут в форме вопросительного знака: почему мои отношения с женщинами похожи на название фильма Питера Гринуэя «Отсчет утопленников»? Почему ни одна не может выплыть в моем мелком пруду?

Ответ мироздания оказался прямо у меня перед носом. Я понял это тотчас же, когда огляделся по сторонам. Да, я был пьян, но к мирозданию это не имело никакого отношения. Итак, мужчины вокруг меня в вагоне метро были все, как на подбор, рослые красавцы. Гренадеры. Баскетболисты. Дяди Степы-милиционеры. Гулливеры. Невероятно, но факт, ведь мироздание не мелочится в своих сообщениях. Каждый из мужчин в моем вагоне был выше меня ростом, причем значительно, раза в два.

Значит, все же дело в этом. Вот так банально. Ты просто страшненький, дружище. Ты – лилипут, коротышка, метр с кепкой, да и с кепкой ты не метр, кого ты обманываешь этими фразеологизмами. И речь вовсе не о том, что женщины любят высоких. Речь о том, что ты ниже любого среднестатистического мужчины. Вон, даже ребенок, совсем маленький ребенок, который стоит напротив, и тот одного роста с тобой, а ему на глазок сколько? – годика три от силы.

Постой, мироздание, захотелось мне впервые в жизни возразить мирозданию, ну это как-то уже совсем перебор. Одного роста с трехлетним ребенком, действительно? Не слишком ли гротескно?

И тут я понял, что сижу. Именно поэтому трехлетний ребенок и стоит напротив, ведь я сижу на местах для пассажиров с детьми и беременных женщин, нагло и вероломно. И по той же причине все окружающие мужчины в два раза выше меня – они тоже стоят.

Когда мироздание начинает разговаривать с тобой, порой не помешает для начала встряхнуть головой в плане профилактики: а вдруг это просто короткое замыкание. А потом уже встать и уступить место ребенку, вернув себе средний рост, а вместе с ним и среднестатистическую привлекательность.

12. Вуди Аллен Делон: минус девятая жена

Во всех своих фиаско с женщинами мне все же удавалось сохранить лицо. Забавное это выражение – «сохранить лицо», высший пилотаж невротизма. Словно это лицо фарфоровое, и его нужно удержать на тонких ниточках на голове, в противном случае оно упадет и разобьется вдребезги. В сущности, так оно и есть: у любого невротика фарфоровое лицо.

Но однажды я его не сохранил. Так низко, как в тот раз, ни мое лицо, ни я в целом еще не падали.

Это случилось на курорте. Мой амур внезапно сорвался с привязи и выбежал за дверь.

Я не вязал лыка, поэтому и не уследил за ним. Конечно, и до этого случая мне, пьяненькому, приходила в голову трезвая мысль познакомиться. Но обычно от самой наглости подобного намерения я моментально трезвел и терял кураж. А тогда, на курорте, я, видимо, накидался настолько качественно, что, даже протрезвев, остался достаточно пьяным.

Естественно, незнакомка была ослепительна, как же иначе. Не по Квазимоде Эсмеральда – это история моих знакомств.

Мое либидо встретилось с неадекватной самооценкой в районе пляжа. Жертва, ослепительная незнакомка, загорала на шезлонге. Я волок к ней свой шезлонг с другого конца береговой линии. По пути я переехал им несколько неповоротливых тетушек, распростертых на полотенцах. Я обрушил шезлонг рядом с красоткой, подняв тучу песка. Едва она откашлялась, из песчаной дымки проступил я, эротично развалившийся на лежаке.

Здесь стоит заметить, что лучшего момента для ухаживания за наядами было не найти. На том жизненном отрезке я находился в прекрасной форме и весил около ста кг. Я лежал рядом с незнакомкой, неотразимо мужественный. Мои красивые полные груди блестели на солнце. Мой живот отбрасывал на красотку гигантскую тень. Моя одышка вполне могла сойти за возбужденное дыхание страсти.

Курорт был иностранный. Девушка читала иностранную книжку на зарубежном языке. Поэтому я заговорил с ней по-английски. Она ответила. Мои атласные лежащие на животе мужественные груди и крупные градины пота на лысине сделали свое дело. Она была моей. Про западную врожденную интеллигентность, эмпатию и терпимость к идиотам я узнал значительно позже. Я беседовал с очаровательницей на английском, как на французском. Грассируя и растягивая гласные. Я чувствовал себя Аленом Делоном. Хотя, очевидно, в глазах незнакомки я продвинулся не дальше Вуди Аллена.

Разговор получался, как мне казалось. И вот наконец я решился поставить красотке шах и мат – пригласить ее куда-нибудь. «Restaurant» или «my room?» – перебирало варианты мое охреневшее эго. Я приподнялся на локте, подтянул к себе ноги, выбрал свой самый сексуальный взгляд из двух доступных и открыл рот. И в этот момент подо мной сложился шезлонг.

Слишком, слишком неудачно я распределил по лежаку свои сто кг. Шезлонг стремительно выскользнул из-под моей донжуанской задницы и ударил меня другим концом по голове.

Надо мной ржал весь пляж, вся береговая линия. Красотку скрутило от смеха так, что ее прибежали распрямлять несколько настоящих, не водевильных красавцев. Из глаз девушки ручьем лились слезы.

Никогда больше – ни до ни после – мне не удавалось разбудить в девушке таких сильных чувств. Тем более на первом свидании.

13. Гомофоб Павлик

После истории с минус девятой женой, которую я прорыдал Семе в его уже застиранную до дыр жилетку, друг постановил, что мне пора «отдохнуть от баб». На моем фоне это выражение прозвучало карикатурно, и я разрыдался еще больше. Сема вытер мне слезы и пригласил с собой в Амстердам. По его мнению, общество в чисто мужской компании пойдет мне на пользу (классическое заблуждение всех мальчишников). От отпуска, часть которого я провел на злополучном курорте, у меня оставалась еще целая неделя, и, как большинство отечественных трудоголиков, я отправился из отпуска в отпуск.

С нами поехал Семин приятель Павлик, с которым я до этой поездки знаком не был. Интересный человек, оригинал. Павлик страдал ксенофобией, аллергией, мизантропией и шовинизмом, как великодержавным, так и мужским. У Павлика были гипертрофированы все формы неприятия окружающего мира. Он словно ходил в невидимых белых перчатках и брезгливо морщился.

В «Шереметьево» Павлик заявил, что незачем ехать в Амстердам, к этим «пидорам». Одним из главных божеств в его древнегреческом пантеоне была гомофобия. Правда, устоявшаяся уменьшительная форма его имени «Павлик», вечная утомленность членов и брезгливая кривизна тонких губ несколько контрастировали с его убеждениями.

В Амстердаме Сема, организатор поездки, зачем-то поселил нас с Павликом в один номер. Мой предприимчивый друг объяснил это соображениями экономии. Учитывая, что сам Сема разместился в люксе, понятно, на ком и ради кого он сэкономил. В этом был весь Сема – незаконнорожденный внук Остапа Бендера.

В нашем с Павликом номере стояла огромная, развратная в своем великолепии и великолепная в своем разврате двуспальная кинг-сайз кровать. «Я вовсе не для сна», – намекала кровать своими размерами и раскидистым балдахином. Всю неделю, пока мы пробыли в Амстердаме, я спал, как король в позе звезды. Гомофобствующий Павлик жался к самому краю, чтобы не уступить ни пяди своей сияющей гетеросексуальности в спорадическом контакте с поверхностью другого мужчины.

Как-то утром я проснулся раньше Павлика и пошел принять душ. Пока принимал, под грузом капель устал и решил ненадолго прилечь в ванну отдохнуть. Техногенный водопад из душа ласково омывал мое бренное тело. Розовые птички с кафельной плитки внезапно расправили крылья и закружились под потолком.

Я понял, что сплю. Запах голландских печенек, пропитавший стены в этом городе, сделал свое психоделическое дело: мне приснился какой-то особенно нереально реалистичный сон. Я ступал по сочному мху, охавшему от каждого моего шага. Вокруг порхали кафельные пташки. Лианы ласкали меня длинными зелеными пальцами. Из клокочущей чащи мне навстречу вышла потрясающей красоты девушка. Нагая и первобытная, несказанно прекрасная, как те актрисы из нехороших фильмов. Незнакомка приблизилась ко мне и что-то сказала. Ее тонкие губы брезгливо искривились. Я вздрогнул и открыл глаза.

Надо мной склонился Павлик. Он держал меня за руку. А я был непоправимо обнажен в своей ванной сонливости.

– Твою мать! – сказал Павлик.

Он отдернул руку и отскочил назад почти к самой двери. Это был явный мировой рекорд по прыжкам назад в закрытых помещениях.

Я инстинктивно прикрыл предмет Павликовой гомофобии.

– Нет, нет, нет! – троекратно не согласился с чем-то Павлик и выскочил из ванной.

Когда я привел себя в порядок (а там было, что приводить в порядок, начиная со спутанных мыслей и заканчивая вставшими дыбом волосами на груди и руках) и вышел, в номере вместо Павлика меня поджидал Сема.

– Павлик очень извиняется, – сказал Сема, – ты все не так понял.

Я вспомнил руку Павлика на себе и еще раз вздрогнул.

– Не-не, все не так, – возразил Сема на тремор моих конечностей, – понимаешь, ты в ванной торчал целый час. Павлик стучал, а ты не отвечал. Он подумал, что тебе плохо и вошел. А ты лежишь на дне ванной без признаков жизни. Вот Павлик и бросился тебе пульс щупать, а ты возьми да очнись. Как всегда, не вовремя.

На обратном пути в Москву в самолете нам с Павликом досталось сидеть рядом в хвосте у туалетов. Сема снова на чем-то там сэкономил и оказался в бизнес-классе.

Все четыре часа полета Павлик смотрел, не моргая, прямо перед собой, вцепившись в кресло побелевшими пальцами.

Поверженный рыцарь ордена гомофобов, он вобрал все конечности обратно в себя, чтобы только ненароком не покраснеть удушливой волной, слегла соприкоснувшись рукавами.

14. Голубые береты: минус десятая жена

Только очень смелые юноши назначают свидания на 2 августа, на день ВДВ. И уж совсем отчаянные храбрецы в этот день ведут своих избранниц в парк Горького.

Именно такое свидание однажды случилось в моей жизни – 2 августа в парке Горького. В те годы, как, впрочем, и поныне, я не был ни смелым, ни отчаянно храбрым. Скорее – просто банально глупым, если оценивать себя с высоты прожитых лет.

Мы с моей спутницей медленно двигались посреди группы веселых десантников, бредущих в сторону метро «Парк культуры», стараясь ничем не выдать своего присутствия, включая дыхание. Девушка была страшно напугана. Она истошно шептала мне на ухо, мол, смотри, это они, те самые, у них синие шапочки. А я молился про себя, только бы парни не услышали, как она называет их гордые голубые береты синими шапочками.

Далее девушка тем же свистящим, как проколотое колесо, шепотом поведала мне все услышанные когда-либо городские легенды про то, как у них (я прямо видел в ее голове эти огромные от ужаса буквы – «У НИХ») иногда не раскрываются парашюты, но ОНИ такие крепкие, что не разбиваются, а от удара о землю становятся только злее.

Я слушал ее причитания и проклинал про себя тот день, когда вместо ВДВ я пошел в МГУ. Вроде тоже три буквы, а какая разница. Жизненно важная разница. Я судорожно пытался найти в окружающем меня аду нечто, способное успокоить, прежде всего, конечно, меня (мою спутницу с такой глубокой мифологией в голове успокоить уже ничего не могло). И внезапно нашел.

Прямо перед нами шел здоровенный десантник. Всю дорогу он двигался, широко разведя татуированные руки в стороны. Он фактически плыл над толпой, словно вся синева расплескалась конкретно на его берет. Иногда десантник оглядывался на идущих позади, и все видели его добродушную широченную улыбку. И тут я понял: он идет так, потому что хочет обнять весь мир, в том числе и меня с девушкой, если я ему попадусь, он счастлив и добр. Я тут же поделился этим открытием со своей спутницей. Чем дальше мы за ним шли, тем больше умиротворялись. Мы просочились в метро также все вместе, здоровенный десантник ступил перед нами на эскалатор, по-прежнему держа руки в стороны в дружелюбной попытке обнять весь мир. В этот момент спутница призналась мне, какой он милый и, пожалуй, даже интеллигентнее некоторых ее знакомых. И тут послышался звон и треск.

Здоровяк со своими широко растопыренными в стороны ручищами доехал до первого плафона на эскалаторе и снес его, не прикладывая к этому никаких дополнительных усилий. За первым посыпался второй, третий, четвертый светильник. Толпа за нами улюлюкала, летели стекла, дежурная внизу визжала через динамики. А мы с девушкой ехали за ним, притихшие и завороженные.

Я не мог этого видеть, но был абсолютно уверен, что он продолжает блаженно улыбаться.

Внизу, на станции метро «Парк культуры», моя спутница неожиданно предложила мне дальше ее не провожать. Это было обидно, особенно если вспомнить, как только что я фактически спас ее от верной гибели.

Желая как-то вернуться в игру, я признался девушке:

– Ты знаешь, а ведь у меня тоже есть берет.

И тут же зачем-то добавил:

– Только он не голубой, а в клеточку.

Девушка изучающе посмотрела на меня. Я понял, что в этот момент она мысленно примеряет на меня берет в клеточку.

Моя спутница попрощалась, и в ее голосе было в разы больше решимости, чем даже минуту назад, когда она предложила ее не провожать.

Я остался один на станции метро «Парк культуры». Вокруг меня на головах мерно покачивающихся в такт своему опьянению гренадеров плескалась синева.

И все-таки одну вещь в тот день я сделал правильно: свой берет в клеточку я оставил дома.

15. Лошадь Паратова

В фильме «Жестокий романс» я в худшем случае ассоциирую себя с Карандышевым, в лучшем – с лошадью Паратова.

Что-то не то у меня с самооценкой…

Видимо, где-то тут и следует искать аномалию, минусовавшую моих жен.

16. Когда плачет Габбана

Я – антиикона стиля. На мне модное не сидит, а валяется. Если я надеваю модное, оно на мне моментально выходит из моды. Если я вообще надеваю что-то, хоть носки, миль пардон, где-то плачет один Дольче и один Габбана.

Одно время я пытался спрятать свой антигламур под толстовками. Но даже толстовки сидели на мне так, как будто я Толстой. Из мешка торчит маленькая голова – мой автопортрет в толстовке.

Инстаграм меня блокирует сразу на входе, из бутиков меня выгоняют, как Джулию Робертс в «Красотке».

Любой шейный платок выглядит на мне как носовой, а любой галстук – так, будто меня на нем собираются повесить.

Майки с принтами встают у меня колом на животе, так что любой рисунок немедленно превращается в карикатуру.

Однажды я купил красивое цветастое кепи и какой-то невероятный радужный шарф. Они, конечно, не сочетались, но в моем случае это нормально: у меня и голова с телом не очень-то сочетаются.

В таком виде я показался своей старой знакомой, которая когда-то работала в модном журнале. Знакомая долго меня разглядывала, а потом сказала:

– Что-то здесь лишнее…

– Что лишнее? – спросил я.

– А! Поняла! Здесь лишнее – ты.

17. Лицо

Однажды Сема наблюдал, как я ухаживал за очередной своей несчастной любовью. Все девушки, которых я выбирал, автоматически становились моей несчастной любовью, хотя сами при этом выглядели вполне счастливыми. Я не то чтобы ухаживал: есть такой замечательный анахронизм – волочился. Так вот, я за девушками именно что волочился, как консервные банки за машиной молодоженов.

Друг решил мне помочь и заявил, что моя техника пикапа (он специально так обозвал мой метод, чтобы меня унизить) неприемлема и унижает мужское достоинство:

– Чего ты лебезишь?

(Еще один замечательный анахронизм).

На мой вопрос «а как надо?» Сема ответил, что нужно держать женщину на расстоянии и демонстрировать неприступность. Из практических советов прозвучал один: стоять при избраннице монументально, с каменным лицом, и косплеить Ленина. Мужское лицо, как заметил мой ловеласистый друг, – мощное оружие. Мол, профессионалы умеют управлять женщиной одной бровью, вообще без слов. Мол, сам он всегда именно так и делает, и женщины на него слетаются, как на запретный плод. Эта метафора оказалась настолько яркой, что в ту же ночь мне приснился дивный сон, в котором женщины, которые почему-то были в образе пчелки Майи, пикировали на Сему, который почему-то был в образе Винни-Пуха. Сон странный вдвойне, ведь мультики не снились мне с детства.

Через некоторое время после этого дружеского мастер-класса я случайно столкнулся на улице с девушкой, за которой Сема в ту пору ухаживал. Мы поболтали, и в конце разговора я игриво спросил ее:

– Семе привет передать?

– Нет, не надо.

– А, понимаю. Сама передашь?

– Нет, сама тоже не передам.

Повисла неловкая пауза. Было слышно, как на ветру шелестят мои брови.

– Странно, – заметил я, решив, что пора отстаивать геополитические интересы друга, – он же вроде тебе нравится…

– Кто, Сема? Я тебя умоляю. У него вечно такое лицо, будто он просрочил ипотеку.

18. История, которую я не рассказал даже Семе

Я слонялся в торговом центре и поравнялся с плакатом, рекламирующим магазин женского белья. На рекламе, как ни странно, была женщина в нижнем белье. Красивая. Улыбается. Я тоже начал ей улыбаться. Смущаясь и отводя глаза. Женщине. На плакате.

Это заметила другая женщина, которая шла мне навстречу. Живая. Не нарисованная.

К несчастью, настоящая женщина заметила, что я улыбаюсь нарисованной, раньше меня самого. Зачем я улыбался нарисованной женщине – это отдельный вопрос, возможно, даже медицинский.

Я похолодел. Наверняка эта дама решила, что я чокнутый, предположил я.

Я тихонько обернулся, чтобы как у Леонидова в песне… Ну, посмотреть, не обернулась ли она.

А она обернулась.

И когда живая, не нарисованная женщина увидела, что я тоже обернулся, она нервно ускорила шаг.

Ой, все.

Вот если бы я не обернулся, возможно, она бы ничего такого и не подумала. А так – перебор, конечно, однозначно.

Подсознание, сволочь, какого лешего ты перемигивалось с той нарисованной женщиной за моей спиной? Тебе что, лифчики вообще нельзя показывать? Позоришь только меня перед людями…

Семе я рассказываю о себе многое. Гораздо больше, чем ему нужно обо мне знать. И уж точно гораздо больше того, что одному человеку безопасно знать про другого. Я будто бы прихожу на наши встречи с переносной католической исповедальней, каждый раз любезно приглашая Сему внутрь.

Но эту историю я не рассказал даже Семе. У него тогда еще брезжила надежда на то, что мой обратный отсчет жен однажды закончится, и я навсегда распрощаюсь со своим единственным в мире отрицательным гаремом. А эта история окончательно ставила на мне крест, размашисто, жирным красным карандашом.

19. Она

Когда до мачо мне оставалось два визита в фитнес-клуб, одна пломба и пятнадцать сантиметров роста, пришла она. И сразу все испортила.

Бабы уже были готовы идти дождем. Я расставлял тазы, ведра и прочие емкости. Но тут она.

Она пришла воровато, в ночи, под утро, и тихо села на голову.

Сверкающая и гладкая, до омерзения глянцевая.

Лысина.

В зеркале на меня смотрело полное фиаско. Полное, потому что к моменту прихода лысины в мою жизнь в ней уже поселился лишний вес.

Первой моей реакцией, реакцией нормального среднестатистического тщеславно-лживого инстаграм-горожанина, было лысину спрятать. Стереть ее с лица земли, точнее, с головы лица.

Лучше всего прятать лысину, конечно, под кивером. Это такой гусарский головной убор. Но для кивера мне немного не хватило – века этак два.

Также вполне пристойно скрывать лысину под каской, но к строевой службе я был с младенчества негоден.

Все остальные современные покрытия для черепа, как-то: шляпы, кепки, буденовки, чепчики, колпаки, – не решали моей проблемы в закрытых помещениях, где принято ходить простоволосым.

Мне пришлось искать другой выход. И, как потомственная икона стиля (спортивные труселя моего деда, обхватом в две московские области, гремели на всю округу), я этот выход нашел.

Дело в том, что лысина поразила меня не тотально, а скорее локально, по типу Ильича. Вдоль моего кумпола посредине пролегла безволосая межа, от темечка до лба. А по краям головы волосы продолжали расти, даже с какой-то утроенной прытью, видимо, от страха при виде межи.

Я самозабвенно отращивал эту боковую шевелюру и зачесывал ее противоположно росту – не вниз, а вверх. Со временем у меня на башке воздвигся полноценный Гранд Каньон. Нависающие с двух сторон волосяные стены отбрасывали тень, в которой блекла ненавистная лысина. В темное время суток, да при эрогенном свете торшера, я был еще очень даже ничего, тот еще гусар, даже без кивера.

Правда, матушка по ночам тайно ворожила на приворот ко мне парикмахерши. Или парикмахера: пол в данном случае роли не играл.

– Постригись, сынок, постригись! – умоляла меня не только матушка, но также перепуганные домашние цветы и кот.

Но гусара стричь – только портить, это же общеизвестно.

Девушки, правда, не шли. Ни дождем, ни даже тонкой струйкой. Ни капли девушек с неба за долгие дни, да что я вру, недели, да что я опять вру, месяцы.

Меня от меня спас, как всегда, мой немногословный отец.

Как-то раз он подвел меня к клетке с домашним хомяком и молча указал мне куда-то в тыльную часть животного. Я присмотрелся.

Там, на заднице грызуна, по бокам с двух сторон обильно кустилась шерстка. А посередине, между кустами, ничего не было, точнее была, собственно, она – задница.

На следующий день я побрился налысо машинкой в парикмахерской.

Перспектива проходить всю оставшуюся жизнь с жопой хомяка на голове меня не прельщала.

20. Парад планет: минус одиннадцатая жена

Карина влюбилась в меня без памяти.

Конечно, мужское подсознание – тот еще наглец и подобную фразу выдает в отношении каждой женщины, встреченной мужчиной на жизненном пути.

Но в моем случае разразилась настоящая катастрофа. Карина действительно влюбилась.

Сначала это было как тихий рокот в облаках, лишь предвестием грозы. Мы с Кариной вращались в общей компании, и разные знакомые приносили мне эти новости контрабандой и выдавали из-под полы: Карина влюблена.

Потом громыхнули первые раскаты, когда однажды ее подружка схватила меня за грудки в курилке: Карина влюблена.

Наконец, больше не надеясь на почтовых голубей, на одной довольно бесстыдной вечеринке, где почему-то перелюбились очень многие и даже совсем посторонние люди, Карина сама призналась. На фоне массовки из «Калигулы» наш тургеневский разговор выглядел странно.

В тот период своей жизни я находился в удивительной форме. Я весил под сто килограммов. Я как раз начал лысеть и не принял этого, бросив матушке-природе вызов в виде косматых наростов по периметру головы вокруг стремительно расползавшейся плеши. Я много пил, поэтому ходил краснорожим, как герой Конан Дойла из «Этюда в багровых тонах», но на этом сходство заканчивалось. Я бросил спорт, отчего бицепсы в компании с кубиками пресса ушли к группе «Чай вдвоем». Я носил сомнительные очки в профессорской оправе. Я одевался в строгие костюмы и одалживал папины галстуки, а папа не покупал новых галстуков с начала восьмидесятых.

Это одна часть пазла. А вот и вторая.

Карина была дико, первобытно красива. Начиная с имени. В ней оказалось намешано больше двух кровей, а это всегда коктейль Молотова. Взглядом она нарезала мужиков ломтями. Карина была черногривая, темноокая, смолянисто-тягучая, невыносимая. Словно тени отпустили ее на часок к нам, смертным.

Нельзя сказать, что Карина мне совсем не нравилась. Я отдавал ей должное, скажем так, эстетически. Но мое сердце, погребенное под слоем жира, молчало. Возможно, в те годы в него вообще плохо поступала кровь, а бицепса, чтобы подкачать давление, уже не было. Любого другого на моем месте уже давно раздавило бы в лепешку, а я не только психически здравствовал, но еще и придумывал наименее обидные отмазки. Отмазки от богини!

Ничем, кроме вывиха здравого смысла и отмороженностью судьбы, происходящее было объяснить нельзя. Первая красавица Москвы влюбилась в последнего уродца столицы, а жирный, лысый, очкастый, краснорожий субъект в папином галстуке воротил нос от неотразимой посланницы теней. Ни ее любовь, ни мое равнодушие не умещались ни в одном медицинском справочнике.

В тот день, в день ее признания, я воспользовался отмазкой Татьяны про то, что я другому отдана и буду век ему верна. В смысле, это цитата, в попытке не навредить самолюбию Карины я не стал заходить настолько уж далеко. Тем более никто бы и не поверил: таких страшных геев не бывает. Короче, я признался Карине, что несвободен, она спросила, есть ли надежда, и я, как доктор Мясников, благородно ответил ей, что надежда есть.

Это была ложь. Не про надежду (кто я такой, чтобы отказывать в надежде), а про другую женщину. В то время я был одинок, чем, как я теперь уверен, оказал неоценимую услугу всем девушкам Москвы и ближайшего Подмосковья.

Так я проходил персонажем из фильма Бертрана Блие «Слишком красивая для тебя» почти полгода. Компания собиралась часто, мы с Кариной виделись почти каждую неделю. Она продолжала стрелять в меня своими взглядами типа «земля-земля», а когда случайно промахивалась, за моей спиной замертво падали одно-два мужских тела. Правда, через какое-то время Карина стала появляться на людях в сопровождении высокого адского брюнета, срисованного с той же подарочной открытки, что и она сама. В определенный момент даже я при виде его вопиющей красоты заколебался, но «таких страшных геев не бывает», мы помним.

При этом своим многочисленным подружкам Карина признавалась (а они потом мне), что с брюнетом у нее ничего нет, как бы тот ни ходил вокруг нее колесом, ведь брюнет обычный, а он (я) такой красавчик. Многочисленные подружки давились тем, что в тот момент ели или пили, визжа: «Это он-то красавчик?!» Эти свои диалоги с повизгиваниями подружки потом с плохо скрываемым удовольствием передавали мне, настойчиво требуя от меня согласиться с тезисом, какой же я урод.

Даже если меня однажды пригласят на передачу к Малахову на детектор лжи и возьмут у меня пробы ДНК (зачем не знаю, они там у всех берут), то и в этом случае я не смогу объяснить, почему тогда отказал Карине. Страх до смерти влюбиться в «такую», неуверенность в себе, уверенность в себе, природный идиотизм – можно только гадать.

Как-то раз на одной из наших тусовок ко мне подошел парнишка из компании. Мы с ним мало общались, я лишь знал про него, что он работает переводчиком. Парнишка начал путано бормотать про то, что я оказался в уникальной ситуации, которая выпадает человеку раз в жизни, когда кошка дважды дергает лапой, зацветает папоротник, сурок выползает из норки, а Венера сходится с Марсом в параде планет. Я ничего не понял и еще удивился, как это такой косноязычный человек устроился переводчиком.

Скоро компания самопроизвольно рассосалась, растворилась в тумане событий. Мы с Кариной больше не виделись, а еще через некоторое время я узнал, что она обрюнетилась. Те же самые повизгивающие подружки потом услужливо показывали мне их свадебные фотографии: Карина выглядела на них счастливой и настолько красивой, что у меня засосало под ложечкой. Правда, теперь все это мое столовое серебро уже могло спокойно оставаться при мне, больше никому не нужное.

Прошло много лет, но до сих пор по ночам я иногда слышу, как там, на верхотуре, беседуют Венера с Марсом.

– Давай, что ли, опять сойдемся? – спрашивает Марс.

– Тю. Ради кого? Ради этого придурка? Так он все равно не оценит, – отвечает Венера.

И Венера с Марсом раскланиваются и чинно расходятся по своим орбитам.

21. Бегущая по волнам: минус двенадцатая жена

Однажды мне показалось, что я близко. Что в куртуазном портале что-то внезапно сломалось, и он открылся для того, для кого никогда не был предназначен – для меня.

Я сидел в кафе за столиком, один, в ожидании бизнес-ланча. Очень красивая девушка, нет, не так, ОЧЕНЬ красивая девушка у входа помахала мне рукой, улыбнулась, поправила волосы, потеребила сережки – все как из учебника по языку тела. И затем прямо с порога, с места в карьер, даже, по-моему, с легкой пробуксовкой, стартовала и пошла, да что там пошла, прямо-таки побежала ко мне, побежала по своим невидимым эротическим волнам, по волнам нашей судьбы, чьи нитки были до поры спрятаны в складках времени.

Не беги ты, глупенькая, я никуда не денусь, мне еще даже салат не принесли, пробормотал я про себя, ну и, конечно, улыбнулся ей в ответ и приветственно сделал ручкой, правда, значительно скромнее, чем она, не так откровенно, я же мужик, я знаю себе цену… И, поскольку я не Джордж Мартин, а моя книжка не «Песнь льда и пламени», красавица, естественно, пробежала мимо меня к красавцу, сидевшему за столиком у меня за спиной.

Больше всего тогда меня огорчил даже не тот факт, что я так самонадеянно ошибся. В принципе, я давно уже привык к тому, что по своей воле ко мне подходят только милиционеры и гопники. Больше всего меня огорчили те несколько бросающих в жар неловких секунд, когда незнакомка проходила мимо меня, прекрасно понимая, кому я строил свои псевдосексуальные рожицы, и в ее взгляде членораздельно читалось: «Действительно? Ты себя в зеркале-то давно последний раз видел?» И еще меня огорчил смачный звонкий поцелуй за моей спиной, настолько сочный, что он рисковал перерасти в прелюдию.

Ведь это они нарочно, мерзкие полубоги, чтобы меня позлить.

22. Страх и ненависть в Краснодаре

Как-то раз в середине двухтысячных начинающий финансовый воротила Сема поехал в командировку в Краснодар. Видимо, в тот момент в Краснодаре были внезапно обнаружены деньги: просто так Сема не поехал бы.

Как и полагается сибаритствующему помещику, Сема взял с собой свиту – меня и еще одного нашего общего друга детства Лешу Невидимку. Проживание, еду и билеты на самолет Сема нам оплатил. Хотя продавать билеты на кукурузник времен войны (первой мировой), который летал в те годы в Краснодар, со стороны авиакомпании было немилосердно: впору пассажирам доплачивать.

Мы заселились в лучшую гостиницу города. Там в душе даже водилось два вида воды, а не только холодная, моментально превращающая тебя в пломбир.

Мы переночевали и утром встретились за завтраком. Вид у друзей был смурной. Я же прекрасно выспался и сиял.

– Целую ночь названивали, – пробурчал полусонный Леша.

– Да? Тебе тоже? – подхватил Сема. – От меня только под утро отстали, когда я им сказал, что у меня во Вьетнаме все оторвало.

– А кто названивал-то? – поинтересовался я, по-прежнему сияя.

– Нехороших женщин по телефону предлагали, – смущаясь, объяснил Леша.

– Ну, почему сразу нехороших, – поправил друга Сема, но Леша зыркнул на него таким ортодоксальным взглядом (на тот момент Леша уже был женат), что Сема не рискнул продолжать.

Я сидел в прострации и намазывал масло на палец. Что же это делается, люди добрые. Этим двум клоунам до утра предлагали нехороших хороших женщин, а мне в номер вообще ни разу не позвонили. Дали выспаться называется, спасибо. Получается, мне и нехорошие женщины не светят. Даже Леше позвонили. И не один раз.

Я смотрел на Лешу исподлобья. Мне хотелось вырезать ему сердце чайной ложкой, как говорили в боевиках восьмидесятых. Она была мне больше не нужна: чай все равно теперь не полезет мне в горло.

23. Пистолет под пиджаком: минус тринадцатая жена

C моей машины украли зеркала. Возможно, мироздание таким элегантным образом намекало мне на мой нарциссизм.

Я отправился в местное ОВД писать заявление. Мне выдали талончик и сказали ждать опергруппу, с которой я должен был поехать к моей машине.

Пока я ожидал в сторонке, к окошку дежурной части подошла девушка. Она представилась дежурному адвокатом и передала ему стопку документов. Тот сказал, что выдаст ей талончик чуть позже. Девушка встала неподалеку от меня.

Я смотрел на нее как в песне – искоса, низко голову наклоня, пытаясь ничем не выдать своего интереса. От неестественного положения шеи я чуть не упал в обморок, видимо, пережав какие-то жизненно-важные сосуды. Девушка-адвокат была невероятно хороша. Тот факт, что такая потрясающая девушка вдобавок могла тебя еще и защитить, кружил голову. Хотя, возможно, голову мне кружил все-таки неудачно пережатый жизненно-важный сосуд.

В какой-то момент девушка-адвокат все же перехватила на подлете мой партизанский взгляд и спросила:

– Простите, а вы тоже талончик ждете?

Я не мог не отреагировать. По сути, она сама подставилась.

– Нет, – ответил я с металлом в голосе, – я жду опергруппу.

И я сделал характерное движение, словно поправлял под пиджаком пистолет. Пиджак на мне действительно был, в отличие от пистолета. Я хотел добавить «гражданочка», но решил, что столько Жеглова моя истинная сущность не потянет.

Девушка-адвокат с интересом разглядывала меня. А я в мечтах был уже далеко, в ее квартире, прикидывая, как бы мне снять пиджак так, чтобы она не обнаружила отсутствие пистолета.

И тут передо мной возник полицейский.

– Это у вас зеркала сняли? – спросил он.

Девушка-адвокат на заднем плане явно прислушивалась.

– Я жду опергруппу, – попытался я спасти положение, добавив еще металла в голос.

– Все, дождались, мы опергруппа, поехали к вашей машине.

Мне показалось, что девушка едва заметно улыбнулась. Все-таки эти адвокаты видят людей насквозь. Вплоть до несуществующего пистолета под пиджаком.

24. Русалочка

В какой-то момент в целой обойме друзей остался только один холостой патрон – я. Остовы моих ровесников догорали в бурьяне браков, а я летал по небу все такой же ослепительно серебрянокрылый, гордый и никому не нужный.

Женатые друзья везде таскали меня с собой. Они таскали меня в качестве передвижной декорации: им нравилось разжигать друг перед другом костры тщеславия на фоне моего мрачного лица. В моих кулисах друзья с аншлагами давали один и тот же посредственный, надо сказать, спектакль под названием «Никогда не женись». Эта фраза, произносимая обязательно с томной декадентской интонацией, формально говорилась в мою сторону, но истинным ее адресатом, конечно, были их жены.

Эти одомашненные кобели и думать не думали о моих чувствах. Ведь это только с виду я был серебрянокрыл. Но неужели они не понимали, что невелика радость парить в небесах вместе с недалекими голубями, не видевшими дальше своих хлебных крошек? Я бы нисколько не возражал, если бы меня окольцевали: не такая уж и гордая это птица – самолет. Я был и сам не прочь небрежно бросить в кого-нибудь с усталой интонацией, испуганно озираясь, как бы меня не услышала вышестоящая инстанция, беседующая с подругами: «Эх, брат, поверь мне, никогда не женись!»

И однажды я все это друзьям высказал. Мы как раз были впятером в походе: Сема и Леша Невидимка с женами и палатками плюс я, без жены и даже без подозрения на оную, не говоря уже о палатке, – к тому же, все пьяные, то есть в идеальных условиях для душераздирающего признания. Там, на фоне драматического заката, из меня вывалилось с горкой и про стакан воды в старости, и про наш древний княжеский род, который на мне прервется, и про бессмысленность накопленных мной миллиардов. По всем пунктам сильно зашкаливало. Старости с ее водами тогда еще даже не мерещилось, род наш был не таким уж и древним и, тем более, ни разу не княжеским, а мои миллиарды если и накопились, то исключительно в моей голове, не уведомив об этом банки.

Тем не менее, получилось вполне себе слезливо, с надрывом, в лучших традициях застольных песен пьяного русского мужика.

Больше других расстроился Леша. Он всегда был искренним и воспринимал мир без фотошопа. В тот вечер Леша не ложился спать дольше всех.

Проснувшись, а, точнее, очнувшись, как этот процесс обычно и выглядит с похмелья, первым делом я увидел остальных. Они сидели неровно нарисованным кружком у потухшего еще накануне костра и представляли собой жалкое зрелище, плачевнее руин древних Помпей раза в три.

– Вон. Принимай невесту, – буркнул мне мрачный Сема.

Я посмотрел туда, куда он мотнул головой. Там из прибрежного речного песка (мы разбили палатки у реки) кто-то вылепил мне женщину. Она лежала на боку топлес и, судя по тому, что ее ноги были недолеплены и представляли собой все тот же бесформенный массив песка, косила под русалку.

– Это твой сердобольный друг Леша постарался, – объяснил Сема.

На этих словах мой сердобольный друг Леша, и правда, сердобольно улыбнулся, взглянув на меня, как на смертельно больного.

Во время своих археологических экспедиций Леша проводил много времени в земле и навострился обращаться с сыпучими субстанциями: за вычетом ног изваяние было очень даже ничего себе.

– Кстати, она согласна, – не унимался Сема.

– Какой же ты придурок! – неожиданно крикнула ему в ухо жена и метнулась обратно в палатку.

– Они еще вчера поссорились, – прокомментировал Леша, также сердобольно посмотрев на этот раз на Сему, – когда ты уже спал.

– Поссорились… – задумчиво, нараспев повторил Сема и добавил, обращаясь к Леше, уже громко, явно с расчетом на то, чтобы его услышали в палатке:

– Слушай, Микеланджело, а сделай-ка ты еще одну такую же, для меня!

25. Секреты Лос-Анджелеса

Как-то раз мы с Семой одновременно оказались в Лос-Анджелесе. Оба приехали каждый по своим по делам, не вместе. Есть в этом все-таки высшая справедливость, когда двое выпускников московских подворотен встречаются в Калифорнии, на Голливудском бульваре. Мы и в Москве-то редко сталкиваемся нос к носу на улице, хотя живем по соседству, а тут, поди ж ты, Лос-Анджелес.

Закончив в тот день дела, Сема отправился гулять по городу со своими коллегами по работе. Друг попросил меня провести им импровизированную экскурсию, благо для меня это был уже не первый визит в город ангелов.

Мы праздно шатались, я что-то шелестел, все были вроде бы довольны. В конце концов, Лос-Анджелес это вам не Рим, с достопримечательностями тут туговато. В какой-то момент я вспомнил один интересный факт и поспешил поделиться им с окружающими.

– А вот здесь, ровно на этом месте, попала в аварию знаменитая американская порнозвезда Дженна Джемесон.

Семины коллеги были, как и он, банкиры, все в костюмах, а один даже в запонках. Как минимум двое после моего объявления компульсивно поправили галстуки, а один – запонки. Мне показалось, что даже по меркам чисто мужской компании это было слишком.

– А я думал, Джемесон – это такой виски, – попытался спасти ситуацию тот, что в запонках.

Банкиры пошли дальше, обходя указанное мной место, как чумное. Сема задержался. Он почесал затылок, вопросительно посмотрел куда-то в небеса и сказал так, что услышал только я:

– Да, дружище, пора тебя женить.

Глава 3. Тили-тили-тесто

1. Короткие встречи длинной жизни

Как-то раз я отдыхал за границей на море.

В один из вечеров я вышел из отеля прогуляться по берегу. Там не было ни души. Кругом стояла такая непроглядная темень, будто кто-то в одночасье обесточил весь мир. Это вообще свойство южного мрака: он настолько густой, что его можно наливать в чернильницу.

Я ушел от отеля вдоль прибоя довольно далеко.

Окрестный пейзаж с его волнами, высоким небом, звездами, обморочными пальмами был настолько сбалансирован и самодостаточен, что практически отменял мое существование. Это странное ощущение превосходило одиночество по силе: скорее оно напоминало дематериализацию, растворение в воздухе.

Чтобы проступить на сохнущей на ветру фотографии, я неожиданно для себя громко крикнул:

– Привет!

Волны продолжали бурчать что-то себе под нос. И вдруг из темноты мне в ответ прилетело:

– Привет!

Приветствие из ниоткуда прозвучало почти реально, я даже вздрогнул. Кажется, это был женский голос. Видно, ветер заговаривается, предположил я. Но на всякий случай решил перепроверить и снова закричал, наугад, как запускают по водной глади камушек:

– Привет!

– Привет! – снова ответило море женским голосом.

От неожиданности я сделал шаг назад. На ужин меня угощали какими-то подозрительными печеньями. Я начал вспоминать все, что известно о русалках и сладкоголосых сиренах.

На всякий случай я огляделся. И вдруг вдалеке, на кромке берега, заметил чью-то нечеткую фигуру. Я неуверенно пошел в ту сторону. Фигура двинулась мне навстречу.

Из темноты, практически из воздуха, на моих глазах материализовалась девушка. На ней была длинная юбка в пол, и ее ног не было видно. Казалось, незнакомка плывет над песком.

Мы остановились напротив друг друга.

– А я думаю, кто это мне отвечает, неужели море, – заговорила она со мной по-русски, – а это вы.

– Я тоже подумал про море, – признался я.

– Ну, привет, – сказала девушка и улыбнулась.

– Привет, – ответил я.

Мы неловко пожали протянутые для приветствия руки.

И в этот момент над нами брызнули первые залпы салюта. В нашем отеле запускали традиционный пятничный фейерверк.

Так я познакомился со своей будущей женой.

Интересно, сколько еще пар познакомились похоже?…

Думаю, нисколько.

Да и мы с женой так не знакомились.

Я знаю, что таких встреч, срежиссированных и выверенных по темпоритму, в природе не существует.

Когда встречаются двое, кому суждено на какое-то время прорасти друг в друга, когда на кону такие встречи в жанре ва-банк, ангелы не трубят в трубы. И время не замедляется в рапиде – оно так не умеет. И, вообще, мир не пошевелит своей толстой задницей, чтобы поприличней выстроить для двоих декорации.

Встречи масштаба всей жизни происходят между строк, когда мы перелистываем одинаковые страницы этой плохой книжки – наших будней.

Опрятные судьбы рождаются именно здесь, в неряшливости встреч, а не на подиумах под софитами.

Как-то раз мы с Семой встретились в центре, чтобы пообедать. В этот момент Семе позвонила его жена Аня, которая работала неподалеку, и он пригласил ее присоединиться к нам. Аня пришла минут через двадцать, с подружкой с работы. Та увязалась с ней за компанию.

Мы заказали. Все было довольно невкусно, и мы вчетвером выясняли, у кого невкуснее, давая друг другу попробовать.

Самозваная подружка рассказала, что вчера у нее с машины украли омыватели для фар. Мы удивлялись, кому это они понадобились. Официант, подслушавший наш разговор, вмешался и объяснил, мол, эти омыватели стоят немалых денег, поэтому их и таскают. Мало того, что он носил нам невкусную еду, этот парнишка, очевидно, вдобавок промышлял автомобильными кражами. В таком ключе мы прокомментировали его экспертную оценку.

Потом на кухне этого кафе почему-то произошло задымление, и нас попросили временно покинуть помещение. Видимо, еда не выдержала того, что с ней на той кухне делали, и решила покончить свою недолгую жизнь самосожжением.

Мы стояли перед кафе на бульваре и ждали, когда нас позовут обратно. Хотя мы почти все уже съели, расходиться не хотелось. На самозваной подружке был шарфик необычной расцветки.

Вот так я познакомился со своей будущей женой.

2. Подкаблучник

Моя жена не носит каблуков.

Крайне редко.

По сути, на моей памяти она надела каблуки всего один раз. На наше первое свидание. И этого хватило. Простая, бесхитростная наживка, но – хватило же.

Мужики все-таки примитивные создания. Как караси.

3. Пипидастры

Когда женщине нужно посмотреть, просто посмотреть, на что-то или на кого-то, я уверен, в гардеробной своей души она перебирает взгляды, как платья, в поисках подходящего.

Среди этих взглядов есть один довольно редкий, краснокнижный, который трудно описать.

Про него обычно говорят: «чертики» в глазах. Или «искорки». Или «безуминки».

Особенность этого взгляда состоит в том, что, несмотря на огромную убойную силу, он не имеет конкретного адресата. Это блуждающий взгляд, взгляд со смещенным центром тяжести. Информационной нагрузки он не несет. Такой взгляд прилетает прямо из шахты с самоцветами, из Везувия женственности.

Этот взгляд-сияние говорит о том, что там, внутри, идет какое-то брожение, игра вина.

И, хотя это взгляд не для публики, а для самой себя, и женщины его не чувствуют, как не чувствует бабочка узоров на своих распахнутых крыльях, мужчины от такого взгляда обычно краснеют. Опять же, случайные мужчины, попутчики в метро и т. д., ведь взгляд-сияние никому не адресован. Природой так задумано, что в этом случае мужчина не может не покраснеть, конечно, если его антенны по-прежнему направлены в открытый космос, и на них не сушатся носки. Это взгляд из категории «посмотрела словно прошла мимо голая». Как если бы Афродита на секундочку вышла из пены за полотенцем и шагнула обратно. Таков этот взгляд, взгляд нагишом.

Потрясающий, шедевральный, штучный взгляд, а названия ему нет. «Чертики», «искорки», «безуминки» – все это не точно.

Я страдаю, когда не могу поименовать очередной призрак, и брожу в сумерках неназванных духов, пока не подберу для них слово по размеру.

И в этом случае я тоже нашел. Все-таки не напрасны мои бессонные ночи за словарями, древними языками, герменевтикой и толкованием сновидений.

Я нашел!

«Пипидастры» – вот что у женщин в глазах при этом взгляде.

Разноцветные шевелюристые метелки, с помощью которых девушки-чирлидеры развлекают публику на стадионах.

На нашем первом свидании моя будущая жена посмотрела куда-то в сторону, в окно, поверх проводов, в кошачьи дали, и я увидел у нее в глазах пипидастры.

4. Унылое мачо

Люди в современном городе все дальше друг от друга, а столики в ресторанах – все ближе.

Не понимаю эту моду сидеть друг у друга на головах. Правда, можно поесть из тарелки соседа, если твое закончилось.

Как-то раз 14 февраля мы с женой сидели в таком хипстерском месте. Было очень вкусно и очень тесно.

За соседним столиком расположилась парочка, он и она. Фактически мы с ними ужинали вчетвером, как семейка свингеров. Их разговор был слышен до мелочей, до полувздохов и чавканья.

Я, как инженер человеческих душ, сразу понял, что у соседей первое свидание. И последнее. Потому что парень был клинически непоправим. Ремонту не подлежал. Сразу в утиль.

Я прекрасно расслышал всю его нобелевскую речь. Парня частично мог оправдать возраст, если бы ему было двенадцать. Но на глазок ему уже явно перевалило за тридцать.

– Я выскочил из-за угла и долбанул его битой. Стоит, падла. Я стрельнул из гранатомета, прямо в башку. Стоит. Тогда я охреначил его бензопилой.

После этого экзерсиса я предположил, что перед нами вовсе не свидание, а допрос в неформальной обстановке: девушка – следователь следственного комитета, а юноша – подследственный, который признается ей в преступлении. Но все оказалось еще страшнее: анти-Ромео пересказывал сюжет компьютерной игры.

– Ну, вообще-то, – произнес парень заговорщицки, как будто собирался открыть секрет на миллион в передаче Леры Кудрявцевой на канале «НТВ», – я уже нагулялся.

Аллилуйя. Я представляю, как отлегло у девушки. Она-то, бедная, думала, что он еще нет, и была готова по гроб жизни терпеть его измены, а он таки да.

Кто же тебя выгуливал, подумал я. Такого слоненка не каждый на поводке удержит. А палочку тебе швыряли? А какули за тобой в пакетик собирали? Ну, ладно, молодец, что нагулялся.

Девушка сидела на одной линии со мной, и я ее не видел. А псевдо-Ромео располагался рядом с моей женой, то есть, получается, напротив меня наискосок. Из-за близости столиков мне порой казалось, что это я сижу на свидании с парнем и что это он мне втирает весь свой просроченный крем от загара. Одним словом, эффект присутствия был практически полный.

Так вот я, не девушка и не на свидании с ним, все равно чувствовал себя неловко. До лицевого тика, настолько неловко. А недо-Ромео ничего, сидел невозмутимый и даже немного румяненький. Горячий парень, аж сам от себя раскраснелся.

14 февраля – довольно странный праздник. Очередное пугало огородное, придуманное современным обществом, чтобы воронам было откуда покаркать. Влюбленным оно не надо. Если они действительно влюблены, им вообще мало что надо, счастливчикам. И меньше всего им надо принудительно демонстрировать свою влюбленность. А невлюбленные 14 февраля – прокаженные на один день. «Вы что, не влюблены? – кричат им с пугала. – А ну-ка, немедленно бегите влюбляться! Нам все равно, хоть в черта лысого, ничего не знаем, 14 февраля все должны быть влюблены, оцветочены и завалентинены. А в остальные дни можете по-прежнему ненавидеть друг друга, мы не против».

Если бы не день всех влюбленных, не день всех этих трех человек, девушка справа от меня спокойно сидела бы дома и читала бы интересную книжку. Не такую интересную, конечно, как собеседник напротив, но у книжки есть одно очевидное преимущество – ее можно захлопнуть на любой странице.

– Бах! – крикнул якобы-Ромео.

Даже на расстоянии я почувствовал, как девушка вздрогнула. Да что там девушка – жена моя вздрогнула, чуть не выронив вилку.

– Бах! Бах! – настаивал на своем парень.

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына», – выругался я про себя.

Только не это. Юноша заговорил про охоту. Как он ходил на кабана. По телеканалу для кабанов таких придурков, как этот парень, наверное, в специальном юмористическом шоу показывают. А девушка поверила, бедняжка. И, скорее всего, уже успела про себя оплакать трагически застреленную милую волосатую свинку. И медведя. Ого! И медведя! Вот это размах у короля ржавого пикапа.

Шла сороковая минута изнасилования моего мозга. Я никак не мог протолкнуть внутрь вкуснейший десерт: он все норовил обратно. Я предложил жене закругляться. Тем более, что за весь ужин мы едва перекинулись с ней и парой слов. Под такой полет шмеля не очень-то и побеседуешь. А сверх-Ромео продолжал жужжать, ерзая на стуле своим неугомонным задом.

Я попросил счет и задумался: а вдруг это только мои фрустрации? А девушке на самом деле все нравится и, вообще, возможно, для нее это свидание века. Осторожно, под предлогом поднять якобы упавшую салфетку, я повернулся и впервые взглянул на свою соседку.

Если для нее это и было свиданием века, то, очевидно, каменного. В этот момент девушка тоже посмотрела на меня. «Помогите!» – попросила она взглядом.

Я поднялся. Взял с нашего стола недопитую бутылку шампанского. Зашел за спину супер-Ромео и долбанул его сзади по голове, как Штирлиц – Холтоффа. Парень сразу обмяк, словно злые демоны 14 февраля разом отпустили невидимые ниточки, за которые они дергали его весь вечер. Вокруг закричали.

Я поднялся. Взял жену и ушел. Увы, такие эффектные хэппи-энды бывают только в кино. Целый и невредимый Ромео Холтофф, это унылое мачо, продолжал опылять мозг беззащитной девушке. Он уже благополучно добрался до рыбалки. Затевахин недобитый.

Мы с женой ехали домой в такси по вечерней Москве. Город феерил огнями, не подозревая, сколько нечеловеческих страданий выпало в тот день на долю его жителей. Я думал о том, что надо бы законодательно запретить идиотам ходить на свидания.

Жена привалилась ко мне и дремала. Она прижалась ко мне плотнее обычного.

На нашем первом свидании много лет назад я ни слова не сказал ей ни об играх, ни о «бабах», ни об охоте. Жена до сих пор не знает, кто такой Затевахин.

Мне кажется, она наконец оценила.

5. Пьер Ришар не играет в хоккей

С юных лет меня волновали глобальные вопросы мироздания.

Например, куда люди девают носы, когда целуются. После советского фильма «Девчата» я выдохнул, что не один такой.

Или же: как девушки решают, что да, вот этому я отвечу взаимностью, а вон тот – неформат и неконвертируемая валюта.

Процесс принятия столь судьбоносного решения рисовался мне древнегреческой мистерией. Чем-то сакральным с весталками и гаданиями на внутренностях священных животных. А когда решение принято, внутри девушки начинается фестиваль индийское кино (по моей версии): там у нее все танцуют, запускают фейерверки, и ее брат, оказавшийся ее дедушкой, торжественно благословляет внучатую сестру на брак.

С другой стороны, не исключено, что на самом деле процесс выглядит до оскомины безынтересно. Один нейрон приходит к другому, почесываясь после сна, и говорит «ну че, пошли в центр удовольствия». Хотя это больше похоже на мужской мозг. Я не знаю.

Я знаю только одно: как моя жена сделала свой выбор в мою пользу. Я знаю это с точностью до секунды.

Дело было зимой. Я отправился на «коробку» во дворе перед домом поиграть в хоккей. В полной амуниции: в защите, в каске и в крагах. На эту «коробку» со всей округи традиционно стекались мужики, которые в свое время в припадке здорового образа жизни понакупили себе дорогую форму, и ее надо было где-то выгуливать, как девочкам – сумки. Не все из них умели кататься на коньках. Но на всех одинаково элегантно сидела хоккейная каска. Если стоять на месте и не двигаться, каждый мог выглядеть брутально.

Я принадлежал к числу тех немногих, кто кататься умел. Страшно сказать: я умел кататься, не опираясь на клюшку. Я был лидером команды местных хроников и пенсионеров.

В тот день к нам на «коробку» прибыла молодежь из соседнего микрорайона. Мы заранее договорились с ними о товарищеском матче. Это была наша первая совместная игра, так что соперники не представляли уровень мастерства друг друга.

Собравшиеся катались по площадке перед игрой, разминаясь и украдкой поглядывая на противника. Мы, хроники и пенсионеры, со своей стороны пошли на меленькую хитрость: всех наших ходячих хоккеистов мы живописно расставили вдоль бортика. Так они могли произвести ложное впечатление и даже напугать.

Лично я восемь лет отзанимался конькобежным спортом. Поэтому стремительно рассекал по льду, нарезая круги. Приехавшая в гости молодежь еще не знала, что из десяти бросков по воротам я мажу одиннадцать. Так что они опасливо косились в мою сторону и о чем-то перешептывались.

Закладывая очередной головокружительный вираж, я вдруг заметил, как из подъезда вышла моя жена. Точнее, моя будущая жена, тогда она ни о чем еще не догадывалась, бедняжка. Мы только-только начали встречаться и успели зайти в океаны друг друга лишь по щиколотку, не решаясь нырнуть с головой. Жена направилась в сторону магазина, но, заметив на «коробке» оживление, повернула в нашу сторону. Очевидно, она захотела посмотреть, на какой-такой хоккей ходит ее молодой человек.

Я понял, что жена сейчас наблюдает за мной, не подозревая, что в ответ я наблюдаю за ней. И решил повыпендриваться. Разогнался и помчался по площадке на космической (по нашим, пенсионным меркам) скорости. Мои старикашки в касках набекрень приободрились, расхорохорились. А гостевая молодежь как-то заметно скисла и начала пятиться к выходу.

Я – как знаменитый французский актер. Мне бы вовремя остановиться, во всех смыслах, и я был бы красавчик и хищник-сердцеед, как Ален Делон. Но я – как другой знаменитый французский актер, как Пьер Ришар. Который не умеет вовремя останавливаться, во всех смыслах.

Жена уже дошла до хоккейной площадки и с интересом следила за происходящим, стоя у бортика снаружи. И я решил добавить к своему парадному автопортрету последний решающий штрих. Любитель индийского кино и дешевых спецэффектов, я сделал рывок и на полной скорости как бы случайно повернул голову назад в сторону жены, посмотрев через плечо. Наши взгляды встретились, она мне улыбнулась, и я с мужественной грацией помахал ей рукой. И в следующую секунду врезался в противоположный бортик.

На той же самой космической скорости. Клюшка, каска и краги разлетелись в разные стороны. Я рухнул на лед, как поверженный рыцарь на средневековом турнире, трагически-неуклюже грохоча латами, и звездочки из космоса закружились перед глазами. Мои пенсионеры, стоявшие у того самого борта, от неожиданности стали падать один за другим – сработал эффект домино.

– Все понятно, – сказал капитан молодежной команды, – давайте начинать.

Вот тогда, в то самое мгновение моего позорного триумфа или триумфального позора, жена и выбрала меня раз и навсегда.

– Этого берем, – откуда-то из-под сердца шепнула жене сердобольная русская женщина, – этот без нас пропадет.

6. Богиня майонеза

Я отлично помню первый обед, который приготовила моя будущая жена. Это были покупные пельмени, обнаруженные в моей холостяцкой морозилке.

Меня сразу подкупило то, что жена вообще решилась заглянуть туда, ведь холостяцкая морозилка – это место пострашнее морга в фильмах ужасов: каких монстров там только не встретишь. Покупные пельмени выглядели виновато и всем своим растерянным видом словно сомневались в том, что они еще по-прежнему пельмени, после стольких-то лет в замке Иф. Когда их погрузили в воду, они сразу всплыли – недобрый знак. Но жена небрежно бросила в кастрюлю лавровый лист, и композиция сразу приобрела более уютный, камерный вид. С такой же элегантной небрежностью богиня Терпсихора в свое время бросила человечеству искусство танца.

В тарелку с дымящимися пельменями жена добавила майонез. Я ел, макая пельмени, распухшие в кастрюле от собственной значимости, в белоснежность майонеза, и, закатывая глаза практически до полного оборота на триста шестьдесят градусов, думал о том, что эта конкретная женщина – немножечко богиня.

Скорее всего, не из-за майонеза. Вряд ли из-за него одного.

7. Нюансы прямохождения

Я коллекционирую походки.

Не то чтобы я отрывал людям ноги и заспиртовывал их. Но я действительно запоминаю необычные походки. Походка вообще может сказать о человеке многое.

Об этом знали девочки в нашей школе. Как-то раз на перемене к нам подбежал запыхавшийся одноклассник и передал подслушанный им девчачий разговор: те договорились следить за тем, как мы ходим, потому что, по их верованиям, мужская походка выдает его манеру заниматься сексом. Гениальная теория, конечно же, на «Шнобелевку». А вот если парень, к примеру, хромает, то в этом случае что, позвольте спросить? Или, подобное тоже не редкость, спотыкается? От такого, видимо, вообще ничего хорошего ожидать не приходится… Как бы то ни было, но с того рокового дня все мальчишки в нашем классе стали передвигаться одинаково: на прямых ногах, словно роботы-паралитики. Что, от кого и, главное, зачем мы пытались скрыть, учитывая, что тогда нам, восьмиклассникам, до секса было как до луны, а некоторым и того дальше, непонятно.

Впоследствии за годы собственных наблюдений я собрал неплохую коллекцию походок. Вот некоторые самые яркие экземпляры.

Мистер Икс ходил исключительно вдоль стен, скользя по ним пальцами. При этом он отворачивался от тебя, словно уклоняясь от встречных взглядов, как Нео от пуль. Мистер Икс тем самым явно хотел избежать общения, но этот игривый отворот-поворот создавал обратное впечатление, будто он кокетничает. Мистер Икс был очень богатым человеком. Возможно, он передвигался вдоль стен, опасаясь, что у него попросят взаймы.

Мистер Игрек не шагал, а вышагивал. Высоко поднимая ноги. Его походка создавала ощущение складных ног, словно они раскладывались в нескольких местах прежде, чем ступня опускалась на землю. Мистер Игрек ходил с ястребино-поднятым подбородком. Не исключено, что когда-то он служил в ПВО, где приобрел привычку отслеживать в небе ракеты противника. Мистер Игрек отличался великаньим ростом. Существовало три варианта, чтобы привлечь его внимание: а) сломать ему колени; б) ударить в пах; в) заплакать. Мистер Игрек был самым высокомерным из всех страусов.

Но жемчужиной моей коллекции, без сомнения, является Мистер Зед.

Мистер Зед ходил без походки. Он передвигался, не передвигая ног, неслышно. Фактически – телепортировался. Как граф Дракула в фильме Копполы. Вот ты стоишь безмятежно, беседуешь с кем-то и вдруг чувствуешь в районе своего затылка холодок. Можно не оборачиваться. Ты точно знаешь, что Мистер Зед уже там, у тебя за спиной. И в тот момент ты способен думать только об одном: не слишком ли сексуально пульсирует артерия на твоей шее.

В примерах выше фигурируют исключительно мужские походки. Возможно, потому что женские ноги аномальны сами по себе, и при наблюдении за женскими походками в моем мозгу обычно что-то нештатно щелкает, в результате чего аналитические способности мгновенно отключаются.

Была, правда, на моей памяти у одной знакомой необычная походка. У девушки были потрясающие ноги, но при этом она чуть-чуть косолапила, и подобный диссонанс меня завораживал.

Это девушку и сгубило: она стала моей женой.

8. Первая брачная ночь Робокопа

Первый герцог Пруссии А́льбрехт Бранденбу́рг-Ансбахский стоял посреди кирхи замка Фишхаузен на собственной свадьбе и страшно потел. Он потел не от страха: герцог не боялся жениться. На нем громоздились многоэтажные свадебные латы, не пропускавшие воздуха. Даже забрало рыцарского шлема было опущено, как того требовали правила церемонии. Из-за этого упавшего забрала герцог нервничал, отчего потел еще больше: он боялся, что коварные царедворцы подсунут ему какую-нибудь самозванку, а не его красавицу Доротею.

Красавица Доротея, урожденная Голштинская-Брандербургская, двадцатидвухлетняя старуха в платье до подбородка, поравнялась с цельнометаллическим женихом.

– И хорошо, что забрало опущено, – подумала Доротея, – не видно его косоглазия.

Церемония началась. Из-за косоглазия герцог никак не мог сфокусироваться на прорези в шлеме. Его оруженосец, добрый старик Дитрих, служивший еще его отцу, стоял позади. Он незаметно гладил герцога по латам. Своим чутким многострадальным сердцем старик улавливал малейшие вибрации.

– Бедный, бедный мальчик, – думал старик Дитрих, – как Робокоп.

Старик Дитрих был ясновидцем и предвидел будущее, в том числе – несуществующего пока кинематографа.

– Вот ведь угораздило меня. А́льбрехт Бранденбу́рг-Ансбахский, что за тарабарское имя, – думала Доротея, урожденная Голштинская-Брандербургская.

На той свадьбе вообще все очень много думали. Грузины еще не изобрели тамаду, и отвлекать людей от мыслей было некому.

Наконец клятвы повисли в воздухе невидимыми печатями. Молодожены направились наверх, в опочивальню герцога.

В опочивальне Доротея красиво легла на брачное ложе и сказала:

– Я вся горю.

Так ее научила говорить кормилица. На древнепрусском это звучит очень сексуально. Но мы с вами, хилые потомки, не знаем древнепрусского, поэтому придется довольствоваться отечественными генериками.

– Я иду к тебе, – пробубнил через забрало герцог.

Но он не шел. Потому что старик Дитрих никак не мог разоблачить герцога из лат, а этот ритуал входил в его непосредственные обязанности как оруженосца.

– Заело, шеф, – сокрушался старик, любивший вставлять странные словечки из своих видений.

Латы были только что из химчистки. Возможно, именно по этой причине хрустящие свежестью крепления не поддавались.

Позвали слесаря, местного, из замка. Как и всякий слесарь во все времена, тот пришел сильно пьяным.

– Там уже празднуют вовсю, – недовольно ворчал слесарь.

Слесарь провозился возле герцога минут двадцать, но максимум, что он смог сделать, это поднять забрало. Герцог смотрел в себя. От нервного перенапряжения его косоглазие стало невыносимым.

– Ах, опустите обратно, – хотела было воскликнуть Доротея, но, как девушка воспитанная, воздержалась.

Старик Дитрих и слесарь стояли перед упакованным герцогом и синхронно чесали затылки.

– Ну, что я могу сказать, – задумчиво произнес слесарь, обращаясь к старику Дитриху, – хотите, спереди вырежу ему технологическое отверстие?

И с этими словами он достал из-за спины гигантские ножницы по металлу, невесть откуда взявшиеся в шестнадцатом веке. Герцог инстинктивно прикрыл свой пах железными перчатками.

– Ты чего, шельмец, он же тебе не шпроты, – решительно возразил старик Дитрих.

Доротея перестала вся гореть, встала из красивой позы и взяла с полки томик Овидия, «Ars amandi» (у герцога была потрясающая библиотека, девять тысяч титулов).

– Разогреюсь пока, – объяснила собравшимся Доротея, показав на Овидия.

Она вернулась в постель и раскрыла книгу.

– Если сроки имеют значение, а в этом случае они, очевидно, имеют значение, – поправился слесарь, заметив внезапно побагровевшее в гневе лицо герцога, – я вижу лишь одно разумное решение: скинуть его сиятельство с башни для механического разоблачения из оных лат.

Пьяные слесари в Древней Пруссии всегда изъяснялись высокопарно.

Герцог, в железобетонных ступнях которого от пота уже образовалось два маленьких озера, в знак согласия кивнул.

Старик Дитрих и слесарь взяли герцога с двух сторон за латы и, размахнувшись, выкинули его через бойницу в башне.

Внизу раздался нехороший лязг. Старик Дитрих и слесарь выглянули наружу.

Напротив башни на площади гуляла веселая толпа. Народ праздновал бракосочетание любимого герцога.

Гуляющая толпа обступила тело беспомощно распростертого рыцаря. Его упаковка была не нарушена. Лишь в одном месте слегка погнулся шлем. Герцог внутри жалобно простонал.

– Ишь ты, прямо Кощей Бессмертный, – по-доброму поглумился над работодателем старик Дитрих и добавил: – При папашке-то его, Фридрихе, умели вещи делать, чистый металл, никакого ГМО.

– Ну, видимо, это надолго, – меланхолически произнесла Доротея, снова покинула брачное ложе и вернулась туда с полным собранием сочинений Софокла.

В те годы оно еще не было утрачено.

И чего только не приснится молодожену, обчитавшемуся на ночь исторической литературы для снятия мандража, накануне собственной свадьбы.

9. Один день из жизни супругов времен ведической Руси

После женитьбы я стал много читать. И не книги об экзорцизме, как делают некоторые несчастливые мужья. Поскольку у нас с женой все было плюс минус happily ever after, я стал много читать фейсбука, чтобы узнать, как можно осчастливить жену еще чуточку больше. Ведь брак парадоксальным образом начинается с хэппи-энда – со свадьбы, и после свадьбы, как известно, все сказки умолкают. Так что все, что нам, их героям, остается – это экспериментировать с дозировкой счастья.

Однажды утром (а день вроде бы обещал быть несложным) я прочел у кого-то в ленте примерно следующее (в точности я не запомнил, память моментально заблокировала травмирующий опыт): на ведической Руси у супругов существовала традиция – в шестицу отдавать чад на сторону, оставаться наедине в палатах и день напролет миловаться для достижения в отношениях лада. Конец цитаты и здравого смысла.

После «на ведической Руси у супругов» можно было уже не читать, я мазохист, знаю. Мне вообще кажется, что любимую жену «супругой» не назовут. «Супруга» больше подходит для транспаранта, который на демонстрации маскулинности мужчина несет высоко над головой, показывая всем вокруг, какой он хороший муж (простите, супруг). Слово «миловаться» автор написал всеми большими буквами – МИЛОВАТЬСЯ, как будто маленькими было недостаточно страшно.

Видимо, под этой словесной вакханалией подразумевался этакий старинный семейный тимбилдинг, сессия у семейного психолога без семейного психолога, где вместо семейного психолога – русская печка, на фоне которой и происходит тимбилдинг.

Между тем, картинка в голове вспыхивает яркая, реалистичная, так что тогда я прямо воочию увидел этот день из жизни супругов ведической Руси.

– Не лепо ли ны бяшет, мать, начати нам миловаться. А ну-ка чада, дуйте-ка в садик к Арине Родионовне, не мешайте праотцам. Ушли, однако. Приступаем к милованию.

– Чего с тобой миловаться, ендовочник. Один глум от тебя, жизнь моя юдолище.

– Лиха же ты блядословить, дщерь стремная. Сама-то. Едино во «Вконтакте» епистолии строчишь.

– Заткни забрало, вертухай. Хочь бы на колобка наскреб по сусекам, все одно сидишь седло просиживаешь, на гуслях бренчишь.

– Аз есмь гусляр аки от Рюрика повелось! Одно брашно у тебя на уме, отродье кикиморы, а супружник твой втуне в бане потиральца не допросится.

– Что собрался потирать-то, мать сыра земля, пимпочку свою, что ли? Высоко о своем пердимонокле мнишь.

– Ах ты, лядина! Да ты своей крамолой любой курвиметр поломаешь. Ужо тебе, а ну – очи долу!

– …

– Положь таганок! Ай! Положь чапельник! Ай! Положь коромысло! Ай! Положь корыто! Ай! Положь печку!

– Эй, заполошные! Это Арина Родионовна. Я чад ваших возвертаю, вечерняя зорька ужо. Кончай уже миловаться, ироды, вон, палаты на всю ведическую Русь трещат.

10. Женское счастье

– А это цветок «женское счастье», – сказала жена, не без некоторого вызова.

Она привезла его в наш общий дом в первый же день, когда мы съехались и стали жить вместе.

Однажды мы ждали в гости ее маму. И, как назло, цветок «женское счастье» вдруг захандрил, поник, начал клевать носом, бледнеть и беспорядочно валяться по горшку. На нем вскочили какие-то волдыри или шишки, в общем, я не цветочный венеролог, я не знаю.

Я должен был спрогнозировать масштаб грядущей катастрофы и спросил у жены, как бы невзначай:

– А твоя мама разбирается в цветах?

– Еще бы, – ответила жена, – в сто раз лучше меня.

Стало быть, название «женское счастье» теще прекрасно известно, это как минимум, рассуждал я про себя, сгрызая ногти до фаланг пальцев в темную безлунную ночь перед рассветом накануне приезда тещи.

А утром я вскочил раньше жены и вылил в горшок этого мерзавца две лейки воды.

– Только попробуй сдохнуть, сволочь, – прошептал я «женскому счастью».

Я где-то читал, что цветы нас понимают.

Теща приехала ближе к вечеру. Завертелась суета приветствий, приема подарков, банок, склянок, блинов, пирожков, и вдруг теща воскликнула:

– Ух ты, какое у вас «женское счастье» красивое!

Я выглянул из-за тещиной спины. Цветок стоял весь белый от лепестков: из венерических шишек вылупились роскошные бутоны.

Сволочь меня услышала.

11. Ты мое сердце

На день рождения тещи я решил сделать ей сюрприз, и во время застолья включил в Apple Music ее любимого Стаса Михайлова.

Теща вздрогнула от того, что ниоткуда, буквально с потолка, внезапно запел ее любимый Стас Михайлов, а Apple Music – от того, что у него внутри оказался Стас Михайлов. Вообще у меня к Стасу Михайлову нет никакого предвзятого отношения. Хотя злые языки и поговаривают, что Стас Михайлов – это не исполнитель, а вирус… У меня это скорее авторская леность, из-за которой я использую затасканный мем в поисках дешевой популярности. А как известно, мелочность мотивов не остается безнаказанной…

Мы прослушали одну песню Стаса Михайлова, ту самую, которая длится три часа и которую он поет на всех своих концертах. Это не Metallica, конечно (на мгновение я представил Джеймса Хэтфилда с золотой цепью на груди в обнимку с Ваенгой), но ради любимой тещи можно потерпеть три часа «Моего сердца из чистого золота».

На следующий день я сидел в приемной одного непростого стоматологического центра в ожидании приема. Я из поколения советских детей, чей кариес лечили отбойным молотком, поэтому зубных врачей побаиваюсь и считаю, что чем дороже, тем качественнее (очередное заблуждение глупого XXI века). Людей в приемной было немало, несмотря на дороговизну, а может, как раз благодаря. И люди эти подобрались все больше непростые, с челюстями по цене квартиры, а к некоторым даже были приставлены телохранители для охраны квартир во рту.

И тут от нервного напряжения я запел. Видимо, психика решила стравить немного стресса через плохо захлопнутый рот. Запел я то, что накануне автоматически записалось на подкорку, заменив собой часть мозга. Никогда еще под готическими сводами непростой стоматологии с подлинниками Рембрандта на стенах не звучала столь божественная мелодия:

Ты мое сердце из чистого золота,

И я спасу тебя от холода.

Я заткнулся только тогда, когда мне показалось, что женщина напротив сделала своему охраннику знак, чтобы тот меня пристрелил.

12. Властелин колец

Спустя месяц после своей свадьбы я пришел к Семе на день рождения. Жена по каким-то причинам не смогла пойти и отпустила меня с миром одного.

Сема праздновал в модном клубе. На той вечеринке меня со всех сторон закидали вопросами о моей женитьбе. Как, мол, мне в новом статусе. Превратилась ли уже карета в тыкву, сколько раз в день жена меня выгуливает и приучен ли я к лотку.

Я заливался, как соловей. Про то, что брак – это прекрасно, что я еще не сдох, а мне уже подают стакан воды, что раньше от моего нытья даже попугаи в клетке вешались, а жена ничего, терпит.

Сема от моих историй только кривился. Он вообще человек желчный, мизантропического склада, повышенной докторхаусности, плюс еще женился раньше меня. Я светился, как фонарь под глазом, заметно и вызывающе. Сема ничего не мог мне противопоставить, разве что ударить.

Я настолько переполнился эмоциями и компотом из айвы, что отлучился в туалет.

По возвращении я продолжил славить Гименея, размахивая руками. Когда моя ладонь в очередной раз пролетала перед моим лицом по традиционному эмоциональному маршруту из никуда в никуда, я внезапно обнаружил, что на пальце нет обручального кольца.

А в начале вечеринки оно точно было, факт: я еще прилюдно демонстрировал его в ответ на чью-то реплику, что придурков в ЗАГС не пускают.

Мы обшарили весь клуб. На всякий случай мы даже обшарили парковку перед клубом. Безрезультатно.

Я страшно расстроился. Ведь я очень суеверен, словно меня воспитали мохнатые древляне в дремучем лесу. Мне уже чудился некий жгучий красавец, до поры сокрытый в недрах клубной толпы, который наденет потерянное мной кольцо, и моя жена убежит, простоволосая, к нему в ночи, повинуясь власти артефакта. И это еще хорошо, если жгучий красавец. А то ведь может и Голлум какой-нибудь плешивый попасться.

Через некоторое время мои мрачные мысли прервал Сема. Он протянул мне руку помощи. Буквально. На протянутой руке Семы лежало мое кольцо.

Тусовка облепила Сему, галдя, где же он его нашел.

– Да так, – ответил Сема и как-то странно посмотрел на меня, – под батарею вон в том углу закатилось.

Тусовка рукоплескала ему и поздравляла меня. А я стоял в задумчивости.

Когда Сема странно взглянул на меня, моя память начала проясняться.

Я смутно припомнил, как во время посещения мужского туалета в этом клубе полчаса назад испугался, что кольцо может соскользнуть с пальца в унитаз. А затем я уже совершено точно вспомнил, будто воочию увидел, как в кабинке снял кольцо с пальца и положил его на какую-то мраморную полочку в стене. Где его благополучно и оставил.

Я робко, по-пингвинячьи, подступил к Семе и, наклонившись к нему, шепотом спросил:

– Как? Как ты догадался?

Так же тихо и деликатно мой желчный друг ответил:

– Ну, милый мой, где еще может забыть обручальное кольцо человек, который три часа без остановки поет дифирамбы институту брака? Естественно, только в сортире!

13. Кольценосец

Аня, Семина жена, и Варя, Лешина, после моей женитьбы взяли надо мной шефство. Из всей компании я женился последним, и они почему-то решили, что их помощь мне понадобится.

Как-то раз они заметили на моем пальце обручальное кольцо, которое я обычно не ношу.

– Чего вдруг? – спросила Варя.

– Ну…

– Так-так-так… – присоединилась Аня.

Аня – профессиональный психолог. А у них, у психологов, «так-так-так» звучит всегда угрожающе.

Я понял, что придется отвечать.

– Понимаете, я сегодня иду в такое место, где будет много женщин и где я…

– Так-так-так-так… – сказала Аня на один «так» больше.

– …где я могу оказаться востребованным, что ли. Поэтому я и надеваю кольцо, чтобы… ну, это…

– Вроде знака «кирпич», типа проезд запрещен, – подсказала Варя.

– Или как в транспорте – места для инвалидов с детьми не занимать, – добавила Аня.

А потом они переглянулись и синхронно вздохнули.

– Какие они все-таки придурки, – диагностировала Аня.

– Не то слово, – согласилась Варя.

Интуиция подсказывала мне, что в эти «они» я тоже вхожу.

Затем девушки одновременно повернулись ко мне, и я вжал голову в плечи.

– Значит так, кольценосец, ты сильно недооцениваешь нас, женщин, – сказала Аня, – мы, женщины, сильные. Можешь спокойно заносить в помещение свою харизму, мы выдержим.

– Да? – зачем-то переспросил я с облегчением, чем окончательно закопал себя.

– Поверь, – поддержала подругу Варя и положила свою руку поверх моей, чтобы я спокойно принял то, что она собиралась мне открыть, – в тебе, конечно, есть что-то, но это никого не убьет.

Я вопросительно посмотрел на Аню.

– Без вариантов, – подтвердила она, – согласна, в тебе есть изюминка, но в таких делах нужна полноценная виноградная гроздь. Так что снимай кольцо, не насилуй палец.

14. Красавица и чудовище

Однажды мы с женой случайно выяснили, что оба ходили на мюзикл «Красавица и чудовище» примерно в одно и то же время, еще когда не были знакомы друг с другом, то есть теоретически могли оказаться на одном спектакле.

– Представляешь, ты была там и не подозревала, что твой принц сидит в зале, – сказал я что-то настолько романтическое, что сам чуть не зашелся в слезах.

– Принц был на сцене, – поправила меня жена, – а в зале сидело мое чудовище.

15. Старик и море

У меня из мужских достоинств – только он. В смысле – живот. Ни татуировок, ни бицепсов, ни мотоцикла. Поэтому я отчаянно хватаюсь за любые атрибуты мужественности.

Когда в первый год моего брака родственник жены в деревне позвал меня на рыбалку, я сразу согласился. Решил зарекомендовать себя как адский мужик сразу у несколько целевых аудиторий: и у жены, и у ее родственников, и у всей деревни.

У меня был опыт рыбалки. Тогда я поймал огромную щуку. Буквально голыми руками. В планшете. Мы с моим сыном Артемом играли в пруд.

Я догадывался, что этот опыт у местных лютых рыбаков мне не зачтется. Поэтому почти всю ночь читал «Старик и море» – единственную книжку о рыбной ловле, которая нашлась в нашем деревенском доме.

Рано утром за мной заехали. Через полчаса мы уже выгружались у тихого живописного водоема, не подозревавшего, что я приехал его тотально обезрыбить. Я вроде бы даже слышал, как на самом дне рыбы слезно прощались с семьями.

Родственник жены с тремя товарищами развернули на берегу целое рыболовецкое хозяйство. Удочки всех видов и размеров, ящички со снастями, мешочки с наживками, держатели, стульчики. Честно говоря, я рассчитывал, что мы по-быстрому закинем динамит в пруд и пораньше вернемся домой. Приготовления моих спутников обещали нудное тухлое времяпрепровождение.

Мне выдали удочку с поплавком. Как я понял, в их иерархии это было что-то вроде ученических палочек в ресторане суши. У остальных рыбаков поплавков не было. Они вешали на удочки какие-то странные орудия рыбьих пыток: трезубцы, металлические сферы, колокольчики и так далее. Один рыбак, сам похожий на рыбу, уплыл на резиновой лодке куда-то в камыши.

И вот шоу началось. Первые три червяка, которых я насадил на крючок, до воды не долетели. Они срывались еще на берегу во время моих неуклюжих забросов. Я начал опасаться, что другие рыбаки заподозрят во мне зоозащитника, который таким неказистым образом спасает животных от гибели. Но они не заподозрили. Родственник отнял у меня удочку, насадил червяка и закинул. На всякий случай – подальше от всех остальных, в сторонку.

Ну, что я могу сказать. На свете есть только одна вещь скучнее рыбной ловли. Это керлинг.

Клева не было. И клево не было, и клева не было. Ни у меня (что объяснимо), ни у заслуженных рыбаков всея Руси.

На третьем часу неподвижного сиденья у воды (что и представляет собой рыбалка без клева) я проголодался. Вроде бы нам должны были собрать с собой перекус. Я порылся в наших запасах и нашел в небольшом тазике кекс. Наверное, его накануне испекла теща. Кекс сильно раскрошился, видимо, по дороге, от тряски. Но запах был потрясающий, ванильно-медовый. Я поставил таз себе на колени и начал потихоньку хомячить из него десерт.

Родственник жены периодически как-то странно поглядывал в мою сторону. Я решил, что он осуждает меня за столичную вялость и нежелание бороться за рекордный улов. Но меня это не волновало. Я наконец нашел смысл в этом бессмысленном отрезке своей жизни и продолжал самозабвенно наворачивать из тазика.

И вот рыбалка закончилась. Никто ничего не поймал.

Когда мы вернулись в деревню, родственник зашел в дом раньше меня, а я замешкался на крыльце.

– Ну, поймали что-нибудь? – услышал я голос жены в глубине коридора.

– Мужа твоего, придурка, поймали, – недовольно буркнул родственник.

Я замер на крыльце, подслушивая.

– Как это? – озадаченно спросила жена.

– Целый таз с рыбьим прикормом сожрал, гад. И так не ловилось ни фига.

– Как сожрал? Он же горький, наверное.

– Не, он сладкий, медом пахнет. Там крупы разные с ароматизаторами.

Я начал инстинктивно пятиться назад от надвигающегося позора.

– А, тогда понятно, – попыталась спасти мою репутацию жена, – он у нас такой сладкоежка. Ну, а чего же ты его не остановил, когда заметил?

Вот молодец, женщина. Правильный вопрос. Не я придурок, а они. Не уберегли москвича.

– Да я решил, ты его не кормишь совсем. Пусть, думаю, мужик оторвется. Червяков не сожрал – и на том спасибо.

Через пару дней родственник с друзьями отправился на охоту. Их машина со свистом пронеслась мимо нашего дома, без намека на остановку.

Понимаю.

С таким аппетитом некормленый я на охоте легко мог всю их дичь живьем сожрать.

Глава 4. Муж с пробегом

1. Династический брак

Все, что нужно знать о моем браке, в одной мизансцене.

Я – у телевизора, смотрю церемонию бракосочетания принца Гарри и Меган Маркл.

Жена – в ванной, ремонтирует тумбочку, раскуроченную сыном Артемом.

– Какое красивое платье! – восклицаю я слезливо, сморкаясь в платочек.

– Какая удобная отвертка! – доносится из ванной голос жены.

2. Сто восемьдесят градусов

Снегопады были такие, что моя машина во дворе превратилась в сугроб. Из сугроба торчали лишь боковые зеркала. Я взял лопату, спустился вниз и начал откапывать. На парковке справа и слева от моей машины громоздились такие же сугробики на колесах.

Я откапывал машину следующим образом: загребал лопатой снег около переднего колеса (я припарковался капотом к проезжей части), затем в узком проходе между своим и соседним авто пятился спиной назад с лопатой наперевес по направлению к снежной куче в центре двора и затем резким движением опрокидывал лопату через себя. Как если бы Майкл Джордан забрасывал трехочковый, стоя к кольцу задом. Получалось эффектно, но не слишком эффективно: во время исполнения трехочкового слэм-данка половина снега с лопаты высыпалась мне за шиворот. После этого я возвращался к переднему колесу, загружал на лопату новую порцию и снова пятился задом, балансируя, как канатоходец.

Когда сверху на моей шапке образовался солидный сугроб, конечно, не такой грандиозный, как тот, что в центре двора, раздался телефонный звонок. Я его ожидал. Странно, что он не поступил раньше. Я нисколько не сомневался, что жена наблюдает за мной из окна: разве она может пропустить такое эпическое зрелище как собственный муж в разгар хозяйственной деятельности.

– А не легче ли повернуться на сто восемьдесят градусов и ходить лицом вперед? Разве так не удобнее? – спросила жена по телефону.

Сто восемьдесят градусов…Все эти термины из высшей математики…За годы брака жена так и не сумела привыкнуть к тому, что я – поэт, поэт до кончиков ногтей, поэт в каждом своем поступке, включая прозаическую уборку снега.

Женитьба – это когда у тебя не осталось твоего законного мужского права на идиотизм. Только логика, только гармония.

3. Мой кумир Келли Северайд

Плохо, конечно, когда твоя жена – бесчувственный чурбан, в то время как ты – чувственный чурбан.

Моя жена не рыдает над сериалами. Я же – наоборот. В нашей семье на этом пункте гендерные роли жестко реверсированы (как и на некоторых других, впрочем). И это именно я периодически утешаюсь в ее объятьях после очередной несправедливости в чьих-то придуманных судьбах. Жена объятий не размыкает, но сочувствует весьма формально.

У меня есть одна особенно болезненная тема – личная жизнь Келли Северайда из сериала Chicago Fire. Порой мне даже кажется, что я женат на этом Северайде, а не на жене. Меня в нем восхищает все, особенно мотоцикл. На контрасте. Я-то и с велосипеда падаю.

У Северайда – сложная личная жизнь. Статус «все сложно» писан с него. В сериале у него амплуа бабника, но мы-то, зрители, понимаем, что это он просто так страдает.

У Северайда все сложно буквально в каждой серии, соответственно, каждый мой вечер. И каждый вечер я прибегаю к жене выплакиваться в жилетку, точнее, в халат (вечер).

Возможно, за это время у нее просто накипело, я не исключаю. Но однажды она плюнула мне в душу. С разбега.

В той серии Келли Северайда одновременно бросили все его тридцать три женщины. И он остался один со своим мотоциклом. Я устремился к жене с заломленными руками.

– Знаешь, о чем я давно хотела тебя спросить, – вместо контейнирования ответила на мои стенания жена, – а почему у него имя женское – Келли?

И едва я успел схватиться рукой за грудь (свою), в которой уже зияла свежая душевная рана, как жена добила меня контрольным в наболевшее:

– И вообще, немудрено, что его все бабы бросили – он же страшный.

Я был вынужден присесть на пол. Это Келли Северайд страшный? Услада очей моих, ролевая модель и кумир, под которого я каждое утро отпускаю легкую небритость? Брэд Питт в третьей степени, помноженный на Джеральда Батлера?

С другой стороны, хорошо, что у нас с женой вкусы в отношении мужиков разные. А то еще не поделим кого-нибудь. В жизни чего только не бывает.

4. Хорошая жена

У меня есть проблема: я разговариваю с телевизором. Не со всеми каналами, так что ничего страшного. В сущности, вообще не с каналами. Я разговариваю с телевизором только во время одного сериала – «Касл».

Однажды я разорался, когда у жены в гостях были подружки. Я сидел в гостиной один, а они расположились на кухне. Неловкая ситуация, но я понял это слишком поздно. Я приглушил у телевизора громкость и прислушался. Мне, конечно, конец – в глазах ее подружек я теперь полный фрик, ни один пиарщик не взялся бы сейчас за спасение моей репутации.

– На кого это он там кричит? – спросил на кухне кто-то.

– А, не обращайте внимания. Видимо, Беккет в очередной раз отказала Каслу.

Хорошая жена, как лечащий врач – знает о тебе все и без анализов.

5. Эксперименты над людьми

Жена частенько проводит надо мной нечеловеческие эксперименты.

Начинает смотреть по телевизору очередную неразбавленную муть, какой-нибудь жалостливый сериал про сложную женскую долю, а потом на середине бросает и уходит укладывать ребенка или шуршать по хозяйству.

А я вынужден досматривать. Я не могу перестать. Это как начать лопать пузыри на полиэтиленовой пленке…

Однажды я, как дура, слопал под такой сериал целое ведро мороженого, а потом распускал сопли и даже местами нюни.

Надеюсь, от холодного, а не потому, что тот столичный подонок не признал своего ребенка и позволил невесте уехать обратно в маленький город.

6. Этот день

Я знал, что однажды этот день наступит. Я готовился, но оказался не готов. Как вообще можно подготовиться к концу света?

Даже в глазах потемнело. Мир сразу стал черно-белым, как в плохом неперематываемом сне. Голуби за окном разом превратились в ворон. Все вокруг каркало и шелестело черным. Это был тупик, депо, обрыв. Я закончил смотреть «Касла».

Сериал, в который я практически переехал. Я бывал там чаще, чем в реальности. Я смотрел его ночами напролет: современные онлайн-кинотеатры – зло. Меня всегда было легко впечатлить – просто покажите пистолет и красивую девушку.

Жена гладила меня по голове. Я был безутешен.

– Представляешь, даже в глазах потемнело, – признался я ей.

– Это я в комнате свет выключила, тебя не заметила, прости, – ответила она.

– Как теперь жить, любимая? – спросил я ее (вдруг она знает).

– Ну, хорошо, – сказала жена, – я сделаю это.

– Что сделаешь? – не понял я.

– Мне будет очень непросто, но я сделаю это ради тебя, – сосредоточенно продолжала жена, не слыша меня.

– Что будет непросто?

– Я посмотрю с тобой «Касла» с первой серии.

Еще неделю назад, когда я понял, что за пару ночей прикончу последний сезон, я начал умолять жену об этом: дать мне второй шанс, вернуть меня в Эдем, помочь взойти на Эверест дважды – посмотреть со мной «Касла» с первой серии. Жена категорически отказывалась, ведь этот сериал уже однажды надолго разлучил ее с мужем. Плюс она терпеть не может Натана Филлиона.

– Постой, но ты же терпеть не можешь Натана Филлиона.

– Да, я же говорю, будет непросто. Но я сделаю это ради тебя.

Жена помолчала, вспоминая о чем-то, и добавила:

– Ты же смотрел со мной «Дикого ангела». Наверное, это и есть любовь.

7. Первобытный рык

В сериале «Табу» герой Тома Харди издает специфический горловой звук, словно тихий рык. Им он выражает широкий спектр эмоций: от элементарного «да» до сложносочиненных конструкций типа любовь-ненависть.

Звучит жутко сексуально. Мой локатор по дефолту настроен на другой пол, но и он ловит эти вибрации. Хотя кто знает, на что этот мой локатор теперь настроен… Мне кажется, он уже в маразме и давно на постоянной связи с инопланетянами.

Одним словом, я решил взять тихий рык Тома Харди себе на вооружение.

И когда жена в очередной раз предложила мне одну из своих сомнительных авантюр, я ответил ей рыком Тома Харди, означающим отказ, помноженный на возмущение. От первобытного ужаса у меня у самого по спине побежали мурашки.

– Ты рыгнул что ли? – возмутилась жена. – Фу, прекрати немедленно.

Похоже, для фирменного рыка Тома Харди во мне не хватает сущего пустяка – Тома Харди.

8. Колобок

На женщинах потрясающе смотрятся зимние шапки. У жены есть несколько, и я прошу ее надевать их даже в квартире. Она, правда, отказывается.

А вот на мне шапки не смотрятся. Никакие, разве что резиновая для плавания. У меня лицо круглое и глупое, как у Колобка. Колобок в зимней шапке – такое не каждое воображение сдюжит. Хотя Колобок в плавательной шапке – это вообще адище, конец моды.

Когда я надеваю зимнюю шапку, жена говорит, что я слишком открываю лоб и пытается натянуть шапку ниже. Максимально ниже. До плеч. Мне кажется, лоб – это просто предлог. А на самом деле она просто хочет полностью спрятать под шапкой моего Колобка.

9. Ведьма

Каждое утро, умываясь в ванной и глядя на свое сексуальное, брутальное, энергичное, точеное, играющее мышцами тело, я думаю:

– Нет, не того Рамазотти Эросом назвали.

А потом заходит жена и говорит:

– Чего живот втянул, лопнешь.

И – мгновенное превращение – передо мной снова рыхлый помятый я.

Недаром в народе говорят, что все бабы – ведьмы.

10. Бабушкин свитер

Инстаграм заставил людей чаще смотреться в зеркало. Даже тех, кто понятия не имел, где в их доме зеркало. Даже тех, от чьих отражений зеркало трескалось.

У меня с зеркалом что-то личное: я никогда не любил в него смотреться. Теперь я использую в качестве зеркала жену: если замечаю в ее глазах ужас, переодеваюсь.

Но однажды я купил себе свитер. Он стоил очень дорого, словно его связала бабушка Билла Гейтса. Свитер был мне очень к лицу. Начнем с того, что, едва я его надел, у меня впервые за долгие годы, собственно, проступило лицо. Но жена покупку не одобрила. Сказала, что свитер – бабушкин (откуда она узнала про бабушку Билла Гейтса?) и меня старит.

Я же не мог оторваться от зеркала. У меня с зеркалом был медовый месяц. Я вертелся, как Наташа Ростова перед балом.

Я выгуливал свитер полгода. Мы с ним (со свитером) ходили по Москве иконой стиля, и я вызывающе, назло жене, смотрел на девушек. В какой-то момент девушки стали переходить на другую сторону улицы: на дворе стоял июль месяц. Я потел, но был абсолютно счастлив.

А потом в одной из серий первого сезона «Друзей» я увидел на Джо точно такой же свитер. Словно тот свитер, который носил я, сняли непосредственно с Джо после съемок той самой серии.

Первый сезон сериала «Друзья», то есть 1994 год. И – да, да, да! – мы подводим итог нашей телевикторины, и главный приз получает телезрительница из Москвы за правильный ответ – «бабушкин свитер»!

11. Качок

Как-то раз мы с женой сидели на кухне, и я внезапно впал в лирическое настроение.

– Скажи, – спрашиваю, – а увлеклась бы ты мной еще сильнее, если бы я накачался?

– Чем накачался? – отвечает. – Пивом? Ты же не пьешь.

Какая все-таки приземленная прозаическая женщина.

А гантелями и штангой я не могу накачаться, что ли, вообще без шансов?

12. Лошадь в летах

Предновогодняя подарочная суета. Пишу жене по WhatsApp, радостный до жути.

– Я нашел Артему лошадь в летах!

Хотел написать «в латах», эту лошадь в латах из набора солдатиков я давно искал по разным сайтам, но подлый автокоррект исправил.

– Лошадь в летах ты себе оставь – вы найдете общий язык, – отвечает жена.

Я знал, что просто так она это не оставит.

13. Шагреневая кожа

Выстиранная одежда – как шагреневая кожа. Бальзак был человек полный и знал толк в метафорах.

Какая же это мука – натягивать только что выстиранные джинсы, скрипя булками. При этом булки ни в чем не виноваты. Они-то, в отличие от тебя, воздерживались от ночных перекусов, а тут такое вероломство: и скрип, и свисание телес.

– Ну, какого фига! – кричу я жене из полунатянутых штанин, ставших вдруг такими враждебными. – Я же просил тебя не стирать эти джинсы!

– А я и не стирала, – отвечает жена к удивлению моих свисающих телес.

14. Вепрь

Тем утром я проснулся на супружеском ложе от того, что на меня смотрела жена.

«Или убить хочет, или любуется», – промелькнуло стремглав в голове.

Никаких колюще-режущих предметов в руках у жены не наблюдалось, так что оставался второй вариант.

А чего, спрашивается, любоваться, я спозаранку тот еще сморщенный чернослив. Да и в другое время дня тоже.

– У тебя на губе запекшаяся кровь, – сказала жена.

А я накануне играл в футбол. И мне довольно сильно попали мячом в лицо. Точнее, не то чтобы «попали». Я сам себе попал. От меня в меня же и отскочило – такой вот я альтернативный Месси.

Но кровь остается кровью. Мои легкие наполнились воздухом, расправились на внутреннем ветру – прямо простыня между домами в Неаполе, а не легкие. Я немедленно ощутил себя брутальным, раненым зверем, вепрем, например. Мужик!

– А нет, это варенье, – уточнила жена, поскоблив мою губу.

А я накануне еще и варенья на ночь поел. Земляничного.

Вепрь съежился и стал похож на поросенка. Розового.

15. Любимое лицо

Разговариваем с женой по «Скайпу». Они с Артемом на отдыхе, в деревне.

– Ой, – возмущается жена, – сынок твой – ужасный хулиган стал. И таааак на тебя похож. Чуть что не по его, сразу делает такое противное лицо. Как у тебя прямо.

Я перебиваю.

– «Как у меня» – ты имеешь в виду, противное, как у меня в детстве, или противное, как у меня сейчас, не пойму чего-то?

– Противное, как у тебя в детстве, конечно, – отвечает жена, – как на тех твоих детских фотографиях, которые твоя мама показывала.

А у меня действительно на многих детских фотографиях противное недовольное лицо.

Жена некоторое время смотрит на меня пристально сквозь «Скайп» и добавляет:

– Ну, и как сейчас у тебя.

Любовь в семье – это главное.

16. Муха

Шрамы украшают мужчину. Но не каждый мужчина украшает свои шрамы.

Как говорят в боевиках: мне не нужен этот боец, весь в шрамах. Лучше найдите мне того, кто их на нем оставил.

А вот в моем случае искать не надо. Ни в коем случае.

Например, у меня есть ожог. Но я никого не спасал при пожаре. Я заснул в деревенской бане и упал с полки на печку. Упав, не проснулся. «Упав, не проснулся» – хороший слоган на футболку, кстати. Меня разбудили товарищи, сидевшие на других полках, после того как один из них принюхался и спросил: а что, уже начали жарить шашлык?

Также у меня имеется небольшой шрам над бровью. А ведь я не защищал девушку от хулиганов. Во время игры в любительский хоккей я ехал вперед, глядя назад. «Я ехал вперед, глядя назад» – вторая удачная надпись для футболки, дарю.

А еще однажды я получил страшное увечье. На пальце. И вновь я ничего не тушил и никого не спасал. И даже этим пальчиком никому не грозил. Все дело в том, что я подрался с мухой. Сонной. Предвесенней. Она летала по кухне над моим ужином, едва не падая ко мне в тарелку, и я с ней зарубился. В итоге я ударился рукой о кухонный стол и залил полквартиры зеленкой. Два флакона зеленки на три капельки крови – вот подлинно мужской рецепт от мужественного мачо.

Муха, к слову, не пострадала. На следующий день жена видела ее спящей на подоконнике. О чем не преминула немедленно мне сообщить.

17. Вечер комплиментов

Моя жена – женщина суровая. А тут вдруг прилетел от нее комплимент.

Сказала, что я похож на какого-то киногероя. Но она не помнит, на кого именно.

Пока жена сидела и вспоминала, я блаженно терялся в догадках.

Брюс Уиллис, наверное. Нет, скорее всего Джейсон Стэтхэм, он ей нравится. Ну, не Брэд же Питт, в самом деле, это уже будет явная лесть.

– А, – говорит она, – вспомнила. Ты похож на одного из Братьев Гавс.

Это такие мультяшные персонажи, непоправимо мультяшные.

Весь остаток вечера я грыз ногти, гадая, на которого из них я все-таки похож. Ведь Братьев Гавс было трое. И ни один не Брэд Питт, мягко говоря.

18. Непростительные нежности

Как-то раз мы с женой и тещей пили на кухне чай. Все втроем раскрасневшиеся, добродушные, счастливые. Такая лубочная картинка. И тут жена, поднявшись из-за стола за свежеиспеченными булочками, наступила мне на ногу.

– Осторожней, косолапое чудовище, – сказал я ей.

Хотел сказать «осторожней, любимая», а получилось немного иначе.

На мой взгляд, достаточно близко по смыслу. Ну, должны же жена с тещей были понять, что у меня это от нежности вырвалось. Я ведь не виноват, что нежность моя – типично мужская, неуклюжая.

Они вроде бы так и поняли, мы все втроем посмеялись и продолжили чаепитие.

Только вот показалось мне, будто жена вонзила в булочку зубы глубже, чем обычно. А теща почему-то несколько раз брала в руки нож, хотя ничего такого, что можно было им намазать на булочку, на столе я не заметил.

Я ушел спать пораньше. Даже демонстративно сказал вслух «спокойной ночи».

А сам лежал с открытыми глазами и слушал, как жена с тещей продолжали мило хихикать за стеной на кухне.

Главное, думал я, не заснуть. В голове помимо моей воли всплывали сцены из гоголевского «Вия». Держись, Хома, держись, бормотал я себе под нос, вцепившись в простыню.

Знаем мы истинную цену этим хиханькам: небось, между постановочными взрывами хохота шепотом обсуждают, как одна будет держать меня за ноги, а другая душить подушкой.

Естественно: некоторые нежности не прощаются.

19. Фей-крестный

Перед Новым годом при входе в наш парк установили гигантскую карету с четверкой лошадей из золотой проволоки, унизанной огоньками светодиодов. Я предложил жене сфотографировать ее на этом романтичном фоне. Как будто она Золушка. У нас в семье за романтику отвечаю я. Фей-крестный.

Жена встала рядом с каретой, и я снял ее на телефон. Какой же я все-таки молодец, закатывал я глаза, умею создать близким людям праздничное настроение буквально из воздуха.

Жена взяла у меня телефон, чтобы посмотреть фото.

– Молодец, спасибо, – сказала жена, и я просиял, – жопа лошади и я.

20. Разница в возрасте

– Ты не знаешь, в какой день пенсию выдают? – спросила меня жена.

Ну да, я старше нее, чего скрывать. Но ведь не настолько же. И зачем так неэлегантно, грубо и топорно меня троллить?

Потом, конечно, выяснилось, что ей надо в «Сбербанк», и она хотела понять, когда там бывает много пенсионеров, чтобы не попасть в час-пик.

Но осадок остался.

21. Жена ипохондрика

Утро рабочего дня. За окном серым серо. Кости ломит, спал плохо. Перед выходом на улицу я присел на диван передохнуть. День начался слишком резко. И отдых я вполне заслужил: как-никак зубки почистил и бровки умыл.

Эх, возраст, возраст, свалился ты на меня, как нетрезвый сосед в поезде с верхней полки. Что ж поделать, ладно, пора идти.

Я поднялся с дивана, сделал шаг и вдруг почувствовал: сыпется из меня сзади что-то. Я сделал следующий: точно сыпется, какой-то мелкой трухой. Я судорожно подставил ладонь под себя, трясу задом: натурально сыпется!

– Ну, что у тебя на этот раз?

Оставаясь все так же враскорячку с рукой под днищем, я поднял глаза: в дверях гостиной стояла жена, руки в боки.

– Ты не поверишь, – затараторил я, заикаясь, – из меня, похоже, песок сыпется. В натуре. Ты только не смейся.

И ведь действительно страшно мне, необъяснимое рядом, я уже живенько так представил, как меня показывают у Малышевой на «Первом канале» в рубрике «Наши неизлечимые гости».

– Да поздно уже над тобой смеяться, – грустно ответила жена, – это не песок, а крошки от печенья. Артем утром там печенье раскрошил, а ты сел как всегда, не глядя. Иди уже на работу.

И вздохнула – устало так, обреченно, как только жены ипохондриков умеют.

22. Гамлет средней полосы

Иногда я дребезжу. В некоторых местах моя крыша прилагает неплотно. В такие моменты мысли у меня беспросветны, как два часа ночи.

Зачем эти будни, думаю я. К чему все эти «Ша» и «Бэ», которые нам каждый день показывают, как у окулиста?

Мокнет сирень, сидит на ветке птица. Небо стекленеет, словно кто-то навел на нас лорнет. И только человек не может смириться с собственным эхом.

– Ты чего? – спрашивает жена, идущая по дачной дорожке к дому.

– Моя жизнь бессмысленна.

– А, понятно. На-ка, прореди пионы.

Не перевелись еще жены на Руси. На каждого Гамлета средней полосы у них найдется спасительная тяпка.

23. Бездна

– Так быстро все заканчивается, – меланхолически замечает жена.

– Жизнь? – спрашиваю я.

– Нет, кофе.

Хорошо, что в нашей паре бездной по голове ушиблен только я. Две бездны ни одна семья не потянет.

24. Погоня

Как человек интеллектуального склада, к своим сорока я оброс заметной щетиной разных фобий.

Одна из них – боязнь полиции. И ладно я находился бы в розыске. А то абсолютно беспочвенно.

Как и всякая фобия, она порой толкает меня на иррациональные поступки.

Однажды мы с женой ехали на машине из Москвы в деревню. Я был за рулем и отпилил уже километров шестьсот. Трасса пустая, я летел скорее не по ней, а над ней. Впереди тащилась старая «буханка». А нормальному пацану снижаться со 160 км/ч до 60 – это же в падлу, еще голова закружится. И я совершил маневр имени Зигзага МакКряка: почти не снижая скорости, обошел буханку слева по второй попутной выделенной полосе-карману, с которой разрешен только поворот налево. И, едва завершив запрещенный правилами обгон, я сразу увидел ЕЕ. Нет, не голосующую Анджелину Джоли. Машину ГИБДД на обочине.

Я не стал дожидаться, когда оттуда выскочат добры молодцы и застрелят меня в спину на взлете. От страха и даже немного от ужаса я ударил по тормозам и с жутким прожигом остановился у полицейской машины, как вкопанный. Я решил, что явка с повинной мне зачтется, и меня не повесят тут же на ближайшей березе.

Я сидел, белый как мел, вцепившись скрюченными пальчиками в руль. Мимо проплыла буханка, и мне показалось, что водитель попытался на ходу высунуться через пассажирское окно, чтобы получше меня рассмотреть.

– Ну, и чего мы стоим, – услышал я спокойный голос жены справа, с пассажирского сиденья.

«Вот ведь феназепам-girl, вечно на расслабоне, – взбесился я про себя, – тут ее мужику вышак ломится, а ей фиолетово».

– Только сейчас не начинай, – прошипел я, хрустнув фалангами на руле. Кажется, я сломал себе палец.

– Через секунду инспектор подойдет, мало не покажется, – добавил я как можно более зловеще, чтобы утянуть суженую за собой на дно паники.

– Инспектор не подойдет, – вяло заметила жена, зевнув.

– Это почему это? – фальцетом взвизгнул я.

– Потому что это муляж, – невозмутимо ответила жена.

Дело в том, что в некоторых регионах ГИБДД расставляет по обочинам трасс картонные цветные муляжи полицейских машин. Естественно, я про это прекрасно знал и еще в свое время глумился на теми «лохами», на которых рассчитан этот дешевый трюк.

Я выдохнул, мужественно унял дрожь в коленках и тихонько тронулся. Не умом (умом я уже давно и благополучно), а вперед. От греха подальше.

Потому что с моей подержанной кармой из картонной полицейской машины вполне мог выйти настоящий инспектор.

25. Поэзия и проза

У людей искусства существует профессиональная мнительность.

Певцы боятся лишиться голоса, музыканты – сломать руку, художники – стать дальтониками.

Писатели боятся потерять дар речи.

Этот страх исписаться роднит меня с писателями. Про все остальное не уверен, но это у нас точно общее.

Фобия, что тебе свыше отпущено лимитированное количество слов и однажды твои слова закончатся, приходит к человеку с первой написанной строчкой.

Я не испытываю никаких иллюзий относительно так называемого вдохновения. Лично я видел вдохновение вживую лишь однажды, когда наш дворовой алкаш дядя Митя вдохновенно пел «Таганку».

Мне не открываются порталы. Тексты не приходят ко мне во сне, отредактированные ангелами, со всеми запятыми. Я не слышу голосов. Последнее даже неплохо, пожалуй.

Моя Муза – это такая сварливая теща, которая время от времени выносит мне мозг, бормоча что-то себе под нос. Она ходит в бигуди, и у нее крикливый вороний голос. И еще золотые зубы, обязательно. Я стараюсь не обращать внимания на ее ворчание, но рано или поздно, как интеллигентный человек, начинаю прислушиваться. Так рождаются тексты.

На самом деле я не знаю, как выглядят сварливые тещи. Мне повезло: моя теща прекрасный человек, и я ее обожаю. Поэтому мои представления о сварливых тещах несколько карикатурны.

И вот эта писательская мнительность порой толкает меня на странные поступки.

Однажды мне показалось, что некая фраза, которую я написал накануне, недостаточно хороша. Это предположение ошпарило меня изнутри кипятком.

Я начал ходить взад-вперед по комнате и вслух на разные лады произносить эту строчку:

– В ночи кричала птица, как потерявшийся ребенок.

Я то выкрикивал ее под стать той самой птице, то шептал, то проговаривал нараспев.

Так-то ничего страшного, слегка сорвался с резьбы, со всеми бывает.

Проблема заключалась в том, что я исполнял этот номер в спальне посреди ночи, вскочив с кровати в холодном поту.

Не прошло и минуты, как я услышал из темноты заспанный голос жены:

– Совсем трехнулся, старый. На месте твой ребенок, сходи проверь.

Как хорошо, когда в жизни поэта есть проза.

В поэтическом тумане без спасительных островков прозы никак нельзя – заблудишься.

26. Зимнее утро

Зимняя сказка!

Взглянув однажды утром в окно, я, вдохновленный снегом, решил создать жене романтическое настроение.

Я пришел к ней на кухню сияющий и сам какой-то ослепительно белый и принялся декламировать «Мороз и солнце, день чудесный».

Я декламировал, а жена слушала, отмывая кастрюлю в раковине на кухне, и тихонько улыбалась:

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Кастрюля выскользнула из рук жены и с грохотом упала на дно раковины.

– Что ядрам пролетать мешало? – уточнила жена.

А я не знаю что. Я всегда в этом месте почему-то с Пушкина на Лермонтова сбиваюсь.

Жена продолжила тереть непослушную кастрюлю уже без тени романтики, озадаченная.

27. С точки зрения жены

Пансионат в Подмосковье. Я пришел на массаж.

Мне выдали одноразовые тапочки и одноразовые трусы. Дизайнерской мысли в них было ровно ноль: одноразовые тапочки своей бесформенностью больше напоминали одноразовые трусы. Я не сразу смог все это правильно надеть, сначала перепутав одно с другим.

Облачившись, я лег на массажный стол и принялся предвкушать негу и даже дрему.

Главное, думал я, не заснуть.

Массажист что-то говорил, но я его не слушал. В мой полусон просачивались разрозненные слова. Мастер спорта. Золото. Борец. Плач. Бред какой-то. Бессмыслица. И вдруг все реплики мгновенно связались воедино. Это случилось в тот момент, когда моя мышца благополучно оторвалась от кости.

– Однажды один паренек, борец, мастер спорта, чуть не заплакал, когда я его к соревнованиям готовил. И ничего, потом золото взял.

Поздравляю, дружище, сказал я себе, твой тщедушный окорочок сейчас в руках профессионального спортивного массажиста.

Он мне нажимал на такие места, я так извивался, что пару раз увидел собственную попу перед своим лицом…

Я возвращался после массажа в свой номер, шатаясь и прикладываясь к стенам, как звезда порнофильмов после ударных съемок не в самом активном амплуа.

Жена встретила меня вопросом, все ли у меня в порядке.

– Да, – ответил я и попытался улыбнуться.

Вместо этого перемассированное лицо неуклюже съехало куда-то вбок.

– Ну-ну, – ответила жена и смерила меня с ног до головы подозрительным взглядом.

Я оглядел себя.

Я стоял перед ней с одноразовыми тапочками в одной руке и одноразовыми трусами в другой.

28. Барские замашки

У меня есть барские замашки. Я бы сказал, что это просто замашки, но жена настаивает на «барских». В частности, я предпочитаю ездить в поезде в купе СВ.

Эту «барскую» замашку я объясняю жене следующим образом: в купе СВ высока вероятность встретить интересного человека. А мне, как писателю, это чрезвычайно важно. Ведь интересные люди под ногами не валяются. Точнее, валяются, конечно, но обычно они при этом настолько не вяжут лыка, что ничего толкового рассказать о себе не могут.

Возможно, отсылка к интересным людям и не главная причина, почему я выбираю СВ. Не исключено даже, что это вообще не причина, а настоящее объяснение – это моя интровертированность с прожилками мизантропии. Я и так-то боюсь людей, а уж спать с незнакомыми индивидами в замкнутом пространстве для меня и вовсе полный ахтунг. Но как признаться жене в том, что я боюсь людей? Она же тоже человек, вдруг воспримет это слишком лично, на свой счет.

Удивительно, но в какой-то момент мне неожиданно удалось ее убедить. Это случилось после того, как однажды мне в СВ, и правда, попался интересный дядька. Я ехал в деревню, где отдыхала семья, а он – в большой город неподалеку. Профессор, доктор наук, педагог, бизнесмен, спортсмен, одним словом, он собрал в своей личности все ништяки. До самого утра он читал мне вслух наизусть Пушкина. Это было прекрасно, где-то с часу до двух ночи. Потом Пушкин в столь концентрированном виде стал несколько утомлять, особенно, когда я осознал, что дядька знает «Графа Нулина» целиком. В любом случае, мой спутник-эрудит выгодно отличался от большинства попутчиков с их пресными разговорами за жизнь или стоическим молчанием. Помимо декламации стихов мы с профессором много говорили о литературе, и он постоянно, к месту и не к месту, вставлял фразочку «и всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет». Хотя эта строка универсальна настолько, что она даже в ссору между двумя алкашами ляжет идеально.

Так вот, когда я в подробностях рассказал об этой поездке жене, она пожала плечами и успокоилась.

Есть в женском покое что-то поэтическое, как в словосочетании «дремлющий вулкан». Жена успокоилась, но не забыла. Так обычно и начинается большинство семейных саг, а не со «все счастливые семьи…»

Через какое-то время после той моей поездки, довольно, кстати, продолжительное время, так что я уже и забыл о ней, мы с женой сидели в нашей деревне, будучи на очередном отдыхе. Я маскулинно дремал, она листала местную газету.

– Ха, – сказала жена.

Обычно такое «ха» не предвещает ничего хорошего, особенно если после него следует театральная пауза.

– Как там твоего профессора звали? – спросила жена.

– Какого профессора?

Жена посмотрела на меня поверх газеты так, что газета начала тлеть. Пришлось экстренно вспоминать и про поезд, и про стихи, и про профессора. Я назвал жене его фамилию.

Она встряхнула газету и прочла вслух:

– Профессор [она назвала фамилию моего попутчика] оказался на скамье подсудимых по обвинению в мошенничестве.

– Мало ли однофамильцев, фамилия-то распространенная, – вякнул я.

Фамилия, к слову, была не очень распространенная, вроде бы там даже фигурировал твердый знак.

– В своем обращении к суду, – невозмутимо продолжила читать жена, – подсудимый цитировал стихи. В частности, он заявил, что «всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет».

По стилистике это была такая немножко провинциальная журналистка, с кучей ненужных деталей и словами вроде «неволя».

Я хотел было в свое оправдание упомянуть одного генерала МВД, с которым я однажды ехал в СВ. Но он тогда так нажрался, что я подумал, а может, не стоит. Вдруг и с ним не все гладко, и никакой он и не генерал вовсе, а всего лишь прапорщик. Просто очень толстый и старый.

29. Граф де Ля Фер на целине

В деревне меня редко просят поработать в огороде – щадят мою поэтичную натуру.

Но тут подошло время сбора картошки, а это ритуал священный. Жена обратилась ко мне с просьбой снизойти до них, до крестьян.

Первые четыре картофелины дались мне легко. Я бы даже сказал, что это был триумф. А дальше дело пошло туго. Поясница впервые за долгие годы осознала, что она у меня есть, и сильно озадачилась. Голова стала тяжелой, и вовсе не от идей, бедра затряслись. Когда картошка начала мне подмигивать, я не выдержал.

– За что все это мне, кандидату наук, – сказал я вслух.

Сказал самому себе, поскольку вокруг меня, кроме картошки, никаких форм жизни не было, а потребность высказаться была.

Я, автор нескольких книг и одной научной монографии, человек, читавший Платона и блаженного Августина в подлиннике, стою раком на целине, как Брежнев!

Но тут я устыдился, и мне даже стало дурно.

– Тоже мне, граф де Ля Фер! – воскликнул я в сердцах. – Деревенские старухи как миленькие корячатся, а этот блаженный Брежнев нос воротит, тьфу, противно!

Отчитав себя таким образом, я продолжил честный труд во славу тещи, так как это был ее огород.

А вечером за чаем жена пересказала мне свой разговор с соседкой, которая, как оказалось, в тот день на соседнем участке собирала картошку одновременно со мной:

– Какой хороший у тебя мужик. Сам с собой поругался, тебе и делать ничего не надо. Экономно.

30. Труп в грядке с укропом

У нашего соседа в деревне, двадцатилетнего Ромика, внезапно образовалась девушка.

Ничего не предвещало. Ромик жил в покосившемся доме с дворняжкой и наглым котом, и до комплекта ему не хватало только коровы и злого почтальона.

Девушка у Ромика появилась в пятницу в сумерках. Я услышал за забором их голоса. Забор у нас глухой, а ковырять дырку было уже поздно, так что мне пришлось по-старушечьи подслушивать. Ромик с девушкой много шутили, смеялись и говорили друг другу все эти великие глупости, которые делает великими человек рядом.

В девять вечера они ушли в дом и больше не вернулись (я прождал их под забором час). Свет они не включали (иначе сирень над забором была бы подсвечена). Версия со сном следствием отвергается сразу же: в девять вечера в нашей деревне ложатся спать только Артем и я.

И лучшей в мире доро́гой, до первой утренней птицы, меня этой ночью мчала атласная кобылица[1]. Точнее не меня, а соседа. Меня уже давно кобылицы не мчат – меня укачивает.

Следующим утром я первым делом спрятался за шторой у окна нашей спальни на втором этаже, откуда участок Ромика виден как на ладони (накануне я не решился подняться сюда – боялся пропустить в их курлыканьи что-то важное).

Ромик появился довольно скоро, слишком бодрый для бессонной ночи (или же эти молодые все так по утрам выглядят, а я просто забыл). Потом на крыльцо вышла дворняга, за ней кот. Девушки не было. Я проторчал у занавески не меньше часа, как давеча под забором. Я понимал, что вероятность появления вчерашней девушки на крыльце с каждой минутой уменьшается, и гораздо более вероятным становится появление на крыльце коровы или злого почтальона.

Но куда она делась? Уехала посреди ночи? Ушла к незнакомым соседям? Полдня я поднимался на второй этаж к занавеске: девушка так и не появилась. Вариантов не оставалось, я ведь не какой-нибудь там непрофессиональный истерик: у меня за спиной восемь сезонов детектива «Касл».

Я решил посвятить жену в дело о «Деревенской резне», как я его про себя назвал. Я подготавливал ее и так настойчиво повторял, чтобы она не волновалась, что она разволновалась.

Жена выслушала мою версию, в которой фигурировал закопанный в грядке с укропом труп.

– Вызываем полицию? – спросил я, закончив.

– Врача.

– Кому?

– Тебе. Девушка вчера у Ромика действительно была, но только в телефоне. Он с ней по громкой связи разговаривал. Я из спальни видела.

И мне вдруг стало так жалко его, честно спящего в пустом доме.

Хотя для трупа в грядке с укропом такой финал, безусловно, к лучшему.

31. Столб

В семь лет я врезался на велосипеде в фонарный столб. Я ехал, глядя назад через плечо. Спереди, в отличие от сзади, было не интересно, но оказалось, что головой назад я передвигаюсь плохо.

С тех пор и началось: всякие стихи и прочие аномалии.

Как-то раз мы с женой приехали в гости к моим родителям во двор моего детства, и я показал ей тот злополучный столб. С ним случилось что-то ужасное. Я никогда не думал, что столбы умеют стареть. Но мой постарел. Покосился, проржавел, запаршивел и, я бы даже сказал, облетел. Желтоватый фонарь подслеповато слезился. Мне даже на мгновение стало его жалко, как заклятого врага, которого переехало время. Многолетняя ненависть отступила.

– Вот, тот самый столб… – сказал я жене философски (историю про мое падение она знала наизусть). – Смотри, как жутко он выглядит. Это ему наказание за меня.

– Ну, как бы то ни было, свое дело он сделал, – ответила жена, как мне показалось, невпопад.

– В смысле?

– В смысле, ты сейчас ненамного лучше него выглядишь, – объяснилась добрая женщина.

А я был небрит, чего жена очень не любит и каждый раз пытается меня перевоспитать. И моя многолетняя ненависть к столбу снова вернулась.

32. Семейный Хэллоуин

Я Хэллоуин не праздную (в нашей жизни и так хватает вурдалаков), поэтому вечером 31 октября я пошел не в клуб, а в ванную. Мои уже спали, я заперся, зашторился, пустил воду и, как в детстве, представил себя на берегу горной реки (вопрос, что делает голый москвич на берегу горной реки, оставим за скобками). Так я расслабляюсь. Как умею. На «Мальчишник в Вегасе» не тянет, но мне хватает.

Горные реки, особенно если лежишь рядом с ними в ванне, имеют свойство убаюкивать. Я задремал.

Вдруг под дверью раздался истошный крик. В любом другом случае я взял бы это в кавычки, но на сей раз я услышал именно его – истошный крик. И едва я успел подумать, что это все мне приснилось, истошный крик повторился. Это как если бы я за несколько секунд посмотрел сразу оба фильма – и «Крик», и «Крик 2».

Нештатная ситуация для невротика – все равно что свет, включенный посреди ночи на кухне с тараканами. Мои мысли разбежались в разные стороны. Спросонья я решил, что это Артем проснулся и пришел под дверь, чтобы меня разыграть. Потом я отнес этот звук на счет водопровода, но при всем уважении к ЖКХ, даже с их выдающимися способностями они не смогут извлечь из своих труб ничего подобного. Наконец я пришел к самому очевидному из всех панических выводов: это хэллоуинская нечисть.

Я почувствовал себя точь-в точь как Ватсон в фильме «Собака Баскервилей», моментально протрезвел, хотя и так был трезв, и пожалел, что рядом со мной в ванне нет Михалкова.

Я взял в одну руку вантуз, в другую дезодорант жены (мой мне показался недостаточно ядреным) и, обмотавшись полотенцем, как римский легионер, распахнул дверь ванной и бросился на врага.

– Ай! – подпрыгнула от неожиданности жена.

– Ты чего под дверью орешь? – спросил я, заикаясь.

– Да это не я, это кот. Объелся шерсти, вот его и тошнит. Я встала посмотреть. Он же всегда так у нас орет перед этим, забыл, что ли.

На заднем плане в некрасивой позе застыл грустный кот.

– Погоди, а кто разрешил тебе брать мой дезодорант?

Какой хороший и правильный вопрос, дорогая. Благодаря ему мне теперь не придется объяснять, почему у меня в руке вантуз.

33. Всегда-всегда

Мы с женой укладываем Артема. Артем включил свой генератор мимишности на максимум. Ведь известно, что перед сном в воздухе порхают самые нежные нежности.

– Папа, а ты всегда-всегда будешь меня любить?

– Да, всегда-всегда.

– И я всегда-всегда. А когда мы с тобой поженимся?

– Нам не надо жениться, сынок, мы же и так любим друг друга.

– Вот сейчас не поняла, – сказала жена.

О, боги. Трубадуры, менестрели и куртуазные маньеристы, помогите, пропадаю!

34. Кроссовки

Мода прошла мимо меня. И не просто прошла – гневно посмотрела вслед. Если бы правила приличия позволяли, я бы выходил в свет, завернувшись в штору, как патриций.

У меня есть только одна слабость – обувь. Гуманитариям всегда не просто ходить по земле, поэтому обувь приобретает сакральное значение.

Однажды я купил в Америке кроссовки, свет очей моих. Я на них молился, это было чистое идолопоклонство. Начиная с того, что целый месяц после покупки я их не носил. Кроссовки стояли в шкафу на расчищенной специально для них полочке и сияли. Кроссовки были настолько хороши, что я всерьез подумывал развестись с женой и жениться на них. Жена что- то заподозрила и кроссовки возненавидела.

Она относилась к ним чересчур предвзято. Например, запрещала мне носить их с костюмом, ходить в них в душ и отмечать в ресторане день их покупки. Пока кроссовки выглядели похожими на кроссовки, они оставались в относительной безопасности. Но на шестой год кроссовки стали сдавать. Ничего серьезного – отклеилась подошва, а спереди вылезли два пальца, как у Волка в «Ну, погоди!». И тогда я впервые услышал от жены эти страшные слова:

– Я их выброшу.

Я сглупил, конечно. Еще тогда, сразу после покупки, мне нужно было отвести жену с моими кроссовками к семейному психологу, и мы бы все решили.

А теперь ей уже ничего не объяснить. Выбросить кроссовки. Это же все равно что выбросить старую собаку, прожившую у тебя много лет. Которая бегала с тобой по утрам (немного не про меня, но для жалостливого эффекта пусть будет), встречала у порога, виляя шнурками, даже когда ты изменял ей с ботинками, всегда была там, где ты ее накануне оставил.

Однажды я пришел домой и с порога все понял. Сердце заколотилось.

– Где кроссовки?

– Я предупреждала.

А я как раз накануне закрепил оторванную подошву скотчем. У нас были такие планы…

– Им же всего пять, – заламывал я руки, – что они видели в жизни?

Весь вечер я просматривал свои старые фотографии, на которых на мне были кроссовки. Я вспоминал места, куда мы ездили вместе. Конечно, я не рассказал жене о главной причине своей фрустрации – о Джордже. Так звали американского продавца в спортивном магазине, который мне эти кроссовки продал.

Он подошел ко мне ровно в тот момент, когда мы с моими будущими кроссовками переглядывались под романтическую музыку, звучащую только для нас двоих в моей голове. Продавец Джордж признался мне, что это его любимая модель и что он сам присматривается к ней уже несколько месяцев, но у него пока не хватает на нее денег. После этих слов Джорджа к ценнику словно прибавили нолик. Я вцепился в кроссовки и собирался купить их не глядя, утверждая, что мне подойдет абсолютно любой размер. Через десять минут я уже стоял в дверях магазина с заветной коробкой в руках, и мы с Джорджем обнимались. Он говорил красивые слова. Как мне потом рассказали знающие люди, продавцы в Америке – беспринципные профессионалы.

В свою первую ночь без кроссовок я спал неспокойно, метался по кровати. Мне казалось, что я и вовсе не спал, а только проваривался в какие-то черные дыры. Проснувшись, я обнаружил две вещи: одеяло, свернутое в трубочку, и кроссовки у кровати. Правда, скотча на них не было. Но подошва больше не болталась – ее пришили.

– А кто такой Джордж? – спрашивала жена.

Я гладил кроссовки и не отвечал.

– И почему во сне ты просил у него прощения? В чем ты его предал?

Я снова ничего не мог ответить жене, потому что в тот момент мысленно разговаривал с Джорджем:

– Не волнуйся, Джордж. Все-таки нам с тобой повезло. Нам повезло, что перед тем, как я нашел такие потрясающие кроссовки, я нашел такую потрясающую жену.

Глава 5. Джуд Лоу обиделся

1. Дихлофос

У каждого есть слепые пятна.

Это то место, где, по нашему мнению, в окружении цветущих садов гордо возвышается готический замок, а на самом деле – пустырь с колючками, по которому летает клочок газеты.

У меня таким слепым пятном всю жизнь был пунктик о том, что ссориться с девушками нужно исключительно в переписке. Никаких разговоров.

Скорее всего, это связано с моей нездоровой страстью к беллетристике. Для графомана нет ничего заманчивей, чем сочинять прямо поверх живого человека.

В доисторические времена я ухитрялся ссориться с девушками даже по пейджеру.

А уж смс, аськи, мессенджеры – это вообще виагра для кролика.

Сколько раз я сидел в полумраке комнаты в три часа ночи и грыз ногти, снова и снова перечитывая чье-то сообщение: «Видеть тебя больше не могу, придурок». «Похоже, она меня все-таки любит, – наматывал сопли на кулак мой воспаленный мозг, – в противном случае, она бы написала: “Видеть тебя больше не могу, урод”».

Когда мы с женой первый раз попытались крупно поссориться, я был в командировке. Я тут же привычно включил онегинскую Татьяну «я к вам пишу, чего же боле». Принялся витийствовать. И даже немножко ворожить. Зашелестел толковыми словарями. Начал пространную переписку, одним словом.

Но был немедленно прерван. Причем в довольно грубой форме.

Жена сразу же позвонила мне и сказала:

– Чего ты там мямлишь в своем «Вайбере», давай поговорим.

Поссориться не удалось.

Твоя половина – это тот человек, который сумел подобрать правильный дихлофос к твоим тараканам.

2. Джуд Лоу обиделся

В первый год брака каждый уважающий себя муж путает брак с цирком и начинает дрессировать жену. В нем просыпаются братья Запашные, сразу оба.

Лично я пытался дрессировать жену обсессивно-компульсивными обидами. Есть такое древнее мужское поверье, что обидами можно выправить русло реки под названием «жена». Река не соглашалась, как и положено реке, и текла в своем направлении.

Однажды я обиделся на жену прямо перед сном и демонстративно ушел ночевать в другую комнату на диван. Демонстративно – по моим, мужским меркам. Мне показалось, что унесенной с собой во мрак подушки вполне достаточно для демонстрации. Но, как оказалось, женщины не чувствительны к нашим тонким мужским вибрациям. Вот если бы я в тот вечер унес кровать, это бы, пожалуй, заметили.

По моей десятибалльной шкале обидчивости это была твердая десятка. То есть как если бы не я, а Джуд Лоу ушел спать на диван. Не меньше.

Поначалу я прислушивался к тишине, ожидая отчаянных шлепков босых пяток в ночи. Но никто не спешил за мной. Вода на кухне заунывно капала из крана китайской пыткой.

Я дал жене еще часик – на то, чтобы проснуться в холодном поту, испугаться до полусмерти отсутствию мужа, покаяться и приползти простоволосой ко мне на поклон. На кухне в кране уже давно заткнулась истеричка вода, а жены все никак не приползало.

Я лег на диване калачиком, надеясь разжалобить невидимые силы матриархата. Возможно, я периодически дремал.

Под утро я не выдержал: шумно вернулся в спальню и громогласно швырнул свою подушку на ее законное место, а следом амплитудно прыгнул сам. Жена приподняла спросонья голову и заспанно спросила:

– Ты чего так долго? В туалет вставал, что ли?

В туалет… Восемь часов меня не было, восемь часов! Восемь часов спущено точно в тот туалет.

Джуд Лоу такого бы не потерпел.

3. Блэкаут

Если бы Карлсон был женат, во время семейных ссор жена наверняка кричала бы ему: «Заткни свое жужжало!»

Когда мы с женой ссоримся, то можем наговорить друг другу лишнего. Вообще-то, в этом и состоит смысл ссоры – наговорить друг другу лишнего. Вряд ли найдутся двое, которые ссорятся по заранее установленному регламенту. Значит, договорились, давай я тебя обвиню вот в этом, но только не в том, а ты меня назови вот так, но ни в коем случае не этак.

Когда мы с женой ссоримся, мы похожи на двух дворняжек в подворотне. Мы же их лая не понимаем, а они тоже наверняка налаивают друг на друга лишнего. Да любые двое в ссоре похожи на дворняжек. Никакого благородства. Даже у благородных.

Удивительно, как по мере нарастания агрессии один за другим отключаются сектора мозга. Я, например, чувствую, как во время ссоры у меня в голове кварталами вырубают свет.

Зато можно доссориться до забавного, при выключенном-то мозге.

Однажды во время такой перепалки я выдвинул тезис, что, возможно, опять же, я не утверждаю, но возможно, холостякам все-таки живется лучше. Это был просто милый тезис для оживления дискуссии, не больше, но жену он почему-то разозлил. И, хотя я говорил о неких абстрактных холостяках, жена по какой-то причине решила, что я имею в виду себя. Точнее, не решила, а догадалась, не понимаю, как им это удается, мы же, мужчины, так идеально шифруем свои намеки.

– Да без меня ты бы сдох! – интеллигентно заметила жена. – Сдох, как собака!

– Нет, я бы умер! – весьма конструктивно возразил я. – Умер, как человек!

4. Старый козел

Я – старый козел. В молодости я был юным козлом, затем постарел, а козлячесть осталась.

Не старый конь, уточняю. Тот борозды не портит, а я порчу. Заметно.

Испорченные борозды тянутся за мной через всю семейную жизнь.

Жена моя, несчастная пастушка, кроткая голубка, святая женщина. Приводит в порядок вздыбленный паркет и время от времени приколачивает на место мою съехавшую набекрень крышу.

Прежде всего, старого козла во мне выдает упрямство.

Я – Шарапов. В том смысле, в каком про него сказал Жеглов:

– Шарапов, упрямство – первый признак тупости.

Я люблю соорудить редут Раевского там, где наполеоновские войска уже прошли месяц назад.

Жена терпит, пастушка, голубка, святая. Ждет, пока несгибаемое полено моего Буратино до конца прогорит на огне упрямства. А потом пускает золу по ветру.

Лишь однажды она проговорилась, засветив передо мной бэкстейдж своего театра.

– Никогда, слышишь, никогда я этого не сделаю! – уперся я как-то раз рогом в ответ на что-то вполне невинное.

– А когда ты этого никогда не сделаешь? Завтра? – уточнила жена.

5. Избирательная глухота

На приеме у лора я пожаловался на симптомы сильной простуды:

– Уши заложило, стал хуже слышать. Правда, почему-то только жену не слышу, остальных вроде нормально.

Лор, мужчина, внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Молодой человек, а вы точно хотите это лечить?

6. Звонок

Моя жена не умеет пользоваться мобильным телефоном. Она все время звонит мне невпопад. Она вообще не знает, что это такое – звонить впопад. Если я повис вверх тормашками на одной руке на веревочном мосту в горах, а другой пытаюсь удержать человека над пропастью, как Сталлоне в «Скалолазе» – вуаля, звонок от жены.

И однажды я не выдержал. И после очередного такого звонка невпопад я психанул. Мне еще повезло, что, когда я не выдержал, в моей руке не было очередного человека над пропастью. А всего лишь сто тысяч пакетов из супермаркета, с которыми я пытался засунуться в машину, держа в зубах упаковку туалетной бумаги.

Свободной рукой я схватил телефон, нажал «ответить» и, слепой от бешенства, заорал в трубку:

– Ты можешь не названивать каждые пять минут? Дай мне жопу в машину запихнуть хотя бы!

Действительно, такая проблема существует: машина у меня маленькая, а жопа большая, так что их совмещение в пространстве – процесс не то чтобы тривиальный.

И да, я именно так и сказал. Любимой жене. Конечно, я мог бы соврать (на письме врать легче, чернила ведь не краснеют, только если они изначально не красные) и написать, что мы в семье разговариваем, как в дворянском гнезде в девятнадцатом веке, исключительно «милостивая государыня», «сим уведомляю» и «дражайшая графиня».

На какое-то время в телефоне воцарилась тишина. Не гробовая, конечно, но холодком из динамика повеяло.

– Прошу прощения, – сказала мне жена мужским голосом, по которому я моментально узнал нашего педиатра, – я хотел бы уточнить время своего визита.

Я сглотнул слюну так энергично, что, кажется, вместе с ней проглотил свежую пломбу.

– Кстати, а вы сами-то пьете «Новопассит», как я советовал? – спросил педиатр.

7. Брачный алфавит

Когда муж говорит А, это значит А.

Когда жена говорит А, это может означать Б или даже Л, если ее мысль за время разговора с мужем успела убежать достаточно далеко вдоль алфавита.

Никогда, никогда, никогда, особенно во время ссоры, муж не должен насильственно возвращать жену от ее спонтанного Л к его логичному А.

Это как добавлять «Ментос» в колу. Обязательно вспенится и польется через край.

Никогда не стоит этого делать, иначе муж и глазом не успеет моргнуть, как ему предложат пойти в Ж.

8. Динозаврик

Женщины никогда ничего не говорят просто так.

Даже самая простейшая, самая невинная на первый взгляд фраза может оказаться кротом, отправленным выедать вам мозг.

Однажды жена сказала мне:

– Ой, какие у тебя ручки маленькие, как у динозаврика.

Надо же, как мило, подумал я поначалу.

Но не тут-то было.

Это была фраза-полковник Максим Максимович Исаев. Или, если говорить проще, фраза-Штирлиц.

После этой реплики жены каждый раз, когда я собирался поскандалить с ней, у меня перед глазами неизменно всплывал образ допотопной Годзиллы из старых японских фильмов, в которых она смешно шевелит маленькими ручками и пискляво рычит.

И до скандала ручки, тьфу, руки уже не доходили.

9. Профессионал

У меня есть хороший знакомый, продюсер на телевидении. Он рассказывал мне про одного сценариста, который однажды на его глазах поссорился с женой.

«Что? Что ты сказала? – кричал сценарист. – Ну, это же бездарно, голубушка. Где подтекст? Где нерв истории? А? Не расслышал? Аааа… И куда прикажешь, голубушка, эту твою реплику вставить? Из-за нее же провисает вся структура. Не могла бы ты переформулировать…»

– Вот это я понимаю, мастер своего дела, профессионал! – восхищался продюсер.

– И что, это ему помогло? Они помирились? – спросил я.

– Неа. Она обиделась. Причем сразу, по-моему, еще на «голубушку».

10. Соперник

В своем браке я достиг сияющих высот: я ревную жену к коту. Она отдала этому гаду всю нежность, которая предназначалась мне.

Я хожу недоласканным, а он аж лоснится от поглаживаний. Жена даже целует его в морду; я бы с радостью поменял свое лицо на морду, лишь бы она меня так же. Мир несправедлив: я ведь чищу зубы, а от него за версту несет рыбой. Но жену это не волнует – страсть неразборчива.

Раньше я возвращался в нашу кровать как на родной аэродром, зная, что взлетная полоса всегда свободна. Теперь же мне приходится шарить в темноте рукой: на моем месте обязательно нащупается что-то сначала мягкое, а через секунду когтистое.

– Может, этот придурок и на работу за меня ходить будет? – не вытерпел я однажды.

– Нет, не будет, – ответили мне уверенно, – такие красавцы не должны работать.

Однажды кот так взглянул на меня, что я аж подавился, хотя ничего в тот момент не ел. С глазами там все в порядке: восемнадцатый радиус, как на Х6.

Я пробовал растопить лед, в конце концов, кто из нас двоих человек – протянул ему колбасу, снял со своего бутерброда, буквально от сердца оторвал. Кот презрительно фыркнул и ушел с кухни. Мол, любовь не купишь, глупый ты человек.

Я после этого совсем было отчаялся, а потом смотрю, нет, вернулся, чавкает моей колбасой, воровато озираясь. Значит, и у тебя есть слабые места, красавчик. Разберемся.

11. Прививка от бешенства

– Надо коту прививку от бешенства сделать, – сказала жена за завтраком между делом.

– Зачем? – спросил я, тыча тупым ножом в батон, который никак не хотел отрезаться. Получалось экспрессивно, как у Шерон Стоун в «Основном инстинкте». – Он же никуда не выходит, ни с кем не общается.

– Ну, с тобой же общается, – ответила жена, осторожно забирая нож из моих рук.

12. Шотландец

Утром спросонья слышу, как жена рядом в кровати шепчет:

– Какой же ты хороший. Какой же ты умный. Какой интеллигентный.

Ее довольно редко пробивает на нежности. А тут целых три предложения, ее личный рекорд, в масштабах нашей семьи – чудо, аллилуйя. Мне так хорошо, что не хочется открывать глаза. Лежу, зажмурившись, впитываю.

– Шотландец ты мой, – добавляет жена.

Позвольте, какой шотландец… Пришлось-таки разжмуриться.

Между нами лежит кот. Чуда не случилось.

13. Цветы зла

Наш дачный сосед Андрей, пятидесяти лет, сумел-таки найти окошко в своем запое и позвал ушедшую навсегда в «Ашан» жену мириться.

Садовое товарищество замерло в ожидании. Дело в том, что на эту жену у нашего садового товарищества была вся надежда.

В отсутствие жены пьяный Андрей бродил по дачам с полбутылкой водки и щедро дарил соседям свою химическую радость. Это как если бы теплоход «Аншлага» поставили на колеса и отпустили ездить. На первую половину бутылки его хватало одного, а для второй ему уже требовалось общество. То есть от людей Андрея отделяли двести пятьдесят граммов водки. Пьяный Андрей просачивался сквозь живую изгородь и появлялся у обеденного стола, причем сразу во главе оного. В округе его прозвали «Андрей-шатун».

Когда его жена вернулась из Москвы мириться, я на правах соседа уже стоял под забором и подслушивал. Все садовое товарищество ждало в чатике WhatsApp моих сообщений о долгожданном примирении.

Дело шло на лад. Жена разговаривала с Андреем. А это уже было немало, если учесть, что кроме птиц в нашем садовом товариществе с Андреем много дней никто не разговаривал.

В какой-то момент я решил вслушаться, поскольку их разговор принимал странный оборот. Я не понимал контекста (что в случае с пьяным Андреем ситуация нормальная, вот только в этот раз он был официально трезв).

Ах, вот оно что. Оказывается, трезвый Андрей наконец подключил мозг к безлимитному тарифу, обнаружил в своем телефоне интернет и скачал в него приложение для определения растений. Он ходил вместе с женой по участку и фотографировал сорняки (другого у них отродясь не росло), а приложение в режиме онлайн выдавало об этих сорняках справку. Видимо, в понимании Андрея этот аттракцион засчитывался за культурное мероприятие.

– …славится своими прекрасными весенними цветами… – читал он вслух про очередное растение, – …этот вид – агрессивный акселерат, из-за чего в некоторых частях США его квалифицируют как инвазивный сорняк и стараются не выращивать…

– О! – радостно воскликнула жена Андрея. – А я все никак не могла подобрать для тебя точного определения. Точно! Агрессивный акселерат!

– А ты! А ты, – разнервничался Андрей, – а ты бледная поганка!

Это было явно не из приложения про растения, чистый экспромт.

– А знаешь, почему я бледная? – с пол-оборота завелась жена. – Потому что ты даже завалящего шезлонга сюда купить не смог!

«Запирайтесь – не помирились», – написал я в WhatsApp соседям.

Глава 6. Все бабы богини

1. Мойра

Проблема парковок испортила москвичей. Их много чего испортило, но парковки забили последний гвоздь.

В нашем дворе машины ставят так плотно друг к другу, что многие водители не могут из них выйти и ночуют в авто. По вечерам домашние выносят им ужин и тапочки, по утрам свежую газету, кофе и зубную пасту.

Однажды мы с женой вернулись домой очень поздно. Все парковочные места были заняты: даже из мусорного бака торчала чья-то малолитражка. Жена предложила мне кого-нибудь «запереть». А я так никогда не делаю. Во-первых, потому что я интеллигентный человек, рафинад в пятом поколении и органически не способен причинить людям неудобство. Во-вторых, я очкую. Ну и в-третьих, в нашем дворе запирать было некого, поскольку все и так уже были заперты. Припаркованные автомобили представляли собой идеально собранный пазл.

Жена настаивала и порекомендовала запереть запершего. Она успокаивала меня тем, что напишет мой номер мобильного телефона на бумажке и положит под лобовое стекло.

Я страшно устал и согласился. Жена достала карандаш и принялась писать мой номер на бумажке. Я вышел из авто с пакетами покупок, и один пакет благополучно высыпался у меня в лужу. Это мой обычный стандартный выход из авто: 6:0 за артистизм и 6:0 за технику, как в фигурном катании. Жена выскочила из машины спасать оставшиеся пакеты, которые не менее опасно накренились в моих руках.

Она забрала у меня часть ноши, я разместил написанную ей бумажку с номером моего телефона под стеклом, и мы благополучно отправились домой.

Через двадцать минут, когда мы с женой идиллически пили на кухне чай с конфетами, под окном раздались чьи-то громкие вопли. Я выглянул на улицу.

Вокруг моей машины скакал какой-то умалишенный, размахивая руками.

Со словами «сколько же в Москве придурков» я выбежал из квартиры.

Когда я спустился, у моей машины меня радушно встретил умалишенный человек.

– Ну, кто так делает? – обратился он ко мне.

Довольно спокойно, кстати, несоразмерно спокойно тому, как он минуту назад размахивал руками.

– Вы меня заперли, я не могу отъехать, – уточнил он.

А я страшно не люблю такие неловкие ситуации. В подобные минуты мне кажется, будто Вавилонская башня недостроенного мироздания накренилась над моей головой: хочется свернуться калачиком прямо тут, в луже, чтобы не выделяться из пейзажа, как осенний лист.

– Простите, – попытался оправдаться я, – но я вроде телефон оставил.

– Это телефон?! – все-таки перешел на фальцет умалишенный и ткнул пальцем в мое лобовое стекло так, что оно на секунду вогнулось внутрь. – Это издевательство какое-то, а не телефон!

– Знаете, я не виноват, мне такой номер «Билайн» выдал… – пробормотал я.

Я наклонился над стеклом и присмотрелся к бумажке.

На ней было написано девять цифр моего номера мобильного телефона. Что, в целом, можно признать неплохим результатом, вот только всего цифр в моем номере телефона – одиннадцать. Жена почему-то не дописала две последние.

Я взглянул на умалишенного. Интеллектом тот явно не блистал, и аналитических способностей, чтобы подобрать две оставшиеся цифры методом исключения за три минуты, ему, убогому, было не дано.

– Еще раз прошу прощения, – снизошел я до неудачника, сел в машину и выпустил его.

Жена идиллически допивала чай с последней конфетой, когда я истерически воздвигся на пороге кухни. Я тяжело дышал. Из ноздрей шел пар. В руках я держал злосчастную бумажку, на которой ее почерком был недоуказан номер моего телефона.

Жена меланхолически покосилась в сторону бумажки.

– А, – заметила она вяло, – я побежала твои пакеты ловить. Немножко не дописала.

«Немножко не дописала!»

Я представляю: сидит на Олимпе древнегреческая богиня судьбы Мойра, записывает в книге жизни события чьего-то земного пути и вдруг бросает перо и спешит на помощь Зевсу, который в дверях роняет пакеты с молниями. А в этот момент внизу на земле стоит Гектор с копьем в шее и недоуменно смотрит на небо.

– Упс, – говорит Мойра виновато, – немножко не дописала.

2. Вуду

В канун Нового года я подарил жене пряничного человечка. Я купил его в «Пятерочке», в хлебном отделе, когда ходил за продуктами для праздничного стола.

Естественно, у меня был и другой подарок для жены, помимо пряничного человечка, настоящий, а эту безделицу я прихватил заодно, в качестве комплимента.

Но жене, как видно, показалось, что это он и есть, долгожданный новогодний подарок от мужа, пряник за пятьдесят рублей и целых три копейки.

Протягивая ей человечка, я, по моему мнению, довольно мило пошутил, сказав, мол, посмотри, как он похож на меня – дарю тебе маленького пряничного себя.

И, прежде чем я успел что-то сообразить, жена прямо там, в коридоре, поднесла пряничного меня ко рту и с мерзким хрустом откусила мне башку. При этом ее глаза нехорошо так блеснули.

У меня моментально заныла шея. Еще бы: вуду – это не шутки.

Я моментально бросился в спальню к стенному шкафу, в котором был припрятан настоящий подарок жене.

Счет шел на секунды. Ведь у пряничного человечка еще оставались целыми ручки и ножки.

3. Старые вещи

Жена нашла в закромах гардероба свою старую куртку, которую она носила в старших классах.

Примерила – впору.

А я из школьного времени разве что в ранец смогу влезть. И то он будет болтаться где-то в районе затылка, скорее всего.

4. Сказка про репку

Я – человек ограниченной светскости и нулевой медийности.

Мой индекс цитируемости высок лишь по месту моего жительства и особенно в те моменты, когда жена начинает рассказывать кому-то по телефону про мой очередной эпик фейл.

Мое лицо – репа из серии «я вас где-то видел». Типичное и простейшее.

Как человек катастрофически непьющий на светских раутах я стою со стаканом воды, и ко мне никто не подходит. Если я хотя бы стоял со стаканом яблочного или томатного сока, их ошибочно могли бы принять за виски или «кровавую мэри», а меня – за приличного человека. Ведь вряд ли нормальный тусовщик перепутает стакан воды со стаканом водки: это чересчур даже по меркам светских раутов. Поэтому на приемах я торчу одинокой кривой репкой посреди грядки с идеальными ананасами (ананасы же на грядках растут?). Никто не хочет подходить к незнакомцу со стаканом воды. И людей можно понять. Спрашивается, на кой ляд подходить к человеку, который в следующую секунду накапает себе в бокал корвалол?

Но как-то раз судьба повернула меня к себе передом, а к лесу задом. А не наоборот, как я обычно стою.

Я присутствовал на одном светском мероприятии. Там по случаю оказался мой приятель, настоящий продюсер. То есть он, по умолчанию, ананас, а не репа. И мой приятель-продюсер в одночасье все изменил.

Во-первых, он дал мне подержать свой стакан виски, зная, что это безопасно. Так я сразу слился с толпой.

Во-вторых, он встал рядом со мной. Разные люди, среди которых было немало известных медийных персон, проходя мимо, здоровались с ним, а заодно и со мной, торчащим сбоку. Люди здоровались со мной, как будто я тоже был нормальным человеком, а не подстаканником для воды. Стакан с виски сработал, и никаких подозрений своим корвалолом я больше не вызывал.

И, что важно, разные люди, включая известных медийных персон, не только здоровались со мной, но и разговаривали. Точнее, разговаривали они с моим приятелем-продюсером, у которого многие из них снимались, но я от себя добавлял разного. Говорил «ого», «надо же» и «ыыы», последнее – как результат убийственной смеси смущения и ликования. Причем возникла цепная реакция: как только со мной поздоровался первый медийный ананас, все решили, что я какой-то вип и, раз они не знают меня в лицо, видимо, какой-то секретный вери-вери импортант вип, и тоже стали подходить к моему телу.

В моей жизни был только один похожий эпизод, когда меня вот так же удачно перепутали.

В тот раз я пришел на день рождения к Семе в кафе. Уже нетрезвым. Тогда я еще бывал нетрезв – доисторическое время. Кафе, где Сема отмечал свой день рождения, дверь в дверь граничило с другим заведением, в котором праздновали свадьбу. Дело было в девяностые, когда кафе в спальных районах Москвы отличались друг от друга только количеством трещин на витринах. Немудрено, что я ошибся дверью и ввалился на свадьбу. У входа меня встретил какой-то дядька, который крикнул другому дядьке в глубине зала «этот пьяный, все пьяные со стороны жениха», и меня проводили на сторону жениха. Причем не просто проводили, а посадили непосредственно рядом с женихом. Не на место невесты, к счастью. Место невесты было занято, причем, судя по ее решительному настрою, лет на пятьдесят вперед. Мне назначили штрафную, которая меня добила, как Карандышева – стакан коньяка в «Жестоком романсе». Я остался на той свадьбе, которая, надо признаться, не сильно отличалась от пропущенного мной дня рождения за стеной, поскольку в то время все бухали незатейливо одинаково. Так что я ничего не потерял, а, напротив, даже приобрел – в лице жениха, ставшего моим лучшим другом на час. Тогда, в том кафе, я также купался в лучах славы: ко мне подходили, со мной здоровались, меня слушали, хотя я просто мычал…

После получаса пребывания на светской тусовке среди ананасов с чужим бокалом в руках я уже горделиво расправлял ботву у своей репки: моя медийность резко пошла вверх. Я стоял в зените славы и судорожно кусал губы, пытаясь сообразить, как же мне эту внезапную славу теперь монетизировать.

Но все тусовки рано или поздно заканчиваются. И боги возвращаются на бентлях на Олимп, а репы на метро – в Измайлово.

Я ехал домой грустный. Моя медийность убывала с каждой следующей станцией по направлению к «Щелковской». Я потерянно смотрел в стакан виски в своей руке, пытаясь разглядеть в нем следы былого величия. Ну, это уже перебор, ладно: не было у меня стакана виски в руке, я его там же на поднос официанту поставил, не буду излишне драматизировать. У каждого честного человека к этой минуте слезы и так уже должны литься рекой.

Я ехал грустный еще и от того, что этим своим, пусть и коротким, триумфом мне не с кем было поделиться. Для моего малолетнего сына Артема все эти медийные люди – такие же репы, как и его отец. Вот если бы я выпивал на тусовке с водителями «Камазов», это бы его действительно впечатлило и прибавило мне вистов. Жена у меня – такой же, как и я, домашний овощ, скажем, морковка, и она с нашей грядки ни ногой. Наверное, поэтому, в том числе, мы и вместе. Для нее весь этот sic transit gloria mundi – до лампочки.

Я страдал от синдрома Печкина: мне показали что-то большое и заманчивое, но не отдали, потому что у меня доку́ментов нет.

Вернувшись домой, я долго ковырялся в тарелке. На светском рауте кроме испарений от бокала виски в руке я ничего не ел. А когда, спрашивается, мне было есть: на меня накинулись все эти звезды с вопросами, не оставив ни секунды свободной.

Я начал было рассказывать жене о событиях грандиозного для меня вечера, так, на удачу. Она никак не реагировала, как я и предполагал, унылая морковка. Дежурно кивала, сидя напротив меня за столом, безразлично смотрела в окно. Только однажды из приличия спросила, кто из известных людей со мной поздоровался. Я перечислял, а она после каждой очередной фамилии украдкой зевала – время было позднее. Я плавно закруглил свой бесполезный рассказ, в конце пытаясь припомнить фамилию одного актера, который тоже подходил к нам с продюсером (ну, хорошо – к продюсеру со мной) и даже пожал мне руку во время приветствия.

– И этот еще со мной поздоровался… как его… ну, этот… а! Прилучный, – закончил я свою тухлую тираду.

Смотрю, с женой что-то происходит. Неладное что-то: выпрямилась вся, побледнела.

– С Павлом?! – внезапно взвизгнула она.

– Да, с Павлом, – пробормотал я в недоумении.

– Как поздоровался? – снова взвизгнула жена.

– Как-как, обыкновенно – за руку, – ответил я вполне уверенно, как будто здороваться за руку с Прилучным для меня было, и правда, привычным делом.

– За эту? – прошептала она, осторожно вынимая из моей правой руки, лежащей на столе рядом с тарелкой, вилку.

– За эту, – подтвердил я, приосанившись.

Несколько минут мы с женой сидели в полной тишине. Было слышно, как в ванне капает из крана вода и как Артем в детской лупит пальцем по экрану своего планшета. Все это время жена осторожно гладила мою руку, как будто это был маленький котенок, и мечтательно смотрела вдаль.

И тогда я начал смутно припоминать, что, несмотря на всю свою морковность, жена души не чает в этом Прилучном и залипает каждый раз, когда видит его на экране.

Все недавние колоссальные ощущения от светского раута моментально ко мне вернулись. Я вновь почувствовал себя ананасом. За годы брака я еще ни разу не был настолько интересен жене, как в ту минуту.

– Мы с Прилучным обсудили его новый фильм, – решил я добить любимую.

Любимая ахнула, придвинулась поближе и положила голову мне на плечо.

– Привет! – сказал продюсер.

– Здоро́во! – ответил ему Прилучный и поздоровался за руку с ним и со мной.

– Ыыы! – добавил я.

Так мы с Прилучным обсудили его новый фильм.

5. Светская львица

У жены день рождения.

Ее телефон не умолкает. Причем звонков почти нет, но эсэмэска следует за эсэмэской.

В конце дня спрашиваю ее:

– Ну, и кто тебя в итоге поздравил?

– Ой, много очень, – отвечает жена, – и банк, и автосервис, и парикмахерская, и страховая, и даже отель, где мы с тобой в Болгарии отдыхали.

– Ничего себе, сколько у тебя друзей, – восхищаюсь я, – ты прямо у меня светская львица!

6. Учим жену собираться за пять минут (антиутопия)

Когда время от времени мы с женой вдвоем покидаем свою кроличью нору, сдавая ребенка в камеру хранения к бабушке, я использую запатентованную технологию выхода из дома с женщиной вовремя.

Без технологии тут никак. Об этом знают все, у кого есть женщина, с которой они хотя бы раз пробовали выйти из дома вовремя.

Моя технология заключается в том, что я начинаю заниматься проблемой выхода из дома с женщиной (а в случае с женщиной это именно проблема) за 1 (один) час до назначенного времени. Допустим, нам нужно выдвигаться в три часа пополудни, чтобы успеть на мероприятие или в гости: я перевожу закрылки жены в режим взлета в два часа пополудни.

Первые полчаса – это так называемое «лоббирование выхода» (я уже начал писать научную монографию про технологию выхода из дома с женщиной, так что тут все серьезно, и даже своя терминология имеется).

Я неотступно сопровождаю жену по квартире. Здесь жизненно важно не упустить свою половину из виду, иначе за минуту до выхода вы рискуете застать ее в пенной ванной с телефоном за разговором с подругой.

Просто неотступно сопровождать – тоже не вариант. Она вас элементарно не заметит, а то и пройдет прямо сквозь вас: у женщин во время выбора наряда появляется способность к левитации.

Нужно говорить. Комментировать ее действия. В режиме «адского бубнежа» (это тоже терминология, запоминайте).

– Дорогая, а ты еще долго будешь выбирать между этими двумя одинаковыми кофточками?

(Хотя вот прямо так лучше не надо. Как известно, у женщин существует потусторонний мир неодинаковых одинаковых кофточек, в котором все кофточки разные).

Или.

– Дорогая, может, ты уже начнешь красить и правый глаз тоже? А то с одним левым крашеным глазом будет не комильфо, а нам уже выходить…

Женщина во время сборов – как алкоголик. Она вам будет тотально врать.

– Дорогая, ты скоро?

– Да, дорогой, еще минуточку.

Не верьте. Это дорога в ад. У женщин нет встроенных часов. Она не знает, что такое «минуточка».

Не то что мы, мужчины. У нас по будильнику в каждой ягодице, поэтому мы не можем усидеть на месте. Если нас прямо спросить «дорогой, ты скоро?», мы ответим «еще семь минут, дорогая». Потому что у нас все расписано по секундам. За 3 минуты найти позавчерашние носки под кроватью, за 2 минуты причесать непричесываемое, за 1 минуту 59 секунд поискать туалетную воду, не найти ее и попрыскаться освежителем воздуха в сортире (формально – тоже туалетная вода) и за 1 секунду наглядеться на себя в зеркале.

Женщина во время сборов, защищая свое безвременье, будет расставлять вам ловушки. Не ведитесь. Бдите.

Она будет спрашивать вас:

– Дорогой, а сколько еще осталось до выхода?

Не называйте точное время, не палитесь. Для женщины все, что кроме «дорогая, мы уже опоздали», это вечность.

Мужчины, прочитав все это, скажут – неубедительно. Детский сад, с помощью этих приемов даже хомяка из клетки не выманить, не то что женщину за дверь.

Окей. Именно для этого и существуют вторые полчаса. Это «силовое обеспечение выхода».

Поймайте свою половину в квартире и начинайте нежно и деликатно выталкивать ее за дверь. Физически. В том виде, в каком она есть: в двух кофточках, с одним накрашенным глазом, в пене из ванной.

За полчасика как раз вытолкаете.

Все.

Другого способа нет.

Пользуйтесь.

7. Все бабы богини

Когда я был молодым и глупым, то повторял вслед за дядей Колей из первого подъезда «все бабы дуры».

Теперь же я считаю, что «все бабы богини». Между этими двумя убеждениями – годы моей эволюции от дяди Коли.

Однажды во время семейного чаепития жена полчаса копалась в пакете со сладостями. А это я всего лишь попросил ее выбрать мне конфету на ее вкус.

Наконец, она вроде бы достала одну, покрутила в пальцах, долго рассматривала ее на свет и неожиданно вернула обратно в пакет.

– Нет, эта слишком вкусная для тебя, – сказала жена.

8. Женщины из семейства кошачьих

I

Ужинали с женой в ресторане на Кипре. Столики располагались на живописной веранде, окруженной живой изгородью. Из кустов высунулся местный кот.

– Ты русский? – спросила его жена.

Она всех заграничных котов так спрашивает. А этот возьми да кивни. Или, может, нам только показалось, что он взял да кивнул. Но мы с женой все равно стали его подкармливать из своих тарелок. И вовсе не потому, что он русский. Ведь у котов нет национальности. Коты везде одинаковые. И этим они лучше людей. Да и не только этим. Коты вообще лучше людей. Мне иногда кажется, что кот – это и есть сверхчеловек, вопреки тому, что пишет этот глупый Ницше. Вот по этой причине мы и стали его подкармливать. А в какой-то момент – и вовсе полноценно кормить, едва не усадив его третьим за наш столик.

Теперь про кошачье меню. Мне принесли гигантские креветки, которые оказались не очень вкусными. Буквально каждые пять минут официант подходил поинтересоваться, все ли нам нравится, из чего я заключил, что в этом ресторане общественное мнение принимают близко к сердцу. Я понимал: если сейчас я эти креветки не съем, на выходе официант с поваром отволокут меня в глухую киприотскую ночь и там отметелят.

Поэтому я демонстративно, для виду, чистил гигантские креветки, а затем потихоньку бросал их под столом сверхчеловеку. Каждая креветка была размером почти с самого кота. Будь креветка живой, а не вареной, неизвестно, кто из этих двоих кого бы ел. Получая очередную креветку, кот каждый раз вытаскивал ее на середину ресторана и там у всех на глазах лакомился, картинно закатывая глаза. Этим он явно хотел показать собравшимся, что он не какой-то там подзаборный бродяга, а вполне себе элита и гурман, тем самым подставляя меня под гнев официанта и повара. Я собирался прекратить разврат и ввести против кота санкции вместе с креветочным эмбарго, но тут вмешалась жена и жестом Клеопатры (есть у нее в арсенале такой царственный жест) приказала мне продолжать.

На третьей прилюдно расчлененной креветке люди за соседними столиками начали роптать. Я услышал, как кто-то сказал за моей спиной по-русски:

– Ты глянь, эти греки совсем офонарели. Всему миру должны, а у самих бездомные коты креветки жрут.

На этом я твердо решил прерваться. Еще международного скандала мне тут не хватало. На моей тарелке сиротливо приютились две последние креветки. Но тут за кота снова вступилась жена, которая к жесту Клеопатры присовокупила еще и взгляд Клеопатры, а это уже психотропное оружие, запрещенное всеми конвенциями. Я скормил коту последние креветки и даже немного риса, также встреченного им на ура. Видимо, кот был метисом, то есть не только греком, но и немного китайцем.

Наевшись, в знак благодарности кот поклонился (или же просто клюнул носом, осоловев от яств), влюбленно улыбнулся (или же просто облизнулся) и скрылся в кустах. Причем все это он проделал не передо мной, рисковавшим ради него жизнью, а перед моей женой, которая была как бы ни при делах и лишь выступала в режиме кукловода. В общем, как обычно.

Я всегда подозревал, что между женщинами и кошками существует таинственная связь. И те, и другие, и женщины, и кошки – из семейства кошачьих.

II

Я догадывался, что салат из свежих морепродуктов не может стоить семь болгарских левов (четыре доллара), но все равно его заказал. После того, как я не смог прожевать первую же резиновую мидию, я на всякий случай утончил про «свежесть». «Немножко маринованные», – пояснила милая девушка-официант. Они здесь, в Болгарии, часто добавляют «немножко» в плохие новости, и тогда выходит не так грустно.

На моей тарелке громоздилась горка бывших морепродуктов. Целое кладбище мидий и их родственников кальмаров. Я возложил веточку укропа сверху и загрустил.

– О, – сказала жена.

Она часто говорит «о», чем порой спасает самые безрадостные сценарии.

Рядом с нами, у столика в приморском кафе, сидел кот. Как и положено уличному коту, он сидел на улице, хотя мы и располагались на веранде и фактически от улицы нас ничего не отделяло. Но кот соблюдал формальности, интеллигент. Кот был одноглаз, а в остальном красив. Я бы и рад написать, что одноглазость его не портила. Но как может не портить одноглазость, помилуйте.

– На, – сказала жена и швырнула уличному коту резиновую мидию.

Кот съел и сказал «еще». Сказал глазами, точнее, глазом, коты это идеально умеют. А жена и рада услужить своему мохнатому родственнику, у нее же целая тарелка резиновых мидий, причем даже не ее.

Кота, как ни странно, резиновость мидий ничуть не смутила. Он уминал их за обе щеки (щек у кота, в отличие от глаз, оказалось две, то есть налицо был полный комплект щек).

Настала очередь кальмаров и того, что оказалось в моей тарелке под ними. А под ними оказалось нечто. Хорошо, что я не стал это есть: нечто, которое оказалось под кальмарами, мне было неизвестно, да что там мне – науке.

Не думаю, что когда-либо еще в своей хаотической кошачьей жизни это одноглазое существо ужинало на семь болгарских левов, а тем более на четыре доллара.

Я пошутил, что счет за салат из морепродуктов нужно перевыставить коту. Жена посмотрела на меня сурово, будто я, и правда, собирался осуществить эту финансовую махинацию. Мне даже стало на секунду стыдно за свою шуточную меркантильность.

Кот умылся соком из мидий и ушел. Ушел сам, по собственной воле, подчеркиваю, это важно. Получается, мы накормили беспризорного кота настолько качественно, что он добровольно отвалил от раздачи.

В тот вечер жена стала для кота сакральным существом, почти божеством. За его одноглазые мучения ему был ниспослан дождь из мидий (ведь мидии физически падали на него сверху).

В нашей, по сути, тоже кошачьей, человеческой жизни все похоже. Как бы разнообразно мы ни веровали, общий алгоритм одинаков: однажды исчерпавшись до дна, в другой раз мы получаем с горкой.

Можно, конечно, и безо всяких верований.

Но тогда выходит как-то скучно и даже неэлегантно: дождь из мидий сам по себе, а выбитый глаз – ни при чем.

9. Мнимый Пушкин

Я сижу дома на кухне и помешиваю ложечкой чай. Захожу на шестнадцатый круг.

– У тебя что-то случилось? Поделись со мной, – говорит жена.

Как же мне повезло с ней. Чуткость – это локатор, который можно настроить только изнутри. Фея, а не женщина. Спасибо тебе за невидимую пыльцу.

– Понимаешь, – начинаю я, – Тынянов в статье «Мнимый Пушкин» ссылается на эпизод с известной мистификацией в начале двадцатого века, когда разыграли крупного пушкиниста. А я никак не могу найти больше деталей, все ломаю голову, где же мне почитать о том, как…

– А Темка сегодня разделся до трусов и бегал, не давал себя одеть. А потом напялил мои бусы через ноги, и они застряли у него на пузе, – меланхолично произносит жена, глядя сквозь меня.

Я перестаю помешивать чай и начинаю хлопать глазами.

Тынянов – Пушкин – Серебряный век – Темка в трусах – бусы на пузе.

За годы семейной жизни я так и не привык к этим американским горкам.

10. Рубик-джан

Вышли с женой из дома, подхожу к машине, а машины нет. Ровно между «Маздой» и «Шевроле», где я оставил ее вчера, – пугающая пустота.

– Машину угнали… – говорю я жене, хватая ее за руку, чтобы она не упала в обморок, но на самом деле чтобы не упасть самому.

– Рубик-джан, ты только не обижайся, – отвечает жена, – но я тебе один умный вещь скажу: твой машина стоит в соседнем дворе.

– Что? – не понимаю я, – я же ее вчера здесь оставил, между «Маздой» и «Шевроле».

– Между «Маздой» и «Шевроле» ты оставил ее позавчера. А вчера напротив подъезда. Где она сейчас и стоит. Посмотри, Рубик-джан.

Как же мне повезло с женой. И спокойная, и с юмором, и классику советского кино знает.

11. Дорожный друг

Мы с женой возвращались в Москву на машине. Ехали издалека, из деревни, за семьсот километров.

Я был за рулем. Жена развлекала меня, как могла, а могла она не очень, потому что через тридцать километров заснула. Шестьсот семьдесят километров одиночества – это почти Маркес. Через двести километров родные бескрайние просторы превращаются в статичные декорации, приклеенные к лобовому стеклу снаружи.

Правда, через триста километров жена все же проснулась, видимо, услышав мое красноречивое молчание. Мы с ней сразу принялись обсуждать белоснежную «ауди», которая последние сто километров висела у меня на хвосте. Она следовала за мной в обгоны и проскакивала за компанию, когда добрые фуры пятились на дополнительные полосы, уступая мне дорогу. Одним словом, пристроилась.

Вот тут-то жена и задвинула эту свою теорию про «дорожного друга». Мол, когда путешествуешь на дальние расстояния, всегда встретится такой дорожный друг, с которым ехать веселей и которого начинаешь искать взглядом в зеркалах, едва потеряешь из виду. Типичная женская мелодраматическая теория, не имеющая отношения к жизни. О чем я жене и сообщил, обесценив и растоптав нежное, но исключительно в целях торжества науки.

Затем мы остановились на технический перерыв. Пока я изображал на обочине писающего мальчика, белоснежная «ауди» с равнодушным свистом пронеслась мимо, один прагматик мимо другого прагматика.

Следующие надцать километров мы с женой ехали молча, она снова спала, уже из мести. Мне было немного грустно от собственной правоты, от того, что на свете не существует дорожных друзей.

В какой-то момент, когда мы уже въехали в московский Мордор, на очередном светофоре я вдруг уперся в ту самую белоснежную «ауди». Сомнений не было: за сто километров, которые она висела у меня на хвосте, я успел выучить ее номер в зеркале заднего вида.

Это было настолько неожиданно, что я даже антинаучно крякнул. От нештатного звука жена проснулась.

– Вон твой дорожный друг, – решил я добить жену фактами, – стоит и на нас никак не реагирует.

– Может, не он, – принялась защищать своих единорогов жена.

– Я номер запомнил.

– Может, в зеркало не смотрит, – юлила фея-крестная.

Я решил больше не снисходить с сияющих высот своего рационализма до этих жалких мистиков.

И вдруг «ауди» моргнула аварийкой. Три раза.

– А!!! – закричала жена. – Я же говорила! Смотрит в зеркало, смотрит!

– Может, он сломался… – принял я эстафету у феи-крестной.

Это была «Audi A8» последнего поколения (я видел в обзоре). Моя научная теория не тянула даже на троечку. Ньютон нервно грыз свое яблоко.

– Ну, значит, баба за рулем, – достал я из мужской колоды потрепанного джокера.

На этих моих словах из водительского окна «ауди» высунулась волосатая рука, в обхвате как две моих, и взметнулась вверх в знаменитом приветствии «но пасаран».

Мой дорожный друг, будь он неладен, напоследок еще раз моргнул аварийкой, будто выстрелил контрольным в голову, и с буксами и прожигом ушел в московскую безразличную даль.

12. Блеск и нищета куртизанок

Я собрался в книжный магазин.

– Купи мне «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака, – попросила жена.

Мне показалось, что для нее, как для почтенной матроны, это был не самый лучший выбор чтения, о чем я ее немедленно и уведомил. В отдельно взятой московской квартире затхло пахнуло средневековьем.

– Тогда «Анну Каренину», – ответила жена.

Ладно, Бальзак, так Бальзак. От него вреда явно меньше.

13. Ящик Пандоры дальнего следования

Вагон СВ в поездах дальнего следования – это киндер-сюрприз. Или черный лебедь. Или черт из табакерки. Сколько путешествую в таком двухместном купе, каждый раз выхожу из поезда либо слегка поседевшим, либо «моя жизнь никогда не будет прежней». Особенно, когда в купе вместо привычных опьяненных попутчиков-балагуров нештатно появляются женщины, и оно переходит в режим ящика Пандоры. Получается такой ящик Пандоры на колесах, дальнего следования.

Обычно это происходит примерно так.

Я приезжаю на вокзал заблаговременно. Я всегда приезжаю на вокзал заблаговременно, вдруг поезд решит, что он маршрутка, и уедет раньше. Занимаю свое место в СВ, дверь купе предусмотрительно закрываю. Я всегда предусмотрительно закрываю дверь купе, вдруг второй пассажир увидит закрытую дверь, решит, что ему тут не рады, расстроится и не поедет.

Где-то за минуту до отправления дверь купе вероломно распахивается и на пороге воздвигается женщина. Никто из них при виде меня еще ни разу не сказал «здрасьте». Обычно они трагически молчат. А одна вдруг взяла и прямо с порога заявила:

– Я так и знала!

И после этой реплики за всю поездку больше не произнесла ни слова. А я всю ночь бессонно ворочался в попытке расшифровать полученное из женского космоса инопланетное послание.

«Я так и знала» в смысле: опять в купе неземной красавец, и всю дорогу придется бороться с искушением!

Или.

«Я так и знала» в смысле: опять в купе очередной уродец, и все путешествие насмарку!

Женщины отлично умеют это – одной фразой разрушить хрупкую экосистему мужской стабильности.

14. Пандора без ящика

Одно время у нас с Семой была общая знакомая. Мы пересекались нечасто и мало что о ней знали.

Она производила угрожающее впечатление. Женщина-вамп, femme fatale, самка богомола, менада, Горгона, кто еще, Моника Белуччи (в смысле – страшно красива). Знакомая ходила в строгих брючных костюмах и занимала высокую руководящую должность. Даже сам король мира Сема от нее немножечко зависел.

У Белуччи была семья – муж, дети. Мы с Семой не сомневались, что знакомая держит мужа в конуре на цепи, а ее дети маршируют под церемониальные марши Элгара. Пока однажды не оказались у нее дома в выходной день. Семе нужно было срочно ей что-то передать по работе, а я затесался за компанию, так как после этого мы с ним вдвоем куда-то собирались.

Женщина-вамп, femme fatale, самка богомола, менада, Горгона и кто еще встретила нас в дверях в фартуке, испачканная в муке. Она улыбнулась и извинилась за свой вид, сославшись на то, что затеяла для своих блины. Собственно, блины и знакомая – две субстанции, которые вообще не должны были встретиться в одной системе координат. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что и дети у нее вполне обычные: один качается на люстре, другой пытается сбить его снизу посредством струи из водяного ружья. Стоя в коридоре, мы услышали голос мужа из гостиной (видимо, тот на секундочку расковался):

– Ну, долго еще? У меня чай уже почти остыл!

Знакомая пыталась оставить нас на обед, но мы с Семой, не сговариваясь, поспешно ретировались. Особенно смущал неуправляемый маленький человек с водяным ружьем.

На лестничной клетке у лифта Сема задумался и внезапно выдал двустишие:

Ну, а в ящике Пандоры

Ты растила помидоры.

15. Капкан комплимента

В общении с женщинами у меня есть табуированные темы. На всякий случай. От греха.

Одна из главных табуированных тем в общении женщинами для меня – это комплименты. Здесь я исповедую принцип древнегреческих философов «эпохэ» – воздержание от суждения.

Считайте это мудростью сапера. Саперы ведь тоже не скачут беззаботно вприпрыжку по минному полю. А комплимент – это именно оно, поле, с жирными-прежирными минами.

Это знание приобретено горьким опытом. Если бы за неудачные комплименты давали высшую меру, я был бы уже неоднократно расстрелян.

Как-то раз я решил сделать комплимент одной девушке, причем сразу на тему возраста, самоубийца. Девушка была настолько хороша, что, в общем-то, не нуждалась, поэтому в ее случае любой комплемент безопасен, рассудил я, и отмочил. Точнее – сморозил.

Комплимент состоял в том, что я занизил ее (предполагаемый мною) возраст. Элегантно и вальяжно бросил что-то вроде «ну, как ты об этом можешь знать в свои столько-то».

Девушка не на шутку рассердилась.

Нет, я не промахнулся в обратную сторону. Названный мной возраст был действительно меньше реального.

Но НЕНАМНОГО.

То есть я недостаточно его занизил. Недостаточно. Его. Занизил. Об этом я узнал из первых, дрожащих от праведного гнева, уст.

Как бы нащупать в комплиментах эту тонкую мистическую грань между «слишком мало» и «в самый раз»? Между «какой милый парень» и «вот же придурок»?

Есть, конечно, один более или менее надежный вариант, чтобы кардинально обезопасить себя на этом минном поле: пойти путем медицинской констатации фактов.

«У тебя платье такое – красное». «Какие у тебя глаза – целых два». «Ты так смеешься, как будто тебе смешно».

Но, скорее всего, это тоже не выход. Ведь платье может вполне оказаться не красным, а малиновым или даже бордовым, и потом вы до старости будете сличать свою палитру с женской в Гаагском трибунале.

16. Кубик Рубика

Неподалеку от станции метро «Первомайская», в глухих дворах, под покровом старых московских тополей расположена секретная лаборатория биоинженерии, на которой выращивают идеальных красоток. Иначе чем еще объяснить такое количество идеальных красоток на станции метро «Первомайская». Не то чтобы я сравнивал станции между собой и сличал на предмет красоток, а если бы даже и сличал, что тут такого. Все ради науки, исключительно. Так вот чисто статистически на «Первомайской» и в самом деле аномалия.

Как-то раз одна такая аномалия из той секретной лаборатории вошла на «Первомайской» в вагон. Она просто вошла, а у кого-то сразу предынфарктное состояние. Мало ли ценителей идеальных красоток. Они на любителя, конечно, но ведь есть же энтузиасты.

Неправильно, что такие женщины нисходят к простым смертным. Еще древние греки для этих целей строили храмы, а древние греки в богах понимали: вон их сколько у греков было. Давно пора запустить в метро отдельную инстаграм-ветку, по которой будут ездить исключительно нимфы и аффилированные с ними небожители.

Богиня встала возле дверей на выход. Она слушала в наушниках музыку (вряд ли аудиотренинг «ты прекрасна, ты прекрасна, ты прекрасна», как я, например), что добавляло ей флер отстраненности и нездешности – прекрасные соусы к божественности. Я расположился напротив нее, так случайно получилось (унесите «Библию»; нет, я не стану класть руку и клясться, людям надо верить на слово). Это был первый ряд, с прекрасным обзором. И я имею в виду не красотку, а ту «Игру престолов», которая моментально завертелась вокруг нее без ее участия, как турбулентность.

Первым пострадал мужик в потрепанной бейсболке. Своей бейсболке он соответствовал. Бейсболист подошел к дверям на середине перегона, какое-то время любовался (?!) собой в отражении, затем мельком взглянул на красотку, еще не отдавая себе отчета в том, что взглянул на красотку, секунд пять осознавал, что взглянул на красотку, перепроверил, убедился «ого-го!», и только тогда я услышал характерный свистящий звук: из-под его бейсболки пошел пар. В глазах бейсболиста заполыхало пламя инстинктов. Я испугался, что загорится бейсболка. И тут мужик сделал это. Я даже поначалу решил, что мне померещилось.

Бейсболист положил руки себе на бедра (себе, не красотке, это важно) и принялся вращать тазом. По «ламбаде» он бы точно получил «незачет». Затем мужик хрустнул шеей, наклонился вперед, прогнулся в пояснице, и тут я все понял: это была зарядка. При этом он так красноречиво поглядывал на красотку, что я аж весь вспотел от неловкости за него. От его отжиманий всех нас спасла станция метро «Партизанская», на которой бейсболист вышел. Он покидал вагон с таким загадочным видом, будто и в самом деле уходил в Измайловский парк партизанить.

Между «Семеновской» и «Электрозаводской» с богиней приключился очкарик. На очкарике была модная в девяностые «кожанка», висевшая на нем, как на спинке стула. Очкарик тоже долго разглядывал себя в дверях вагона (снял бы очки, дурачок, так бы в отражении лучше получился, по себе знаю), потом бросил мусорный бессодержательный взгляд на красотку и пропал, пропал навеки. Вместо того, чтобы выпрямиться, очкарик скукожился. Я приготовился к очередному уроку физкультуры, но очкарик пошел дальше своего предшественника: все-таки очкарик, а значит, человек мыслящий.

Он достал из кармана ключи с автомобильным брелоком и, вознаграждая красотку томными взорами, принялся вертеть эти ключи на пальце. Пару раз они у него падали. Очкарик крутил ключи так быстро, что я никак не мог разглядеть на них логотип автопроизводителя. Видимо, это все же был не «Кайен». Ведь если бы это был «Кайен», очкарик наверняка просто повесил бы ключи себе на шею, как медаль. Скрытая драматургия его поступка легко читалась: очкарик достал из кармана ключи, чтобы показать красотке, что здесь, в метро, он в общем-то случайно, и где-то там, на парковке (нет, почему на перехватывающей, на платной, жутко дорогой) у него припаркован почти «Кайен». На мой вкус, слабенькая такая попыточка, да еще и вторичная: Джо Триббиани в «Друзьях» исполнял то же самое гораздо артистичнее. На «Электрозаводской» очкарик порывисто выскочил, на прощание метнув в богиню фирменный мужской взгляд из серии «ну и стой здесь, как дура, одна».

На «Курской» в вагон вошел клен ты мой опавший, клен заледенелый и встал между мной и красоткой у дверей, явно собираясь выходить на следующей. Есть такой типаж: из бывших кряжистых дубов. Разные свиньи за годы подгрызли корни, желуди осыпались, листья пожухли. Лет двадцать назад его, мощного и широкого, было не обнять, хотя обнять хотелось. Сейчас же все наоборот.

Опавший клен не стал себя разглядывать (я его понимаю), а сразу поставил красотку к стенке и расстрелял ее трассирующими взглядами. От такого, из бывших, можно было ожидать многого. Я даже мысленно открыл блокнотик, чтобы записывать лайфхаки. Не для жизни, а так, для общей эрудиции (унесите «Библию»). Опавший клен полез в карман и зашебуршил в нем. Неужели, на этот раз все-таки ключи от «Кайена», ахнул я.

Вместо ключей от «Кайена» опавший клен достал из кармана кубик Рубика. Это было настолько неожиданно, что богиня посмотрела в его сторону. Я заметил ее взгляд. И клен заметил. Я оценил его стратегический ход, ведь даже кувыркающегося гимнаста красотка не удостоила и полувзгляда. Клен стал вертеть кубик. Формально то же самое делал очкарик со своими ключами, да и бейсболист со своими бедрами, но тут явно блеснуло интеллектом, а это была существенная разница. Я не сомневался, что сейчас клен на наших глазах соберет кубик Рубика целиком. А это уже неплохой плацдарм. Ну, ок, это хоть какой-то плацдарм.

Но кубик все никак не собирался. По судорожным конвульсиям клена я понял, что тот на ходу скорректировал свою стратегию и теперь пытается собрать хотя бы одну сторону. Но и та не поддавалась. Кубик по-прежнему оставался невыносимо пестрым и несобранным, как жизнь.

И тут я подумал: стоп, парни, а на что вы, собственно, рассчитывали, все трое? Что красотка скажет «о! да ты в такой потрясающей форме, поехали ко мне, мой гимнаст»? Или «да у тебя есть целая машина, покатаешь?» А может быть, «ух ты, какие ловкие пальцы, а я что-то вся такая разобранная в последнее время, собери меня, незнакомец!» Я, конечно, все понимаю, такая женщина – это биологическое оружие, повреждающее мозг за секунду, но носите тогда каски, что ли, я не знаю.

Неумолимо приближалась «Площадь революции», как в свое время и сама революция (по версии большевиков), а клен, кажется, сломал об головоломку палец, потому что тот у него посинел.

– Простите, можно? – спросила у клена красотка.

Весь вагон синхронно повернул к ним головы. Кто-то выглядывал из-за кого-то. Каждому хотелось взглянуть на счастливчика.

Богиня взяла из посиневших пальцев клена кубик Рубика и через минуту вернула его обратно собранным. Клен кивнул ей, словно именно этого от нее и ждал, и вышел на «Площади революции».

Я проехал еще несколько станций: больше к богине никто не подходил.

17. Их похмелье

Столкнулись с женой 1 января на кухне:

– Не смотри, – просит, – я с похмелья.

А сама красавица красавицей. Как такое вообще возможно? Хотелось воскликнуть: тогда пей круглосуточно, дорогая, иначе без похмелья ты и вовсе разорвешь меня своей красотой в клочья.

Метаболизм? Генетика? Добрые феи?

Вот почему-то я до сих пор каждое утро выгляжу как с похмелья, хотя бросил пить пятнадцать лет назад.

Может, женщины пьют какой-то другой, полезный алкоголь?

Одним словом, мир несправедлив.

– Ах, не смотри на меня, я с похмелья, – сказала одна такая, сходила выиграла конкурс «Миссис Вселенная», а потом вернулась к холодильнику за рассолом.

18. Неваляшки

Однажды мама оставила меня лежать на дороге. Просто взяла и бросила.

Дело было в конце семидесятых, зимой, ранним снежным утром по пути в детский сад. Я упал с санок.

Тогда дети часто падали с санок. Их закутывали до сходства с медвежатами, перетягивали патронташами шарфов, шапку напяливали так, что уши скрипели, оставляя узкую бойницу для глаз. В те советские годы по зиме эти человекообразные медвежата устилали путь к детским садам. Существовала даже специальная служба на базе ЖЭКа, которая ездила по дворам и собирала опавших детей. Хотя, возможно, это моя более поздняя фантазия.

Чего стоила история моего бедного дедушки, у которого я выпал из санок на железнодорожные пути. С тех пор бабушка, учительница литературы, стала называть его не иначе как Вронским и пеняла одиноким беззащитным мной на путях при каждом удобном случае. То, что это были не железнодорожные пути в строгом смысле слова, а заброшенная узкоколейка, видевшая последний поезд еще при Александре II, бабушка предусмотрительно оставляла за скобками.

Оказавшись в то утро на обочине в мягком снегу, я не запаниковал, потому что, во-первых, в силу юного возраста еще не знал, что нужно паниковать в мягком снегу, а, во-вторых, я спал. Падение с санок для здорового крепкого малыша вовсе не повод для пробуждения.

Мама заметила мое отсутствие метров через пятьдесят. Эти пятьдесят метров, которые во время моих с ней подростковых конфликтов через много лет разрастались до пятисот, я маме припоминал неоднократно, так что она не раз пожалела об этом своем неосторожном признании. Мама бросилась назад и уже совсем скоро ей навстречу из снежной пелены вышла женщина со мной на руках.

– Ваш? – спросила она.

Мама забрала меня, поблагодарила, а потом, как она рассказывала, подумала, что нужно сказать этой женщине еще что-то, повиниться. Ей было не по себе от всей этой ситуации, от меня, торчащего в сугробе.

– Так неудобно получилось, – сказала мама, – я ведь обычно внимательная, а сегодня не выспалась, что ли…

– Ой, да ладно вам, – ответила женщина, – я один раз мужа в автобусе забыла. Везла его пьяного с дня рождения и забыла…

И, хотя это были не то чтобы сравнимые вещи (замужние женщины с детьми меня поймут), но маме сразу полегчало.

19. Диагноз

Жена рассопливилась. Я отправил ее в платную клинику. Сходи к платному, говорю, ты же свой нос не на помойке нашла. Хотя в тот момент ее нос выглядел так, словно именно там, на помойке, она его и нашла. Про такой нос Гоголь повесть не напишет.

Жена сходила, вернулась и рассказывает, как они у нее там всю кровь на анализы выпили, вампиры платные. Ну а я, как завсегдатай этих платных клиник со сложными названиями, ничуть не удивился. Названия у платных клиник, и правда, сложные, как диагнозы: подходишь к ней, а на фасаде уже твой диагноз написан: вот она, медицина будущего, здрасте. Местных врачей хлебом не корми, дай побольше жидкости из тебя слить. А уж кровь они качают с энтузиазмом нефтяников.

Тем же вечером мы с женой лежали перед сном в постели, бурно и интересно общаясь, как и положено современным парам, каждый в своем телефоне.

– О, – сказала жена, – мои анализы на почту пришли.

Да уж, для этих платных клиник прислать тебе анализы на почту – раз плюнуть. В СССР такого не было, кстати. Что-то не припомню, чтобы старушки заходили на почту и спрашивали: голубушка, а бандероль с моей мочой уже доставили? Нет? Ну, дайте тогда марку с Гагариным.

– Оставь, завтра посмотришь, – дал я жене бесценный совет из своей невротической практики.

Я, и правда, считаю, что свои анализы не стоит читать на ночь. Лучше нового Пелевина почитать. В самом деле, я однажды начитался перед сном своего биохимического анализа крови, так мне потом до утра билирубин снился. А выглядит он не очень, если кто не видел.

Но я совсем забыл про простую истину брака, из той брошюрки, которую мне выдали в Измайловском ЗАГСе, под названием «Простые истины первого брака: издание 45-е, дополненное»: совет в браке отличается от совета в жизни; совет в браке – это сжимание чужой пружины.

Одним словом, жена меня не послушалась. Вижу, как она уже открыла на своем телефоне файл, а там – название клиники и знакомая таблица с циферками. Я надел обиженное лицо № 3 (вторым номером тут было не обойтись) и трагически уставился в потолок.

– О, нет! – воскликнула жена через минуту.

У меня мгновенно вспотели пятки, что в моем случае означает крайнюю степень испуга. Сердце настойчиво стучало изнутри, требуя свежих новостей, в режиме экстренного выпуска.

– Вот Светка дуреха, все-таки сделала каре, – добавила жена.

Я вернул трагический взгляд из-под потолка. На телефоне жены был открыт инстаграм.

Глава 7. Женский футбол

1. Бобровский

По телевизору показывали какого-то незнакомого мне мужика.

– О, Бобровский, – сказала жена.

На экране появился титр – написано «Бобровский».

Я побледнел.

Это что же получается, жена моя, далекая от спорта, знает в лицо знаменитого хоккеиста, вратаря Бобровского, а я нет?! Конечно, мне прекрасно известно, кто такой Бобровский, но в лицо-то я его не узнал. Можно, конечно, оправдывать себя тем, что вратари в хоккее играют в закрытых шлемах, под которыми ничего не разглядеть, а в телесюжете Бобровский был, наоборот, в цивильном. Но это объяснение для слабаков. Какой тогда толк, спрашивается, от моих героических ночных просмотров прямых эфиров НХЛ?

– Надо же, молодец, – зло выдавил я.

– Да уж, – ехидно заметила жена, – стыдно не знать такого известного футболиста.

2. Овертайм

Я смотрел хоккей по телевизору. С фисташками, как мужик.

Жена тихонько присела рядом.

– А почему они так встают напротив друг друга?

Ого, думаю, интересуется! Свершилось!

– Это называется вбрасывание, хоккеисты становятся напротив друг друга…

Я рассказал про вбрасывание. От грандиозности момента я не заметил, как машинально увеличил скорость поглощения фисташек.

Жена нахмурилась, слушает.

– А вот сейчас, видела? Судья руку поднял? Было нарушение… – решил я продолжить ее образование.

Я рассказал про удаление. И правда, слушает, мне не показалось, даже лоб наморщила, честно пытается разобраться. Я едва не подавился фисташками в экстазе, глотая их прямо вместе со скорлупой.

– А вот три периода закончились, а счет ничейный…

Я рассказал про овертайм. Жена внезапно взяла в руки калькулятор.

– Это зачем? – спросил я, опешив. – Ты что, мне не веришь? Я же говорю – ничья.

– Да вот сижу, пытаюсь понять, сколько сейчас килограмм фисташек стоит… – ответила жена, трагически уставившись на пустой пакет.

3. Женский футбол

Я не понимаю телевизионных подборок вроде «100 лучших голов в истории футбола». Я каждый раз скучаю и зеваю, когда вижу такое. Это всего равно, что «100 лучших развязок в истории детектива». Гол – это неразрывная часть целого конкретной игры. Он и хорош именно тем, что ты его выстрадал, выносил, отболел. Голы не живут вне своих матчей.

Но есть особая порода людей, которая не может оценить прелесть мимолетности гола в футболе. Это люди из категории «я на секунду в туалет». Из категории «пойду быстро чипсов с кухни принесу». Из категории «ой, что-то под диван закатилось, сейчас достану». Люди, которые обречены отвлекаться на всякую ерунду, когда по телевизору забиваются голы.

Я принадлежу к этой несчастной породе. Сколько прекрасных мячей я не увидел в прямом эфире. Более того. Болельщикам сразу станет про меня все понятно. Я – тот человек, который выключил телевизор после первого тайма в финале Лиги чемпионов 2005 года «Ливерпуль» – «Милан». (Для неболельщиков, чудом дочитавших до этого места: после первого тайма «Ливерпуль» проигрывал «Милану» 0:3. В итоге во втором тайме «Ливерпуль» отыграл три мяча и выиграл финал по пенальти).

Если я смотрю футбол в компании, товарищи периодически меня троллят: дружок, сбегай-ка в туалет, а то что-то давно голов не было.

После женитьбы болельщицкий фарт меня окончательно покинул. Даже матчи, завершившиеся с крупным счетом, для меня заканчивались ноль-ноль. Все-таки женщины и футбол несовместимы. Женщины могут интересоваться, хмурить брови, сыпать фамилиями, но это все мимикрия. Женщины и футбол несовместимы органически, потому что и то, и другое – стихии. Одна скучает в присутствии другой.

После свадьбы моя болезнь пропущенного гола стала хронической. Все дело в том, что моя жена, мыслящая стратегически, как, собственно, и любая жена (в этом отличие романа от брака: первый – тактика, второй – стратегия) в какой-то момент решила разделить интересы мужа, и мы начали смотреть футбол вместе.

Как же она мучилась, бедняжка. Безнадежно скучая, жена пыталась развлечь себя, как могла: «а можешь еще пива из холодильника принести?», «смотри, вот я платье в магазине сфотографировала, точь-в точь по цвету как форма этой команды, нравится?», «давай только на секунду переключим на сериал, я узнаю, бросил он ее или нет».

Конечно, я моментально исполнял все эти невинные капризы жены, лишь бы тлеющее пламя ее интереса к футболу не погасло: приносил пиво, смотрел в телефон на фото платья, переключал каналы. И каждый раз последствия были одинаково плачевны.

«А можешь еще пива из холодильника принести?» – Гол!

«Смотри, вот я платье в магазине сфотографировала, точь-в точь по цвету как форма этой команды, нравится?» – Два гола! Плюс удаление.

«Давай только на секунду переключим на сериал, я узнаю, бросил он ее или нет». – Матч окончен.

Футбол – это такая игрушечная мужская страсть. Мужики ведь ленивые существа, за чувства умирать не готовы: а так страсть вроде бы есть, адреналин гоняет, но вполне себе безопасная.

Если французы – эксперты в любви (говорят), то эксперты в ненависти – это, конечно, итальянцы. В доказательство можно припомнить историю про переход футболиста Гонсало Игуаина из неаполитанской команды «Наполи» в туринскую команду «Ювентус». После этого скандального трансфера в Неаполе произошли следующие события:

1. Футболки «Наполи» с номером футболиста стали массово топить в унитазах;

2. Футболки «Наполи» с номером футболиста стали массово натягивать на мусорные баки и урны;

3. Кто-то отрезал Игуаину голову. К счастью, всего лишь на рекламном баннере на тренировочной базе клуба;

4. В магазинах в продаже появилась туалетная бумага с лицом Игуаина. Надо сказать, изящное решение, потому что такую бумагу необязательно было использовать по назначению – достаточно просто приложить ее к себе сзади, чтобы получилось, будто Игуаин целует вас в попу;

5. Игуаина официально переименовали в Иудаина;

6. Мэр города приравнял трансфер Игуаина к государственной измене.

И самое элегантное из всего списка:

7. Владелец местной пиццерии пообещал всем пиццу по одному евро, если Игуаин получит за «Ювентус» травму.

Слова overreaction нет в словаре итальянцев, и не потому, что оно английское.

Лично я был в Неаполе лишь однажды – в течение часа, проездом. За этот один час со мной успели произойти два события. Во-первых, на меня высыпали ведро с мусором. Во-вторых, в столб, рядом с которым я стоял, врезался мотоциклист. Вместо того, чтобы погибнуть, он вскочил и начал избивать лежащий мотоцикл ногами. Потом забрался на него и поехал дальше, виляя восьмерками колес. Игуаин еще легко отделался, я считаю.

Именно поэтому мне всегда так хотелось, чтобы жена искренне, а не формально, разделяла со мной эти высокие минуты. Когда случилась эпопея с Игуаином и по телевизору показывали его первый матч за «Ювентус», я усадил жену на диван и, захлебываясь в эпитетах и давясь колючими восклицательными знаками, рассказал ей всю предысторию про сортиры, пиццу и проклятия.

– А теперь давай смотреть матч, – произнес я на выдохе так, будто снова предлагал ей выйти за меня замуж (в этот раз вышло даже как-то более проникновенно).

– Хорошо, – тихо сказала жена и взяла меня за руку.

Я внутренне прослезился и поблагодарил Гименея за такой подарок.

– Давай только на секунду переключим на сериал, – добавила жена, – я узнаю, бросил он ее или нет.

4. Мы верим твердо в героев спорта

Моя мудрая бабушка в свои восемьдесят говорила:

– Не понимаю, что такое старость. Болит – понимаю. Старость – нет.

Она почти до последних дней ходила по выставкам, музеям, концертам.

Предположу, что по ощущениям это, наверное, как танкист в подбитом танке. Он еще столько может – железяка не может.

После сорока я тоже стал замечать эти первые ласточки возраста, когда тело начинает отставать от души.

Пусть пока и недалеко, на полшага.

Я – как ребенок в зоопарке, бегущий впереди родителей: «Папа, папа, а мы пойдем смотреть слона?» Мое тело – как отец, плетущийся сзади: «Какого слона, я еще от сусликов не отошел…»

Особенно это заметно на футболе.

В свои сорок я ношусь по полю так же, как в двадцать. Мячу же не объяснишь, что мне сорок. Мяч такой же круглый, как в двадцать. Мячи не стареют. Вот я и убиваюсь.

Все самое интересное начинается на следующее утро после футбола.

Однажды утром после особенно напряженного и бесполезно-бескомпромиссного любительского матча я проснулся, встал с кровати и собрался натянуть штаны.

– Ну, и зачем ты вчера за тем уходящим мячом потянулся? Больше всех надо? Я пас, – проворчала нога и не согнулась в колене.

Я решил повернуться к спящей жене, чтобы попросить ее натянуть мне штаны. Мантра про «подать стакан воды» в нашем случае – не пустые слова.

– А ты у нас, оказывается, Зидан? Головой прекрасно играешь, да? Почему-то во время того углового никто не прыгнул, и только один наш – расступитесь все, я взлетаю! Теперь сам руками башку поворачивай… – сказала шея и не повернулась.

Я попытался подтянуть штаны кверху рукой.

– А на меня ты вообще вчера три раза упал. Вон, поговори с левой, может, она чем поможет, – поспешила слиться правая рука и повисла плетью.

– Е-мое, уважаемые! Нога, шея, рука! Вы чего себя как задница ведете? – воскликнул я в сердцах и беспомощно сел обратно на кровать.

– Ах так! – взвизгнула задница, и у меня сразу заныл копчик, так что мне пришлось снова встать, – ты вчера, когда мной мяч из своих ворот отбил, спас команду и принимал поздравления, хоть об одной моей ягодице подумал?

Я стоял на одной ноге, как цапля, с искривленной шеей, и поглаживал попу, пытаясь ее успокоить.

– Ну что, Месси? Опять тебя в ванную отнести? – услышал я за спиной сонный голос жены.

С хорошей женой за спиной и крыльев не надо.

5. История про трусы

Сема обожал ставить меня перед дамами в неудобное положение. Нет, он не усаживал меня в позу лотоса, хрустя моими костями, но лучше бы усаживал. Сема рассказывал дамам историю про трусы.

– Ну что, дамы, а теперь мой друг расскажет вам историю про трусы, – начинал он всегда одинаково.

– Не расскажет, – бубнил я раздраженно в ответ и сразу становился врагом человечества.

– Он не расскажет, мы расскажем, – подмигивал дамам Сема и продолжал, – это страшная история о том, как девушки однажды порвали на моем друге трусы. Этом-этом, что вы так скептически на него смотрите, он у нас ого-го и даже, я бы сказал, ого-го-го-го.

Сопротивляться было бесполезно. Чтобы остановить Семин рассказ, мне потребовались бы Штирлиц и бутылка коньяку, которой он ударил бы Сему сзади, как Холтофа.

– Однажды мой друг убегал от толпы девушек, а толпа девушек гналась за ним. Он был в одних трусах и майке, бедняжка. А девушки догоняли, девушки настигали, девушки хватали его за руки.

Дамы начинали разглядывать меня с интересом. Я краснел, от чего им становилось еще интереснее.

– И тут самая проворная и быстрая девушка догнала моего друга, схватила его за трусы и дернула что есть мочи! Трусы порвались в двух местах, и мой обессиленный друг упал. И было это… было это… может, мой друг сам расскажет, где же это было?

Сема наигранно тряс меня за плечо, как бы умоляя признаться, но я только недовольно отфыркивался. Дамы к этому моменту от нетерпения аж попрыгивали.

– И было это… – победоносно завершал свой номер Сема, задерживая дыхание как ныряльщик за жемчугом, – …на любительском футбольном матче между мужской и женской командой!

Дамы разочарованно выдыхали, а Сема не унимался:

– Мой друг играл, естественно, за мужскую команду и боролся аки лев, отнимал у девушек мячик и бегал от них по полю, я там был, все сам видел. Никогда еще столько девушек разом не бегали за моим другом…

– А счет-то какой в итоге был? – обычно спрашивала одна из дам.

– Десять – один, кажется, да? – отвечал Сема, уточняя у меня. – Да, десять – один.

– Ого, молодцы девчонки, один мячик сумели забить, – переговаривались дамы.

– В смысле? – удивлялся Сема, каждый раз все искреннее и искреннее. – Один мячик это вот он, мой друг, забил, аж трусы порвал. Десять – один в пользу девочек, девочки.

Глава 8. Холостяцкий Новый год

1. Король и шут

Свой мальчишник я провел во Франции. Накануне моей свадьбы Сема как раз ездил на очередную банковскую конференцию и прихватил меня. «Выгулять напоследок», – как он выразился.

Мы с Семой взяли напрокат «Бентли» кабриолет. Ну, как «мы». Сема оплатил «Бентли», а я купил ему во французском «Макдоналдсе» колу и пирожок. Назвался банкиром, полезай в кошелек.

И вот мы вдвоем катимся по Лазурному Берегу, шурша по асфальту богатством, справа искрится море, слева проплывают живописные холмы, долины, маленькие, почти безымянные городки, веранды кафе. Ветер веет в лицо ароматами лаванды, кудрявит нам волосы, мне – в ноздрях. У меня даже, кажется, бицепс немного увеличился в размере. Я поглядываю на прохожих с благодарностью. Я не сомневаюсь: они видят, какие мы с Семой красивые и (метро) сексуальные, и уже клонятся в обморок. Мне чудится, будто над нашим «Бентли» повисло облако мачизма и харизмы…

И тут я споткнулся на двух лицах в толпе. Они, как точка с запятой, оборвали мой внутренний монолог на полуслове. Лица принадлежали мужикам средних лет. По некоторой бронированности щек, безаппеляционности позы и монументальности лба я сразу угадал в них соотечественников. Тем более, что на одном из них некрасиво топорщилась майка «Король и шут». В этот момент наш «Бентли», как назло, остановился на светофоре, рядом с которым стояли мужики. Есть все-таки у этой западной демократии свои изъяны: уж могли бы и отменить красный для «Бентли».

Я почему-то сразу предположил, что эти двое путешествуют по Европе не иначе, как на раздолбанном «Лиазе» в рамках тура «1000 городов Франции за три дня». «Бентли» под задом, даже в режиме однодневной аренды, делает человека снобом. Могу только представить, что там в головах тех, у кого «Бентли» под задом перманентно.

Пока мы торчали на том злосчастном светофоре, соотечественники нас беспардонно разглядывали, благо режим кабриолета этому всячески способствовал. В их глазах читалась неприязнь, подогреваемая глубинной генетической антипатией к самому слову «кабриолет». Мужики стояли в непосредственной близости от нас, так что при желании вполне могли плюнуть в салон. От этой догадки я даже поежился. Когда, наконец, нам загорелся зеленый, и Сема элегантно тронулся, я отчетливо расслышал, как один из соотечественников, тот, который был в майке «Король и шут», сказал своему приятелю:

– Смотри, вон местные гомики на «Бентли» поехали.

И уровень метросексуальности в моей крови сразу упал до нуля.

2. Пояс верности

Раз в год наши жены отпускают нас на мальчишник в Питер.

– Нажритесь там от души, – говорят они в качестве напутствия.

Это особенно смешно, если учесть, что я не пью еще с детского сада, Леша Невидимка пьянеет от одного вида этикеток, а Сема едет вовсе не бухать.

Сема называет это разминкой. И уточняет, что лишь хочет проверить, посылает ли его антенна сигналы. Сема знакомится с девушками на улице.

Обычно это происходит следующим образом. Сема усаживается в парке на скамейку и ждет. Когда мимо проходит одинокая девушка, он с трагическим видом просит ее присесть рядом. Трагический вид почему-то всегда срабатывает, это Семина фишка. Усадив девушку, он включает Ивана Карамазова и начинает рассуждать о богоискательстве, о смысле жизни, о мимолетности встреч. Видимо, питерским девушкам близки герои Достоевского, и Сему выслушивают. А потом… Дело в том, что еще ни разу не было «потом».

Когда девушка в знак поддержки кладет свою руку на Семину и делает такое сострадательное лицо, после которого ее можно вести в ресторан, из-за деревьев за спиной Семы появляется Леша Невидимка и, наклонившись к незнакомке, шепчет:

– Он женат, жену зовут Аня.

Сема старается выбирать места все уединеннее, тем эффектнее раз от разу появление Леши из ниоткуда.

Леша Невидимка – это Семин пояс верности. Однажды на Семин вопрос, чего Леша к нему привязался, я пошутил, мол, когда Леша занимался раскопками в Африке, его завербовали древнеегипетские богини. Я пошутил, а Сема переменился в лице.

Как и все люди, профессионально работающие с деньгами, Сема был очень суеверен.

3. Холостяцкий Новый год

После женитьбы и рождения ребенка в моем календаре в начале июня появился нештатный, неофициальный праздник – холостяцкий Новый год.

В первых числах лета я вывожу жену с сыном Артемом в деревню, на весь «сезон». Жена с Артемом выезжают широко, под стать помещику в девятнадцатом веке, который отправляется на лето в свою загородную усадьбу. Экипаж трещит по швам от скарба, лошадки под капотом стонут: под девизом «вдруг пригодится» вывозится полдома (не каждая семья благополучно переходит Рубикон под названием «вдруг пригодится»). Хорошо еще, что крепостных мы не нажили, иначе на кольцевой образовалась бы пробка из одних наших телег.

Доставив семью на место, первым же поездом я спешу обратно в Москву. Встречать холостяцкий Новый год.

Сначала я собираю все женины цветы в кучу и отправляю их в угол в цветочное гетто. Иначе моим носкам совершенно нет места разбрасываться.

Затем я очищаю квартиру от детских игрушек. Игрушки повсюду – там, где должны быть мои разбросанные носки. Эти две субстанции, игрушки и носки, используют одинаковую тактику захвата мира. Итак, игрушки также ссылаются в игрушечное гетто, в другом углу.

Далее я надеваю семейные трусы. Те самые, которые достались мне в наследство от прадеда. Те самые, которые я завещал псковскому десантному училищу на парашюты после моей смерти. Те самые, в которых мою первооснову не найти даже во время самой смелой прелюдии. Те самые, из-за которых жена грозит мне Гаагским трибуналом.

После этого я заказываю еды из любимого крафтового, артхаусного, дико аутентичного ресторана, из «Макдоналдса», примерно «Газель». Через пять часов мне привозят восхитительные холодные бургеры: посиневшие котлеты неуверенно выглядывают из-под каменных булок с немым вопросом: «А мы все еще официально котлеты?»

Затем я включаю на всех двух телевизорах и трех девайсах футбол. Даже если его нет. Я все равно включаю на них что-нибудь, хоть белый шум. Так прогрессивное человечество в моем лице мстит жене за «Пусть говорят» и Артему за «татара-тара-тара-татара-тара-тара» (для непосвященных – заставка к «Маше и Медведю»).

Наконец я решительным жестом сметаю с нашего единственного письменного стола горы канцелярских принадлежностей и картона (жена занимается «скрапбукингом», объяснять не стану, а то сорвусь) и размещаю на нем свою Болдинскую осень: томик Пушкина, лампу с зеленым абажуром, чай в подстаканнике и бюст Сократа, который я купил по случаю в дьюти-фри в Афинах, поэтому Сократ вполне может оказаться Демисом Руссосом. Все это – антураж для великой книги. Ведь смешно представить, чтобы великие книги писались под «Пусть говорят» и «татара-тара-тара» в сопровождении Артема, собакообразно висящего на ноге.

Вместо всего этого можно было бы, конечно, банально нажраться, но я не пью, отсюда такие сложности.

Однажды летом я в очередной раз отвез семью в деревню и один вернулся в Москву.

И вот он опять наступил, триумф мужицкого фэншуя, холостяцкий Новый год: в каждой руке – по «Биг Маку», на телевизорах – белый шум, ветер из настежь распахнутого окна (которое, к слову, в мирное время нельзя открывать настежь, чтобы не застудить чахоточную герань) раскачивает штору и семейные трусы (трусы – с бо́льшим усилием), цветы шепчутся с игрушками по углам друг с другом «а не охренел ли он», вокруг торжественно свисают гирлянды носков, в основном, непарных, и посреди этого великолепия я – победоносно вздымаюсь над Болдинским столом, через пять минут Нобелевский лауреат по литературе.

Будь я слоном (а судя по весам, пока еще нет), издал бы носом победный рев.

Но в этот раз что-то пошло не так. Мои гигантские уши тяжело легли на плечи, а хобот понуро ковырял крошки на полу.

Праздника не было. Катарсис не наступил. Не то чтобы он наступал в предыдущие годы, но раньше пара другая эндорфинов все же пробегала мурашками по спине от вседозволенности.

Сократ на Болдинском столе испуганно озирался и недовольно морщился: ему было явно неуютно в обществе зеленой лампы, вызывающе-классического Пушкина, подстаканника и, особенно, Демиса Руссоса, проступающего сквозь его собственные черты. Всем своим видом старик намекал: так книжки не пишутся. Он еще хотел процитировать «когда б вы знали из какого сора», но осекся, сообразив, что не должен знать стихи Анны Андреевны. И в этот момент я вспомнил, как под «Пусть говорят», «татара-тара-тара» и, особенно, под Артема, собакообразно висящего на ноге, через меня шли тексты, поездами, длинными составами из ниоткуда в никуда.

Я вскочил и в режиме перемотки назад смел с письменного стола свою Болдинскую осень, вернув на него женин скрап-ядрить-его-букинг, восстановив все на прежних местах с точностью до скрепки; включил на трех девайсах «Машу с медведем», а на телевизорах Малышеву вместо отсутствующего на тот момент в эфире «Пусть говорят» (тем более, психическое здоровье можно равно успешно потерять и там, и там); доверху забил мусорное ведро бургерами без признаков жизни (ведро моментально превратилось в поучительную аллегорию моего желудка) и достал из холодильника завещанную женой морковку; живописно разбросал игрушки в комнате сына, так что получилось даже лучше, чем у него (а ведь Артем – чемпион нашего района по скоростному замусориванию детской); наконец я водрузил обратно цветы, а носки отправил в носочное гетто, где некоторые непарные особи неожиданно нашли свою вторую половину.

Я сидел на полу посреди восстановленной разрухи и довольно мурлыкал себе под хобот, опровергая скептиков, не верящих в мурлыкающих слонов: все-таки нет ничего лучше на свете, чем контролируемый хаос семейной жизни.

4. Сосиски

Однажды перед своим очередным отъездом в деревню жена оставила мне в морозилке мои любимые сосиски.

– Оставляю, – говорит, – в морозилке твои любимые сосиски.

И уехала.

Целый день на работе я жил мечтой об этих сосисках. Представлял себе их идеальные формы. Грезил о том, как они будут кипятиться. Как потом они треснут вдоль, испустив сок. Как я искупаю первый кусок в кетчупе и отправлю в рот.

Наконец великий момент настал.

Я поставил на огонь кастрюлю с водой, надел смокинг и включил Адель. Дрожащими руками я открыл морозилку.

А сосисок нет.

Какая-то страшная рыбина, деревянные ягоды, неустановленная субстанция в пакетике и все. Сосисок нет. Жена что-то перепутала.

Я стоял посреди кухни вселенски одинокий, и меня душили колючие слезы.

Какие же они все-таки вероломные создания, эти женщины.

Она же… она же… она же элементарно бросила меня умирать с голоду.

5. Война полов

Как-то раз вечером после работы, когда я беспризорничал без жены и ребенка в Москве, я заскочил за покупками в супермаркет экологически чистых продуктов. Я вообще такой, современный: считаю, что нужно жиреть на экологически чистых продуктах. Купил пельмени, оливье, торт. Все экологически чистые.

Принес это домой, сервировал пол, сижу, наворачиваю, мурлычу от безнаказанности.

И тут вдруг звонок на мобильный телефон. Жена.

– Привет, – говорит, – ну, как там пельмешки?

«Совпадение», – подумал я.

– А оливье?

«Совпадение», – подумал я.

– А торт?

«Мамочки», – подумал я.

Я начал потеть. Что еще она обо мне знает?

– Привет, – отвечаю.

А сам встал и начал барражировать на цыпочках по квартире в поисках камер и жучков.

– А зачем ты любимый продукт поменял? Там руккола была, а теперь пельмени… – проговорилась злая, но не очень дальновидная колдунья.

И мне сразу стало все понятно. Я перестал потеть.

В том новомодном супермаркете при покупке я предъявил дисконтную карту жены, а ей на почту автоматически приходят все электронные чеки.

Вот жадность – чуть не сгубила очередного фраера.

Я вернулся за стол на пол и продолжил ужинать.

Но торт в тот вечер я есть не стал, хотя очень хотел. От греха.

Ведь женам помогает целая армия: сивиллы, пифии, весталки, менады, ворожеи, вещуньи, древнеегипетские жрицы и Жанна д'Арк.

А за мной, судя по судорожной линии моей жизни, приставлен следить один Карлсон. Силы слишком неравны.

6. Цветы жизни

Мне-таки нравятся эти женщины.

Когда жена уезжает с Артемом на все лето в деревню, мы с ней периодически созваниваемся. И в этих телефонных разговорах она первым делом спрашивает меня про одно и то же:

– Как там цветы?

Не «как там муж», который питается всякой гадостью в дорогих ресторанах и портит себе зрение просмотром английской, испанской, французской, немецкой и даже российской футбольной лиги, а «как там цветы».

Да что им будет, цветам этим, я один раз герань случайно полил кипятком из чайника, забыв, что недавно его вскипятил – и ничего. Только зеленые листочки покраснели да пар из-под горшка пошел. А на утро эта герань росла себе спокойно дальше, стебельками с проседью.

Мужья – вот настоящие комнатные растения, вот кого беречь надо!

7. Новая теория эволюции

Когда жена с Артемом в деревне, я могу позволить себе модный беспредел.

«Модный беспредел» в моем случае – это ходить на работу в одном и том же, пока одно и то же не затвердеет на мне и не начнет царапать спину.

Пока жена в Москве, она еще за меня борется. Подсовывает мне время от времени что-нибудь новенькое и глаженое, ласково приговаривая «давай эту рубашку уже с тебя соскребем» или «это еще голые ноги или уже брюки?»

Однажды коллега, встретив меня в коридоре офиса, заметил:

– Слушай, ты выглядишь так, будто уже неделю не заезжаешь домой и бухаешь…

Я тяжело вздохнул.

– Понятно, – разочарованно произнес коллега, – то есть заезжаешь домой и не бухаешь?

Я кивнул.

Коллега тоже вздохнул.

Да, да, я просто так выгляжу, хотел крикнуть я.

Ведь что отличает человека от обезьяны?

Никакие не очки.

Жена!

8. Придурки

Как-то летом посреди рабочего дня мы с Семой вместе обедали на веранде кафе неподалеку от его конторы, где он Король Лев. Сема – человек занятой, так что я стараюсь приезжать к нему по первому зову: времени у моего старого друга, как у приговоренного.

Мы потягивали смузи, блаженно растянувшись на пуфиках. Мимо нас проплыли два парня, оба в строгих деловых костюмах и белых рубашках, несмотря на лютую жару.

– Придурки, – процедил Сема сквозь зубы, глядя на них.

– Почему? – спросил я.

– Ну как почему, такая парилка, а эти при полном параде, – объяснил Сема, расстегнув на своей гавайской рубашке с коротким рукавом, кажется, последнюю пуговицу.

– А, может, это не они придурки, а их начальник, который заставляет исповедовать такой варварский дресс-код, – предположил я.

– Нет, точно они придурки, – ответил Сема, – это два моих зама, и у меня, как видишь, никакого дресс-кода нет.

– Ну да, – не согласился я, все больше распаляясь от бунтарства его гавайской рубашки, – официально нет, а неформально – будьте любезны. Знаем мы вас, акул капитализма.

– Да нет, – меланхолично парировал Сема, – дело не в этом. Просто и у того, и у другого жены с детьми на морях, а они в Москве кукуют. Никто им не стирает, вот они и донашивают все чистое, что по шкафам висит. Скоро до фраков дойдут, клоуны.

Действительно, придурки, подумал я, сочувственно проводив их взглядом. И слегка ослабил узелок своего галстука и снял пиджак. Жена с Артемом уже месяц отдыхали в деревне.

9. Позор Джерарда Батлера

Жена в деревне, и я наконец решился. Именно жена всегда была против. Говорила – только попробуй завести. Заведешь ее – вместе с ней из дома выгоню.

И вот я завел. Когда мы вместе идем по улице, на нас все оглядываются. Еще бы – она у меня красивая, мягкая, элегантная. Особенно мужики воротят шеи – понятное дело, завидуют.

Лишь один малолетний шкет, слышу, шепчет: смотри, мама, это Дед Мороз? Просто она у меня седая.

Я-то думал, только она, борода, и отделяет меня от Джерарда Батлера. И хотя мы с Джерардом не знакомы, я отчетливо слышу, как он на этой фразе смеется.

– Сынок, ты сейчас выглядишь, как мой отец, – сказал мой отец.

А мама ничего не сказала, только заплакала.

Интуитивно я догадался не звонить пока жене в деревню по видеосвязи.

Я провел эксперимент: подошел к чьему-то мотоциклу на парковке – теперь он должен был признать во мне своего. Но мотоцикл встал на дыбы и жалобно заржал.

Когда нижний волосяной поток с подбородка торжественно соединился с надгубным волосяным потоком в районе рта, начались проблемы с едой. Мне даже не нужно было выкладывать свой завтрак в инстаграм – он весь оставался на бороде. На горизонте замаячили нехорошие перспективы инвазивного питания. А с моим везением трубку мне наверняка воткнут в нештатное место. Хорошая диета, конечно, но нет, спасибо: бороду еще можно восстановить, а вот честь уже никогда.

И только после того, как неподалеку от храма ко мне попытались подойти под благословение, а в контактном зоопарке меня радостно окружили зайцы, я понял, что хватит позорить Джерарда Батлера.

Борода, конечно, украшает мужчину. Но не каждый мужчина украшает свою бороду.

10. Все оттенки зеленого

Если жена занимается скрапбукингом, вся семья занимается скрапбукингом. Включая малолетнего Артема, который таскает блестящие элементы декора с маминого стола и регулярно за это от нее получает.

Казалось бы, отъезд жены на все лето в деревню должен автоматически освобождать семью от занятий скрапбукингом. Но это иллюзия. Скрапбукингом семья не прекращает заниматься никогда, такое уж это клиническое хобби.

Как-то раз жена, находясь в деревне, прислала мне на телефон длинный список покупок для этой своей безжалостной забавы и отправила меня с ним в специализированный магазин. Специализированный магазин для скрапбукинга – это классический мужской ад. Километры рюшей, штабели из пуговиц, горы ниток, и все это разноцветное, а местами и немилосердно розовое.

Я выбирал что-то нечленораздельное на одной из полочек, когда рядом со мной кто-то спросил:

– Простите, а какого цвета этот зеленый?

Я поднял голову. Неподалеку от меня стоял здоровенный детина в майке World of Tanks. Он обращался к женщине-консультанту.

Я не мог поверить своим ушам. На моих глазах мир рушился. Неужели детина действительно задал такой вопрос?

– Что значит, какого цвета этот зеленый? – переспросила женщина-консультант под аплодисменты здравого смысла у меня внутри.

– Да не знаю я! – нервно воскликнул танкист. – Это жена спрашивает.

И детина показал на телефонную трубку, приложенную к уху.

– Ну, уточняйте, я не понимаю, – устало ответила женщина-консультант.

Танкист отошел подальше за стеллажи и включил громкую связь. Это стало ясно по визгливому женскому голосу, который сразу вылетел из его телефона и полетел по магазину каркающей вороной.

– Что там за тупые козы работают! – визжала жена детины. – У них чего там, только один зеленый, другого зеленого нет?

– Я тебя слышу, истеричка! – вдруг выкрикнула женщина-консультант с другого конца магазина.

– Чего ты там вякнула, выхухоль! – завопил динамик. – Паша, ну-ка поднеси телефон к этой идиотке поближе, я ей все скажу!

Но Паша не послушался. Я видел, как своим здоровенным пальцем размером со ствол молодой березки он с размаху ткнул в красную кнопку «отбой». Его палец чуть не вышел с обратной стороны телефона.

Танкист швырнул какую-то на вид зеленую тряпицу обратно на стеллаж, зачем-то несколько раз театрально взмахнул в воздухе рукой и, шаркая гусеницами, ретировался из специализированного магазина.

– Вот бабы невменько пошли, – сказала женщина-консультант кассирше, – присылают своих дебилов мужей со списками, а нам тут корячиться.

Я присел за стеллаж, судорожно пряча свой список в карман. Я осторожно положил клубок ниток, который неосмотрительно успел взять, обратно на полку. К счастью, я находился ближе к выходу, чем к разгневанным сотрудницам.

Тихонько, на полусогнутых, я миновал километры рюшей, штабели из пуговиц, горы ниток, прошмыгнул на цыпочках мимо немилосердно розового.

На улице я облегченно выдохнул. Еще бы, ведь даже завсегдатаи мира танков бесславно пасуют перед обитателями мира рюшей.

11. Гендерный триумф

Жена все лето провела с Артемом в деревне и вернулась с ним обратно в Москву.

Я встретил ее как победитель. За те несколько месяцев, что я вел домашнее хозяйство без нее, я не спалил квартиру, не умер с голоду, не задохнулся в грязном белье, не покрылся вековой пылью. Все вокруг было чистенько, аккуратненько и на своих местах. А у меня даже образовался небольшой животик.

Жена бродила по квартире, а я вышагивал за ней, как павлин, и всем своим видом демонстрировал гендерный триумф. Она была озадачена, а я ликовал, украдкой захлебываясь слюной восторга. Мы зашли в ванную.

– А какой щеткой ты зубы чистил? – спросила жена. – Я вроде наши взрослые щетки с собой увезла…

– Темкиной, маленькой, с крокодильчиком, – победоносно ответил я, не успев подумать.

– А. Ясно, – с какой-то вековой тоской ответила жена.

И я понял, что демонстрация гендерного триумфа закончена.

12. Один дома

Жене пришлось срочно уехать в другой город по делам. Она собиралась в спешке, на ходу давая мне различные указания по домоводству и сыноводству. Вид у нее был озадаченный, но глаза улыбались.

– Ой, мама, какая ты счастливая! – воскликнул Артем, пробегая мимо.

– Я? Да нет! Я…

– Ладно, – сказал я, – отдохнешь хоть там от нас.

– Так, теперь про кота, – жена стала серьезной, – я дала ему успокоительные капли, он вам мешать не будет.

Последние несколько ночей наш кот бодрствовал, и это мягко говоря. Носился как лось, ронял шкафы. А теперь он лежал на стиральной машине ветошью: если бы мы вдруг решили его постирать, кот бы и не мяукнул.

Жена простилась со мной и Артемом и как-то неприлично поспешно выскочила за дверь. Едва дверь за ней захлопнулась, ветошь на стиральной машине восстала из мертвых. Округлившиеся до блюдец бешеные кошачьи глаза обещали нам нескучный вечер.

Главной из моих задач было утром не проспать с ребенком в сад. Я посчитал это делом своей отцовской чести. Жена уехала на день, и, если за этот день я ухитрюсь профакапить детский сад, это войдет в семейные анналы, и через столетия в нашей семье будут ходить легенды про Сонную Лощину и вялого прадедушку, проспавшего все на свете. Я поставил три будильника. Из трех будильников сработал лишь один кот.

В 7:30 (против положенных 7:10 на будильниках) он уронил в гостиной цветок.

Есть все-таки прок от этой взбунтовавшейся ветоши. В сад мы не опоздали. Но от жены я все равно огреб.

Потому что упавший цветок в гостиной оказался, кто бы сомневался, ее любимым.

13. Дом

Дом – это в редких случаях именно дом.

Да, для кого-то важна геометрия стен.

Но все же чаще дом – это человек.

Обычно твой дом кто-то несет на руках.

Когда жена с Артемом надолго уезжают, они, точно бродячий цирк, увозят разноцветный шатер над моей головой с собой.

И я сижу под открытым небом, как под пустой тарелкой.

Я кутаюсь сам в себя, но не могу согреться, точно бездомный осенью.

Есть люди, в которых мы – дома.

Можно сказать, что это любовь.

А можно проще: это адрес, по которому прописана наша душа.

Глава 9. Лирическая

1. Домашние окна

В детстве по вечерам я возвращался домой с тренировки одной и той же дорогой, мимо музыкальной школы. Это было старое одноэтажное здание с высокими готическими сводами. Вокруг густел мрак, а окна школы светились издалека, едва не вытекая желтками наружу.

Я шел и улыбался в темноте. Я представлял, что через несколько зданий меня ждут такие же яркие окна, а за ними родители, младший брат, кот. Хотя обычно в коридоре меня встречали в обратном порядке – кот, брат, родители.

Это ощущение лампочки в сердце при виде горящих окон я сохранил до сих пор. И сейчас, приходя в родные пенаты поздно вечером, я снова ловлю себя на мысли, как же это важно – возвращаться к горящим окнам.

Даже если еле волочатся ноги, даже если обнулились все счетчики, даже если меня переехал каток уходящего дня, я смотрю на чьи-то темные окна в своей многоэтажке, думая о тех, кому они суждены, и понимаю, как же это много, что мои рядом – светятся.

2. Улитка без раковины

Чем человек старше, тем ярче для него горят домашние окна. С возрастом мое понятие дома эволюционировало радикально.

В ранние годы дозваться меня домой было утопией, как догнать Савранского. Оно и понятно, если вспомнить эпический размах нашего советского детства: вместо «Майнкрафта» у нас были «казаки-разбойники».

В юности я носился по жизни этаким кочевником. Я презирал всякую оседлость. Родительский дом был для меня концом концов и тухлой бухтой, а не началом начал и надежным причалом, как пелось в популярной песне Льва Лещенко.

Потом я долго метался песком по пустыне в поисках своего угла. Но в пустыне углов не бывает. И в какой-то момент мне вдруг стало важно, какие цветы стоят у меня на окнах.

Сейчас, когда я не дома, я чувствую себя голым. Мякотью наружу.

Как улитка без раковины.

3. Большое чувство юмора

Я придумал простой критерий гендерной совместимости.

Смеется женщина твоим шуткам – твоя женщина. Не смеется – не твоя.

У меня есть приятель. У него врожденная атрофия чувства юмора, и, естественно, он много шутит.

Он много шутит – его жена много смеется.

На многолюдных дружеских тусовках в тягостной тишине после его шуток раздается лишь неудержимый гогот его супруги.

Вот это я понимаю, идеальная пара.

Чувство юмора говорит о совместимости мужчины и женщины больше, чем любые психологические тесты.

Чувство юмора, то самое шестое чувство, иррациональный перводвигатель наших улыбок, индивидуально, как отпечатки пальцев. А еще оно неподдельно, как рефлекс: рассмешить насильно невозможно. Смех симулировать можно, чувство юмора – никогда.

Когда человек смеется, в этом есть что-то интимное. То, над чем человек смеется, говорит о нем больше, чем то, над чем он плачет. У горя нет оттенков, горе универсально.

Порой мне даже кажется, что любовь растет из чувства юмора. Рассмешить избранника – это уже наполовину влюбить его в себя.

Когда моя жена впервые рассмеялась над моей шуткой, моей типичной артхаусной и эзотерической шуткой, про которые окружающие обычно говорят «у него опять температура, не обращайте внимание», я понял, что это моя жена. Я подумал: если она умеет смеяться над этим, остальное мы точно переживем.

4. Неформат

Странные пары. Сколько их вокруг.

Она кривая – он косой. Она придурошная – он долбанутый. Она круглая – он квадратный. На ней все не то и не так – на нем все не так и не то.

Я вижу, как окружающие тайком над такими посмеиваются. Незримо показывают на них пальцем своему идеальному, напудренному эго.

Но именно сквозь такие неформатные пары то, что конвенционально и собирательно называют «любовью», просвечивает гораздо ярче, чем сквозь эталонно-глянцевых смазливых любовников с выставочными фигурами.

5. Типология жен

Есть два вида жен.

Те, которые встают посмотреть, каким муж пришел домой в три часа ночи, и те, которые не встают.

Есть два вида мужей.

Те, которые с грохотом падают в коридоре, приходя домой в три часа ночи, и те, которые не падают.

Самое фейерверочное сочетание – это встающая жена и падающий муж. Они созданы друг для друга. Это шампанское, пробка в потолок.

Самое скучное – спящая жена и прямоходящий муж. Это мы с моей женой. Победители в номинации «самая тухлая пара года».

У нас целая посуда и прямые сковородки.

6. Время мезальянсов

В советское время мы были равнее.

Нас уравнивала скромность советского быта и, более глобально, советского бытия. Бога не было, зато был Гагарин. Скромненько, но большинству хватало.

Чисто статистически вероятность мезальянса была не так высока.

Плюс-минус мы все были с одних кухонь, из одних подворотен.

Сейчас иначе: кругом такой винегрет из благосостояний, происхождений, вероисповеданий и географий, что шанс промахнуться мимо своего «круга» существенно возрастает.

Мезальянсы множатся. Неравенство в браках теперь измеряется множеством параметров: в наши дни хватает переменных, в которых двое могут не совпасть.

Нередко встречаются пары, где один, не важно кто, им может оказаться как мужчина, так и женщина, пылится дорогим хрусталем в серванте, невостребованный и нетронутый, потому что второй предпочитает водку из простых стаканов и в сервизе не нуждается.

Или иначе: второй знает про свою водку и стесняется ее, но не может притронуться к хрусталю, потому что боготворит его за выбор своего серванта, потому что, как говорили в одном советском фильме, «это же богемское стекло, его нельзя трогать – на него можно только молиться».

И то, и другое паршиво, конечно.

Но неизвестно, что хуже.

7. Малыш и Карлсон

Любовный словарь – область интимная. У двоих друг для друга свой бестиарий, и чем они ближе, тем эзотеричнее их язык. Комментировать эти речи – занятие неблагодарное, тут, как с текстами на мертвых языках: нужно знать контекст, словарь не поможет.

Но если мужчина называет жену «супругой», мне кажется, у них что-то не так. Я при слове «супруга» представляю себе шкаф. Что-то массивное, громоздкое, монументальное. «Супруга» для меня – это про вещи, а не про чувства. Супруги могут быть только у чиновников. А у всех остальных – исключительно жены.

А как быть с «малышом»? Я почему-то каждый раз вздрагиваю, когда слышу это в разговоре между двумя взрослыми.

– Малыш, ты уже выбрал? – спрашивает женщина своего спутника в ресторане, а малыш три центнера с гектара, кабан с щетиной в палец толщиной.

Есть в этом «малыше» нечто инфантильное, словно тот, кто это произносит, хочет обезоружить более сильного партнера, приручить хищника сюсюканьем.

Меня жена отучала от «малыша», кстати. На заре наших отношений я ее так назвал однажды.

– Какой я тебе «малыш», – огрызнулась она, – тоже мне Карлсон.

С «котиком», к слову, также не все в порядке.

8. Глянец

Есть совершенно несъедобные канцеляризмы. Например, «воспитывает сына».

Это из кратких биографических справок про медийных персон.

«Воспитывает…»

Мое кинематографическое сознание сразу предлагает мне врезку: медийная персона в семейниках хлещет дневником по щекам мальчика в костюме-тройке, вопя: «Почему опять двойка!»

Или, оттуда же, «счастлив в браке». И снова врезка: медийная персона в семейниках, закончив с мальчиком, орет через его голову жене: «А ты вообще заткнись, дура!»

А на модной фотографии с обложки они позируют втроем с одинаково скроенными улыбками.

Глянец.

А бабушки верят.

9. Домик дядюшки Тыквы

Из красивых пар, как правило, не получается красивых семей.

Из красивых пар, как правило, получаются красивые одиночества.

Бывают исключения, конечно.

Например, Кен и Барби. Или Ромео и Джульетта.

Правда, первые – пластиковые, а вторые – мертвые. Но их союз идеален, да.

Кто-то женится для инстаграма, а потом до старости живет в аналоговом Бутово.

Обычно после десяти тысячи лайков инстаграм-браки распадаются. Кто-то еще по инерции комментирует дежурное про красивую пару, но красивая пара уже некрасиво рассталась.

Семья – это не пять звезд на Бали, а скорее, домик дядюшки Тыквы из советского мультика про Чиполино. Двое сооружают его из подручных средств, кто с чем пришел друг к другу. У одного кирпич, у второго доска. Часто ноги торчат наружу. Нередко приходится вдвоем держать потолок.

И, пожалуй, не стоит требовать от другого дворец, если у самого за душой лишь коврик для прихожей.

10. В обнимку с тираном

Некоторые браки – словно экранизация антиутопии. Люди совместно выращивают на подоконнике ад в горшочке. Вот тут у них справа герань, а рядом сразу ад в горшочке.

Столько сортов ненависти, сколько подают в пивоварнях некоторых браков, не в каждом политическом ток-шоу встретишь. Такое ощущение, будто двое создали тоталитарную секту, чтобы совместно отправлять культ ненависти.

Набиться вдвоем в один тесный неудобный брак и пытаться выжить – такой вот удивительный спорт. Оба во внутренней эмиграции, диссидентствуют, жалуются друг на друга в Гаагский трибунал, а тиран ходит в домашних тапочках и вместо крови младенцев пьет заваренный тобой же чай.

Гостить у такой пары – истинное удовольствие. От твоего прихода они так оживляются, будто всю жизнь только тебя и ждали. Ты становишься для соперников долгожданной сеткой, через которую они начинают играть в теннис ежом.

И повсеместно, во всех уголках такого брака, в качестве государственной религии исповедуется эмоциональная глухота. Пара практикует все виды косноязычия. Из несчастных детей в этих семьях вырастают грубияны или заики.

Любовь – это нить, которую нельзя натягивать слишком сильно. Ненависть – канат, который не разорвать и десяти пьяным боцманам. Поэтому, как это ни парадоксально, браки, соединенные ненавистью, прочнее браков, соединенных любовью. С тоталитарными браками все не так просто, как и в любой антиутопии.

Попробуйте забрать у кого-нибудь его ненавистного карманного тирана, и вы все поймете.

11. Закон пышных свадеб

Я всегда подозрительно относился к роскошным свадьбам. Всем этим костюмированным мелодрамам с конными выездами и селфи с папой римским.

Моя личная скромная статистика после пребывания на подобных раутах убийственна: сто процентов разводов. Даже сто пятьдесят – несколько семейных пар из числа приглашенных развелись следом.

Непонятно, что тут не так. Но что-то не так явно.

Возможно, это месть амуров, которые хотели скромно осыпать влюбленных лепестками роз, а им в толстые попы настреляли «Дом Периньоном» по цене тысяча долларов за бутылку.

Некоторые молодожены видят в свадьбе возможность прилюдно сунуть под нос окружающим жирный кукиш своей любви. А мировая гармония, как известно, нечистоту помыслов не прощает.

У кого-то из брачующихся вальс Мендельсона автоматически включает тумблер принца или принцессы. Они репетируют речь за свой фейковый «Оскар» и, можно даже не сомневаться, изнасилуют гостей тостами. Есть такой закон Золушки: чем роскошнее карета, тем богаче урожай тыквы.

На помпезных свадьбах жених и невеста всегда немного карикатурны. Видимо, это из-за канделябров. Есть еще и другой закон, закон канделябра: на фоне канделябров почему-то все выглядят немного карикатурно. Жених вышагивает кентавром. Но вышагивает натужно, так, словно сзади у него плуг, а под ним – колхозное поле. Жена выходит к публике Афродитой. Но стоит сдуть с нее пену – и останется одна вобла.

Возможно, мои выводы поспешны, и во всем виновата нерепрезентативная выборка моей скромной статистики.

Вот только что делать с законом театра? Ведь есть, наконец, и такой закон, который гласит: если любовь ищет себе зрителей, значит, кто-то из двоих играет в ней роль.

12. Слаще свободы

В первый год брака, когда жена уезжала одна на несколько дней в другой город к родственникам, я разваливался на нашей двуспальной супружеской кровати, блаженно-безнаказанно, на всю ее ширину, загребая под себя обе подушки, и засыпал в позе звезды посередине. Это был такой маленький праздник холостяцкой свободы, манифест былой вольницы.

Но уже через несколько лет, когда жена отправлялась в деревню с Артемом, я тихонько ложился на свою сторону двуспальной супружеской кровати и засыпал, не трогая ее подушки.

В какой-то момент пришло осознание того, что слаще свободы – потребность потесниться, чтобы дать другому место рядом с собой.

13. Норма

Законы физики распространяются и на человеческие отношения.

Между мужчиной и женщиной существует сила трения. Она неизбежно тормозит их чувства.

Чем ближе мужчина и женщина друг к другу, тем выше сила трения, тем больше они обречены потерять в скорости.

Это нормально.

Главное – не забывать, что сила трения не способна остановить вас, если вы продолжаете двигаться.

Мы все начинаем с высокой ноты, с деморежима. Никто не приходит на первое свидание в бигудях или небритым. Бигуди и небритость появляются позже, хотя они были в договоре изначально, в примечаниях мелким шрифтом. Рано или поздно в отношениях между мужчиной и женщиной появляется неизбежная неряшливость.

Это нормально.

Главное – не забывать периодически снимать бигуди/бриться и отматывать вашу историю к началу, к фанфарам заставки «Columbia Pictures представляет».

Хуже, гораздо хуже искусственно застревать на вступительных титрах, на высокой ноте. Иногда встречаешь такие пары, которые навязчиво тычут тебе в лицо своей глянцевой обложкой. И ты понимаешь, они не жильцы вместе, счет пошел на дни.

Когда я был подростком, в нашем дворе жил мужик, мастер спорта по самбо. Как-то раз мы спросили его, что он будет делать, если на него нападут пятеро, какими приемами он их раскидает. «Первое, что я сделаю, – ответил тот, – это убегу». Мы неодобрительно загудели. «Они побегут за мной, – невозмутимо продолжил самбист, – и я вырублю их одного за другим. Потому что пятеро не смогут догнать меня одновременно. Все люди бегают с разной скоростью».

Все люди бегают с разной скоростью. В паре один тоже неизбежно обгонит другого в чувствах. Кто-то забуксует в быте, в мечтах, в надеждах.

Это нормально.

Главное – не забывать, что тянуть за собой на буксире – эффективнее, чем толкать сзади.

Главное – не забывать о главном.

О том, что на «потрясающе», «феерично» и «божественно» не протянешь долгие годы.

О том, что «нормально» в отношениях – это нормально.

14. Возраст любви

У души есть возраст. Чувства взрослеют. Любовь в двадцать и любовь в сорок – две разные лиги.

В двадцать твоя девушка расцветает от свидания к свиданию, хорошеет от платья к платью, смелеет от ночи к ночи. А ты встаешь очередным утром с ощущением, будто гопники слили из вашей любви весь бензин. Юность голодна и прожорлива.

В сорок ты в тысячный раз натыкаешься на жену в ванной, немного чудненькую спросонья, с колтунами снов волосах, с одним наполовину открытым глазом, с зубной пастой на пол-лица, в старом халатике, в котором она воевала еще в гражданскую, и вдруг чувствуешь – бездоказательно, исключительно по легкому покалыванию в кончиках пальцев, по струйке тепла вдоль позвоночника – что влюбляешься еще больше.

15. Динозавры

Я каждый раз восхищаюсь, когда вижу на улицах пожилые семейные пары, прожившие вместе много лет.

Конечно, я могу ошибаться. Вдруг они недавно встречаются, после того как дедулька бросил юную фотомодель и ушел к бабульке.

В моем подъезде живет такая семья динозавров. Ходят всегда вдвоем. Как два деревца по осени: листву, всю свою красоту, потеряли, но все равно держатся друг за друга скрюченными ветками, вросли в соседа. Если один забуксует на ступеньках, второй подтолкнет его слегка сзади, чуть ли не носом. Как панды.

Такие пары несут свои совместные годы как орден. Они тоже в чем-то ветераны. Они победили в войне с нелюбовью, которая нападает на каждый брак.

Но одиноких стариков на улицах все-таки больше.

Потому что нелюбовь побеждает чаще.

16. Зеркало

Молодость ценит одинаковость, зрелость – разность.

Поэтому так много ранних браков распадается в первые годы. Юные просто не доживают до восхищения непохожестью друг друга.

Полярность, разнозаряженность двоих – это тесто для вечности. Диалектика и течение крови возможны лишь между полюсами.

Однообразное затягивается ряской.

Нет ничего скучнее, чем жить с зеркалом.

17. Двери твоей Нарнии

Любящие не должны взаиморастворяться до степени смешения. Взаимопоглощения на равных не бывает – обязательно кто-то уступит больше.

«Ты – это я, а я – это ты» красиво звучит в тостах и в любовных эсэмэсках, но по факту больше смахивает на психическое расстройство. Если кто-то спешит подарить другому свою личность, значит, сам он ее не очень-то и ценит.

Любовь не равно капитуляция. Никто не требует от нас опустошать амбары на радость победителю. Некоторые скелеты лучше попридержать в шкафу, не всем нравятся мультфильмы Тима Бертона. То есть про коллекцию марок, на которую в свое время ежемесячно уходило ползарплаты, может, сразу и не стоит рассказывать (а если это марки исключительно с пандами, то про нее не стоит рассказывать примерно никогда).

«Ты – это ты, а я – это я» – такой союз в разы здоровее. Например, ты – березка, а я – древесный грибок, вместе мы образуем нечто весьма фриковатое. Любовь – это не две бесцветные взаимопроникающие амебы, сладковатые на вкус. Любовь – это всегда нечто фриковатое, невозможное по отдельности.

В конечном счете, как бы кто ни топил за «родство душ» и «вторую половинку», нас всех вштыривает от непохожести. Например, моя жена обожает мед, который я ненавижу, и я восхищен этим до глубины души. Когда она с наслаждением разглядывает, как по ложке стекает тягучая, янтарная, искрящаяся гадость, я не дышу и любуюсь женой, словно передо мной – инопланетянин.

Лучше двоим не знать, из каких скважин они качают нефть для их отношений. Двери своей Нарнии надежней держать закрытыми. Каждый человек заслуживает убежища, где никто, даже самый любимый, не сможет его найти.

А уважение к закрытым дверям чужой Нарнии – это и есть подлинное доказательство любви.

18. Лига чемпионов

Легко любить в восемнадцать, когда гормоны гектарами выкашивают здравый смысл в мозгу, и хочется, чтобы все дни были, как одна эта ночь, и чтобы утро наступило для других, для непричастных.

Легко любить на форсаже, когда от страсти подкашиваются ноги, и небеса опрокидываются разбитой тарелкой, и звезды со звоном рассыпаются оторванными пуговицами.

Легко любить безответно, когда косишь под юного Вертера, и в безответной любви можно спрятаться от ответной.

Так любить – любительская лига, не профессия, лишь легкая разминка для сердца.

Любить жену – через шум и гам, через дни и пни, через смех и грех – это уже задача для профессионалов, это лига чемпионов.

19. С последней прямотой

«Я скажу тебе с последней прямотой». Женившись, я стал часто вспоминать эту мандельштамовскую строчку.

Для брака «последняя прямота» – непозволительная роскошь. Есть вещи, которые двое не должны говорить друг другу никогда. Как бы ни сосала под ложечкой геростратова жажда разрушить ваш двухместный храм, который где-то из пакли, где-то на паутине, где-то на честном слове.

Любить – значит беречь друг друга от своих правд. Любовь познается по непройденным Рубиконам.

20. Руки брадобрея

Терпеть не могу любые формы власти. Мне близко мандельштамовское «власть отвратительна, как руки брадобрея». Власть – это всегда нарушение экологии ближнего, чьи-то руки на твоем лице.

Самая уродливая форма власти – это власть в семье. Соединение двоих – очень хрупкая тайна, сплошь состоящая из паутинок, оттенков и подтекста. Двое, не обязанные быть вместе, в какой-то момент вдруг обязуются самой своей природой, своей органикой во всем хитросплетении ее клеток, быть вместе. Кровь начинает приливать в направлении другого.

Власть разрушает паутинку, она вообще не терпит сложносочиненных конструкций. Власть – это след сапога посреди вашего китайского сада камней. Это кто-то в сером за спиной, запрещающий обернуться.

Путь от одного человека к другому всегда не близкий. И все мы однажды сталкиваемся с искушением срезать дорогу напрямик через власть. Но это можно сделать только за счет любви.

21. Анатомия любви

Священника Владимира Амбарцумова спросили однажды, любил ли он свою жену до свадьбы.

Он ответил, что очень любил.

– А после свадьбы? – снова спросили его.

– А после свадьбы, – ответил отец Владимир, – я уже не понимал, где кончаюсь я и где начинается она.

Поль Элюар сказал созвучно: «Я так тебя люблю, что я уже не знаю, кого из нас двоих здесь нет».

Для меня это слишком высокая нота. Я так не чувствую, лукавить не стану. Но бывает, вы сидите рядом, и громко урчит живот.

– О, это у тебя, – говоришь ты жене.

– Нет, это у тебя, – смеется она в ответ.

Мне кажется, это тоже про любовь.

Любовь – это когда непонятно, у кого из двоих урчит в животе.

Потому что двое близко, и вокруг них тишина.

22. Ненаглядные

«Не могу наглядеться» – какая точная и глубокая идиома. Понимаешь это, только когда испытываешь, когда сам не можешь наглядеться на кого-то.

«Не могу наглядеться» – так ребенок достает из заветной коробочки свои сокровища.

«Не могу наглядеться» – словно Бог прямо у тебя на глазах творит твоего второго.

«Не могу наглядеться» – потому что память питается крошками теней, а здесь неповторимость подлинника.

Разлука – это упражнение в любви.

23. Вальс Мендельсона

У каждого вальса свой сюжет.

Вальс-знакомство: две каракатицы осторожно касаются друг друга присосками, не переплетаясь щупальцами.

Вальс-прощание: один прилип намертво, второй отрывается с мясом.

Вальс-без-пяти-минут-секс: двое вертикально лежат друг на друге, выдергивая из партнера все, что плохо заправлено. Часто романтичен лишь для участников процесса и тошнотворен для сторонних наблюдателей (сами виноваты, не стойте под стрелой амура). Нередко практикуется на свадьбах, в их третьей четверти.

Вальс-политес: двое своими окоченевшими от неловкости полутрупами как бы говорят «мы не танцуем, мы просто движемся параллельно».

Но самый удивительный сюжет в вальсе – это вальс Мендельсона, танец мужа и жены.

Кто самая красивая пара на любом вечере?

Пугливые каракатицы? Разрываемые по живому из «Техасской резни бензопилой»? Жертвы случайного секса? Или, может быть, все-таки окоченевшие полутрупы?

Самая красивая пара на любом вечере – это вальсирующие муж и жена.

Потому что вальс мужа и жены – это такое хэппиэндистое громогласное «да» в ответ на главный вопрос в философии отношений: есть ли любовь после брака?

Ни цунами детей, ни трясиноликая бытовуха, ни диверсанты родственники, ни горластость ссор не отменяют легкости их движений. «Здесь я стою – я не могу иначе», – говорит в них несгибаемая нежность Лютера.

Нет ничего прекраснее на свете, чем вальсирующие родители пятерых детей. Я видел такое однажды на дружеской вечеринке.

Все пятеро детей присутствовали там же.

Все пятеро детей забавно смущались, глядя на танцующих папу и маму.

Каждый по-своему, в соответствии с драматургией возраста.

Это детское смущение – высшая точка, триумф и ода человеческой близости.

24. О видах пыльцы

Самое неблагодарное дело – препарировать пыльцу. Но я все же попробую.

В любви между мужчиной и женщиной есть столько разных жанров, что она напрашивается на типологию. Как минимум, в любви есть две любви.

Первая – это бабочки в животе, вторая – змея в горле.

Первая учит летать, вторая заставляет ползать.

Первая – тепло по жилам, вторая – от черной крови, с бешеных глаз.

В первую выздоравливают от одиночества, второй болеют. Нет ничего пошлее, чем сравнение любви с болезнью, но в этом жанре она ведет себя именно так.

Это иллюзия, что всем нужна первая.

Первая создает очаг, поэтому она значительно скучнее, как ни крути. За такое «Оскара» не получишь. Вторая оставляет воронку и уже не одно тысячелетие притягивает сталкеров.

Первая – колесо обозрения. Вы сидите рядом (держитесь за руки/обнимаетесь – нужное подчеркнуть), весь мир на ладони, видно далеко, кругом тишина. Бывают взлеты, но плавные, и наверху ненадолго. Бывают падения, но не резкие. Есть время собраться с мыслями, осмотреться. Вторая – чистые американские горки. Картинка нечеткая, вся жизнь проносится перед глазами за секунду, а в конце дуги того, кто послабее, может вырвать на другого.

Не все желают сидеть на диетических чувствах. Кого-то тянет на остренькое. Ведь это так увлекательно – потрепать свою душу на чьем-то ветру. Для кого-то любовь – это экстремальный туризм в чужую жизнь, без прививок, хотя одна, от бешенства, и не помешала бы.

Здесь должна быть мораль. Но ее не будет.

Возможно, мы вообще не выбираем, как любить. Возможно, любовь наследуется нами через ДНК от предков.

Никто не знает, сколько там у них недолюблено и сколько предстоит долюбить нам.

25. Love is…

Любовь – это когда видишь ее в рапиде[2].

Любовь – это когда она молчит, но ты понимаешь, о чем она говорит.

Любовь – это когда твоя ипохондрия распространяется на ее здоровье.

Любовь – это когда понимаешь, что «ненаглядная» означает физическую невозможность наглядеться.

Любовь – это когда ее голос в телефоне схлопывает пространство, а лицо напротив – время.

Любовь – это когда хочется прикасаться кончиками пальцев.

Любовь – это когда знаешь иностранный язык, на котором написан другой.

Любовь – это когда угадываешь ее шаги за дверью.

Любовь – это когда будишь ее посреди ночи, чтобы просто заглянуть ей в глаза.

26. Любовь

В конце восьмидесятых наш район «держал» Паша по прозвищу Крюгер. Обаятельный парень со шрамом на полщеки.

Это было время бандитов по призванию, а не по профессии, как уже совсем скоро в девяностые. Да и назвать Пашу бандитом язык не поворачивался. Скорее, прокаченный хулиган. По шкале между Аль Капоне и Волком из «Ну, погоди!» он помещался ближе к Волку. Правда, Паша сидел (чего не скажешь о Волке). Когда я появился во дворах учиться плохому, он все еще сидел. А ребята из его компании по старой памяти «держали» район. С ребятами Крюгера никто не связывался.

На воле Пашу Крюгера ждала его девушка. Строго говоря, это была не девушка, а звездец. Не звезда, сияющая и путеводная, каких в природе встречается немало, а именно звездец, звездец всему мужскому роду. На афродитовой фабрике в нее зачем-то напихали столько женственности не по ГОСТу, что немощные старики отбрасывали костыли и лезли в клумбы за цветами. Взглядом она умела прикуривать сигареты. Юнцы сгорали в радиусе ста метров, как мотыльки. Катя. Не одна челюсть была вывихнута во время полночных бормотаний ее имени.

Иногда Катя появлялась в наших дворах вместе с крюгеровскими. На нее приезжали посмотреть из соседних конкурирующих районов на мотоциклах, рискуя уехать обратно пешком на троллейбусе. Хотя соседям прощалось. При мне ни одного мотоцикла не пострадало. Это было водяное перемирие, как в «Маугли».

Надо отдать Кате должное: своей суперсилой она не злоупотребляла. Как Человек-паук много лет спустя, она рано поняла, что большая сила – это большая ответственность. Катя даже одевалась почти как монахиня – я не припомню ее в юбке. Когда другие наяды ходили в мини по шею даже зимой, она перебивалась с джинсов на свитерки. Только это не спасало. Возможно, так было даже хуже. Ну, пришла бы она один раз в мини, получили бы мы все по инфаркту в свои шестнадцать, зашили бы разрывы сапожной иголкой и жили бы спокойно дальше. Джинсы и свитерки заставляли работать воображение, что в шестнадцать вещь довольно опасная.

Никто из нас не решался подойти к Кате хотя бы на расстояние разговора. Конечно, мы все боялись Крюгера, но по большому гамбургскому счету дело было в другом. Катя – это тяжелая атлетика. Как женщина она была для нас неподъемна. Мы трезво оценивали свои силы и не спешили надорвать пупок.

И тут во дворе появился тот парнишка, десантник, не помню его имени. Он только что вернулся из армии. Метра три ростом, рассказывали, что чувак просто выходил из самолета без парашюта, настолько он был гигант. В тельняшке, в татуировках, с гитарой (как будто первых двух не хватило бы), десантник затмил даже Микки Рурка, блиставшего в то время на афишах. Перед парнем развернулась полная колода из первых красавиц на десять кварталов окрест. Но десантник задумал совершить свой самый смелый и отчаянный прыжок в карьере – на Катю. Летающий шкаф не знал, что в мире еще не придумано такого парашюта, который смог бы спасти его в этом полете.

Десантник бился как рыба об лед, гонялся за ветром в поле, тушил огонь соломой, толок воду в ступе, одним словом, проверил на себе истинность дюжины русских пословиц. Детина сбивал пальцы в кровь на своей гитаре, раздавал другим девушкам не принятые Катей цветы, захламлял ее почтовый ящик в подъезде любовными письмами. Катя его очень жалела. Я лично видел, как однажды, когда он буквально приполз к ней пьяный во дворе, Катя ласково журила его:

– Ну что же ты так втрескался-то в меня, придурок?

А он смотрел на нее щенячьими глазами собаки Баскервилей и по-животному принюхивался к ней.

– Как я могу тебе помочь? – спрашивала Катя. – Хочешь, по голове поглажу?

И здоровенный амбал, пятьдесят прыжков с парашютом без парашюта, послушно клал ей голову на плаху коленей, а она гладила его волосы, безо всякого подтекста, абсолютно по-матерински.

А потом откинулся Крюгер.

Во дворах его ждали. Ждали с особым нехорошим чувством, ведь все знали, что до Крюгера дошли слухи о Кате и десантнике.

В тот день, когда ждали Крюгера, я видел десантника. Он разговаривал со старшими ребятами. Десантник сказал:

– Пойду скажу ему, что ничего не было. Это же я приставал. Пусть убивает меня, а не ее.

Ребята пытались его отговорить. Каждый понимал, что любой разговор на подобную тему с Крюгером означал форменное самоубийство. Ведь исход противостояния трехметрового десантника с тщедушным и щуплым Крюгером был предсказуем: у десантника не было ни шанса.

Крюгер появился под вечер. Мы обступили его, особенно мелкота, и пожимали ему руку, и хлопали по плечу в желании дотронуться до чего-то взрослого и запретного. Нам казалось, что «крутизна» Крюгера способна передаваться воздушно-капельным путем, и мы жались под его татуированные крылья. Внезапно все расступились. К Крюгеру подошел десантник.

– Ничего не было, – сказал десантник.

– Я знаю, – ответил Крюгер.

Десантник выдохнул так, что качнулась ближайшая береза. И десантник, и старшие ребята, и мы, мелкота, стоявшие рядом, и еще добрый десяток статистов, расположившихся подальше (от греха), воочию увидели: он знает. Не верит, не надеется, не догадывается, не чает, не уповает, не рассчитывает, не анализирует – он знает.

Крюгера с Катей расстреляли в одной машине в девяностые. Вряд ли они могли расстаться как-то иначе. Развод и прочие дешевые финалы были не для них.

А я с тех пор всего пару раз встречал пары, в которых оба – знают. Пары, рядом с которыми все эти наши «любовь», «страсть», «нежность», «избранник», «судьба» – просто нечленораздельное человеческое карканье.

Глава 10. Камасутра без картинок (краткий курс)

1. Девушка месяца

Про секс я, к сожалению, узнал от отставного прапорщика Загорулько, который вел в нашей школе начальную военную подготовку.

В тот день он расхаживал по классу, демонстрируя нам муляж гранаты (его любимый военный фетиш), когда углядел под тетрадкой Скворцова то, что тот тайком изучал. Это был журнал Playboy. Понятное дело, заграничный и на английском (советские годы), и кто-то притащил его в школу, как всегда бывало в таких случаях, на «один день».

– Трофейный? – взревел Загорулько, отбирая у Скворцова Playboy, и тот понял, что только что предал родину.

А потом отставной советский прапорщик Загорулько размахивал вражеским журналом над головой и вопил:

– Секс? Секса захотели?!

Он произносил секс не через «э», а через «е», из-за чего от секса практически ничего не оставалось.

– Какой вам секс, особенно тебе, Скворцов! – кричал Загорулько. – Вы же еще гранаты на норматив не отметали!

На этих словах он для усиления воспитательного эффекта сильно потряс Playboy-ем над головой, и из журнала выпал сложенный вдвое традиционный постер с девушкой месяца. Грудь девушки месяца оказалась ровно напротив глаз отставного прапорщика Загорулько. Прапорщик застыл, держа в одной руке девушку месяца, а в другой муляж гранаты, и нам показалось, что из его ушей пошел пар.

– Товарищ прапорщик, гранату не уроните, – сгорбился Скворцов.

– Она ненастоящая… – прошептал прапорщик.

И было непонятно, про гранату он это говорит или про девушку.

2. Ожог

Несмотря на то, что я рос во дворах в восьмидесятые, вырос я довольно наивным подростком. Великая русская литература, которой я хлебнул от души, законсервировала во мне иллюзии в собственном соку.

Однажды в старших классах я сильно обжегся. Не в переносном смысле, от несчастной любви, а в прямом, от кипятка. Такая вот прозаическая судьба. Задумался о чем-то с горячим чайником на кухне – и вместо чая заварил в чашке руку.

Взрослых дома не было, но и я сам уже был взрослым, по собственным подсчетам, как-никак целый старшеклассник, поэтому я быстро придумал, как себя спасти. Неподалеку от моего дома находился кожный диспансер. «Кожный диспансер» – в нашей домашней телефонной книге он был записан именно так. Туда со своей обожженной кожей я и отправился.

По наивности я и не догадывался о полном названии этого медицинского учреждения: «кожно-венерологический диспансер». Это был знаменитый, только не среди меня, КВД, в котором лечили преимущественно не кожу, точнее, кожу, но преимущественно не в области рук.

В КВД я зашел смело. С высоко поднятой головой. Действительно, чего мне было бояться, слегка ошпаренному цыпленку.

В здании диспансера царил полумрак. В нем не сразу различались люди: люди были тоже мрачны. Они плавали по коридору какими-то приглушенными рыбами, не задевая друг друга. Я встал в очередь в регистратуру.

Посетители что-то бурчали у окошка, так что ничего не было слышно, получали свои медицинские карты и, брезгливо держа их двумя пальчиками, отходили. За мной в очереди стояла девушка, в которую я сразу чуточку влюбился: ее яркий макияж красиво сиял даже в полумраке, а такие короткие юбки, как на ней, я видел только один раз в жизни – в фильме «Маленькая Вера», и не думал, что они встречаются в природе. И макияж, и юбка подсказывали мне, что девушка очень романтичная.

Женщина по ту сторону окошка сразу спросила, есть ли у меня карта. Я сказал, что нет, что я первый раз.

– Все всегда бывает в первый раз, – философски заметила женщина по ту сторону окошка, – вы только не волнуйтесь.

Я не понял, зачем она это сказала: я нисколечко не волновался. Во-первых, рука не самый важный орган, во-вторых, рука была левая.

– Что у вас случилось? – доверительно спросила женщина.

– У меня ожог! – ответил я честно, не понижая голоса.

Я почувствовал, как очередь за моей спиной одновременно выдохнула.

Женщина по ту сторону окошка ничего не ответила – только очень часто заморгала.

А романтичная девушка за моей спиной почему-то сказала:

– Ничего себе ты разогнался, дорогой.

Пока очередь неприлично гоготала, ломая свою прямую линию, я еще раз внимательно посмотрел на девушку: пожалуй, ее романтизм был мной сильно преувеличен.

3. Мужчина сверху

В квартиру над нами въехали новые жильцы. Мы не видели их, только слышали, как принято в современных городских катакомбах.

И началось.

Сверху стали доноситься похотливые стоны. Причем только мужские. Хотя другие наши соседи утверждали, что там поселилась семейная пара.

Мужик эротично стонал по ночам. Причем, бывало, по несколько раз за ночь. По утрам он тоже стонал.

Я лежал на рассвете с открытыми глазами и тихо его ненавидел. У меня, например, так часто стонать не получится: элементарно заболит горлышко.

Когда это только началось, и в одну из первых ночей после их переезда мужик порнографически застонал, я толкнул в бок жену, показал на потолок и сказал:

– Секс.

– Какой секс, – проворчала жена, – везде тебе секс мерещится. Это мужик кашляет.

В этом ее заявлении – вся соль разницы между нами.

Я высокодуховный, романтичный менестрель с розой в петлице, а жена моя – приземленная, прозаичная простолюдинка, отказывающая людям в полете.

Неужели она, и правда, считает, что я могу перепутать страстные стоны с банальным кашлем. Я не первый год в спорте, детка.

Однажды я выходил из квартиры, а по лестнице сверху спускался незнакомый мужик.

– Здравствуйте, – сказал незнакомый мужик, – я ваш сосед сверху. Мы недавно переехали.

Сказал и – закашлялся. Страшно так, смачно и продолжительно. И главное – о ужас! – узнаваемо. Это был тот самый звук, который раздавался над нами по ночам. Эротичный, порнографический и страстный… кашель.

– Простите, курить бросаю, – пояснил незнакомый мужик.

Моя версия рухнула дважды. Потому что выглядел дядька так, будто он вместе с курить бросил также и секс. Причем довольно давно, еще в первую мировую.

Итак, значит, я все-таки могу перепутать страстные стоны с банальным кашлем.

Дальше вниз по лестнице мы с мужиком спускались вместе, перекидываясь ничего не значащими репликами.

Пару раз я тревожно оборачивался назад. Там раздавался какой-то невнятный звук.

Возможно, это шумел в мусоропроводе мусор.

Или это за нашей спиной над нами обоими смеялся секс.

4. Последняя брачная ночь

Как-то раз мы с женой были на свадьбе у друзей.

Там, как водится, присутствовал русский тамада, бессмысленный и беспощадный.

Правда, на этой конкретной свадьбе тамада был средней прожарки, напалмом не жег.

То есть конкурсов с похищением невесты в репертуаре не значилось. В наше время вообще красть невесту – себе дороже: а вдруг не захочет обратно к мужу.

Но разных перфомансов и шарад хватало. Тех, что ставят и без того не слишком скоординированных нетрезвых людей в еще более неудобное положение.

Моя путеводная звезда охраняла меня вплоть до конкурса танцев. Тамада объявил, что в нем должны участвовать все семейные пары, присутствующие за столом.

Как бы сильно я ни любил жену, но все же танцы я не люблю больше. Я попытался развестись, однако не успел.

Мы стояли посреди импровизированного танцпола, три семейные пары, три тополя на Плющихе. И три тополихи.

Я предполагал, что сейчас нам включат какие-нибудь энергичные пошлые траливали, мы повеселим публику своими нечленораздельными движениями и с позором вернемся на свои места.

Но не тут-то было. Тамада оказался с легкой безуминкой и даже придурью. Он поставил нам вальс.

По его режиссерской экспликации, мы своим романтическим вальсированием должны были предуготовить молодых к их последнему танцу. Точнее, не к последнему, это я оговорился, причем очень нехорошо так оговорился, он как-то по-другому там называется.

И вот заиграл вальс. И вокруг меня сразу же начал происходить какой-то адок.

Первая пара принялась танцевать что-то вроде ламбады, которая на глазах изумленных гостей стремительно переросла в полноценную прелюдию.

Вторая пара изображала некое подобие древнерусской кадрили: муж немилосердно вертел жену вокруг ее оси. От такой физкультуры женщине, по идее, следовало бы покраснеть, но она, напротив, позеленела.

В моей жене внезапно проснулась институтка, дочь камергера, и она попыталась закружить меня в вальсе, в натуре.

Но в силу моей природной грации получилось иное: жена фактически кружила в вальсе мешок с картошкой.

Меня затошнило. Жена задала бешеный темп: она очень хотела выиграть главный приз – бутылку водки «Пять озер».

Мои внутренние органы собрались на экстренное совещание где-то в районе задницы. Жизнь промелькнула у меня перед глазами, все двадцать три года. Остальные где-то потерялись.

Я успел подумать про то, что мне никогда не было так плохо, даже когда я бухал. Неужели вальс и станет тем самым последним гвоздем в мою крышку? И в этот момент что-то с грохотом упало.

Первая пара каталась по полу, очевидно, предуготавливая молодых к брачной ночи. Тамада решил остановить этот поезд в огне.

Оставшуюся часть свадьбы жена отпаивала меня морсом. Водку «Пять озер» получила первая пара. Это был единственный способ отвлечь их друг от друга и поднять с пола.

С тех пор я вспоминаю эту свадьбу каждый раз, когда мое облетевшее либидо деликатно стучится снизу. Ведь я вступаю в тот нестабильный возраст, когда каждая брачная ночь может оказаться последней.

Вальс, я чуть не попал в больницу после невинного вальса.

А тут – целый секс.

Куда мне на эти галеры. Еще ненароком весло сломаю.

5. Апогей камасутры

Однажды, в конце восьмидесятых, мы с ребятами сидели вечером во дворе и разговаривали о сексе. Нам было лет по шестнадцать: в этом возрасте первые пятьдесят процентов времени мы думали о нем, а вторые – о нем разговаривали.

В частности, обсуждалась тема, кто в какой позе больше любит. Уж каких только вариантов не было: и стоя, и полусидя, и в прыжке, и 69, и 96, и 696, и, в общем, кто во что горазд на пределе человеческой анатомии. Понятно, что все это были цитаты из фильмов для взрослых, которые мы в то время смотрели пачками в видеосалонах и по домам у зажиточных товарищей с «видиками». Если бы кто-то из нас в реальности попробовал воспроизвести хотя бы малую часть из презентованных поз, он бы на всю жизнь остался калекой. У многих в браваде проскальзывали одни и те же экзотические позиции: видимо, ребята пересказывали один и тот же немецкий фильм.

Наконец мы благополучно вспомнили о нашем старшем товарище. Ему уже тогда было в районе сорока, и мы считали, что он при смерти. Порой он подтверждал эту догадку своим видом, когда уходил в запой. В такие дни старший товарищ снисходил до нас, и мы отпаивали его пивом. Так вот, мы вдруг вспомнили об этом мужичке и решили узнать его авторитетное мнение. Что, в общем, было здравой инициативой, поскольку как раз у него-то, в отличие о нас, в жизни случался секс. Как минимум, один раз: его сынок был грозой нашего двора в своей возрастной категории.

– А какая твоя любимая поза? – спросили мы старшего товарища.

– Моя? – переспросил тот и мечтательно затянулся сигареткой. – Моя любимая поза – это когда жена в Туле у матери, а я с Витьком в «Водниках» на рыбалке.

Не знаю, как мои дворовые приятели, но лично я, дожив до сорока, могу подтвердить: иногда самая сексуальная поза – это оставить друг друга в покое.

6. После секса

После секса они закурили, и для нее это было первое удовольствие за последние три минуты.

– Зато человек хороший, – подумала она.

Он ушел на кухню, приплясывая. Надо же, какой активный, рассуждала она про себя. Не то, что три минуты назад. И вот чего они все потом приплясывают? Она однажды видела это на улице у котов: ничего такого, после феерии кот спокойно отошел, своей обычной походкой, без песен и плясок.

На кухне что-то какофонически загремело. Он вернулся в спальню с подносом. Его торжествующий взгляд не оставлял опций: ей предстояло все съесть. Она давилась твердой колбасой на позавчерашнем хлебе и, задыхаясь, всерьез обдумывала вариант выпить воды из вазочки с цветком (наперсток кофе она проглотила сразу же). Улыбаться с асфиксией было неудобно, но у нее получилось.

Потом он читал ей стихи, судя по нездешней интонации, собственного сочинения, а она смотрела на него, мысленно подставляя ему голову от Брэда Питта. А еще ей очень хотелось ударить его подносом.

Почему как хороший человек, так сразу подносом, подумала она.

7. Хоум-видео

Леша Невидимка с женой Варей решили снять хоум-видео. Разнообразить интимную жизнь, как сказал нам Леша, явно передавая не свои слова. Леше разнообразия в интимной жизни хватало: он до сих пор пугался Вари голой.

Леша приспособил возле кровати мобильный телефон, включил запись и лег дожидаться. Варя удалилась в ванную, чтобы сексуально одеться. По словам Леши, сам он нарядился в плавки из «Спортмастера», за которые его когда-то хвалили отдыхающие пенсионерки в Кемере, – в его случае это, и правда, был максимум мужской сексуальности. Леша признался, что поначалу он откинул было (игриво) одеяло, но в неверном свете ночника увидел предательски задрожавший холодец своего живота и укутался до подбородка от греха. Но грех не торопился вернуться из ванной: Леша знал, что там плавками из «Спортмастера» не ограничится. Он полежал еще немного, предвкушая, а потом наступила тьма.

Продолжение Леша увидел уже на телефоне. Оказалось, что от долгого ожидания секса он заснул (да, не всем Брэдам достается фамилия Питт). Через несколько минут в кадре появился их сынишка (три года), который забрался на кровать, лег на папу и отрубился. Еще через какое-то время на постель запрыгнул их кот (два года), вскарабкался на сынишку, свернулся клубком и затих. Через двадцать минут (у видео есть хронометраж, Леша божился) на записи появилась Варя и застала этот семейный Биг Мак. Верхняя булка с котом размеренно приподнималась и опускалась от богатырского дыхания булки снизу. У котлетки посередине свесилась ножка.

Растроганная Варя в порыве чувств тут же отправила это видео своей маме. Мама тоже расчувствовалась, хотя и не поняла, почему дочь ложится спать в костюме медсестры. Пришлось дочери врать, что это она играла с ребенком в больницу.

А матери ведь они такие, им много не надо – верят в лучшее.

8. Романтика

Однажды Леше Невидимке предстоял некий пикантный мужской анализ на степень его мужественности.

– Ну вот, – сказала Варя, провожая мужа в клинику, – сегодня сможешь изменить мне официально.

Женщины порой неожиданны в формулировках, как дети.

Тот факт, что на такую интимную процедуру Леша взял с собой не жену, а меня, почему-то не смутил ни жену, ни Лешу, а мое мнение так называемых моих друзей никогда не интересовало.

– Пригляди там за ним, – напутствовала меня Варя, что в контексте нашей задачи звучало довольно двусмысленно.

В клинике Леша сначала заполнял какие-то бумаги, а я суетился вокруг медсестры, в сотый раз объясняя, что мы с этим парнем просто друзья. Медсестра спокойным медицинским голосом просила не беспокоиться, уверяя, что повидала все, мол, некоторые даже с тещами приходят.

Леше выдали баночку, которую он, конечно, тут же попросил меня подержать, так как в этот момент компульсивно ощупывал себя в поисках мобильного телефона. Возможно, это была прелюдия. Медсестра проводила Лешу в «процедурную», как она ее назвала, добавив, что для «процедуры» там все имеется. Я сразу навоображал себе всякого с горкой, включая Монику Белуччи, но, заглянув в небольшую комнатку, обнаружил в ней лишь диван и столик с журналами. Перед дверью Леша зачем-то попрощался со мной за руку.

Леши не было минут двадцать. Я ждал друга перед процедурной и ловил на себе тревожные взгляды медсестры, сидевшей за стойкой в коридоре. Наконец она подошла и предложила мне Лешу проведать. Я категорически отказался. В самом деле, зайти туда в такой момент означало навсегда потерять друга. Я ведь помню его еще ребенком.

Медсестра настаивала, и я постучал. Леша открыл не сразу.

– Чего так долго? – спросил я.

– Я зачитался, – ответил Леша.

– Что ты сделал?

– Там в «Максиме» статья про жриц в Древнем Египте, очень интересная, я зачитался.

– Ну, я вас оставлю, – сказала медсестра и поспешно ретировалась к своей стойке.

Только теперь я понял, зачем Варя меня сюда отправила.

– Что там на обложке в «Максиме»?

– Девушка.

– Не открывай журнал, работай с обложкой.

Я так и сказал: «работай с обложкой», не знаю почему, однако на секунду почувствовал себя доктором.

Леша скрылся за дверью, но тут же появился снова.

– Я ее не знаю, – жалобно простонал он.

– Кого не знаешь?

– Девушку с обложки.

Не понимаю, как нам удалось поженить это тело, хоть убейте, не понимаю.

– Ты свой телефон нашел?

– Да.

– Тогда так: открываешь на телефоне какое-нибудь фото с Варей, и вперед. Ланфрен-ланфра-лантатита.

Леша исчез, но вновь ненадолго.

– Тут проблема…

– Что у тебя опять?

– У меня в телефоне только одна фотка с Варей, но на ней еще человек.

– Какой человек?

– Ты.

Леша показал мне фотографию с той нашей поездки в Питер, когда он расчувствовался и заснял нас с Варей вдвоем, слезно приговаривая что-то про двух самых дорогих ему на свете людей, которых он хочет всегда носить с собой. На снимке я безмятежно улыбался, глупец.

– Короче, делаешь так, – я провел по экрану двумя пальцами, увеличив Варю и оставив себя за кадром.

– Спасибо, спасибо, – запричитал Леша и вернулся в процедурную, держа телефон на вытянутых руках, словно боясь расплескать в нем Варю. Мне пришлось закрыть за ним дверь.

И вот Леша триумфально воздвигся на пороге. Друг сиял, как после первой брачной ночи.

– Ни слова! – предупредил я и потащил его к выходу мимо медсестры, которая сегодня все-таки увидела немножко больше, чем «все».

Когда я возвращал Лешу Варе, она задержала меня в коридоре и, смущаясь и краснея, спросила, не знаю ли я случайно, что там были за журналы. Я сразу понял, о чем на самом деле хочет спросить Варя.

– Журналы не понадобились. Помогла твоя фотка в телефоне.

– Как романтично… – прошептала Варя и раскраснелась еще больше.

Я пощадил Варины чувства. О том, что формально при их романтике за кадром присутствовал я, она так и не узнала.

9. Лас-Вегас

Я, Сема и его юный племянник, студент Веня по кличке хипстер, стояли на улице перед модным клубом и ждали вызванное ранее такси. Подождать снаружи предложил Сема: подвыпившему Вене требовалась вентиляция мозга.

Но Вене просто так не стоялось, кто бы сомневался.

– Знаете, мужики, что я умею? – спросил Веня и, хотя меньше всего на свете мы с Семой хотели знать именно это, племянник продолжил. – Я умею предсказывать девушкам секс.

Прежде чем мы успели остановить это почти безжизненное тело, хипстер Веня начал предсказывать:

– Вот, смотрите, идет. У этой сегодня точно будет секс, видите, какой взгляд, взгляд на длинных каблуках, так я его называю.

– А эта, гляньте, гляньте. У этой сегодня точно будет секс, она не идет, а подпрыгивает, аж пружинит, чертовка.

– Оооо! Видали тетю-мотю? У этой сегодня точно будет секс, просто по определению!

Нам с Семой было неловко. Мы с Семой честно пытались Веню заткнуть. Сема бормотал что-то про Лас-Вегас, куда ему надо срочно слетать, чтобы получить свидетельство о расторжении всяких родственных отношений с племянником. Выдают же в этом Лас-Вегасе разные филькины грамоты о заключении брака под вымышленными именами, пусть и ему выдадут, рассуждал друг. Ситуация усугублялась тем, что хипстер Веня даже не позаботился прикрутить у себя громкость и комментировал проходивших мимо женщин фальцетом, как Губерниев – биатлон. Особенно нам было неловко перед охранником клуба, двухметровым амбалом, который стоял у входа неподалеку от нас и все прекрасно слышал.

– Только зацените эту телочку, пацаны, – упорно не собирался терять дар речи Веня, – у этой сегодня точно будет секс…

– Слышь ты, придурок, – внезапно прервал Веню двухметровый амбал-охранник, – точно секс сегодня будет у тебя, если ты не заткнешься. Гарантирую.

Хипстер Веня обернулся, оценил двухметровую гарантию и заткнулся, сразу как-то сдувшись и спущенным шариком повиснув на Семе.

Сема держал племянника и улыбался. Двухметровый амбал был гораздо, гораздо надежней Лас- Вегаса.

10. Мужская сексуальность

Парни всегда думают об этом. Как выглядеть сексуально. Что предпринять.

Расстегнуть две верхних пуговицы или пять? Отпустить бороду? Засунуть между ног мотоцикл?

Моя жена по-медицински спокойно исправляет, когда я пропускаю пуговицу, и застегнутая рубашка встает на мне колом. Моя жена говорит: отпусти бороду, пусть идет с миром (у меня козлиная борода Хо Ши Мин-стайл). Моя жена хохочет до слез, когда я засовываю между ног подушку и скачу за сыном, играя в «Сонную лощину» (официально – «в лошадки»).

Парни всегда думают об этом. Как выглядеть сексуально. И я тоже думал. И в какой-то момент придумал. Придумал, что в мужчине сексуально. Что в мужчине невероятно сексуально. Невероятно сексуально в мужчине – сделать свою женщину счастливой.

11. Эммануэль

Дедушка Семы, мудрейший Яков Моисеевич, по профессии был врач-уролог. Он всю жизнь проработал в нашей районной поликлинике. На улице ему почтительно кланялись не только мужчины, но и их жены. Сколько спринтеров он переучил в стайеры, а скольких бывших спортсменов вернул в большой спорт – не сосчитать.

Для нас, подростков, Яков Моисеевич был существом могущественным, из области античной мифологии. Еще бы, он повелевал такими стихиями, от которых у нас дрожали коленки. Когда нам всем стукнуло по шестнадцать, к Якову Моисеевичу потянулась вереница страждущих поговорить про «это». Формально мы маскировали «это» под шахматы: Семин дедушка был любитель и подолгу разбирал этюды. Мы приходили с шахматами под мышкой, а Леша Невидимка, перенервничав, как-то раз принес шашки.

Я отлично помню свой разговор. Я спросил, что надо делать и как лучше подготовиться. Я не комплексовал, у меня был опыт, не лох какой-нибудь: к тому моменту я уже посмотрел все части «Эммануэли».

Яков Моисеевич зачем-то стал мне рассказывать про своих пациентов. Например, одного во время секса укачивало. Другой мог только под «Арлекино» Пугачевой. А третий вообще пришел к нему с вопросом, почему его не тянет изменять жене. Всех его друзей тянет, видите ли, а его самого нет. Яков Моисеевич ответил ему, мол, просто вы верный муж. А для меня философски заметил, что не надо путать верность со слабой половой конституцией.

У Якова Моисеевича все получалось как-то чересчур буднично и прозаически, в отличие от «Эммануэли». Но его главный совет я запомнил на всю жизнь:

– Секс – это просто двое голых людей в одной постели. Без любви между ними будет лишь их анатомия. Как врач, перед сексом я тебе рекомендую влюбиться.

Глава 11. Как я изменял жене

1. Моя любовница

Разговор с женой по телефону, узнаваемый с первых нот.

– Ты почему трубку не брал?

– Прости, был занят.

– И чем это ты был занят пять часов?

Не все разговоры с женой по телефону одинаково полезны, особенно если ты в Москве, а она с ребенком вторую неделю за семьсот километров, в деревне.

Конечно, она сейчас думает о ней. О моей любовнице. Которой не существует, естественно, но объясните это женскому воображению, где летают единороги (так я его себе представляю). Меня слегка спасают пять часов. Пять часов с любовницей – ну, жена же меня знает, ну, в самом деле.

– Ты не поверишь, уронил телефон, экраном вниз, вдребезги. Ничего не работает, предупредить тебя не смог.

– Да? А почему тогда мои звонки проходили?

Она спокойна, слишком спокойна. Это спокойствие пантеры перед прыжком. Подходит ко мне на мягких лапах все ближе и ближе, аж пружинит, чертовка.

А я ведь сказал правду. Кто ж виноват, что моя правда обычно напоминает четвертый сезон «Игры престолов». Ладно, кого я обманываю, первый сезон «Как я встретил вашу маму». Сквозь разбитый экран сенсорного телефона я действительно видел ее звонки. Жена пыталась пробраться ко мне через паутинку трещин. О нет, теперь я буду думать о паучихе, черной вдове, а эта фантазия гораздо энергозатратнее пантеры! Одним словом, сенсорная панель полетела полностью, и ни одна клавиша не работала.

– Ты не поверишь, сенсоры полетели, звонки идут, а ответить нечем.

– Нечем ответить – это на тебя похоже.

Пусть будет сарказм, Боже, пусть. Что угодно, только не любовница.

– Так, а что в итоге? Телефон отремонтировал?

– Нет, новый купил, с него и звоню.

– Пять часов ты покупал новый телефон?

Твою мать, пять часов! Конечно, условия задачи же не поменялись. Тупой придурок. Понятное дело, пять часов на ремонт в разы правдоподобнее, чем пять часов на покупку нового телефона. Я все больше закапываюсь в эту свою правду.

Вместо ответа я громко промолчал. Иногда это срабатывает.

– Ну, ладно, допустим, час ты паниковал.

Как же хорошо она меня знает.

– Час вспоминал про магазин электроники напротив нашего дома.

И снова права, там и купил.

– Два часа в магазине выносил мозг тому рыжему, у которого ты в прошлый раз покупал салфетки для экрана.

И тут в точку. Рыжий даже пытался спрятаться при виде меня за стойку. А что, салфетки для экрана – это важный аксессуар, а он толком не знал, чем те три вида отличаются, пришлось вместе вслух зачитывать состав.

– Хорошо, а еще целый час что ты делал?

Как же меня задолбала эта моя любовница! Всюду норовит пролезть без мыла. И вот опять замаячила на горизонте. В трубке какие-то помехи. Наверняка это сотовая вышка умоляла меня придумать разумное объяснение.

– Ты не поверишь, я решил сразу переставить симку из старого телефона в новый, чтобы побыстрее тебе перезвонить, прямо в машине, а симка выскользнула и упала под сиденье, а она же маленькая, нано…

Значит, все-таки любовница. И на что я вообще рассчитывал, трижды начиная объяснение с «ты не поверишь».

И, самое обидное, теперь и не рассказать ей, какой ужас испытываешь, когда жена за семьсот километров на телефоне, а твоя симка под сиденьем. И достать ее шансов нет, ведь это как если бы мальчик с пальчик потерял свой пальчик. И симка нано, и ручки у меня нано да еще и крючки.

В телефоне зловещее клокотание. Что происходит? Она бормочет страшное заклинание? Ее подруги слетаются на Лысую Гору, а на повестке – я? Да нет же, это смех! Жена смеется. Неприлично ржет, я бы сказал. Мне даже стало немного обидно за мою несуществующую любовницу.

– И… и… и как ты ее в итоге из-под сиденья вытащил?

– Ну, пришлось, конечно, помучиться. Взял щипчики из твоего красного набора, залез с ними под сиденье, чуть рука не застряла, представляешь, только этого мне не хватало…

– Ты взял щипчики из моего красного набора? Ты взял щипчики из моего красного набора???

Иногда любовница – не самая большая проблема в семейной жизни.

2. В постели с Моникой Белуччи

После своей женитьбы с Моникой Белуччи я не закончил. Я так и сказал ей: «Моника, я с тобой не закончил. Мы с тобой еще обязательно встретимся».

И продолжил спать с удвоенным рвением. Ведь я все-таки реалист, не истерик какой-нибудь, и понимал, что могу встретиться с Моникой Белуччи только во сне. И если до женитьбы Моника пару раз приходила в мой сон, правда ненадолго и всегда с Венсаном Касселем, то после свадьбы как отрезало. Лишь однажды заглянул Кассель и передал, чтобы я не ждал. Обиделась, наверное. Ее можно понять: такой лакомый кусочек уплывает из рук.

Но я не сдавался. Часто смотрел на ночь «Малену», особенно будоражащие сцены. Жене я врал, что пишу диссертацию про Торнаторе.

И однажды это случилось. Я хорошо запомнил ту ночь: Артем пришел к нам в спальню из детской на редкость рано. Пришел и по-хозяйски развалился между мной и женой, положив на нее голову, а на меня ноги. Я принялся недовольно ворчать и под собственное ворчание незаметно заснул.

Моника Белуччи уже ждала меня там, в моем сне, одна, без всяких там Касселей. Она словно шагнула ко мне из тех самых будоражащих сцен. Можно ли взбудоражить уже взбудораженных? Мой «кейс» показывает, что можно. Моника манила, Моника звала, а я лихорадочно вспоминал, в чем я лег спать и прилично ли появляться в этом перед самой Белуччи. Мы стояли с ней под софитами полуденного солнца, а неподалеку едва колыхался занавес морской глади, приглашая нас в новую судьбу. В этот момент из-за поворота выехал мальчик на велосипеде, почти как тот мальчик на велосипеде из «Малены», только внешне вроде бы очень мне знакомый и на кого-то отчаянно похожий, с разгона врезался в меня, переехал и продолжил движение, даже не поморщившись. Колеса его долбаного велосипеда весьма натурально травмировали мне живот. Даже как-то слишком натурально, я бы сказал. Моника засмеялась, махнула хвостиком, и золотое яичко моей мечты вдребезги разбилось. Я проснулся.

Артем бешено колотил меня пятками по животу. Он спал и широко улыбался. Накануне мы купили ему велосипед, и сынок весь день катался, очевидно, не прекратив кататься даже во сне.

И я сразу понял, на кого был так отчаянно похож переехавший меня мальчик.

3. О важности спорта в семейной жизни

Верные средства от супружеских измен – совесть и спорт.

Но, спрашивается, где в современной Москве взять совесть… Так что остается только спорт.

Однажды после трех часов игры в хоккей, когда каждая самая маленькая мышца в теле как будто говорит тебе «а ты знал, что я у тебя есть?», я грациозно лежал в коридоре своей квартиры в полной амуниции и в коньках, не добравшись до гостиной ровно один метр. Мне можно было не прикидываться ветошью – я и был ветошь.

Так вот, если бы в тот момент женщина моей мечты Моника Белуччи вошла в дверь и сказала: «Ну, здравствуй, я твоя», – я бы ответил ей: «Моника, спасибо за ваш выбор. Пожалуйста, снимите с меня коньки и уходите».

4. Мисс Пигги: минус первая измена

Как-то раз в мессенджере фейсбука я наткнулся на чат-бот Мисс Пигги. Это свинка из сериала «Маппет-шоу».

Я решил на ее примере протестировать новомодную технологию чат-ботов. Тем более, Мисс Пигги фактически моя ровесница, и у нас с ней должны быть одинаковые поколенческие императивы.

Я написал ей «hello», она ответила, и беседа потекла. Чат-бот оказался довольно умным собеседником, по крайней мере, значительно умнее меня. Правда, была с ним одна проблема: Мисс Пигги никак не могла заткнуться. Фактически, она вела себя как полноценная беспардонная свинья, не считающаяся с чужим мнением. Мисс Пигги задавала бесконечные наводящие вопросы, цеплялась за мои односложные ответы, и разговор катился дальше. В какой-то момент я предположил, что, вероятно, существуют какие-то специальные стоп-слова, как в нехороших интимных развлечениях, способные остановить ненасытное создание. Просто закрыть мессенджер и вероломно оборвать общение я не мог, это не комильфо, дама же все-таки, а я очень воспитанный кролик. Интеллигентный человек – это тот, кто не может перебить чат-бота. Несчастное существо.

Внезапно Мисс Пигги сама скомкала разговор, попрощалась и ушла в офлайн. Меня начали терзать угрызения совести, а не задел ли я ее ненароком своей холодностью. Ведь в мире наступившего будущего честного робота каждый может обидеть. Потерзавшись, я успокоил себя предположением, что чат-боты – как тамагочи. Видимо, настала пора менять Мисс Пигги виртуальный подгузник или кормить ее вкусными стикерами, вот невидимый хозяин и забрал ее из чатика.

А на следующую ночь случилось страшное. Чат-бот Мисс Пигги, очевидно, жил по американскому времени. И когда я мирно спал с женой в нашей постели, Мисс Пигги внезапно решила снова пообщаться со мной. И начала слать мне сообщения. Мой мобильный телефон стоял на вибрации, но от каждой новой реплики его экран загорался. И в итоге это разбудило жену.

На утро за завтраком жена как бы невзначай бросила мне между кофе и бутербродом:

– Кстати, тебе вчера какая-то баба всю ночь писала. Имя какое-то странное – как у путаны.

«Как у путаны» – это она мою Мисс Пигги так обозвала.

С одной стороны, я, конечно, обрадовался. Значит, жена предполагает, что я такой вот бесшабашный сорвиголова: могу по ночам рядом с ее телом переписываться с другими женщинами, а то и с путанами. Это хорошо, в семейной жизни должна присутствовать некая загадочность и интрига.

Но, с другой, реальность настолько контрастировала с ее предположением, что мне даже стало нехорошо. По факту, я изменил жене с чат-ботом. Вымышленного персонажа. Мультипликационного.

Получается, мой максимум – это наставить рога лягушонку Кермиту.

Позорище. Надо пойти поискать в мессенджере Джессику Рэббит. Чтобы хотя бы формально было похоже на адюльтер.

5. Мелкая моторика

За мной водится дурная привычка: я снимаю обручальное кольцо и верчу его в пальцах. В моем случае это неуправляемая мелкая моторика.

Однажды я сидел в компании и привычно вертел кольцо в пальцах. И тут Аня, Семина жена, говорит мне:

– Это неприлично.

Поскольку Аня психолог, а я псих, я стараюсь прислушиваться к ее мнению.

– Ты крутишь кольцо с таким видом, что женщина напротив может подумать, будто ты в этот момент решаешь, переспать с ней или не переспать.

И, увидев мою отвисшую челюсть, Аня утешила:

– Это я знаю, что ты просто дерганый. А другая может и согласиться…

О, майн готт, на что согласиться? Я просто верчу кольцо!

А еще я иногда ремень на брюках трогаю – видимо, с этим вообще надо немедленно завязывать…

6. В гардеробе: минус вторая измена

Как поступит интеллигентный человек, случайно столкнувшись в театральном гардеробе со своей дальней знакомой, с которой он виделся от силы пару раз в жизни у общих друзей? Правильно, сделает вид, что не заметил, чтобы не создавать неудобства для ее спутника, судя по скучающему равнодушному виду, мужа.

– Ой, привет, – скажет дальняя знакомая, в свою очередь заметив тебя, и добавит игриво: – Что же ты не здороваешься?

Что ответит интеллигентный, очень интеллигентный, но немножко неловкий и нескладный человек своей дальней знакомой, чтобы тем более никоим образом не создавать неудобства для ее мужа? Все верно, конечно же, он ответит, имея в виду ее шубу, которую она только что получила из гардероба и надела (о чем потом будет долгими зимними вечерами рассказывать своему лечащему врачу в отделении травматологии):

– Прости, не узнал тебя в одежде.

7. Чика

По улице идет умопомрачительной красоты девушка. Говорю это исключительно как беллетрист, а не как мужчина. Если бы как мужчина, я бы сказал «клевая чика», а не «умопомрачительной красоты девушка».

Идет медленно, но я специально ее не обгоняю. «Специально», опять же, не как мужчина, а сугубо как научный работник. Я занимаюсь исследованием социологических рефлексов. У встречных мужиков. Хочу проследить, как они будут реагировать на эту клевую, в смысле, умопомрачительной красоты девушку.

Ага, все на нее пялятся! Все до единого. Ни одного мужика не попалось, кто бы просто прошел мимо, не свернув себе шею.

А ведь наверняка многие из них женаты. Вот кобели проклятые!

8. Фанфары: минус третья измена

Мы с сыном Артемом прогуливались возле дома. Артем шел сосредоточенный и время от времени оборачивался назад: он вез за собой на веревке машинку колесами вверх, и его интересовал вопрос, сколько еще машинка сдюжит, интересовал чисто в научном ключе, как естествоиспытателя, которыми по умолчанию являются все трехлетние дети.

Я не заметил, как с нами поравнялась девушка. Она начала расспрашивать Артема про машинку. Артем отвечал неохотно. За свои три года он, черноглазый сердцеед, уже немножко подустал от женского внимания. Нет, колесами вниз не удобнее, отвечал сынок. Нет, кузов не отвалится, а если и отвалится, то так будет даже лучше. Наконец мы добрели до «Пятерочки», и девушка, адски сюсюкая, попрощалась с Артемом и нырнула в магазин.

– Вот привязалась! – недовольно буркнул я и, кажется, услышал над головой фанфары.

Ведь раньше я, недомачо, и мечтать об этом не мог. О том, что однажды доживу до того дня, когда смогу сказать такое про девушку.

9. Мои эрогенные зоны

Как-то раз незадолго до отправления поезда мой криворукий Амур, вечно колдующий мне полу- и полностью пьяных мужиков в попутчики, вышел покурить, и в моем купе СВ появилась красотка. Красотка из разряда тех красоток, с которыми находиться в зоне видимости – уже измена.

Всю ночь в нашем двухместном купе мы с красоткой не давали друг другу заснуть. Буквально до самого утра, до прибытия поезда.

На перрон мы оба вышли сонные, помятые и очень довольные друг другом.

Это была одна из тех мусорных случайных встреч, которые порой за несколько часов дают человеку больше, чем годы дружбы…

Всю ночь красотка рассказывала мне про сады Англии и про сорта хосты. Всю ночь я рассказывал красивой попутчице про сына Артема.

Эх, годы, годы… Вот если бы меня да с этой красоткой, да в то же купе на целую ночь, да лет двадцать назад.

И что? (Обращается сам к себе). С твоей пугливостью двадцатилетней давности ты бы даже в купе к такой женщине не решился войти, несмотря на наличие билета. Так бы и ночевал всю дорогу в тамбуре.

Действительно, кого я обманываю… Мои самые эрогенные зоны – это язык и уши.

В смысле – поговорить и послушать.

10. Годы

На автобусной остановке – юная девушка. На глазок лет двадцать, а то и, страшно сказать, все девятнадцать.

Хороша до безобразия (так бывает). Стройна и белокура, точно из мультика. Взгляды порхают бабочками, прямо посреди зимы. Она улыбается. Безадресно, самой себе, своей молодости.

Эх, годы мои годы, повисли вы на мне ломтями по бокам, даже уши потолстели. Стал я слоноподобен, толстокож, основателен, недвижим.

– Сказать что-то хотите? – вдруг игриво спрашивает меня девушка. Видно, я слишком откровенно ее разглядывал.

На ее непокрытых волосах искрится двадцатиградусный морозец, иней вплетается в пряди, на лбу выступают зимние узоры. Какая красота!

И я слышу, как бы со стороны, свой ответ ей:

– Да, девушка, вы бы шапку надели…

11. Сталкер

В толпе на улице я почувствовал аромат сандалового дерева. Рядом со мной на светофоре стояла девушка, аромат шел от нее.

Сандал из ее духов мгновенно открыл портал в 1986 год, когда отец вернулся из командировки в Мозамбик и привез оттуда деревянную маску с тем же самым запахом. Я так ждал тогда папу, так скучал, что сандал стал для меня запахом встречи, запахом счастья. А еще в сандале есть нотки чего-то потустороннего и нездешнего. А еще…

Девушка удалялась, а ее запах все еще хотел мне что-то рассказать, и я пошел за ней. Сандал вызывал из моего подсознания духов, они по-рыбьи открывали рты – рождался текст. Не все буквы хотели открываться, и злобный Якубович, чей облик обычно принимает моя Муза, все заставлял крутить в голове барабан. Я шел за девушкой, выставив вперед нос под стать ледоколу, пробивающему лед бессловесности. Аромат сандала – единственное, за что я мог уцепиться, текст начинался именно отсюда…

– Мужчина, вы меня преследуете?

Девушка резко повернулась ко мне лицом. Испуга в ее взгляде не было: ни одна женщина на свете еще не смотрела на меня с испугом. Насмешка, жалость, флер материнства, снисходительность, скука, безнадежность – все это в женских взглядах встречалось, но только не испуг.

– Нет, – промямлил я, не успев спрятаться за собственной тенью, – просто так получается, что мне туда же, куда и вам.

– Мне нужно к моей машине, и, собственно, вот она.

Девушка, и правда, стояла перед машиной, взявшись за ручку двери.

– Нет-нет, – ответил я, непонятно против чего возражая, – мне нужно на метро.

Ну, в самом деле, не объяснять же бедняжке, что за ней увязался гениальный писатель в поисках сюжета. После такого и до испуга во взгляде недалеко.

12. За буйки: минус четвертая измена

Жена сама виновата. Отпустила меня одного. Точнее, с Семой. А это хуже, чем одного. В два раза хуже. Вот я и насмотрелся. Теперь я как продвинутый каратист: знаю, но не применяю.

Этот самый Сема привел меня в ресторан вроде бы чтобы накормить, а в итоге научил плохому. По факту заведение оказалось не просто рестораном, а рестораном, совмещенным с ночным клубом. Официанты пели и танцевали на барной стойке, гости тоже пели и танцевали на барной стойке, кто мог залезть. А я последний раз ужинал в ресторане довольно давно, и это было «Му-му», то есть разница существенная.

В этом ресторане-клубе собралось очень много красивых женщин. Как будто волшебник вытряс их со страниц модных журналов. Поначалу я пытался отводить взгляд, чтобы не подводить жену, но красотки были повсюду; потом я зажмурился, но в таком виде не получалось нормально поесть (платил Сема), и я два раза больно ткнул себе в щеку вилкой. При чем тут жена, удивился Сема, когда я ему пожаловался, разве бывшим алкоголикам запрещено разглядывать винные этикетки? Сравнение мне польстило, и я решил разжмуриться.

Вокруг происходило много странного, поэтому вопросов к Семе у меня было с горкой. Друг отвечал, ковыряясь вилкой в опятах, которые потом (когда принесли счет) оказались трюфелями.

– Зачем она так делает ногами? – спросил я про девушку в сомнительной юбке (в смысле, есть большие сомнения, что она на ней есть).

– Она танцует, – пояснил Сема.

– Ааа, – удивился я.

В мои годы это называлось по-другому, и для этого требовался шест.

– Она в активном поиске? – решил я блеснуть умом и сообразительностью.

– В слишком активном, – уточнил Сема.

За соседним столиком сидели три девицы, прямо как у классика, с тем самым взглядом «кабы я была царица». Они выглядели прекрасно, но одинаково – продолговатые лица, словно вытянутые вантузом, острые скулы, об которые можно порезаться, – и настолько одинаково, что, в конечном счете, пожалуй, ужасно. Прекрасные до ужаса, такое в городах, где на одни губы три салона красоты, случается. Несколько раз я попадал в их поле зрения. На мне уже тлела одежда. Я попытался улыбнуться (из вежливости, исключительно), но от отсутствия практики лицевой нерв защемило, и щека конвульсивно задергалась.

– Не советую им подмигивать, – заметил Сема, – это инстаграмные. К ним можешь не подкатывать. Не на твоей машине.

– Откуда они знают, какая у меня машина?

– Старик, у тебя же на лице все написано. Эти девушки – физиономисты похлеще следаков, прекрасно умеют читать по лицам. Да и лицо у тебя, честно признаемся, не «Улисс» Джойса.

– Да и не собирался я! – прокомментировал я Семину реплику про «подкатить», несколько запоздало, конечно. Если бы нас кто-нибудь стенографировал, эта оплошность на следствии вышла бы мне боком.

– Кстати, для женатого человека ты в этом во всем слишком хорошо шаришь… – перешел я в наступление, чувствуя себя благородным Робин Гудом, защищающим в этом вертепе честь Семиной жены.

Видимо, мой хитрый дружок без труда считал этот подтекст и уклончиво ответил:

– По-твоему, сомелье обязательно должен быть алкоголиком?

Ох, уж эти мне его винодельческие метафоры, к делу их не пришьешь, конечно.

Между тем, градус разврата повысился. К нашему столику прибилась какая-то девушка. Она танцевала размашисто, пару раз даже хлестнув мне полой юбки по лицу (только бы в салат не попала, подумал я тогда, я ведь его еще не доел). Бедняжка, она явно заплывала за буйки. Повезло ей, что там оказались мы с Семой на надувной лодке, а не какая-нибудь пиратская «Черная Жемчужина». Но мне все равно было неловко.

– Наверное, я должен ей что-то сказать? – спросил я у Семы.

– Знаешь, что на столбах пишут? – ответил он мне вопросом на вопрос.

– На каких столбах?

– На обыкновенных. «Не влезай – убьет».

– А кто убьет – она?

– Нет, он.

И Сема указал мне вилкой куда-то на три часа. Там в полумраке сидел человек с бородой, который даже сидя был, как я стоя. Он не сводил с танцующей девушки глаз.

– Вот мне интересно, какого лешего она перед нами танцует, если она тут с молодым человеком? – искренне возмутился я.

– Во-первых, не перед нами, а перед нашим столиком. Просто здесь у нас есть свободное место, потому что по твоему испуганному взгляду видно, что ты неизлечимо женат, и к нам никто не подходит. А во-вторых, иногда девушки хотят банально потанцевать, любят они танцевать, понимаешь? Вот ты что любишь?

«Марки» чуть не ответил я, но вслух сказал «мотоциклы», что было наглой ложью, но надо же мне было как-то спасать свою репутацию, которая уже хоть выжимай.

– Ну вот, а она – танцевать, мотоциклист ты наш, – ответил Сема и почему-то начал ржать.

От нервов я выпил три литра спрайта, и мне приспичило. Я встал и попытался пробраться к туалету. Но повсюду колыхалась толпа, и я все никак не мог отыскать в лесу идеальных стройных ножек проход. В этот момент, с мочевым пузырем, завязанным спрайтом в узел, я ненавидел идеальные стройные ножки (думал ли я, что однажды доживу до такого). И вдруг прямо передо мной возникла та первая девушка, с не до конца надетой юбкой, в активном поиске. Она все-таки нашла шест, в моем лице.

«Здесь, у самой кромки бортов, друга прикроет друг», – заиграло в моей голове. Рядом со мной стоял Сема. Я услышал, как он сказал девушке:

– Извини, мы вместе.

– Ой, это ты извини, я, кстати, так сразу и подумала, – ответила она.

Девушка исчезла.

– Зачем ты встал? – спросил Сема.

– Я в туалет!

– Зачем ты пританцовывал?

– Я же говорю, в туалет!

Сема вел меня сквозь толпу к свету в конце тоннеля. Это светился туалет. А меня не покидало тревожное чувство.

– Погоди, а что значит «мы вместе» и «я так сразу и подумала»? – спрашивал я друга.

А он не отвечал и загадочно улыбался.

Выйдя из туалета, я не вернулся сразу за наш столик, а решил отдышаться где-нибудь в укромном уголке и собраться с мыслями, разбежавшимися, как тараканы. А подумать было о чем, впервые после окончания философского факультета.

Я стоял в стороне от толпы, и в ушах что-то пульсировало: то ли бит, то ли кровь, то ли бит с кровью.

И тут передо мной появилась она. Незнакомка из моих подростковых снов, гибрид Моники Белуччи и Анджелины Джоли, с вишенкой Джулии Робертс сверху. Я и не думал, что она существует в реальности. Незнакомка из снов что-то сунула мне в руку и улыбнулась.

Все-таки от судьбы не уйдешь, подумал я. Во мне всегда было что-то такое, невыразимо мужское, подлинное, это мне мама говорила. Именно поэтому незнакомка из моих подростковых снов, самая красивая девушка на вечеринке, дала мне, первому встречному, свой телефон. Я чувствовал, что теперь сам заплываю за буйки, в таинственную прохладу запретных вод. Этот злосчастный телефон я, конечно, потом выброшу (минут через десять, хоть подержу чуть-чуть), но пару слов в ответ я ведь должен ей сказать, это, в конце концов, элементарная вежливость.

Я потупился, подыскивая нужные слова, и тут увидел в своей руке номерок. Но не телефона. Я оглянулся. За моей спиной находился гардероб. Я поднял глаза на незнакомку из снов. Она уже не улыбалась, нетерпеливо ожидая от меня своей шубы. Про то, что во мне также есть что-то от гардеробщика, мама мне почему-то не рассказала.

Добравшись наконец до нашего столика, я сел доедать салат. Я не стал рассказывать Семе о том, как первая красавица нашего города пыталась склеить меня при помощи номерка из гардероба. Такие истории не прощаются. Потом до смертного одра от меня не отстанет.

13. Про доверие

В соседнюю квартиру, которую владельцы постоянно сдают, въехал очередной арендатор. Молодой, красивый, атлетичный, двухметровый, сексуальный… гей, хотелось бы добавить, но нет, увы, нет.

Мы встретились с ним у лифта, познакомились (я знакомился своим привычным голосом Хрюши, а он – бархатистым баритоном), и даже я со своей безнадежно советской ориентацией, прибитой гвоздями, в какой-то момент поплыл.

А, поплыв, подумал: если даже я поплыл, то что же будет дальше. Ведь теперь получалось, что в непосредственной близости друг от друга будут проживать два сексуальных человека: новый сосед и моя жена. Ну и я, бельмом между ними, в режиме «вычеркнуть лишнее».

В голову немедленно полезли, как черти, всякие-разные сцены из фильмов производства долины Сан-Фернандо:

– Простите, сосед, у вас случайно нет отвертки, а то я тут штрудель готовлю, ой, а я, кажется, одеться забыла.

Ух, уж тут моя жена оторвется! Ух, она мне отомстит за всех моих мисс пигги и моник белучч!

Глупости все это, конечно. Ведь доверие входит в базовую комплектацию любви.

Плюс у меня есть проверенное шпионское оборудование для слежки, маленький жучок по имени Артем.

14. Замужем

В метро передо мной встала девушка. Встала и уставилась. Глаза в глаза, как Штирлиц с женой, только без музыки Таривердиева.

Я запаниковал. Еще бы: на старости лет я вдруг стал популярен у девушек, а не только у мамы. С мамиными восторгами, допустим, я научился справляться, а здесь что прикажете делать?

– Простите, – сказала девушка, подтвердив моих худшие подозрения, – а где вы покупали эти очки?

– Я замужем! – выпалил я, не расслышав вопрос и со страху перепутав замужество с женитьбой.

– Я тоже, – спокойно ответила девушка, – вот хочу мужу такие же очки купить, мне оправа ваша понравилась.

Глава 12. Двуспальные сны

1. Дыхание

В юности, в пору увлечения т. наз. русским роком, меня страшно бесила песня Бутусова «Дыхание». «Слушая наше дыхание, я не знал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание». Что это за песня терапевта со стетоскопом, думал я раздраженно, чушь несусветная.

Как-то раз я пришел в супружескую постель поздно, около двух ночи – смотрел телевизор. Я шумно лег (по-другому не умею, кость широкая), но жена никак не отреагировала. Обычно она реагирует – милой руганью спросонья. А тут молчание, к которому мой богатый словарный запас сразу предложил слово «гробовое», и я занервничал. Дело в том, что накануне у жены была температура. Я приблизился к ней, но не всем телом, а ухом, выставив его как локатор. Ухо-локатор было стратегически развернуто прямо перед лицом спящей жены. Нет, она не проснется внезапно и не вскрикнет от неожиданности, не ждите.

Я слушал ее дыхание, но не слышал его. Точнее, я слышал какое-то дыхание, но оно с таким же успехом могло оказаться моим. Мне стало по-настоящему страшно. Но не настолько страшно, чтобы будить потенциально мертвую жену в два часа ночи. Я вспоминал, как в таких случаях проверяют жизненные функции организма и сумел припомнить только зеркало, поднесенное к губам. Нет, я не поднесу зеркало к губам спящей жены, и она не проснется и не вскрикнет, не ждите. Во-первых, темно, во-вторых, у меня нет маленького зеркала, а тащить трюмо из коридора – план хоть и элегантный, но потенциально провальный. Наконец внутри жены что-то зашевелилось (никаких аналогий с фильмом «Чужие», США, 1986 год, пожалуйста), и она благополучно выдохнула мне в ухо. Возможно, ей просто снился дайвинг без акваланга на Мальдивах (нет, мы не были, потому и снился).

Я обессилено откинулся на свою половину супружеского ложа, как будто занимался на нем чем-то другим, а не подставлял ухо жене.

Но едва я задремал, рядом со мной на кровать что-то рухнуло. Я даже не стал открывать глаза, потому что это был Артем, стопроцентно. Он всегда так приходит из своей детской к нам в спальню посреди ночи и рушится всеми своим чахлыми килограммами, будто тоннами.

Через минуту малыш захрапел. Вот как в таком маленьком тельце кристаллизуется богатырский храп? Словно тридцать три богатыря, выходя из моря, отфыркиваются а капелла.

Я не хотел прислушиваться к дыханию сына, но пришлось, потому что это была принудительная трансляция дыхания Артема по всем телеканалам, будто он – парад.

И вот тогда я понял, о чем песня Бутусова «Дыхание».

Никакая это не чушь. Это песня про семью.

2. Кентавр Никита

– Ой, мне такой странный сон приснился… – говорит жена.

– Погоди, погоди, – перебиваю я, – а мне знаешь, какой странный, полная хтонь. Скачу я на рыжем коне, ветер в лицо, облака летят, как на быстрой перемотке, вдруг конь на скаку поворачивает ко мне голову, и я вижу, что это Джигурда, ну, понимаешь, перед от Джигурды, а зад от коня, типа кентавр, и голова Джигурды говорит мне своим фирменным хриплым голосом: «А ну, слезай с моей жопы, придурок!» Я аж подпрыгнул во сне и проснулся.

– А в моем сне козлик почему-то бодал котика… – заканчивает свой рассказ жена.

Теперь мы всю жизнь будем жить с этим. Не с ее козликом, бодающим котика. А с моим Джигурдой-кентавром, естественно.

3. Черный лебедь

Самые тяжелые семейные кризисы – из-за метеоритов. Из-за того, что прилетает в вашу размеренную семейную жизнь из ниоткуда, словно из космоса. Из-за того, что всегда таилось в недрах одного из вас, но до поры пряталось по ту сторону солнца. Обычно это что-то громадное, огнедышащее и опаляющее. У жертвы такого открытия неминуемо возникает ощущение, что он впустил в свою душу незнакомца. Образ метеорита, возможно, не очень понятен. Точнее это можно назвать форс-мажором. Еще точнее – чертом из табакерки. А уж совсем точно – модным нынче термином «черный лебедь».

Однажды такой черный лебедь случился и со мной.

Жена моя, скромная девушка, на шумной вечеринке позволила себе, на мой взгляд, лишнего. Подсел к ней один. Там было много разных людей, большинство их них не знали друг друга. Он, конечно, не подозревал, что моя жена не свободна.

Коснулся губами ее уха, что-то шепча. Она не отстранилась. Положил руку на ее колено. Рука не была убрана. Несколько наших друзей, присутствовавших там, стояли с квадратными глазами. Наконец жена о чем-то проворковала ему, сверкнув взглядом с чертовщинкой и слегка наклонившись навстречу, так что они чуть не поцеловались.

По дороге домой, вцепившись в руль, я не сказал ей ни слова. Фонарные столбы выворачивали чугунные шеи, тревожно глядя нам вслед…

Жену незначительно оправдывало только то обстоятельство, что все это случилось во сне. В моем.

На ночь я съел три куска торта и две куриные ножки. А мне от переедания всегда подобное снится.

Но, повторюсь, это незначительное оправдание. Жена все-равно виновата. Нельзя так себя вести. Тем более в мужнином сне.

4. Джедай супружеской верности

В моем возрасте эротические сны – редкость.

А тут вдруг приснилось. Видимо, соленого поел на ночь. Это как-то связано: Эрос и селедка в винном соусе.

Я мысленно уселся в кресло, чтобы смотреть эротический сон, как в кинотеатре. То есть я даже внутри собственного сна не верю в свое счастье и полагаю, что эротика произойдет с кем-то другим, а я лишь зритель. Однако довольно быстро выяснилось, что на этот раз в главной роли именно я.

Снилась мне роскошная девушка, мечта Кролика Роджера. В смысле – вылитая Джессика Рэббит, только живая, не мультипликационная. Это хорошо, что не мультипликационная, не хватало еще, чтобы сорокалетнему мужику эротика в виде мультфильмов снилась. Я щипал себя за все места, по-прежнему не веря. Было больно, как не во сне, но я не проснулся.

Батюшки, думаю, жена же рядом лежит. Как же это…

«Сон, придурок, сооооон», – пыталось докричаться до меня мое просроченное либидо.

Ладно, успокаивал я себя, наверняка еще долгая прелюдия будет, все эти дешевые мизансцены про «почини мне кран» или «почисти мой бассейн», как в нехороших фильмах, – я еще успею придумать план побега.

А Джессика, стерва, возьми да и заговори со мной человеческим голосом.

– Ступай, – говорит, – красавчик, в ванную, а я сейчас приду.

Как же это в ванную, хотелось возразить Джессике, там ведь жена с вечера белье в тазу замочила…

В этом месте моему либидо, видимо, все-таки удалось договориться с подсознанием, и сон перемотали немного вперед.

И вот я уже в ванной. Интересно, о чем человек думает в такую минуту, правда? Ведь это сон, вседозволенность, фантазия, пиршество безнаказанного порока. Неповторимое мгновение! Через канализацию, может, уйти – это то, о чем подумал я.

На всякий случай я включил воду. Чтобы Джессика ничего не заподозрила.

А сам, конечно, не стал раздеваться, нет-нет. Даже верхнюю пуговицу на рубашке обратно застегнул. Постоял еще немного – и запер дверь в ванную изнутри. Для надежности.

Последнее, что я запомнил, была прыгающая ручка двери, которую Джессика отчаянно пыталась открыть с той стороны…

Я проснулся.

Снаружи перед запертой дверью нашей спальни шумел Артем, дергая ручку в надежде попасть к родителям.

Жена мирно спала рядом, не подозревая, что у нее из-под носа только что чуть не увели целого мужа.

Вот она, супружеская верность. Уровень – джедай.

5. Сны из-под полы

Девушка, которая в ночь с 8 на 9 июля приходила ко мне во сне и разделась, а я случайно проснулся – я буду ждать вас каждую среду в 20:00 возле памятника Пушкину. Чтобы мы узнали друг друга, я надену ту же пижаму с паровозиками, а вы, пожалуйста, не забудьте свой костюм медсестры и высокие сапоги.

6. Лилипут Вассермана

Жена выгнала меня из нашей спальни на диван в гостиную. Ей, видите ли, не понравились мои предсмертные хрипы, как она назвала мой храп, и то временный, спровоцированный простудой. Не могла немного потерпеть, полежать пару ночей с открытыми глазами.

Я моментально придумал план мести. Что подарить жене на 8 марта, я до мая не могу придумать, а вот насчет мести в браках старше пяти лет быстро соображается. По сравнению с мужем, изгнанным из супружеской постели, медведь-шатун – сущий ребенок.

Я вспомнил знаменитую пословицу «на новом месте – приснись жених невесте», блаженно растянулся на диване и затаился в ожидании своей новой невесты, с которой мы вместе от души отомстим жене в моем сне.

Я заснул, и мне приснился Анатолий Вассерман. Анатолий был в своем харизматичном жилете с тремя тысячами карманов, только почему-то одетом на голый торс. Я и в обычном-то его виде не большой поклонник Анатолия, а в такой конфигурации он оказался для меня и вовсе непереносим. В холодном поту я проснулся.

Пока я панически соображал, есть ли у Фрейда в «Толковании сновидений» что-нибудь про Вассермана, я заснул вторично. Видимо, психика не смогла долго бодрствовать после увиденного.

Мне снова приснился Анатолий Вассерман. Только на этот раз я, уменьшенный раз в пятьдесят, сидел в нагрудном кармане его жилета. Как если бы Анатолий был моим Гулливером, а я его лилипутом.

Я впервые стал свидетелем того, как спящий человек изнутри сна щипает себя наяву, чтобы проснуться. Я исполнил этот трюк, едва не вырвав себе кусок кожи.

Я сел на диване, понимая, что теперь и Фрейд не поможет. Я стал вслух считать моник белучч, лишь бы только больше не засыпать.

Никогда не мстите женам, особенно спящим. Сон спящих жен охраняется «Юнеско». Замышляя месть собственным женам, мы сеем перед собой грабли.

7. Двуспальные сны

Наши сны – деревенский артхаус. Ведь мы не гении. Это только Менделеев умел видеть во сне периодическую таблицу плюс водку, мы же, простые смертные, максимум водку.

Как-то раз мне приснился грустный французский сон о любви. Я был в нем главным действующим лицом. В том сне меня бросила девушка. Бросила резко, до разрыва совместно нажитых капилляров. Я причпокнулся к ней всеми своими присосками добровольным сиамским близнецом, как это и бывает в любви, а она всю жизнь хотела прожить однушкой. В смысле – одиночкой, но точно не двойняшкой, тем более так неказисто склеенной. Вот такой сюжет был у моего французского сна, сумбурный, весь сплошь на полутонах и намеках.

Во сне редко встречаются цельнооболочные реалистичные люди в розовой плоти. Это роскошь, доступная лишь умалишенным. В наших среднестатистических непереводимых наутро снах обычно голышом разгуливают гештальты. Это такой бытовой Босх. Гештальты ходят с полотенцами, спутанными волосами, остатками зубной пасты в уголках ртов и обязательно с кофе, вероломно налитым в нашу любимую чашку.

Одним словом, девушка, стервообразно бросившая меня во сне, выглядела смазано, как у пуантилистов. Чтобы увидеть целое, мне нужно было сделать шаг назад. А какой шаг назад, спрашивается, если я лежу. Ходить лежа – это даже по меркам сна тот еще «Цирк дю Солей».

После того, как меня бросили, во сне раздался звук разбитой чашки (дешевый символизм деревенского артхауса, мол, разбитую чашку не склеишь и т. д.) и надо мной пошел дождь, снег и метеориты. Все одновременно. А это для сна как раз нормально – одновременность разновременного, этакая кустарная вечность.

Мне было больно. Очень. Возможно, я отлежал себе что-то к утру, и реальная физическая боль сигнализировала о себе во сне. Но страдания имели место. А я уже не юный Вертер и позабыл, каково это – страдать по нимфе.

Ладно, подумал я во сне, бросила, так бросила, фиг с ней, у меня еще жена есть. Я в самом деле такое подумал. Слово в слово. Никому не пожелаю однажды оказаться внутри мужского мозга. Страшное место.

И тут что-то случилось. Кошка два раза дернула ногой, ложки нет, Морфеуса взяли за распространение психотропов – одним словом, похоже, матрицу моего сна взломали русские хакеры.

Коварная нимфа, бросившая меня под дождь и метеориты, вдруг явственно проступила из курящегося тумана, как изображение на «Полароиде», и я понял, что это моя жена.

Локомотив сознания стремительно вылетел из тоннеля на волю: я скоропостижно проснулся. Проснувшись, я резко сел в кровати, как панночка в советском фильме про Вия, точнее, встал дыбом. Но сидя. Хорошо, что никто этого не видел.

Боясь посмотреть в ту сторону, потной ладошкой я пощупал слева от себя и нащупал жену. Сокровище было на месте. Фуф. И даже аллилуйя. Никто меня не бросил, все капилляры целы, и ни одного сиамского близнеца не пострадало.

После того сна у меня не осталось никаких сомнений в том, что жена втайне от меня ходит на курсы женской телепатии имени гоголевской панночки. Такие есть, стопроцентно. Как иначе им удержать нас, вороных скакунов в мыле (или в пене? или и в том, и в другом?), без магии и запрещенных приемчиков? И на этих курсах ее, конечно, первым делом научили проникать в мужнины сны двадцать пятым кадром.

Все это чушь, конечно. Сон есть сон, просто на ночь колбасы с колбасой наелся.

Но кофе жене в постель тем утром я на всякий случай все-таки принес.

8. Смех графа Дракулы

В три часа ночи в квартире над нами раздался мужской смех.

Мне стало страшно еще во сне, а проснулся я так и вовсе в холодном поту. Смех длился всего несколько секунд, но если бы это был просто смех! Так должен был бы смеяться граф Дракула на концерте Петросяна. Я услышал некий внутриутробный гогот, адские вибрации, инфернальное клокотание. Если этот человек наверху так веселится, то как же он грустит, страшно представить.

Да и над чем можно так смеяться в три часа ночи, гадал я, одолев заикание и тремор в конечностях. Жена предложила ему секс? Судя по облику соседа, последний раз он видел секс в фильме «Дикая орхидея» с Микки Рурком. А может он астроном, и этой ночью в телескопе ему попалась парочка смешных звезд?

Пока я гадал, перебирая в уме четки здравых и не очень здравых смыслов, смех над головой повторился. В нашем доме тонкие перекрытия, и казалось, будто сосед сверху лежит не сверху, а в нашей постели между мной и женой, гогоча над ухом.

– Хватить уже ржать, спи, три часа ночи! – недовольно пробурчала жена, не открывая глаз.

Что? Действительно? Она считает, я способен на такой несексуальный смех имени графа Дракулы? Поразительная супружеская слепота! Да, у меня смех как у Брэда Питта, и это как минимум!

Я уже собирался продемонстрировать жене смех Брэда Питта, но пожалел соседей снизу. А вдруг виной всему эти проклятые перекрытия, искажающие прекрасное, и граф Дракула этажом выше тоже думал, что он Брэд Питт?

9. Моника Белуччи

Мне приснилось, что я женщина. Это был один из тех волшебных снов с открытым кодом разработчика, когда можно вмешиваться в содержание.

Изнутри сна я выбирал, какой женщиной я хочу быть. Буквально примерял тела, как в каком-то фантасмагорическом магазине, где одеваются привидения. Интуитивно я понимал, что такой сон вряд ли повторится. Правда, я не сбрасывал со счетов и версию о невероятном эксперименте для передачи «Непознанное» на канале «РЕН ТВ», в котором я участвую в прямом эфире.

Как бы то ни было, в результате долгого выбора причесок, цвета глаз, комплекции и прочая я оказался Моникой Белуччи. Никаких брейкинг ньюз. Спасибо, что не Бузовой.

Я ощупывал себя с интересом и энтузиазмом, гораздо большим энтузиазмом, чем ощупывала бы себя настоящая Моника Белуччи. И в этот момент некий голос за кадром (наверное, режиссера в павильоне) объявил, что сейчас я иду на свидание.

Я вздрогнул(а) и проснулся.

А вдруг какой-нибудь козел попадется. Козлы ведь они такие: и наяву, и во сне одинаковые. Даже если ты Моника Белуччи.

10. Выключатель

Никогда не знал, что такое лечь и заснуть. Для меня засыпание всегда было сериалом.

Жизнь меня перевозбуждала, сколько я себя помню. Жизнь всегда была для меня слишком сексуальна. «И жить торопится и чувствовать спешит» в моем случае подзатянулось.

Да, я считал овец. Я считал овец так отчаянно, что в какой-то момент овцы начинали меня жалеть. Я рыдал, уткнувшись в их курчавые шеи, а они гладили меня по голове.

Сон – это биологический выключатель. Вроде бы. Вот только в нем довольно много лишних проводов. К слову, этот, красный, куда он вообще ведет? Я не умею работать в штатном режиме. Я сломан. Меня стоило бы вернуть как брак. «Вот, возвращаю», – с такими словами и сорокалетним сыном на руках моя матушка смотрелась бы странно. Да и кому возвращать? Это слишком философский вопрос.

А ведь бывает и по-другому. Вот, к примеру, мой папа. Очень уравновешенный человек. В своем роде эталон: по нему можно вывешивать некоторые психические процессы. Как-то раз в тихую лунную ночь на даче я пришел к родителям в спальню. Мне не спалось. «Я почитаю вам стихи», – сказал я, не отдавая себе отчет в том, что это звучит как угроза. «Бродский», – объявил я, и папа тут же захрапел. Моментально, словно это был условный рефлекс. Хорошо, что я хотя бы не стал читать собственных стихов. А то бы он вдобавок еще и рыдал во сне.

Примечательно, что, напиваясь, я тоже не засыпал. Я лежал с открытыми глазами и бодрствовал назло кому-то, я так до сих пор так и не понял, кому. Пустые бутылки на столе переглядывались: и на кой ляд мы так напрягались? Я всю жизнь боялся, что самое интересное начнется как раз тогда, когда я засну. Я не спал, но ничего не начиналось. Потому что спали все остальные.

Водка, феназепам, Бродский – во вселенной не существовало силы, способной меня вырубить. Сумела только жена.

Когда мы ложимся, и я начинаю причитать про что-то, тараторя и глотая окончания, а в худшие дни и приставки, она гладит меня по голове, ласково приговаривая «спи уже, придурок», и я засыпаю.

Мужчины – сложные высокотехнологичные создания. У них нет и не может быть банального выключателя. Но мой жена нашла.

Глава 13. Men's Health

1. Пуркуапа

Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам! Допустим, в случае с автором изречения Ипполитом Георгиевичем это даже к лучшему: мокрый долговязый мужик в пальто и каракулевой шапке, залезающий к вам в окно, не есть предел женских мечтаний. Но в наши дни и все остальные не торопятся. То ли окна теперь слишком высоко, то ли персонажи измельчали…

Париж, XVII век.

Констанция: Д'Артаньян, мне нужно, чтобы ты съездил в Лондон к Бекингему за алмазными подвесками. Скорее всего, ты не доедешь и убьешься на фиг. Шансов вернуться один к ста.

Д'Артаньян: Я готов, три тысячи чертей, пуркуапа, но пасаран!

Москва, XXI век.

Констанция: Дартик, ты не мог бы съездить в Лондон к Бекингему за алмазными подвесками? Не скрою, это путешествие сопряжено с определенными рисками, но для меня это очень важно.

Д'Артаньян: Дорогая, я не могу рисковать, ты же знаешь, у меня ипотека. Давай это обсудим. Наверняка есть варианты.

Констанция: К сожалению, вариантов нет. Без этой поездки моя работодательница окажется в затруднительном положении.

Д'Артаньян: Дорогая, ты излишне эмоциональна. И, по возможности, избегай феминитивов: у меня от них изжога. Варианты есть всегда. Нужно просто включить логику. Например, можно заказать подвески «ФедЭксом».

Констанция: Это восхитительная идея, но все курьерские службы контролируются Кардиналом.

Д'Артаньян: Дорогая, стресс тебя ослепляет, давай опираться на здравый смысл. Предлагаю купить подвески на «Алиэкспресс», а оплатить карточкой дяди Миши из Гаскони.

Констанция: Потрясающее решение, дорогой, но Король шарит в ювелирке, и он распознает китайскую бижутерию.

Д'Артаньян: Любимая, я лишь прошу услышать меня и мыслить рационально. Ты предлагаешь мне провести в ручной клади вещь из каталога «Сотбис». Это контрабанда. Тем более я не переношу самолетного питания, у них курица всегда резиновая, и это не соус «дор блю».

Констанция: А ты точно мушкетер? Что-то я ни разу не видела твоего мушкета…

Д'Артаньян: Милая, ты неконструктивна. У тебя гормональный всплеск? И вообще, почему мы с тобой должны обслуживать патриархальные ценности муженька твоего работодателя? Нет, так двусмысленно звучит, пусть на этот раз остается работодательница. Одним словом, сейчас не средневековье. Я бы на твоем месте убедил ее не идти на поводу у этого альфа-самца и явиться на Марлезонский балет в платье от Терехова, сославшись на то, что подвески и прочее барокко нынче не в моде.

Портос: Я дерусь, потому что дерусь!

Констанция: Кто это?

Д'Артаньян: Это Портос, мой друг, он дебил.

Констанция: Портос, мне нужно, чтобы ты съездил в Лондон к Бекингему за алмазными подвесками. Скорее всего, ты не доедешь и убьешься на фиг. Шансов вернуться один к ста.

Портос: Я готов, три тысячи чертей, пуркуапа, но пасаран!

Констанция: Дартик, я ухожу к Портосу. Ланфрен-ланфра-лантатита.

Д'Артаньян: Дорогая, но это же не логично. Давай сядем и все обсудим. Я разложу тебя по пирамиде Маслоу, и ты осознаешь ничтожность своей потребности. Констанция! Констанция! Констанция!

(Поет голосом Боярского. Шарф «Зенита» развевается на ветру. Под шляпой шевелятся возможные волосы).

2. Мужественная петарда

Хорошо, когда к моменту создания семьи мужское богоискательство закончено, а к рождению первого ребенка все боги в комплекте и на своих местах.

Сорокалетние мальчики, мечтающие стать космонавтами, – худшее, что можно придумать для брака.

Поиски себя затягивают. Это красивая картинка, конечно, – мужчина, ищущий себя. Такая мужская фишка. Мужчина, хронически ищущий себя, пока не выпадет последний зуб последней мудрости, для нашего общества вполне нормативная история: а что, имеет право. При этом на поиски себя можно списать кучу разного дерьма. И поверх кучи по-прежнему – ты, весь с белом, ищущий себя.

Для некоторых поиски себя – просто такой спорт. Они как многозарядные петарды: после очередного кризиса снова забивают себе голову новой порцией конфетти и втыкают сзади фитиль – до следующего бабаха.

И, можно не сомневаться, рядом с подобным спортсменом женщине придется ходить на цыпочках. Чтобы ненароком не затоптать его шипящий огонек.

3. Другой мужчина

Все прояснилось, когда я стал жить с другим мужчиной.

Жена с ребенком в деревне, квартира пустует, почему бы и не. Пуркуапа, как говаривал Д’Артаньян.

Другой мужчина – это мой младший брат. В его квартире ремонт, вот он и попросил приютить.

Эти мужики в быту не только бесполезны, но и откровенно вредны, скажу я вам. Видимо, я слишком долго жил с женщиной, отвык от суровой изнанки жизни.

Во-первых, первым делом брат раскидал носки. Так делают все самцы на новом месте – метят территорию, понимаю и не осуждаю. Но у нас с братом генетически одинаковое чувство прекрасного, поэтому его черные носки сразу же перепутались с моими.

Во-вторых, ванная. После него зайти туда невозможно: все кругом мокрое, как будто мылся слон. Даже потолок (спрашивается, куда он направлял струю). Я, кстати, даже по ребенку это замечаю: после сына в ванной остается такой же маленький влажный армагедончик, как будто мылся детеныш слона.

В-третьих, холодильник. Для нас с братом он моментально превратился в «мою прелесть» из Толкиена. Брат таскает то же, что утащил бы я – я замучился доедать укроп.

В-четвертых, и это уже совсем интимное… Однажды брат брился в ванной, а я проскользнул мимо него в душ (оба опаздывали) и ненароком коснулся его своим плечом. А поутру ведь все плечи преимущественно обнажены.

– Фу, – сказал я, – какая гадость.

Возможно, я произнес это нарочито театрально. А брат у меня, что очень некстати, увлекается психологией и много на эту тему читает.

– Надо же, какая тревожная реакция, – заметил он, – это вытеснение.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся я, как в дешевых фильмах ужасов.

– Надо же, какой характерный смех, – сухо, по-медицински прокомментировал брат, – ты меня хочешь, признайся.

(А брат женат, хотя к чему это я сейчас? Не хочу я его, не хочу!)

– Не хочу я тебя, не хочу! – завопил я.

Брат на это ничего не ответил, но я и сам понял, что выкрикнул это слишком порывисто, как будто на самом деле все же хочу.

А потом я вижу, как из двух полотенец он берет то, что справа, то есть мое, и вытирает им свое самодовольное лицо.

Лишь в то утро я впервые осознал, как же непросто быть моей женой.

4. Как я был женщиной

Как-то раз мне посчастливилось быть женщиной. Не каждый мужчина удостаивается такой чести.

На моей первой работе мы с коллегами участвовали в корпоративе с веселым песенным конкурсом. Каждый готовил выступление на сцене. Это было что-то вроде «Евровидения» для нищих.

Я выступал с пародией на группу «Тату». Я и еще один парень, да чего уж мелочиться, целый мужик изображали двух девочек в коротких юбках. Целый мужик, на секундочку, был здоровенным и белорусом (специально разделяю, чтобы не стигматизировать белорусов по принципу здоровенности), а корпоратив (так получилось) проходил вообще в Португалии. Во время своего выступления мы даже имитировали поцелуй. С перепугу от улюлюкающего зала мы поцеловались по-настоящему, а у белоруса на родине на тот момент оставались жена и дети (до сих пор не знаю, вернулся ли он в итоге после этого позора в Белоруссию).

На корпоратив в Португалию меня собирали мама, бабушка, тогдашний мой начальник и Черкизовский вещевой рынок. Мама дала мне блузку, бабушка – юбку (юбка была в пол, и нам пришлось укоротить ее на две трети), начальник – накладную резиновую грудь, которую он специально привез из командировки, а Черкизовской вещевой рынок – фиолетовые туфли на каблуках, прародители современных «лабутенов», при виде которых у современных «лабутенов» случился бы инсульт.

Больше всего на этапе препродакшена пострадал мой тогдашний начальник, смелый человек. Он вез мне накладные груди (Вез. Мне. Накладные. Груди. Какая же интересная у меня была жизнь!) в чемодане, и на таможне в Шереметьево его остановили и попросили открыть багаж. Начальник, смелый человек, не покраснел, но и не смог объяснить происхождение накладных резиновых грудей в своем чемодане. Ему помог наш таможенник, простой хороший парень.

– Вы, наверное, в театре работаете… – подсказал он.

Начальник кивнул, а покраснел уже дома.

Вообще непонятно, зачем было так убиваться: резиновые груди все равно надевались под блузку. Но начальник ратовал за художественную достоверность, словно, и правда, работал в театре.

Наш русско-белорусский дуэт в коротких платьях и поцелуях произвел фурор. «Отвратительно!» – кричали члены жюри и единогласно присудили нам главный приз.

Корпоратив проходил в конференц-зале отеля. Под овации и проклятья я выбежал в холл, раскрасневшийся и возбужденный. Вот такими же раскрасневшимися выбегали барышни в кринолинах из бальной залы во времена Пушкина. Я запрыгнул в лифт, собираясь подняться к себе в номер, чтобы превратится из тыквы обратно в карету. И все было бы хорошо, и странный вечер в духе театра буфф для меня на том бы и закончился, если бы за мной в лифт не зашел другой постоялец.

Постоялец был сильно пьян. Его шатало. И, естественно, его потянуло на женщин…

Мужика не смутили ни:

1. Блузка от мамы;

2. Юбка когда-то в пол от бабушки;

3. Груди от начальника;

4. Лжелабутены от Черкизона;

5. Трехдневная щетина лично от меня.

Вдобавок, судя по его неузнаваемому речитативу, постоялец был местным, поэтому он не понимал ни слова из того, что я с перепугу пытался объяснить ему на русском, бегая от него по лифту. Голос-то я благополучно сорвал на выступлении, отчего попискивал фальцетом.

Ума не приложу, как бедные женщины со всем этим справляются. Я не нашел ничего лучше, как разорвать на себе блузку, чтобы продемонстрировать ему резиновость своих грудей. Португалец едва не упал в обморок, так ему и надо.

Уверен, от инфаркта его спасло только одно: что со мной в лифте не было белоруса.

5. Лучшее в жизни

Как-то раз я наблюдал мужской кризис среднего возраста, что называется, в разрезе. Непосредственно из первого ряда.

На сцене солировал Сема.

Один из симптомов этого знаменитого мужского кризиса – реваншистские настроения. Страдальцу кажется, что любовь всей его жизни осталась где-то в прошлом, завалившись за подкладку судьбы. Отсюда все эти кочевые набеги в телефоны бывших, нарушение границ френд-зоны и прочие пляски висельников, которым вдруг показалось, что плаха близко.

А надо сказать, Сема, и правда, наоставлял всякого в прошлом. В его биографии хватало недооцененных встреч. В юности он выбирал девушек, как старушка помидоры на рынке, когда в какой-то момент начинают материться не только продавцы, но и помидоры. Тогда Сема полагал, что он король джунглей (джунгли на заднем плане саркастически хихикали). Одним словом, мой друг разбрасывался возможностями. С точки зрения психологии понять его можно: возможность всегда сексуальнее действительности.

В тот день мы с Семой ехали на его машине по Сиреневому бульвару, где прошла наша юность во времена, когда сирень была значительно сиреневее нынешней. Внезапно друг ударил по тормозам, резко припарковался и на ходу скомандовал: «Бежим!»

Все это несколько контрастировало с радио Relax FM, которое играло в машине. Мне сразу вспомнилась сцена из «Бригады», когда Саша Белый догадался про бомбу в их «мерсе». Когда я успокоился, у меня появилась более правдоподобная версия про то, что Сема наконец благополучно сбрендил на своих фьючерсах. Еще бы, танго с будущим не проходит для психики бесследно.

Сема мчался по бульвару впереди меня и вдруг замер, как вкопанный, подрезав какую-то женщину. Я подбежал, запыхавшись, и сразу узнал Смирнову.

Их история полностью укладывается в формулу «какой бы мы красивой были парой, если б не было меня». Я был свидетелем тех маневров: в цитадели Смирновой уже готовили план капитуляции. Но Сема не доухаживал и бросил. Совершил ошибку всех игроманов в казино: перепутал фарт с Божьей волей. Думал, фишки даны ему свыше, а они всего лишь от крупье. Тогда, много лет назад, помню, я на Сему разозлился: если бы мне светила хотя бы четверть Смирновой, я бы все за нее отдал.

Она нас узнала. И, если в случае с Семой это было не так уж и сложно – этот поджарый конь с возрастом разве что немного усох, – то со мной Смирновой пришлось напрячься: мое первое фото в паспорте при виде моего нынешнего упало бы в обморок.

Зудящий кризис среднего возраста не позвонил Семе побыть приличным человеком и пары минут. Он сразу выплеснул на Смирнову всю свою забродившую метафизику. Без особых предисловий назвал ее «роковым поворотом», где он свернул не туда, сравнивал ее с неразгаданным знамением и в довольно агрессивной форме требовал немедленно все исправить. Сему ничуть не смущало то обстоятельство, что из-за Смирновой испуганно выглядывали ее малолетние дети.

Смирнова выслушала моего кризисного друга и, погладив по голове детей, сказала:

– Знаешь, Семен, ты лучшее из того, что не случилось в моей жизни.

6. Люди встречаются

Почему некоторые современные мужчины не готовы к серьезным отношениям? Почему к серьезным отношениям готовы (и то только в соцсетях) лишь полковники африканской армии с ранчо на Аляске, где, как известно, нет ранчо?

Я нашел причину. Виноваты «Веселые ребята». Те самые, которые в кавычках, ВИА. С их удивительно вредоносной песней «Люди встречаются». Этот хит был популярен в семидесятых-восьмидесятых, то есть как раз в детстве у нынешних представителей поколения «икс» и ранних «игриков», которые и выдают сейчас более пятидесяти процентов разводов в официальной статистике. А как не выдать, если в нежном возрасте на еще не до конца затянувшийся родничок накапало подобное.

В песне «Люди встречаются» в качестве автора текста указано «пер. О. Жукова», что дает некоторые основания предположить, что эта песня, как переводной продукт, – диверсия западных спецслужб по развалу нашего генофонда. Беглый анализ текста легко подтвердит эту гипотезу.

«Люди встречаются, люди влюбляются, женятся.

Мне не везет в этом так, что просто беда».

Пока все нормально. В скобках следует обратить внимание на несколько невротический настрой у лирического героя, хотя на то он и лирический герой.

«Вот наконец вчера вечером встретил я девушку.

Там, где тревожно гудят, стучат поезда».

А вот это уже теплее. В лабильной подростковой психике девушка прочно программируется в связке с тревогой. Именно поэтому мы, молодые люди, так часто припадочно отскакиваем от них, от девушек. Ничего личного, просто музыка навеяла.

«В свой вагон вошла она.

Улыбнулась из окна.

Поезд тронул, а я вслед

Лишь рукой помахал ей в ответ».

Во-первых, сразу бросается в глаза та неуклюжесть, с которой автор пропагандирует инфантильное мужское поведение. Помахать в ответ, действительно? А как же растолкать проводницу, вскочить на подножку, рвануть стоп-кран, или, в конце концов, не так экстремально, просто запрыгнуть на лошадь и погнаться за поездом со стрельбой, как в вестернах? Во-вторых, что значит «поезд тронул»? «Поезд тронулся» – так правильно говорить про отправление поезда. «Поезд тронул» можно трактовать лишь в том ключе, что это лирический герой тронул поезд, потрогал его. Последнее, к слову, вполне логично, особенно, если вернуться к строчке из цитаты выше про тревогу. Действительно, перед нами классический пример тревожного обсессивного расстройства: под воздействием стресса от расставания с девушкой юноша нервно теребит паровоз.

«Волосы светлые в косы вплетенные!»

Стоп, вот сразу – стоп. Что это вообще такое. Описание Вия? Почему волосы и косы преподносятся как две разные семантические категории? Или имеются в виду накладные волосы? В любом случае, это не красит советскую девушку, ни первое, ни второе.

«Стройная, милая, очень красивая девушка».

Так все-таки какая: «милая» или «красивая»? Обычно первое говорят в тех случаях, когда не могут наверняка утверждать второе. Зачем автор снова путает юных слушателей? Чтобы потом через много лет они ляпнули на свидании про милую и красивую, и девушка обиделась?

«Может быть где-то, где-то рядом она».

Может быть. Где-то. Снова мужской инфантилизм и паранойя. Ровно такую же фразу можно сказать и про собаку Баскервилей. Юные умы подспудно приучаются к тому, что отношения – это триллер, а не мелодрама.

И это весь текст. Дальше он просто повторяется рефреном.

«Люди встречаются, люди влюбляются, женятся.

Мне не везет в этом так, что просто беда.

Что просто беда.

Что просто беда.

Что просто беда».

Очень оптимистично. В конце песни дети и подростки остаются с уверенностью, что любовь и женитьба – это просто беда, просто беда, просто беда. Здравствуй, пятьдесят процентов разводов.

Вот были же хорошие песни про любовь в наше время. «Констанция», например. Правда, там девушка, кажется, умерла… Зато никакого инфантилизма, все по-взрослому!

7. Карлсон 2.0

С некоторыми современными Карлсонами есть проблема.

Представьте, что вы женщина (если вы и так женщина, поздравляю, просто откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь).

И вот к вам подлетает (фигурально) такой современный Карлсон. И говорит. Собственно, все то, что он обычно говорит:

– Я – умный, красивый, в меру упитанный мужчина, в полном расцвете сил.

Вы включаете встроенный сканнер. Ага. Рыжий какой-то, скорее всего, крашеный, потому что брови черные. И не просто черные, а еще и колосистые, урожайные, хоть сейчас под комбайн. Комбинезон стремный; что это за мужик, который носит комбинезон, и при этом не автослесарь. Животик, как будто малыша он уже проглотил. Рубашка сомнительного зеленого, агрессивное хаки. Ботинки… Ладно, ботинки еще туда-сюда, вроде гриндерсов, легкой брутальности. Правда, в сочетании с комбинезоном… То есть, в целом, по сумме несовместимых с жизнью эстетических травм, ЕГЭ скорее не сдан. Но, погоди-ка, говорите вы сами себе. По рассказам некоторых подруг у Карлсона же должен быть этот… тот самый… жжжутко интригующий… пропеллер!

– А вы это, мужчина, стесняюсь спросить, одним словом, пропеллер покажете? – интересуетесь вы.

– Покажу, – соглашается современный Карлсон и как-то странно отворачивает от вас спину, – но только не здесь.

Ну, не здесь, так не здесь. Окей. Первое свидание, второе, третье. И вот вы уже перешагнули через искусственную рыжину, через комбинезон и даже через брови (а перешагнуть через колосящиеся брови – это на секундочку подвиг, никак не меньше). Вы думаете только о нем, о нем одном – о пропеллере.

Так или иначе, на первом, втором или третьем свидании, через год или через два других брака это, аллилуйя, случается: вы у современного Карлсона дома. И наступает та самая великая кульминация без слов, которую двое понимают по интенсивности мурашек: пора раздеваться.

Современный Карлсон раздевается, путаясь в комбинезоне. А вы хитренькая. Вы не спешите. Он уже снял ботинки и даже колосящиеся брови, а вы еще только левую сережку. Все правильно, у одетого человека перед раздетым есть стратегическое преимущество: одетый человек еще под защитой цивилизации, а раздетый уже в дикой природе, в своей естественной правде.

Наконец современный Карлсон снимает рубашку цвета агрессивного хаки и аккуратненько вешает ее на спинку стула (такая страсть, такая страсть), в результате чего неосмотрительно поворачивается к вам спиной. А вы такая:

– О, да!

Вот он, на расстоянии вытянутой руки, легендарный, таинственный, интригующий – пропеллер!

Вы делаете еще один шаг в направлении Карлсона, который продолжает возиться со стулом, по-прежнему стоя к вам спиной (рубашка цвета агрессивного хаки никак не хочет вешаться аккуратненько), фокусируетесь (вы немного близоруки), резкость восстановлена и…

– О, нет! – внезапно меняете вы показания.

И вас можно понять. Ведь то, что вы минутой ранее приняли за пропеллер (легендарный, таинственный и т. д.) на самом деле – татуировка ирландского трилистника в полспины.

Зачем она ему, да еще и на полспины, неизвестно, но это уже не ваша война.

Современный Карлсон, поздравим его, наконец справляется с непослушной рубашкой и поворачивается к вам лицом, вот только вас уже и след простыл. Вы благополучно ушли сквозь закрытую дверь, как уходят все женщины, которым надо уйти.

Потому что с некоторыми современными Карлсонами есть проблема.

8. Сандалии поверх носков

На автобусной остановке за моей спиной раздался оглушительный гогот. А потом знакомый голос Регины Дубовицкой. Я не стал оборачиваться от греха: вдруг там, и правда, она.

Сразу вслед за гоготом и голосом Регины Дубовицкой последовал какой-то эстрадный монолог. Похоже, кто-то за моей спиной смотрел на телефоне видео. Очередное исчадие юмористического ада немилосердно неслось над головами сонных прохожих в радиусе квартала.

Поскольку незнакомец не озаботился наушниками ради комфорта окружающих, по одной этой детали я легко нарисовал в воображении его портрет. Естественно, я был предвзят.

Мужчина средних лет, с вызывающе красным лицом, в сандалиях поверх носков (и надо еще сказать ему спасибо, что не наоборот), в майке-безрукавке с Беловежской пущей под мышками и в строгих брюках от утраченного костюма с двумя противоречащими друг другу стрелками. Я люблю иногда прокачать в себе Шерлока Холмса и потешить своего внутреннего Ватсона.

Я обернулся и вздрогнул, настолько я угадал. Все было в точности, как в моем воображении, за исключением брюк – вместо них были камуфляжные шорты с многочленными карманами, как если бы жилет Вассермана случайно сполз вниз. Но насчет брюк я и не настаивал.

Мужчина заметил, что я на него смотрю, и нагло уставился в ответ. Его глаза гавкали на меня, как две дворняжки в подворотне. Регина Дубовицкая в его телефоне вновь инфернально загоготала, и мужик вернулся взглядом в экран.

Через минуту его телефон зазвонил.

– Але! Привет, кисик! Ты уже там? Да, пупсик, я тоже еду.

В этот момент у меня промелькнула шальная мысль, что дядька только что разговаривал именно с ней – с самой Региной Дубовицкой.

Знаете, что, женщины. Не хочу больше слышать от вас про сандалии поверх носков. Если вы согласны быть «кисиками» и «пупсиками», значит, вы сами виноваты. Вы сами их размножаете.

9. Судьба танков

Однажды головы мужчин перестают поворачиваться вслед проходящим мимо женщинам, и мужчинам начинают нравиться ракеты. Это почему-то случается одновременно. Возможно, так работает сверхкомпенсация, ведь ракеты в чем-то тоже фаллический символ.

Такие мужчины особенно заметны по весне. Когда вокруг стучат каблуки и хрустят шеи, мужчины с ракетами в душе не смотрят по сторонам. Это грация танка: вокруг мое пространство, я его занял. Личное пространство у таких мужчин обычно в три раза больше нормы. Рядом с ними лучше не находиться – это зона обстрела.

У мужчин с ракетами в душе тяжелые ботинки и тяжелый взгляд. У распространителей бесплатных газет они берут две бесплатные газеты и ругаются, если им дают только одну. Ругань – их домашняя религия. Для них мать родная все то, что для нас война.

Очередь – их стихия. В очереди они профи. Вы и не заметите, как, стоя за вами, они проскочат раньше вас и еще вас же и обругают.

Эти мужчины с повышенной либидозностью к ракетам все одинаковые. Они становятся хронически похожими друг на друга, до степени смешения. Они одинаковые, как обои.

Вопрос про то, когда у мужчин отключают весну, – неправильный вопрос. Правильный вопрос – за что.

Если ты всю жизнь проездил на танке, рано или поздно погибшие цветы в твоих колеях отомстят.

10. Об одном эффективном способе гадания на суженого

Некоторые девушки гадают на суженого. Либо по старинке, переводя свечи и гипнотизируя зеркала, либо путем составления гороскопов, психологических портретов и изучения профилей в соцсетях. Последнее – то же самое гадание, не надо обольщаться.

Спрашивается, к чему все это. Ведь есть же совершенно универсальный способ понять, как мужчина будет вести себя в браке. Нужно просто посмотреть на то, как он играет в футбол.

Если потенциальный избранник играет в футбол в стиле Месси Мценского уезда, сиречь:

– околачивается у чужой штанги;

– не отрабатывает в обороне;

– требует себе всех пасов и негодует, если оными обделен;

– орет громче всех на поле;

– носит самые яркие бутсы, -

то, можно не сомневаться, что и в браке он будет:

– экономить ресурсы;

– сваливать всю рутину на жену;

– демонстрировать, что он – главная звезда домашней лиги из двух человек;

– собственно, орать;

– покупать себе все новые мотоциклы, пока жена донашивает свой старый самокат.

Если потенциальный избранник не играет в футбол, и у женщины нет возможности подсунуть ему футбол хотя бы на один разик, тогда, увы и ах – свечи, зеркало и соцсети.

11. Сильный мужчина

Наша соседка по даче до девяноста копалась в своем огороде, складываясь пополам, головой вниз. В девяносто она просто легла и больше не встала. Молча. Ее сын, алкоголик, валялся на веранде и стонал от похмелья. Громко.

Моя родственница Марья Тимофевна, фронтовая медсестра, отвергла ухаживания какого-то майора. Майор обиделся, но дальше фронта посылать было некуда, и он вычеркнул ее из наградных списков. Через много лет после войны они случайно встретились на мероприятии для ветеранов, и майор просил у Марьи Тимофевны прощения и обещал похлопотать о возвращении ей того злосчастного ордена. «Повесь его себе на…» – ответила майору Марья Тимофевна.

Стереотипы, стереотипы… Сильный мужчина, слабая женщина. «Домострой» еще переиздают?

Я знаю, что моя жена сильнее меня. Я это знаю точно – были жизненные ситуации.

И я ее силой восхищаюсь. И тянусь за ней, стараясь соответствовать.

Бухать и крысятничать с орденами я всегда успею. Никогда не поздно стать «сильным мужчиной».

12. Сексистский текст

Я не хочу сказать ничего плохого о мужчинах. Но с возрастом я все больше восхищаюсь женщинами.

Кажется, я начал понимать, о чем там в «Книге бытия». Адам – это первая версия операционки. Ева – это уже версия 2.1.

Мужчина вероятнее окажется черно-белым, нежели женщина. Женщина – это почти всегда цветное кино.

Я встречал довольно много простых мужчин и не так много простых женщин. Некоторым мужчинам их сложность была слишком велика (и шла как Соеву – пенсне). А вот к простоте некоторых женщин не получалось подобрать ключ.

Мужчины – как исландский лес. Местная поговорка гласит: если вы заблудились в исландском лесу, просто встаньте на ноги. Исландский лес – низкорослый. При этом нет такой женщины, в которой нельзя было бы пропасть навсегда.

Мужчины понятны на вкус. Все по рецепту. В женщинах непременно обнаружится тот самый секретный ингредиент, который можно объяснить только в стихах. Мужчины – это Раскольников. Женщины – Свидригайлов.

Это недоказуемо, поскольку я не был на другой стороне, но я догадываюсь, что мужчинам любить женщин гораздо интереснее, чем женщинам – мужчин. Это какой-то метафизический мезальянс.

Женщины – как хорошая книга, которая догоняет тебя много лет спустя, когда ты повзрослел. Для женщины нужно созреть. До женщины нужно дорасти: порой смысл женщины раскрывается для мужчины слишком поздно. «Так вот что это было», – вздрагиваем мы от позднего озарения, как порой запоздало вздрагивает эпоха, потеряв великого современника. Когда-то и я бывал чересчур черно-бел, чтобы вместить чью-то радугу, и теперь мне приходится принимать разлуку как приговор.

Женщина не проходит для мужчины бесследно. Женщина, как крупное землетрясение, рано или поздно настигнет мужчину афтершоком и разрушит то, что он понастроил на том месте, которое было предназначено ей.

13. О разборчивости в женщинах

Джон Тиндаль, известный английский физик девятнадцатого века, не разбирался в женщинах.

Ему это было и не нужно. Точнее, он не ставил своей целью разобраться во всех женщинах – только в одной. В прекрасной Маргарет, простой девушке из пригорода Лондона. Может, она и не была прекрасной, но так принято писать в биографической литературе. А про пригород Лондона и простую семью достоверно известно из нескольких источников.

Англичане вообще плохо разбираются в женщинах. Возможно, потому что они несколько веков владели колониями, и в них укоренилось это неразборчивое имперское отношение ко всему живому. А женщин, как известно, колонизировать невозможно, это вам не Марс. За всю историю случился лишь один англичанин, который разбирался в женщинах, Шекспир, да и того не существовало, как почти доказали некоторые современные исследования.

Джон Тиндаль добивался своей Маргарет, как он не добивался до этого ничего на свете, даже повышения жалованья на двести фунтов у своего научного руководителя, также небезызвестного Майка Фарадея.

В процессе ухаживания за Маргарет Джон совершил три роковые ошибки.

Во-первых, Джон прислал Маргарет групповое фото со своими коллегами, на котором он стоит. То есть все его коллеги сидят вокруг стола, а он, единственный среди них, стоит.

«Почему вы стоите? – спросила пытливая девушка у Джона в своем ответном письме после получения фотографии. – У вас же самая длинная борода».

Джон ответил что-то невразумительно-пылкое, не поняв подтекста. Англичане, пораженные империалистическим духом колонизаторства, не владели искусством подтекста. Между тем, женщина вся из него стоит. Собственно, женщину недостаточно только слушать, для полноты восприятия также необходимо считать взмахи ее ресниц.

Маргарет имела в виду, перевели бы мы мистеру Джону Тиндалю, окажись мы в тот момент рядом, что джентльмен с такой солидной бородой, вынужденный стоять в присутствии других менее бородатых коллег, для дамы де юре подозрителен. Человек, стоящий на фото, на котором все сидят, точно не способен добиться повышения на двести фунтов. Маргарет, конечно, не могла знать про двести фунтов, но женская интуиция наверняка нашептывала ей точные цифры.

Одним словом, прислав девушке это сомнительное фото, Джон собственноручно подсунул Маргарет компромат на себя. Нет, чтобы последовать примеру все того же небезызвестного научного руководителя Майка Фарадея. Вот уж кто знал толк в эффектных фотографиях. Например, известен его снимок под названием «Фарадей показывает жене Саре свой электродвигатель».

Во-вторых, Джон честно ответил Маргарет на ее вопрос о теме его диссертации. Спрашивается, трудно, что ли, было слямзить название у своего научного руководителя, вездесущего Майка Фарадея: «История свечи». Тогда же «Диссернета» еще не было, воруй на здоровье. И романтично, и загадочно. Но Джон ответил прямолинейно, как Оксфорд-стрит в некоторых местах: его научный труд назывался «О поверхности шурупов». Известно, что на письмо Джона с этим его признанием Маргарет уже не ответила.

Наконец последний гвоздь в крышку отношений Джона и Маргарет вбил ее визит к нему в лабораторию. О, если бы (переходим мы здесь на патетический лад) Джон хотя бы показал Маргарет свой электродвигатель, как Фарадей жене. Но нет же, истый фанатик показал девушке опыт. Он создал маленькое облако пыли, что характерно, из пыли и подсветил его лучом света. Пыль моментально окрасилась в голубой цвет.

– Вот, Маргарет, – триумфально объявил Джон, – я только что доказал, почему небо голубое. Небо голубое из-за нашего лондонского смога. Если бы не было смога, небо было бы белым, каким оно и является на самом деле.

Маргарет заплакала и убежала. Больше они с Джоном не встречались.

Истеричка? Отнюдь.

Ее чувства можно понять. Девушка из простой семьи из пригорода приходит на свидание к маститому ученому. Именно на свидание, а что же это, как не свидание, коль скоро мужчина приглашает женщину в замкнутое помещение с намерением что-то ей показать. И вот на этом свидании, на которое девушка, к слову, надела свое самое лучшее платье, чего Джон, конечно же, не заметил, Маргарет слышит буквально следующее.

Небо, восхитительно голубое небо Лондона, про которое через сто пятьдесят лет в далекой неведомой России споет Земфира, то самое не застроенное трущобами небо, единственное, что есть прекрасного во всем этом Лондоне девятнадцатого века с его потрошителями и колониями, оказывается – тадам! – такое из-за смога. А так-то оно белое, на самом деле. Как бельмо на глазу ее тетушки Элизабет из Девоншира.

Невероятно романтично, браво, Джон! Прибавим к этому грандиозному факапу стоячее фото и диссертацию о поверхностях шурупов, и quod erat demonstrandum:

Англичане не разбираются в женщинах.

14. Мужская харизма

В аптеке мне неожиданно не продали лекарство. Сказали, мол, у них новые правила, и теперь на рецептурные препараты нужно предъявлять рецепт.

– Да ладно, рецепт же написан у меня на лице… Нет? Все-равно не продадите?

Реприза не прошла. Женщина-провизор на глазах превратилась в камень, как делают все ответственные работники, когда исполняют инструкции.

А мое лекарство, хоть и по рецепту, было довольно распространенным, и вовсе не их тех, от которых может кинематографически вштырить. По крайней, мере меня никогда от него не вштыривало, ни кинематографически, ни как-то иначе, возможно, дело в дозировке.

И тут я вдруг вспомнил один эпизод из начала девяностых. Мне шестнадцать, я в продуктовом магазине, и мне не продают портвейн.

– А если так? – спросил я тогда, в девяностые, и улыбнулся.

Продавщица из девяностых на секунду засомневалась (как мне показалось), в ее взгляде промелькнула фея-крестная, но она быстро опомнилась и снова включила злую мачеху. Портвейн мне тогда так и не продали.

Эти два случая в чем-то похожи, поскольку при правильном использовании портвейн – тоже лекарство.

Еще раз взглянув на неумолимую женщину-провизора, я решил повторить тот трюк из девяностых и улыбнулся ей. Вдруг на этот раз сработает. Ведь с тех пор, по моим скромным подсчетам, я нажил увесистую мужскую харизму.

– А если так? – игриво спросил я.

– У вас что, судороги, мужчина? – бесстрастно поинтересовалась женщина-провизор. – Ваш препарат не противосудорожный, он все равно не поможет.

С мужской харизмой я, конечно, махнул. Если годы что и прибавили к моему лицу с юности, так это цемент. А с цементом на лице улыбаться довольно неудобно, да и немилосердно по отношению к ближним.

15. Великолепный

Однажды я был великолепен. Не «хорош», «неплох» или «вполне себе», а именно – великолепен. Окна первых этажей, промытые недавним дождем, отражая меня, шептали: «Ты великолепен».

Слишком сытые, вечно перекормленные московские голуби, объевшие остальных голубей России, пролетая надо мной, курлыкали: «Не будем на тебя гадить. Ты – великолепен!»

Сверкающий неестественной матовостью «Гелендваген» покосился в мою сторону фарами, пропуская меня в неположенном месте вдали от пешеходного перехода, и проурчал пятнадцатицилиндровым двигателем: «Ты великолепен! А я что, я всего лишь жалкий гелик!»

Я не сделал ничего особенного. Я даже не похудел. Я был просто великолепен, без условий и доказательств, без сносок и примечаний, как в три годика.

Впервые за долгое время я был настолько уверен в своем великолепии, что замурлыкал себе под нос старую песенку Бутусова:

«Казанова, Казанова, зови меня так!»

Получилось все же не совсем себе под нос, а достаточно громко. Девушка, шедшая по улице рядом со мной параллельным курсом, от неожиданности выплюнула свой кофе, который за секунду до этого щедро отхлебнула из бумажного стаканчика.

И, несмотря на свидетельство окон, голубей и даже «гелика», в тот момент я с прискорбием заключил, что и у моего великолепия есть пределы.

16. Ржавый пикап

Слева на эскалаторе стоит парень. Всегда найдется такой, с завышенной до пупа самооценкой, стоящий слева на проходе.

– Разрешите, я пройду, – просит его девушка.

– Проход пять рублей, – отвечает бонвиван.

А парень-то непрост. Прямо тяжелая артиллерия. Разгон до флирта за шесть секунд. Возможно, под какой-то мотивирующей книжкой, а то и после курсов пикапа. Девушка пытается переварить лимон, который она только что съела по милости бонвивана: стоит и морщится.

– Но красивым девушкам проход бесплатный, – слащаво продолжает пикапер.

И тут из-за спины девушки раздается не по-утреннему бодрый бас:

– Знаешь, чувак, вот я страшный, но, думаю, что тоже пройду бесплатно, – говорит стоящий за ней мужик, а по совместительству шкаф с добрым лицом убийцы.

Пикапер мгновенно оказывается внизу эскалатора, как будто его сдули.

– Спасибо, – сказала девушка шкафу, – жаль, вас нельзя возить с собой. А то часто приходится в метро ездить…

17. Кошачьи Эвересты

Кота Семена вывели на шлейке погулять. Но с веревкой за спиной он гулять отказывался. Тогда мы отстегнули ему поводок, оставив только ремешки вокруг передних лап.

И все равно далеко Семен не ушел. Он ползал по траве по-пластунски и с этими ремешками на загривке напоминал опера на задании.

Ползал Семен со скоростью огромной мохнатой улитки, а то и вовсе замирал подолгу. В какой-то момент на него даже села муха, решив, что кот дохлый.

Наконец Семен уперся мордой в соседский забор. Он долго разглядывал его снизу-вверх, втягивая голову. Наверное, так выглядят кошачьи Эвересты. Тут наша соседка, возившаяся на своем участке с цветами, разглядела Семена сквозь штакетник, перегнулась через забор и сказала ему «привет». Прямо в темечко.

Семен, как истребитель вертикального взлета, подпрыгнул на недосягаемую доселе для семейства кошачьих высоту, бросился в противоположную от «привета» сторону, сбив по пути ведро и Артема, и сделал вид, что умер под крыльцом.

Я наблюдал за всем этим и с ностальгической слезой вспоминал свое: вот точно так же я когда-то ухаживал за девушками.

18. Женская логика

Есть топографический, а есть графический кретинизм, когда человек, например, такой, как я, не различает конструктивистские символы и знаки. (Надеюсь, меня не читают сотрудники ГИБДД, иначе, боюсь, мои водительские права будут немедленно аннулированы).

Как-то раз в лифте одного бизнес-центра я перепутал кнопки принудительного закрывания и принудительного открывания дверей. Это две разные кнопки с похожей символикой. На одной изображены две сходящиеся стрелки (закрыть), а на другой – две расходящиеся (открыть). Что тут можно перепутать, спрашивается. Но я даже после этого объяснения выше самому себе не все до конца понял.

Лифт стоял на первом этаже и был полон трудоголиков, стремящихся наверх (в прямом и переносном смысле). Я тоже беспокойно ерзал на тазобедренных суставах, как на шарнирах. Я не относился к числу трудоголиков – просто банально опаздывал, как и всякий индивид тонкой душевной организации, не созданный для жизни по утрам.

Поэтому я решил поторопить лифт и нажал кнопку принудительного закрывания дверей. Которая, в силу моего непоправимого графического кретинизма, на самом деле оказалась кнопкой принудительного открывания дверей. И вот какое интересное научное наблюдение (надо с этим в Массачусетский технологический обратиться, у нас не поймут): лифт, стоящий на первом этаже с открытыми дверями, после нажатия кнопки принудительного открывания дверей двери не открывает, потому что они парадоксальным образом уже открыты! И в этом, в общем-то, было только полбеды. Главная беда заключалась в другом: из-за нажатия означенной кнопки лифт двери не только не открывал, но и не закрывал, и поэтому он никуда не ехал, так как это был не какой-нибудь легкомысленный лифт-лихач, катающийся с открытыми дверями.

Так моими молитвами и ловкостью корявых ручек мы простояли без движения несколько бесценных утренних минут. Я продолжал костенеть в своем заблуждении и судорожно жамкал кнопку «открыть» вместо «закрыть».

– А почему мы стоим? – пошелестел над головами тревожный женский шепот.

Девушка где-то в глубине лифта за моей спиной задала свой вопрос очень тихо, но у вредных старикашек – кошачий слух, и я услышал.

– Да вон тот придурок двери держит, – так же деликатно-приглушенно ответила ей другая.

– Мужчина! – громко сказала третья девушка, видимо, самая решительная из собравшихся, обращаясь ко мне.

У меня отлегло. «Мужчина», а не «придурок», какая хорошая, интеллигентная девушка.

– Мужчина! – повторила интеллигентная девушка. – Вы почему двери держите? Ехать передумали? Передумали, так выходите тогда.

Странная эта женская логика.

Я секунду посовещался со своим внутренним вакуумом и вышел из лифта. В качестве антитезы. Вот это я понимаю, настоящий логичный мужской поступок.

19. Наследники Бубликова

Сема рассказывает, как прошел день рождения нашего общего друга, на который я не попал, и перечисляет, кого из общих знакомых он там встретил.

– Такая-то такая-то была, – говорит Сема, называя имя и фамилию.

– Эту не знаю, – комментирую я в задумчивости. – А! Вспомнил! Это та красивая шатенка, с длинными ногами?

– Ну да, – отвечает Сема и добавляет: – Вот знаешь, дружище, что меня всегда в тебе поражало, так это твоя феноменальная память на женские имена.

Дело в том, что у каждого мужчины в отношение женщин есть свой locus minoris, если говорить медицинским языком, свое слабое место.

Для меня это, однозначно, ноги. Точнее, ноги у курицы, а тут – ножки. Если бы письменная фраза могла мурлыкать, на этом слове она бы сейчас замурлыкала. Каждый раз, когда из тела женщины явственно проступают ноги, мне хана. А они-таки проступают. Проступают коварством укороченных юбок, облегающих платьев, узких джинсов – мало ли смертоносных технологий на службе у женственности. Незнакомая девушка в мини произносит, допустим: «Ну что, мужчина, договорились, сначала мы вас вешаем, а потом четвертуем?», – а я глупо улыбаюсь и благодарно киваю.

Вот так общаешься с какой-нибудь дамой и представляешь себя интеллектуальной глыбой, харизматиком и лидером мнений, но если взглянуть с точки зрения собеседницы, то получается, что на твоем месте все это время находился глупый кролик с раскосыми глазками в кучу.

И вовсе мы, мужчины, не наследники Овидия и Петрарки, как мы о себе мним, а всего лишь Бубликова, того, который сидел в «Служебном романе» под лестницей и не мог работать…

20. На деревню дедушке

Мужчины – довольно стеснительные существа. Как бросить жену с двумя детьми, тут мы ничего, не стесняемся, а во всех других случаях иногда прямо ой.

Однажды в очереди в аптеке я и сам был готов провалиться сквозь землю. Хотя лично со мной не происходило ничего постыдного: я скучно стоял за своей микстурой от кашля. А вот мужичок средних лет у окошка провизора горел синим пламенем.

Он предпринимал все новые попытки объяснить, что ему нужно, не называя, что ему нужно. Мужская половина очереди уже давно догадалась, но женщину-провизора, не привыкшую к такой щепетильности в своем учреждении, все никак не озаряло.

– Ну, мне такие таблетки для поднятия мужского настроения…

– «Новопассит»?

– Ну, нет, другого настроения – мужского!

Аптекарша, впервые услышавшая про такой медицинский феномен, как мужское настроение, не моргая смотрела прямо перед собой в точку в надежде, что мужичок как-нибудь сам рассосется в воздухе.

– Ему, наверное, виагра нужна, – не сдержавшись, громко предположил амбал за моей спиной.

– Не мне, не мне, – сразу взвился мужичок, – а моему дедушке.

– Вам именно виагру-виагру или что-то другое? – утончила беспощадная аптекарша.

Теперь настала пора мужичку часто моргать и смотреть в точку перед собой: он впервые услышал про виагру-виагру.

– Лучше вот это, в черной упаковке, возьми, – сказал амбал мужичку и ткнул пальцем в витрину рядом с собой, за которой лежало что-то черное.

Витрина на мгновение прогнулась, но не треснула.

Мужичок продолжал хлопать глазами и сомневаться.

– Бери-бери, твоему дедушке точно понравится, – сказал амбал и, хитро подмигнув, добавил: – Мне мой дедушка рассказывал…

21. Men's Health

Мужики в пьяных разговорах друг с другом – все как на подбор Калигулы, долбокрушители всего движимого. Кого не послушать – только щепки от девушек летят.

Но есть одна стадия, одна единственная, где-то между 0,7 и 0,8 водки, в среднем, плюс-минус в зависимости от комплекции, когда можно услышать заповедное. На этой стадии, в этой сумеречной зоне, мужчины вдруг начинают делиться друг с другом сокровенными историями про то, как однажды они были очкастым слоненком из мультфильма «38 попугаев», с хоботом долу. Про то, как с ними случился последний день Помпеи. Не в историческом, а в физическом смысле. Про то, как Илон Маск испытывал свои первые «Фальконы», и они не взлетали.

Про такое не прочитаешь в «Men’s Health». Итак, мужчины рассказывают друг другу про эпизоды мужской несостоятельности, про то, что хранится в их заколоченных крест-накрест чуланах под грифом «совершенно секретно».

О, это эпос, похлеще «Калевалы». Какому-нибудь женскому глянцу – на три года публикаций.

Искривление временного континуума, при котором несколько пьющих мужиков идеально совпадают в микроскопической точке между 0,7 и 0,8 водки, – редкость. Я был свидетелем подобного разговора лишь раз в жизни, однажды в девяностые, под утро на кухне пятиэтажки. Нас собралось (или осталось) пятеро, включая меня.

– Ну, на ней был такой халат. Ну, такой, синий с цветочками, – поделился первый.

– И че? – спросили остальные четверо (тут они по драматургии выступали как бы от лица женского глянца, поэтому и недоумевали).

– Как че, как че, у Фрекен Бок в мультике про Карлсона был точно такой же, я вспомнил, вот у меня и…

– Она волосы распустила, – выдал второй.

– И че? – спросили мы.

– Как че, как че, мне же нужен пучок, как у нашей географички в седьмом классе, вот у меня и…

Тут что-то выдал и я. Точнее не что-то, конечно же, я помню, что именно. Но добровольно сдаваться не буду. Заблюрю, по праву автора.

– Она не ползла, – выдохнул четвертый.

– Как не ползла? – не поняли мы.

– Как не ползла, как не ползла, как в «Девять с половиной недель» не ползла. Я ей говорю, ползи, пожалуйста, а она: у тебя ковра на полу нет, я коленки сотру, вот у меня и…

В рюмках уже было разлито по 0,85, а пятый что-то молчал.

Пацаны такого не поняли. То есть все мы уже качественно опозорились, а этот что, хочет чистеньким уйти?! К слову, пятого никто толком не знал. Это был деревенский парень из глубинки, который за свои двадцать лет впервые увидел Москву три дня назад. Его привел с собой кто-то из наших, то ли первый, то ли четвертый.

Деревенщине попеняли. Он шмыгнул носом и начал:

– У нее фингал был под глазом – синющий! Мы на свидание на ледяную горку у магазина ходили кататься, она прям рыбкой и саданулась…

Московский бомонд поморщился. Да уж, вот это преамбула, врагу не пожелаешь.

– Ой, а пятки у нее были холодные, как холодец. Тогда морозы стояли, а у нас печка старая, падла, не тянула…

При слове «холодец» у нас, у всех четверых, заметно опустились уголки ртов.

– А потом, когда мы это, ну, в общем, начали обниматься, она вообще ржать начала – по телику «Том и Джерри» показывали на ночь глядя…

Мы переглянулись. Это был трехочковый, слэм-данк, фаталити.

– Вот у тебя и… – дружно подсказали мы деревенщине полагающийся рефрен.

– Вот у меня и чпок! До самого утра балагурили.

Чпок у него, чпокальщик фигов, балагур. Одно слово, деревня. ЗОЖ, свежий воздух, прогулки босиком.

А у нас что в Москве в те годы? МПЗ, Капотня, «пятерки» без глушителей, да еще и Черкизон как раз в тот момент прямо под окнами открыли.

Экология – понимать надо.

Глава 14. Хипстер Веня

1. Одна маленькая большая любовь

У Семы есть племянник, студент. Сема его опекает за глаза называет «хипстер Веня». «Хипстер» – потому что моему ровеснику Семе это слово кажется достаточно обидным. Из формальных признаков хипстера у племянника присутствует только борода, но это так себе критерий. С таким же успехом хипстерами можно назвать основателей марксизма-ленинизма. А «Веня» – потому что он Веня. Для Семы это имя тоже почему-то ругательное. Он вечно костерит своего старшего брата за то, что тот дал своему сыну такое имя, по мнению Семы, беспомощное и вялое, обрекающее своего носителя на беспомощность и вялость. Сема верит во все такое, а также в нумерологию.

Как-то довольно продолжительное время, чуть ли не целый, страшно сказать, месяц, хипстер Веня был влюблен в некую однокурсницу. Он бродил вокруг нее котом, распушал хвост, пел кошачьи серенады. Веня прожужжал о ней все Семины уши и даже пару моих, отчасти. Мне особенно запомнился один эпизод из этой его любви с односторонним движением, по которой Веня грандиозно ехал на своем «Камазе» во всю ширину полосы.

Однажды Веня со своей избранницей, которая упорно не хотела признавать того, что она его избранница, беседовали между парами в коридоре их института.

Пока они ворковали (наверняка ворковал Веня, а девушка просто снисходительно кивала), к ним подошел неизвестный юноша. Неизвестный Вене, но известный его избраннице.

Неизвестный о чем-то шепнул девушке, она что-то прошептала ему в ответ. Веня ничего не расслышал. Неизвестный помялся несколько секунд и ушел.

– Поклонник? – настороженно спросил Веня.

– Нет. Так, спам, – объяснила девушка.

2. Король пикапа

Хипстер Веня – король пикапа. Не понимаю, как у него это получается. Наверное, виной всему молодость. Он может подойти на улице к любой женщине без исключения. Хипстер Веня – обладатель уникальной статистики: из десяти женщин ему отказывают одиннадцать. То есть еще одна, просто проходящая мимо, про себя думает: «Какой же придурок».

Проблема хипстера Вени – в методологии. Он слишком широко трактует понятие «язык тела». Рассказывает его дядя Сема.

Идут они вместе, например, по улице, никого не трогают.

– Смотри, смотри, – шепчет хипстер Веня, – вон та блондинка посмотрела на меня и поправила волосы – она меня хочет.

И бежит знакомиться. И так далее до бесконечности.

– Смотри, она наклонилась завязать шнурок – она точно не против!

– Смотри, она копается в сумочке – она вся горит!

– Смотри, она споткнулась – она моя!

Ну, вот как ему объяснить, что чаще всего, когда женщина поправляет волосы, она просто поправляет волосы.

3. Миллионер

Однажды хипстер Веня произвел фурор. Что удивительно, ведь раньше он производил только шум, причем чаще всего белый.

Веня, я и Сема пошли втроем в кино. Это был один из «Форсажей».

Весь фильм Веня то и дело теребил нас, показывая на экран:

– О, у меня была такая машина.

– И такая.

– И вот эта тоже.

Перед нами сидели девушки, которые попеременно оглядывались.

Когда фильм закончился, и в зале включили свет, одна из девушек, видимо, самая смелая, кокетливо спросила Веню:

– Простите, а вы что, миллионер?

– Нет, просто он в детстве коллекционировал машинки, – ответил вместо него безжалостный Сема.

4. Царь зверей

Даже у довольно умных (а значит, по определению рефлексирующих) мужчин нередко встречается этот баг – потребность выглядеть монстротрахом, королем спальни, автором «Камасутры» и немножечко Калигулой (не столько по мотивам Светония, сколько Тинто Брасса). Правила приличия требуют написать «системная настройка», но пусть остается «баг». В конечном счете, мы все состоим из багов, и это они, а не системные настройки, делают нас личностями.

Как-то раз на шумной вечеринке я стал свидетелем особенно яростного перфоманса в этом чисто мужском жанре. Человека, устроившего перфоманс, извиняло только то, что он был хипстером Веней. Юный возраст, вольное студенчество, блуждающий тестостерон со смещенным центром тяжести – все это, конечно, зачтется ему на суде истории.

– Веня… – обратилась к нему одна девушка на той вечеринке, но он не дал ей договорить.

– Вениамин, – поправил он ее.

То есть такой вот брутальный человек, до железобетонности букв в имени. Прямоходящий кусок скалы.

И вот этот самый человек Вениамин (а на самом деле, конечно, Веня) развлекал местную публику, преимущественно состоявшую из прекрасных дам, рассуждениями о самцовости самцов и самкости самок. О том, что вторые созданы для первых, и далее по тексту про джунгли, инстинкты, промискуитет, витальность и прочий дарвинизм с легкими нотками колониального Киплинга.

Веня сидел с широко раздвинутыми ногами, видимо, тем самым демонстрируя витальность. Или же, что даже вероятнее, это была мышеловка, расставленная им для глупых мышек.

Девушки внимательно слушали его и, если спорили, то деликатно, чтобы не расплескать Венино эго, из уважения к его ранимому возрасту. А Венино эго в какой-то момент уже булькало в районе горла, так что мы с его дядей Семой начали всерьез опасаться за жизнь юноши. Бесстрашный студент вплотную подошел к взрывоопасной теме: он собирался раскрыть девушкам тайны своего донжуанского списка.

Хипстер Веня разошелся от безнаказанности, поскольку девушки на той вечеринке были ему незнакомы. Пользуясь своей анонимностью, Веня так самозабвенно лепил горбатого, что в какой-то момент горбатый даже распрямился от его наглости. Когда из донжуанского списка Вени уже были готовы посыпаться первые громкие имена, на вечеринку пришла припозднившаяся гостья. При виде нее хипстер Веня смутился и заметно прикрутил свою конфорку.

Запоздалая гостья сразу радостно накинулась на девушек, сидевших полукругом перед Веней. Судя по всему, среди них оказалось несколько ее хороших подруг. Они поворковали немного на своем голубином, и гостья поинтересовалась, чем они тут занимаются. Девушки из Вениного круга вкратце пересказали ей основные тезисы его домостроевской лекции, не забыв про джунгли, промискуитет и донжуанский список.

– Ах, вот оно что, – нараспев произнесла гостья.

И, повернувшись к лектору, неожиданно спросила:

– Венечка, а ты уже успел рассказать девочкам, как я тебе не дала?

Веня закачался, сбледнул и сразу стал значительно ниже ростом.

– Ты не дала?! – взвизгнул он неконтролируемым фальцетом. – Ты не дала?! Да это я тебе не дал!

С этими словами он резко сдвинул ноги и захлопнул свою мышеловку, словно наглядно демонстрируя, как именно он не дал.

Остаток вечера хипстер Веня тихонько просидел в углу, обсуждая со странным немолодым человеком в камуфляжной жилетке охотничьи ножи.

5. Московский дрифт

Есть такие люди, которые говорят, словно дают интервью. О чем их ни спроси, разговор уже через секунду будет вертеться вокруг них. Избушка их внимания всегда повернута к собеседнику задом.

Классический пример – хипстер Веня. В его случае этот диагноз особенно остро проявляется при общении с девушками. Для Вени все девушки – журналистки, приглашенные на его брифинг. Кем приглашенные? Их счастливой звездой, очевидно.

Поначалу я думал, что это просто конфликт поколений, и я слишком предвзят к юному племяннику Семы. Но однажды на шумной вечеринке я смог убедиться, что он бесит не только меня, кроткого человека.

Одно время Сема везде таскал племянника с собой. Он со слезой объяснял, что должен помочь бедному мальчику освоиться в этой недружелюбной Москве. Звучало пронзительно, правда, хипстер Веня всю жизнь прожил в столице, где и родился.

Веня не стеснялся посторонних женщин. Напротив, почти сразу он сам начинал их стеснять. На той вечеринке юное дарование снова отчебучил.

Он легко вклинился в шумный кружок незнакомых хохочущих девушек (я стоял неподалеку от них и даже взглянуть в ту сторону боялся), с ноги открыв невидимую дверь социальной конвенции, уселся на подлокотник кресла, где расположилась хозяйка дома, и сказал:

– Что я люблю в зиме? [до его прихода девушки обсуждали, что они любят и не любят в зиме, и Веня услышал обрывок этой беседы] Каток на «Патриках», доска в «Сорочанах», легкий морозец, но не больше минус пяти, шарф и угги, дрифтануть на льду на «смотре», заинстаграмить трубы с паром…

Хозяйка дома прервала хипстера Веню и сказала:

– Спасибо, молодой человек, собеседование окончено. К сожалению, у нас нет для вас вакансий.

Все кругом ржали.

– Каких вакансий нет? – захлопал глазами хипстер Веня, который умел глупеть на глазах, особенно в минуты кризисов.

– Для вас – никаких, – ответила хозяйка дома. – И еще я хотела спросить, так, для общей эрудиции, а на чем вы любите дрифтовать на «смотре», очевидно, на уггах?

Первый раз в жизни я увидел, что в хипстере Вене есть красная краска: в тот момент она вся была на его лице.

6. Дочь Дракулы

В метро – красивая девушка.

Такая красивая, что на нее наверняка большой спрос. (Так вообще сейчас говорят про девушек или это жуткий сексизм?)

Спрос не среди меня, это уже давно не моя война. Для меня все женщины теперь как дочери. Или сестры. Максимум – двоюродные.

Среди современных юнцов.

И вот у меня к ним, к этим современным юнцам, есть один вопрос про ту красивую девушку с большим спросом. Жаль, вопрос риторический, и сам я его задать не смогу, потому что среди моих знакомых подходящих юнцов нет. Хипстер Веня неадекватен, а мой Артем не в счет, он пока – прототип мужичка. Для него предел мечтаний – та девушка, у которой есть совочек и ведерко.

Вопрос к современным юнцам про красивую девушку в метро у меня следующий: а вам не страшно с такой знакомиться? Не в смысле – с такой красивой, а в смысле – с такими ногтями?

Дело в том, что у той девушки в метро был фантасмагорический маникюр. Черные-пречерные ногти длиной почти как сам палец. Скорее всего, очень хочется в это верить, накладные. Но от этого не легче, потому что накладывать ногти такого размера должен был сам граф Дракула лично.

Я хотел бы задать этот вопрос современным юнцам в свете того, что вот мне было бы очень страшно с такой девушкой знакомиться. Общаясь с ней, я смог бы думать только о ведьме из «Майской ночи» Гоголя и о том, как она клацала своими когтями по полу.

Девушка с такими когтистыми ногтями за секунду порубит вас в мелкий винегрет, если что-то пойдет не так. А у вас с ней наверняка что-то пойдет не так.

Потому что это красавица из категории тех красавиц, у которых во взгляде прямым текстом написано: «У нас с тобой что-то пойдет не так».

7. Лайки

Подслушал разговор двух тинэйджеров в метро.

– Я всю тебя облайкал, а ты мне в личке не отвечаешь, – говорит ей он.

– Паша, мы с тобой сейчас в реале разговариваем, – отвечает ему она.

– Ну, это не то… – с грустью резюмирует он.

Время летит стремительнее, чем ожидалось.

8. Карающая клюка

Однажды, в далекой юности, я целовался с девушкой в метро.

Мы сидели на мягких диванчиках. Тогда в вагонах были только такие. Неудобные твердые антиэротические сидушки, не располагающие к томным лобзаниям, появились позже. Девушка была прекрасна, и оторваться я не мог.

Внезапно я почувствовал угрозу. Подобно всем юношам в то время, я занимался в подворотне в школе ниндзя и был совершенен, почти как Майкл Дудикофф. Я сделал инстинктивное движение головой назад, автоматически увлекая за собой партнершу находящимися в ней губами. В следующую секунду мимо нас пролетел конец палки. Это старушка, сидевшая напротив, махнула в нашу сторону клюкой. Она изрыгала проклятия и называла меня донжуаном, а мою спутнику куртизанкой. Мы с девушкой выбежали на ближайшей остановке, хихикая.

– Кобель! Шлюха! – неслось нам вслед.

В другой раз, много лет спустя, я сам оказался в вагоне метро рядом с целующейся парочкой.

Поезд тихо постукивал в утреннем безвременье. Было слышно, как хрустит челюсть юноши. Он засунул язык в рот девушки настолько глубоко, что, скорее всего, уже добрался до ее гланд. Они оба отвратительно похрюкивали от удовольствия.

И я поймал себя на том, что машинально шарю вокруг себя рукой. В поисках карающей старческой клюки.

9. Смайлик Моны Лизы (пьеса на полстраницы)

«Тиндер», чат, 2019 год, поздний вечер.

Радислав: Привет!

Кошечка Зизи: Добрый вечер!

Радислав: Ты очень стильная (смайлик с улыбкой).

Кошечка Зизи: Я рада (подмигивающий смайлик).

Радислав: У тебя в «Фейсбуке» на аватарке Нюша, да? Она тебе нравится? (Смайлик с улыбкой и с микрофоном).

Кошечка Зизи: Нет, это Одри Хепберн. А у тебя на аватарке Ободзинский? (Подмигивающий смайлик).

Радислав: Нет, это Егор Крид (смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком). А кем ты работаешь?

Кошечка Зизи: Да так, дома в основном сижу (подмигивающий смайлик).

Радислав: А, фриланс, зачот (смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге). А я фуд-блогер.

Кошечка Зизи: Здорово, наверное… (подмигивающий смайлик).

Радислав: Ну да, стримлю на хайпе. Так-то я веган (смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге, с рукколой). А у тебя как, тоже ЗОЖ, все дела?

Кошечка Зизи: Да не, у меня ЖЭК там, ДЕЗы всякие (подмигивающий смайлик).

Радислав: Найс. Во что ты играешь? Дота, ЛоЛ? (Смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге, с рукколой, с геймпадом).

Кошечка Зизи: Косынка, тетрис (подмигивающий смайлик).

Радислав: Зашквар. Нормально так троллишь (смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге, с руколой, с геймпадом, с сердечками). А ты майнишь? Я майню. Банки трэш, биткойн форева!

Кошечка Зизи: Да вроде Сбербанк ничего себе… (подмигивающий смайлик).

Радислав: А где любишь отдыхать? Ибица? Айа-Напа? (Смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге, с руколой, с геймпадом, с сердечками, с коктейлем).

Кошечка Зизи: Дача, огород (подмигивающий смайлик).

Радислав: О, дача – это тема (смайлик с улыбкой, с микрофоном, с цветком, в шезлонге, с руколой, с геймпадом, с сердечками, с коктейлем, с лопатой). У меня у предков тоже есть. У тебя где?

Кошечка Зизи: Под Лобней (подмигивающий смайлик).

Радислав: Опа. И у меня. А поселок как называется?

Кошечка Зизи: «Гидромехтехмаш-2».

Радислав: Да ты гонишь. И у меня. А номер участка?

Кошечка Зизи: 321.

Радислав: Бабушка?

Кошечка Зизи: Веня?

Радислав:… (кругом разбросаны улыбка, микрофон, цветок, шезлонг, руккола, геймпад, сердечки, коктейль, лопата, смайлика нет).

Кошечка Зизи: Веня, засранец, выключай уже компьютер, три раза пробки из-за тебя сегодня вылетали, и давай дуй на кухню. Пельмени стынут!

10. Тиндер-сюрприз

Леша Невидимка долго отнекивался, мол, он не так воспитан, да и жена может узнать, и вообще это предательство (Леша скор на громкие слова и тяжелые диагнозы), но в конце концов поддался на уговоры и согласился: все-таки ученое любопытство взяло верх.

Довольный хипстер Веня усадил его рядом с собой и открыл в своем телефоне «Тиндер». Поначалу Леша даже отодвигался, видимо, боясь, что девушки выпрыгнут из телефона и затащат его в пучину греха. Но потом освоился, задышал ровно, а в какой-то момент осмелел настолько, что взял Венин смартфон в руки и принялся изучать самостоятельно. Мы наслаждались, глядя на друга со стороны: он выглядел как Армстронг через минуту после прилунения.

Вдруг Леша побледнел и выронил телефон.

– Прости, прости! – вопил наш сорокалетний друг как двухлетний, отмахиваясь руками так, словно увидел привидение. – Я случайно, случайно!

– Что? В чем дело? – не понимал Веня.

– Я смахнул там одну фотографию вправо, и мне написали «like»! Я не нарочно, честно, у меня просто палец вспотел и соскользнул!

Леша чуть не плакал.

Веня сделал трагическое лицо. Мы понимали, что он не упустит шанса поглумиться над дедушкой.

– Что, Вениамин, все плохо, очень плохо? – причитал Леша, пытаясь без словаря прочитать сложную физиономию хипстера Вени.

– Да нет, дядя Леша, все нормально, – ответил Веня с напускным безразличием, – вот только теперь я обязан на ней жениться.

Мы с Семой недовольно переглянулись, понимая, что такое откровенное фуфло даже с нашим ретроградным Лешей не пройдет: мы ожидали от Вени большего.

– Парни, дайте воды, – внезапно попросил Леша, оседая на стул.

Зря мы так с дядей Лешей, конечно. Для начала надо было хотя бы «Ютуб», в гомеопатических дозах.

11. Влад

– Ты представляешь, как киндеры из «Тиндера» распоясались? Позорят, можно сказать, профессию! – жалуется мне Сема.

– Что случилось?

– Да написал тут на днях один моей жене в фейсбук. Влад, маг-вуду в третьем поколении. На аватарке монах в клобуке, лица не видно. Мне, пишет, от вас, женщина, ничего не нужно. Я о вас, женщина, беспокоюсь. Порча на вас, венец безбрачия. Давайте встретимся, я с вас порчу сниму, совершенно безвозмездно. Представляешь? Порчу он с нее снимет, вместе с нижним бельем, видимо. Но запалился киндер, на ровном месте, какие же лохопеты нам на смену пришли, даже смотреть больно…

– Как запалился?

– Да я к нему в фейсбук зашел, страницу полистал, и – бац! – здрасте, приехали, через три фото стоит наш Влад, маг-вуду в третьем поколении, на каком-то замызганном пруду с рыбиной в руках. И лицо такое, скажем, не аристократическое, и страна происхождения лица явно не Трансильвания, нормальное такое добротное рязанское лицо типа морда.

– Да уж, мы такими не были…

– Еще бы. Фото с рыбиной в первую очередь надо прятать, это ж и ребенку известно.

12. Женская консультация

Я сидел в женской консультации. Нет, я не планировал проконсультироваться со специалистом насчет женщин и узнать что-то новенькое – я ждал беременную жену. Свою, что характерно.

Рядом со мной сидели еще несколько мужчин, очевидно, тоже ждали. Хотя один, юный миллениал в неснимаемой шапке и шарфе посреди лета, производил впечатление человека, который пришел-таки в женскую консультацию проконсультироваться насчет женщин. Между мной и миллениалом расположился солидный мужчина из разряда тех, про кого иначе и не скажешь – «солидный мужчина». На нем был строгий костюм с галстуком. Интересно, в чем он ходит на торжества, если он так одевается в женскую консультацию, подумал я и почему-то сразу представил себе героя Яковлева в костюме царя из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Я даже мысленно поправил на солидном мужчине съехавшую набекрень шапку Мономаха.

Из кабинета слева вышла девушка, точнее, выкатилась: она была на позднем сроке беременности. Выкатилась и покатилась явно ошибочно в противоположную от выхода сторону.

– Эй, старушка, я тут! – крикнул ей миллениал и махнул шарфом.

Девушка развернулась, с трудом, как подбитый танк на одной гусенице или избушка на курьих ножках, и пошла на голос. Миллениал с избушкой обнялись и зачем-то смачно поцеловались, прямо посреди женской консультации напротив плаката про роды.

Я заметил, как солидный мужчина покривился от возгласа миллениала, от его поцелуя и особенно от слова «старушка». Это сложно было не заметить: он разве что не плюнул миллениалу в спину. Лицо мужчины выражало мировую скорбь за потерянное поколение.

Буквально через минуту из другого кабинета, того, что справа, тоже вышла беременная женщина, на меньшем сроке, по сравнению с предыдущей. Поэтому она не катилась, а шла как-то юзом, словно ее все время тянуло в кювет.

Солидный мужчина вскочил ей навстречу.

– Как ты, дорогая? Что сказал доктор, дорогая? Пойдем, дорогая. Осторожно, дорогая.

Четыре «дорогих» на один квадратный сантиметр речи: мои уши слегка завяли от такой повышенной концентрации этикета в воздухе.

И они пошли вдвоем по коридору рядом, плечом к плечу, не касаясь друг друга и не взявшись за руки, строгие и напряженные, как параллельные прямые.

«Старушка» – порой в этом обращении любви через край.

А в «дорогая», пусть и преумноженном многократно, – едва ли на донышке.

Глава 15. Спин-офф про друзей

1. Завтрак

– Завтрак. Зав-трак. Меня прямо корежит от этого слова. Аристократическая чушь. Барство в чистом виде. В девятнадцатом веке у крестьянства и пролетариата на эту чепуху просто не было времени. Одни с утра в поле, другие на фабрике, какой в жопу завтрак? «Он позавтракал». Меня аж передергивает. Позавтракал он. Есть в этом какое-то конченное эстетство, позерство. Остается только добавить, чем позавтракал – и я взорвусь просто. «Он позавтракал яйцами пашот и тостами с имбирным вареньем». Тьфу, сноб, дешевка. Даже про яйца шутить не хочется.

Это Сема. У него тьма тьмущая всяких фобий, среди которых встречаются и довольно экзотические, вроде этой.

Завтрак. Он позавтракал. Он позавтракал яйцами пашот. Ну и что. Вполне себе звучит. Я, кстати, однажды на отдыхе в хорошем отеле позавтракал яйцами пашот, очень вкусно и никаких богемных последствий – Никасу Сафронову портрет на лошади не заказал.

Возможно, все дело в девушке Авроре, с которой Сема встречался много лет назад. Не исключено даже, что я непосредственно присутствовал при зарождении этой фобии у моего друга.

В тот раз родители Авроры пригласили нас с Семой к себе в загородное поместье. Там была очень непростая семейка, поэтому не дача, а именно поместье.

Весь вечер мы квасили с папой Авроры. У него обнаружилась куча элитного алкоголя, который мы дегустировали (мы с Семой делали вид, что дегустировали, а на самом деле просто банально бухали). Часа в два ночи меня вырубило, а Сема с потенциальным тестем додегустировались до рассвета.

А в девять утра мы с Семой, как штык (как штыки), уже были на ногах в гостиной, потому что в том доме свои традиции, и утренний прием пищи священен, как весна у Стравинского. И, если я был на ногах буквально, то Сема – весьма условно: скорее он стоял на четвереньках, ради приличия отрывая передние лапы от пола в попытке имитировать прямохождение.

Стол ломился, и на нем не было ни одного блюда проще яиц пашот. По-моему, я даже заметил поднос с устрицами (в те годы я еще не знал, на что они примерно похожи). Вся семья была в сборе, включая отца, который выглядел даже лучше, чем накануне перед тем, как мы начали бухать. В прошлом он долго служил на флоте.

– Завтрак подан, давайте завтракать, – торжественно объявила мама Авроры при виде нас.

Сема на глазах покраснел, потом позеленел, у него внутри что-то предательски булькнуло, он схватился за рот и бросился в туалет.

– Ничего, бывает, – философски заметил отец, намазывая устрицу на яйцо пашот, – слишком резко парню еду показали.

2. Аэробика

Сема долго не женился. Подозреваю, из-за одного случая в юности.

В конце восьмидесятых в ослабленную советскую империю стали массово проникать буржуазные вирусы. В их числе – аэробика.

В СССР ее называли «комплексами ритмической гимнастики» и транслировали по ЦТ. В этих передачах западную аэробику изображали советские люди. И, хотя некоторые советские люди были вполне привлекательны и даже местами красивы, наряды отечественного ширпотреба и саундтрек из Пугачевой и Леонтьева приводили к неизбежному «наши опять играют французскую жизнь». Купальники, трико и нечто сморщенное в районе лодыжек (гольфы?) на девушках выглядели так, словно в этих нарядах они партизанили, причем еще в 1812 году. А бандана в виде фрагмента половой тряпки на голове восходила к голливудской классике, знакомой нам по видеосалонам: мне мерещился танцующий Рембо. Купальник поверх трико (лично для меня) всегда был сомнительным решением и даже в чем-то эротическим провалом. В те годы я как раз полово созревал, поэтому такое воспринимал остро. К творчеству Пугачевой, взятому per se, у меня не было никаких вопросов, но вот пляску святого Витта (по официальной версии – бег на месте) под «Делу время, делу время» могли выдержать только пациенты под лошадиной дозой феназепама.

Как-то раз поутру в воскресенье шестнадцатилетний Сема, учившийся в последнем классе школы, зашел в комнату своих родителей, где у них был телевизор. Перед телевизором на диване сидел Семин отец и смотрел аэробику. Сема присел с ним рядом, посмотрел четыре секунды и предложил переключить.

– Мама просила не переключать, – шепнул ему отец.

– Да-да, не переключайте, – крикнула мать откуда-то из ванной.

У женщин слух настроен на ультразвук, и они способны слышать не только шепот, но и зубовный скрежет и даже мысли.

На экране среди прыгающих девушек Сема заметил одного юношу. На его голове была такая же бандана, как и у девушек.

– Спасибо, что не в купальнике, – мрачно буркнул Сема.

– Да уж, – согласился отец.

– Хрень какая-то, – не унимался Сема, – представляешь, вот такого буратину призовут в ВДВ. И он на зарядке начнет так кривляться.

– Ага, – поддержал Сему отец, – сразу из самолета без парашюта выкинут.

– Но в бандане, – уточнил Сема.

– Ну, естественно, куда же ему теперь без банданы, – подхватил отец.

– Не мужик, – резюмировал Сема.

– Не мужик, – резюмировал отец.

В комнату со словами «а вот и я» вбежала мама. Сема поперхнулся.

На маме был закрытый купальник, а под ним – треники с псевдоадидасовскими лампасами. Сема точно помнил, что именно в этих трениках мама собирала у бабушки в деревне картошку.

Мама заняла плацдарм ровно между Семой и телевизором и стала повторять бесовские движения.

– Володя, ты чего сидишь? – сказала мама, даже не обернувшись.

Волосы у Семы моментально встали дыбом, как будто на него напялили ту самую бандану, только невидимую. Потому что – о ужас! – Володей звали его отца.

«Володя», минуту назад бывший нормальным советским отцом, внезапно скинул с себя олимпийку и оказался в белой майке без плеч, той самой, в которой он играл в футбол с мужиками из гаражей. Сема перевел взгляд ниже и только сейчас заметил на папиных ногах кеды.

Семин отец смущенно поднялся с дивана и встал рядом с Семиной мамой. Его последними словами перед тем, как он вслед за женой принялся искривлять позвоночник под «Дельтаплан» Леонтьева, были:

– Прости меня, сынок.

По воспоминаниям Семы, именно в тот день у него и начался юношеский кризис сепарации. Через неделю он уже жил в какой-то голубятне вместе с голубями, зато отдельно от родителей. Когда через какое-то время у Семы появилась собственная квартира, телевизора там не было еще несколько лет.

3. C легким паром

В какой-то момент, когда надежды отдать меня в хорошие руки почти не осталось, даже при том, что я уже давно был приучен к лотку, я пришел к своему ловеласистому другу Семе с толстой тетрадкой в сорок восемь листов и тремя часами свободного времени за секретами мастерства. В ответ Сема меня совершенно обескуражил, заявив, что у обольщения нет рецепта, поражения на любовном фронте закономерны, а победы случайны. И в доказательство привел мне историю одного своего ухаживания.

Рыба, по словам Семы, в тот раз попалась крупная, интеллигентная, из хорошей семьи. У него таких еще не было. У Семы обычно всегда имелся туз в рукаве, но с той девушкой колода быстро закончилась. Мой дружок погремел отмычками в замке и понял, что в этом случае придется честно искать ключ.

Сема с интеллигентной рыбой понырял во все богемные пруды Москвы. По признанию друга, столько классической музыки он не слушал с 1991 года, со времен путча и «Лебединого озера» по всем каналам. Кандидатский минимум трех свиданий они выбрали за первую неделю, но диссертацию отправили на доработку. Театры, цирки, музеи, парки, включая «луно» и «зоо», кино, рестораны, выставки, пикники, дискотеки, концерты – Сема со своей избранницей перешерстили всю Москву по туристическому путеводителю от А до Я. И когда ему, подобно Хоботову, в сухом остатке светили только фрески Новодевичьего монастыря, Сема психанул.

Прямо посреди очередного такого неспешного свидания в ритме «Болеро» Равеля Сема решил закончить свое хождение по мукам. Но просто разреветься и убежать в ночь, как часто поступают мужчины в подобных случаях, он не хотел: театры, цирки и музеи взывали к отмщению. Сема собирался заколотить такой гвоздь, чтобы этой панночке было больше неповадно вставать и шляться, смущая честных хлопцев. Он судорожно оглядывался вокруг, придумывая, чего бы такого отчебучить. В этот момент они остановились возле какого-то длинного здания, на вид развлекательного центра, на фасаде которого мелькали вывески: «фитнес-центр», «ресторан», «сауна».

На улице стояла зима, было холодно.

– Предлагаю зайти погреться, – предложил Сема.

– Звучит заманчиво, – улыбнулась девушка, разглядывая витрину ресторана.

– Отлично, пошли в сауну, – торжественно ляпнул Сема, едва не опустившись на одно колено.

Он понимал, что сейчас интеллигентная рыба даст ему хвостом по морде и очень на это рассчитывал. Мой друг устал быть героем революционной песни про матроса Железняка, который шел на Одессу, а вышел к Херсону.

– А пошли! – внезапно ответила девушка.

В смысле, не к Херсону, а в сауну. От неожиданности Сема вспотел, как будто только что оттуда.

Привратница в сауне подозрительно покосилась на девушку и громко сказала Семе, что «со своим дороже».

– С чем со своим, с алкоголем? – совершенно искренне поинтересовалась спутница моего друга, чистая, непорочная натура.

– Да-да, – поспешил успокоить ее Сема и заплатил привратнице дороже.

Сема с избранницей переоделись порознь в отдельных разнополых раздевалках (сауна, где «со своим дороже», формально соблюдала правила приличий) и встретились уже в кабинке, замотанные в полотенца.

– Так неловко, – призналась ему девушка, – купальника-то нет, пришлось так…

«Неловко! – вопил Сема, пересказывая мне эту часть своей истории. – Ей неловко! Какое, мать его, точное слово! Ты понимаешь, она ведь действительно без задней мысли это сказала, интеллигенция хренова, типа ей действительно неловко. Но прозвучало-то как в каком-то дешевом порнофильме!»

Я понял, что Семе тогда пришлось нелегко.

Сам он пуритански сидел рядом с ней в гигантских семейных труселях под полотенцем. Дело в том, что он давно отчаялся и перестал одевать на их свидания мужественные боксеры. В тот холодный зимний день он предпочел надежные семейники с начесом и перед сауной не рискнул их снять, так как не понимал в целом диспозиции и вообще какого черта происходит. Сема признался, что он даже подумывал оставить джинсы.

И, хотя до этого ему не раз приходилось бросаться под танк, в тот момент Сема не знал, с какой стороны подползти. Фактически, этих двоих отделяло друг от друга только полотенце и воспитание. Да, и еще Семины семейники с начесом, но это уже за кадром.

Древний инстинкт хищника настукивал в Семиных висках одно: главное – сократить дистанцию. Но Сема сидел парализованный и беспомощный, как во сне. Семейники с начесом не давали ему пошевелиться.

И вдруг дверь сауны распахнулась. На пороге возник бритоголовый парень в спортивном костюме.

От страха девушка резко придвинулась к Семе и вцепилась в его руку.

Бритоголовый закрыл за собой дверь и встал возле пышущих жаром камней. Сема с ужасом разглядел, что под олимпийкой у гопника тельняшка.

– Извините, – извинился бритоголовый. – Я борец, вес для взвешивания сгоняю, я только минутку постою и свалю…

– Наверное, из фитнес-центра сюда есть проход… – прошептала Семе его догадливая спутница.

Бритоголовый не обманул: минутку постоял и свалил.

Наступил кризис. Сема понимал, что либо он возьмет, наконец, все в свои руки, включая девушку, либо она сейчас от него отодвинется, так как по законам жанра больше ей рядом с ним делать было вроде бы нечего. Но Семе продолжали показывать тот же кошмарный сон, в котором он парализован и беспомощен.

И тут дверь распахнулась повторно.

Девушка вскрикнула и запрыгнула Семе на колени.

Перед ними стоял парень в пуховике и меховой шапке. На нем были очки, запотевшие вусмерть.

– Простите, – сказало явление, глядя на них невидящими туманными линзами, – а это ресторан?

Сема уже не мог произнести ни слова, на ощупь взвешивая внезапно свалившееся на него счастье.

Парень в пуховике снял очки и подслеповато вгляделся.

– ААА! – крикнул он и выскочил из кабинки, едва не потеряв шапку.

– Наверное, дверь в ресторан перепутал… – снова прошептала Семе его догадливая спутница.

«Короче, пуховик свалил, а она извинилась за неудобства и сказала, что сейчас с меня слезет», – закончил свой рассказ Сема.

«И все? – засвистела разочарованная публика в моем лице. – Ты после этого ее вот так вот просто взял и отпустил?»

«Если бы – хватательный рефлекс даже у простейших приматов развит…» – ответил Сема и экспрессивно показал мне палец.

Я было подумал, что он показывает средний палец. А потом пригляделся и понял, что безымянный, с обручальным кольцом.

Так Сема впервые рассказал мне о начале их романа с Аней, его будущей женой.

4. Медный всадник

Однажды во время поездки в Питер Сема договорился со своей будущей женой Аней встретиться у «Медного всадника». К месту встречи он подъехал на открытой карете, запряженной белыми лошадьми. Карета утопала в розах. Там были сотни цветов. Аня уже ждала у памятника. Сема пригласил ее в карету и сделал предложение в окружении сотен роз.

Эта история Семиного предложения стала причиной гигантского комплекса неполноценности у всех нас, его друзей. Сема рассказывал нам ее каждый раз, когда мы признавались друг другу в разных романтических безумствах. Переплюнуть его розовых лошадей или лошадиные розы, как угодно, было нереально. Семин жест просился на обложки всех глянцев мира.

Как-то раз на одной дружеской вечеринке некий залетный гастролер поднял эту тему: кто как делал предложение своей жене. Никто из нас никогда бы про это не заикнулся: добровольно подставляться под розы с лошадьми? Нет уж, спасибо, мы не мазохисты, ведь Сема был среди гостей. Присутствовавшие поделились своими вялыми кейсами, у кого-то тянуло даже на четверочку, но до Семиного Эвереста не долетел ни один короткокрылый воробушек. Мы ждали кульминации – Семиного триумфа. Мы ждали знаменитой истории. Но Сема подозрительно молчал.

– Везет вам, – вдруг мрачно сказал кто-то.

Мы не поверили своим ушам. Потому что это сказала Аня, Семина жена.

– Да, ладно! – возмутились мы, мол, чего только этим женщинам надо. – А как же Медный всадник, карета, розы?

– Что-что-что-что-что? – переспросила Аня именно так, пять раз.

И только в этот момент мы поняли, что никогда не слышали знаменитую Семину историю от второго участника событий. Только от протагониста, так сказать, от первого лица. И, судя по тому, как амплитудно Сема заерзал, мы догадались, что нефть близко.

Аня попросила нас поподробнее рассказать ей вот это вот все про «Медного всадника». Я предусмотрительно встал у двери, поскольку за спинами гостей Сема уже начал к ней пробираться.

– «Медный всадник», Семен, действительно? – спросила Сему жена, дослушав наш рассказ.

Это было плохим знаком. Полным именем Аня называла его только перед оглашением приговора.

– «Медный всадник», парни, действительно? – досталось уже нам. – Вы поверили в «Медного всадника»? Да мы и в Питере-то с ним ни разу в жизни вместе не были.

Все синхронно повернулись в сторону Семы, но не обнаружили его. Видимо, наш друг из соображений безопасности лег на пол.

– Хотите, расскажу вам, как было дело? Он приперся на то свидание после стоматолога. Про любовь говорил, это правда, врать не буду. Вот только заморозка у него еще не отошла, и когда ваш дружок говорил мне о любви, у него изо рта текла слюна, а вместо «люблю» получалось «убью». Мне бы еще тогда обратить на это внимание, а я, дуреха, только губы ему платочком вытирала.

Мы видели, как над головой Ани подпрыгивает невидимая крышечка от закипевшей кастрюли.

– «Медный всадник»! Вы же меня хорошо знаете, придурки, неужели я бы полезла в карету с розами? Задницей на шипы? Я вас умоляю.

А мы, и правда, неплохо знали Семину жену. Практичная девушка, психолог, из реалистов. В их паре именно она и была – Медный всадник.

5. Сбежавшая невеста

Музыка – это птичий язык души, ведь душа, весьма вероятно, и есть птица, запертая в клетке нашего тела. По распутице, непроходимой для слов, пройдет музыка.

В ночь накануне своей свадьбы Сема сбежал. Он появился под моей дверью в четыре утра и начал скрестись. Позвонить он не решился, интеллигенция вшивая, а вот напугать меня адским когтистым поскребыванием во мраке – всегда пожалуйста. Я открыл, впервые в жизни решив взглянуть своему страху в лицо, с дрелью наперевес (дрель не была подключена к розетке, и на что я тогда только рассчитывал?).

Мы с Семой сели на кухне, хотя в то время я жил один, и можно было расположиться где угодно. Все-таки кухня для советского человека – место сакральное, это приемная в будущее, порой не только чистилище овощей, но и просто чистилище.

Сема отказывался жениться. Он вертел в руках коробочку с кольцами, с которой и сбежал. Это было явно лишним, ведь обручальное кольцо без его личного присутствия в ЗАГСе не имело юридической силы.

Мы пили чай (все остальное было чревато, учитывая нештатное время дня и такое же психическое состояние друга), и Сема рассуждал трезво.

– Я не говорю, что это нелюбовь, – разглагольствовал Сема, поднимая бокал с Earl Grey. – Любовь. Но какая любовь?

– Какая любовь… – повторял я его последнюю фразу вслух с многоточием. Кто-то однажды научил меня так разговаривать с психами.

– Как я любил в двадцать? Мы лежали под утро рядом, курили, слушали «Сплин», потому что больше ни на что сил не оставалось, и в темноте я знал ее наизусть. Мог протянуть руку и нащупать коленку именно той формы, которую помнит рука. Время превращалось в яичницу, как у Дали, понимаешь? Время, которое можно наколоть вилкой, – такое было возможно только тогда, в ту любовь.

– Сделать яичницу, кстати? – предложил я ему, может, и не очень кстати.

Мне казалось, что друг должен был проголодаться, от чувств-с. Но Сема меня не слышал. Что неудивительно, он и себя-то не слышал.

– А как я люблю сейчас? Мы уже долюбили друг друга до пижам. Мы спим спина к спине. Я даже не уверен, что это она, там, у меня за спиной. С таким же успехом это можешь оказаться ты.

– Ну, это вряд ли, – парировал я на всякий случай. Все-таки Сема находился в стрессовом состоянии.

– Наша с ней любовь аккуратная, стерильная, без подтекста. Наша любовь больше не падает маслом вниз. Что это у тебя за херня играет?

Я вздрогнул от резкого переключения регистра. Сема имел в виду музыку, игравшую фоном на кухне. В то время в мобильных телефонах как раз только-только появились первые сервисы с цифровой музыкой. Мы, виниловое поколение, как полоумные составляли длинные плейлисты и хвастались ими друг перед другом.

Сема решительно достал из кармана свой смартфон и включил на нем собственную коллекцию. Я деликатно нажал у себя на «стоп».

Из Семиного телефона заиграл Ник Кейв, «Where the wild roses grow».

– А вы что, с ней сильно поссорились? – зашел я издалека, испугавшись Кейва.

– Мы вообще не ссорились, – ответил Сема, – она наверняка еще думает, что я сплю рядом.

«На третий день он отвел меня к реке, показал мне розы и поцеловал, и последнее, что я услышала, был его неразборчивый голос, когда он набросился на меня сзади с камнем в руке».

Мы немного посидели, сострадая героине Кайли Миноуг. Хотя, возможно, Сема и не сострадал. Кто знает, что у него было на уме в ту минуту. Он и без стресса – подозрительный тип.

Я поежился. Полночный визит друга де факто превращал меня в соучастника его судьбы. Все, что я сейчас скажу или не скажу, может существенно повлиять на жизнь Семы. И на жизнь его невесты тоже, на минуточку. Скорее всего, Сема и приперся ко мне именно за этим – за кивком головы, за взглядом, за красноречивой паузой, одним словом, за знаком, знамением, хотя, конечно, и не осознавал этого.

У меня были разные и не вполне однозначные мысли по поводу Семы и его предстоящего брака, но я точно не собирался брать на себя функцию deus ex machina и разрубать узел в его судьбе. Я твердо решил следовать врачебному принципу «не навреди» и уже приготовил вполне себе сносную экспресс-тираду, когда внезапно мои мысли вернулись обратно на кухню.

На кухне по-прежнему играла музыка из Семиного плейлиста. Ник Кейв закончился, а следом за ним, без паузы и предупреждения для слабонервных, как это и бывает в этих цифровых плейлистах, вступила Валентина Толкунова с песней «Я не могу иначе». Я сделал движение челюстью, продувая уши, как после посадки в самолете, не веря им, этим самым ушам.

«Я растоплю кусочки льда сердцем своим горячим, буду любить тебя всегда, я не могу иначе».

– Ммм… – протянул я, – это ты по ошибке скачал, да?

– Нет, – ответил Сема серьезно, – понимаешь, в этом-то и вся жопа. Я сейчас ровно посередине между ними.

– Между кем и кем? – не понял я.

– Между Кейвом и Толкуновой.

Как ни странно, в тот нештатный предутренний час я понял, что Сема имел в виду. Да, это был именно он, в полный рост: хорошо узнаваемый извечный выбор русского мыслящего человека, между Кейвом и Толкуновой.

– Мне Толкунова больше нравится… – признался я.

Сема как-то странно посмотрел на меня, повертел в руках пустую чашку, обдумывая, просить ли еще, махнул рукой, встал, попрощался и ушел – не столько в дверь, сколько в новую жизнь. Как потом выяснилось, в то утро Сема вернулся в постель незамеченным, так и не потревожив спящей невесты, которая сладко досыпала последнюю ночь своей незамужней жизни.

Я соврал тогда Семе, отправив его к Толкуновой на веки вечные. Ник Кейв всегда мне нравился больше. Я соврал, о чем до сих пор нисколько не жалею.

6. Похищение Европы

Я не люблю свадьбы. Мое настроение на них сразу фатально портится. Некоторые свадьбы депрессивнее некоторых похорон. Я был относительно весел только на одной свадьбе – на своей.

Самые грустные двое на любой свадьбе – это жених с невестой. Тамада – обычно конченный Берия, от его карающих конкурсов не уйдет никто. Тосты матерей – плач Ярославны «на кого ж ты меня покинул(а)», тосты отцов – монолог Карандышева «не доставайся ж ты никому». Так, как на свадьбах, не нажираются больше нигде.

Однажды на свадьбе мы с друзьями украли невесту. Кража была запланирована на 17:00. В 14:00 к нам подошла сама невеста и попросила украсть ее досрочно. Мы посадили девушку в машину и отъехали с ней в соседний двор. По сценарию через полчаса после похищения Сема как главарь нашей банды (кто же еще) должен был позвонить на мобильный телефон жениха. От того требовалось картинно схватиться за сердце и упасть в обморок, ну а потом переговоры, выкуп, воссоединение, танцы, брачная ночь, двое детей.

Через полчаса Сема позвонил жениху. И через тридцать пять минут. И через сорок. Телефон жениха был отключен.

Как будто не зная, что любая женщина на собственной свадьбе – это динамит, готовый прикурить фитиль у первого встречного, Сема зачем-то сообщил невесте о выключенном телефоне ее жениха и предложил, дипломат со слоновьей грацией, раз такое дело, возвращаться в ресторан самостоятельно. Невеста подумала, а может и не думала даже, что вероятнее, и заявила, что ей и здесь, с нами, хорошо. Еще два часа мы квасили с невестой прямо там, на капоте, практически в прямой видимости ресторана с ее свадьбой и гостями. Сема все еще пытался дозвониться до жениха, но безуспешно. Легче было до него дойти, но мой друг благоговел перед формальной стороной любого предприятия, зануда. Невеста уверенно приближалась к той кондиции, в которой она уже не попадала не только на свадьбу, но и на брачную ночь: она даже лежать самостоятельно не могла и постоянно скатывалась с капота.

Наконец Сема догадался сымпровизировать и сделал вид, будто дозвонился жениху. Мы погрузили невесту в свадебный экипаж и за тридцать секунд доставили ее обратно. Минут десять мы кричали внизу, что готовы вернуть невесту (Сема все еще надеялся пройти по сценарию до конца), но к нам никто так и не спустился. Плюнув на драматургию, мы внесли невесту в банкетный зал.

Жених лежал лицом в оливье. В чем-то парнишка добросовестно сыграл свою роль, вот только упал он не в обморок, а в салат. Мы аккуратно поместили невесту рядом, предварительно отодвинув в сторону оливье с головой жениха, чтобы не портить девушке хотя бы прическу.

Они лежали бок о бок тихие и счастливые, посапывая под убаюкивающую ругань родственников с разных сторон, и уже никакой тамада с его конкурсами прямиком из ада не мог нарушить неожиданную идиллию этой свадьбы.

7. Надежный пароль

Долгое время Сема был морально неустойчив. Легко падал в объятья. Девушек у Семы было много: он явно выбирал чужую квоту.

И вдруг однажды прямо посреди девушек он женился. Повесил бутсы на гвоздь. Или что там вешают на гвоздь в таких случаях.

С виду Сема оставался все тем же аморальным типом, даже нехороший прищур оптического прицела у него сохранился. Но внутри это был уже стопроцентный домашний попугай. Семиной жене порой хватало одного взгляда в его сторону, чтобы тот заткнулся: так зыркнет, точно тряпку на клетку накинет.

Вокруг никто не мог понять, что это за Овидий, что за метаморфозы. Все терзали Сему неделикатными вопросами:

– Кто надоумил тебя жениться? Кто?

Ответ был известен только одному человеку, помимо самого Семы. Мне.

Потому что в тот момент, когда Сема принял решение жениться, я находился с ним рядом.

Жениться Сему надоумил оператор колл-центра.

Как-то раз, когда мы с другом отдыхали за границей, у Семы заблокировалась кредитная карта его русского банка, и он позвонил в колл-центр. У Семы есть одна милая странность: ругаясь с кем-то по телефону, он делает это в режиме громкой связи, что позволяет ему держать телефон прямо передо собой и орать в него, словно в лицо оппоненту. Поэтому я прекрасно слышал весь его разговор с банком.

– Назовите свое секретное слово, – попросил оператор у Семы.

Сема напрягся. У него, естественно, были за душой секреты, но не в этом банке.

– А что это может быть за слово? – переспросил Сема.

Видимо, он был так озадачен, что передумал ругаться.

– Имя матери, имя жены, имя домашнего животного, имя девушки… – монотонно начал перечислять оператор.

– О! – внезапно осенило Сему. – Точно, имя девушки!

Сема просиял и торжественно сообщил мне, что в момент оформления карты в том банке у него был очередной роман, и в качестве пароля он указал имя своей тогдашней девушки.

– Прекрасно, – сказал оператор металлическим голосом, – назовите имя девушки.

И тут я заметил, как Сема сдувается. То есть натурально – физически становится меньше в размерах.

Его глазки забегали. Сема стоял и ловил ртом воздух, как рыба.

– Блин, не помню, – снова сообщил он мне, уже без тени торжества.

Оператор тоже услышал Семину реплику.

Мы поняли это по тому, как на другом конце что-то щелкнуло, и оператор впервые за весь разговор произнес обычным человечьим голосом, даже с некоторым сочувствием:

– Надежней, конечно, мамино имя указывать…

– Все. На фиг. Нужно жениться, – трагически сказал Сема не то мне, не то оператору, не то нам обоим. А оказалось – самому себе.

Ведь именно в тот момент мой друг Сема и понял это.

Что жена – это надежность всех жизненных паролей.

8. Саундтреки брака

Женитьба Семы стала событием эпическим. Небеса, конечно, не разверзлись, но в день Семиной свадьбы была гроза. Слегка подразверзлись, так сказать.

В ЗАГСы не следует пускать всех подряд, как мне кажется. Нужны специальные черные списки, как на стадионах для футбольных хулиганов. Эти списки следовало бы вывешивать при входе, рядом с расписанием работы, дабы оградить дворцы бракосочетаний от тех, кто собирается использовать их не по назначению. А таких немало. Одни бегут в брак как на мексиканскую границу, спасаясь от прошлого, другие ритуально хоронят в супружестве разбитое кем-то сердце.

В женитьбе Семы было что-то от выстрела в голову, резкое и порывистое. Он напоминал алкоголика, приковавшего себя наручниками к батарее посреди винного магазина. В браке мужчина нередко бросает якорь, не задумываясь о том, что женщина не создана для подъема тяжестей.

После того, как Сема зашел в Неву и встал там на вечный прикол, ему время от времени снилось страшное, и его крейсер «Аврора» спросонья лупил по Зимнему. Это были величественные в своей красоте, но крайне беспомощные рецидивы холостяцкой вольницы. Одним словом, после женитьбы Сема порой чудил.

Однажды Сема ухитрился поссориться с женой за минуту до того, как на вечеринку по случаю ее дня рождения начали приходить первые гости. Торжество отмечалось в ресторане, с музыкой и ди-джеем. Это был, конечно, уже высший пилотаж. Не ди-джей, а супружеский срач как аперитив к празднику.

Я все понял сразу, еще в дверях. Сема называл Аню «старушкой», чего она терпеть не могла и что автоматически приравнивалось к объявлению войны. В целом, я обрадовался. Меня, как человека непьющего, развеселить непросто, а предстоящий вечер в текущей конфигурации обещал некоторое веселье.

Аня весь вечер угрожающе веселилась и танцевала особенно размашисто. Всем своим искусственным свечением она подчеркивала, что ее рождение никоим образом не должно страдать по причине рождения такого придурка, как Сема. Сема много пил (тогда он еще умел много пить), закусывая скатертью. Он явно замышлял недоброе. Я не хотел его отвлекать от такого прекрасного занятия и держался поодаль.

Наконец Сема встал и боцманской походкой направился к сцене, на которой разместился ди-джей со своим пультом. В воздухе запахло жареным, хотя до горячего было еще далеко. Знаками Сема попросил ди-джея снизойти до него. Ди-джей наклонился, и Сема шепнул ему на ухо нечто, отчего ухо ди-джея тотчас завяло. Ди-джей отрицательно покачал головой и решительно выпрямился. Сема снова притянул ди-джея за рукав, так, что даже на расстоянии послышался легкий треск, и опять что-то прошептал, едва не зажевав его увядшее ухо. Затем Сема также грациозно отвалил, слегка помогая себе передними лапами.

– А сейчас, – торжественно объявил ди-джей после некоторой паузы, во время которой он ковырялся в своем мобильном телефоне, – песня для нашей именинницы от ее любящего супруга Семена.

Ди-джей как-то странно откашлялся и объявил:

– Группа Three Days Grace, трек «I hate everything about you».

Я поперхнулся. До этого ди-джей не объявлял композиции, а просто заводил музыку без лишних прелюдий. Я понял, что все это происки Семы. Ситуацию спасало лишь то обстоятельство, что в школе и университете Аня учила немецкий. Правда, на вечеринке вполне могли найтись добрые самаритяне со знанием английского и желанием обсудить, насколько песня под названием «Я ненавижу в тебе все» достойна любящего супруга Семена.

Пока я гадал, что же будет дальше, заиграла музыка. Тут к Ане бодро подскочил Леша Невидимка и принудительно закружил ее в медленном танце. Честно говоря, я впервые видел, чтобы Леша бодро подскакивал к девушке, да еще и при этом чужой жене. Они так и остались единственной парой, вальсирующей посреди пустого зала: Three Days Grace – довольно тяжелая рок-группа, и под такое кружиться не у каждого сердце выдержит.

Я внимательно наблюдал за ними. Леша без остановки чирикал о чем-то над Аниным ухом. Я все ждал того восхитительного момента, когда она бросит Лешу через плечо и, переступив через его тело, метнется крушить Сему подручными средствами. Но Аня оставалась (сравнительно) тихой и (относительно) кроткой и сосредоточено вальсировала, уворачиваясь от слоновьих па своего партнера. Лишь изредка она отвлекалась и метала огнедышащие взоры-молнии в сторону своего благоверного. Сема трагически глушил водку, уже не опускаясь до закуски. Гитара истерически взвизгнула, и песня закончилась. Леша и Аня раскланялись.

Аня направилась обратно к столу, но мимо своего места благополучно прошла. Она решительно надвигалась на Сему, сидевшего в самом дальнем углу. Я следил за ней, не отрываясь, гадая, что именно она схватит cо стола в первую очередь: бутылку или все же обойдется для начала тарелкой. Аня подошла к Семе сзади и секунду менадообразно нависала над ним. У меня в горле пересохло.

Внезапно она наклонилась и обняла Сему сзади за плечи. От неожиданности тот обмяк. В следующую секунду Аня развернула Сему к себе вместе со стулом и припечатала его страстным нежениным поцелуем.

Я подбежал к Леше. Он внимательно изучал на вилке странного вида гриб.

– Ты чего ей там такое бормотал? – спросил я испуганно.

– Ничего особенного, песню переводил с английского.

– Эту???

– Зачем эту? – Леша отправил странный гриб в рот и на мгновение закатил глаза, блаженствуя. – Песню группы Modern Talking «You're my heart, you're my soul».

Правильно говорили древние: от многия знания – многая печаль. Все-таки хорошо, что Аня всю жизнь учила немецкий. И хорошо, что у Семы есть такой потрясающий друг, как Леша Невидимка.

9. Царевич-лягушка

На третий месяц новорожденного Семиного брака им с его женой Аней, видимо, стало как-то безлюдно в их любви, и они пригласили меня.

Без фанатизма и без всякого этого самого. Как Софокл ввел в древнегреческую драму третьего актера, вот так пригласили. Для пущей ветвистости сюжетных линий. Сема решил, что общение с ними пойдет мне на пользу, и я смогу рассмотреть анатомию разнополых отношений в разрезе – так он выразился, доктор недоделанный.

И нет чтобы позвать меня просто в гости – Сема с Аней сразу позвали меня с собой в закат. Буквально. В закат по путевке, за границу, на море, в Турцию.

– Здесь из пены морской вышла на берег сама Афродита, – подмигнул мне Сема, – может, еще кто-нибудь клевый выйдет, а тут ты, в майке «Челси».

Все то время, пока я был на пляже, из пены морской выходили одни толстые мужики. Это я только потом вспомнил, что Афродита материализовалась не в Турции, а на Кипре. Сема как всегда все перепутал, интеллектуал-недоучка.

Через две недели первобытного пьянства у нас проснулась совесть, где-то в районе печени. Аня заломила руки (Семе) и потребовала от нас культуры. Сема поинтересовался про культуру у нашего гида, который с момента заселения увидел нас впервые и не сразу узнал. Внимательно посмотрев на нас, гид в качестве культуры почему-то предложил нам местный террариум.

По дороге в террариум Сема пошутил (три раза), как бы нам не потерять среди змей Аню, за что был обоплеушен (один раз, но сильно).

Террариум представлял собой комнатку около тридцати квадратных метров, населенную змеями в аквариумах. По сути, типичную московскую однушку (шучу в четвертый раз, если считать три Семиных попытки).

Змей было много, но все они спали. С таким же успехом можно рассматривать ассортимент шнурков в обувном магазине.

К счастью, в террариуме все же нашелся один примечательный экземпляр – его смотритель. Молодой турок, смуглый и чернокудрый, который продал нам у входа билеты. Мы подумали, что он же проведет и экскурсию, но не тут-то было. Парень был очень странным, даже чудастее меня. А это о многом говорит.

Турок все время терся возле нас и извивался, натурально, всем телом. Когда мы обращали на него внимание, он порывисто разворачивался и делал вид, что смотрит в глухую стену. Его смуглости и чернокудрости подозрительно сопутствовала узкопосаженность глаз, вострость носа и едва уловимый звук, не то шипение, не то… шипение (других вариантов на ум не приходило). Турок заметно нервничал.

Первым не выдержал Сема. Он вообще всегда не выдерживает первым.

– Вот, что я думаю, – сказал он вслух на весь террариум, – этот турок – никакой не смотритель, а киллер. Он проник сюда за ядовитой змеей незадолго перед нашим приходом, чтобы с ее помощью совершить заказное убийство. А мы ему помешали, вот он и притворился смотрителем.

По турку прошла очередная внутренняя зигзагообразная волна, так что он едва не упал. Я отрицательно покачал головой: паренек был слишком хлипковат для наемного убийцы.

– Ничего подобного, – решил я внести свою лепту, – этот турок – на самом деле змея- оборотень. В полнолуние он сбросил свою волшебную кожу и превратился в прекрасного, эээ, относительно прекрасного, ну да, на любителя, юношу, чтобы встретиться со своей возлюбленной из мира людей. А злая ведьма украла его волшебную кожу, и теперь он мается по террариумам, не в силах вернуться обратно к своим.

Турок с тоской разглядывал одну из клеток, изогнувшись знаком вопроса.

– Слушай, – сказал Сема, – ты вообще в своем университете что-нибудь, кроме «Царевны- лягушки», читал?

– Да вы оба идиоты, – примирила нас Аня, – паренек просто любит змей, поэтому сюда и устроился. А сейчас он всего лишь переживает за своих подопечных, боится, что мы с вами их разбудим.

Аня закончила психфак (девушка с любым другим образованием не потянула бы три месяца брака с Семой). Ее версия была выдержана в жанре нон-фикшен.

– Послушайте, вы, придурки! – вдруг молвил турок человеческим голосом.

– Чувак говорит по-русски… – шепнул нам не по годам догадливый Сема.

– Вы когда-нибудь свалите отсюда, а? Я уже полчаса в сортир не могу отойти – начальник запретил при посетителях отлучаться.

10. Совместно нажитый хаос

Сема с его женой в прошлом – оба закоренелые холостяки. Долгие годы каждый из них жил своим умом и своим домом.

Первое время после их свадьбы было забавно со стороны наблюдать за бытовым триллером в исполнении этих двоих.

Поначалу каждый вел хозяйство по старинке, как привык. Это было мирное сосуществование двух систем.

В одной части квартиры был Семин хаос, который где-то посередине плавно перетекал в хаос Ани. Молодожены походили на кочевников, которые поставили свои шатры рядом друг с другом.

На второй год совместной жизни их холостяцкая разруха начала смешиваться. Бывать у них стало еще интереснее.

– Где гостевые чашки? – бывало, кричит Аня Семе.

– В коридоре! – отвечает он из кухни.

– Почему в коридоре? Они же должны быть в ванной!

11. Теща-дзен

Однажды мне позвонил напуганный до неузнаваемости своего голоса в трубке Сема.

– Теща хочет меня убить, – прошептал Сема в трубку.

– С чего ты взял? – спросил я его.

Сема объяснил, все так же шепча в трубку, словно вокруг него сгущались несметные полчища тещ:

– Я в одной книжке про дзен-буддизм читал о мастере меча, который во время медитации на прогулке вдруг ощутил дзен опасности. Мастер обернулся, но за его спиной, кроме верного слуги, никого не было. Целый день учитель не находил себе места, не мог понять, как он мог так ошибиться. Когда об этом узнал слуга, он явился к мастеру с повинной. Оказывается, пока учитель медитировал, слуга подумал, что легко убьет его сейчас, когда тот не ожидает нападения. Эту угрозу и почувствовал мастер меча…

– Ну и что? – спросил я у Семы, удивившись, какие книжки он начал читать в браке. – А теща-то тут при чем?

– Как при чем, как при чем, – затараторил Сема, – сегодня в обед сижу на кухне, ем пельмени. И вдруг мне так хреново стало, на ровном месте, ни с того ни с сего. Оборачиваюсь – а там теща стоит и внимательно на меня смотрит…

12. Джулия Робертс

Как-то раз Сема нечаянно погрузил меня в бездны своей семейной жизни.

– Представляешь, – пожаловался мне Сема, – чем дольше мы с женой живем, тем дальше от губ она меня целует.

Я поперхнулся. Начал воображать разные эротические сцены. Вспомнил бессмертную строчку из стихотворения К. Меладзе «чем выше любовь, тем ниже поцелуи».

Сема продолжил, и оказалось, что он вовсе не про это.

– Полгода после свадьбы, когда я возвращался с работы домой, она меня только в губы целовала. Потом стала в щечку. А последнее время – вообще куда-то в ухо. Это означает, что к старости она меня в затылок будет чмокать?

Я включил невидимого психолога и спросил:

– А ты не пытался поговорить с ней об этом?

– Пытался. Я сказал ей, что она проститутка.

Сема порой грешил против логики, но еще ни разу это не был настолько смертный грех. Заметив мой вставший дыбом взгляд, друг решил все же объясниться:

– Точнее, я сказал, что она как проститутка Джулия Робертс из фильма «Красотка». Та тоже не целовалась в губы.

– И что, помогло?

– Нет, поругались.

– Надо думать.

– Она ответила, что я сам проститутка.

– Ну, и ты, конечно, тоже в долгу не остался.

– Естественно. Я сказал ей: а ты тогда Джулия Робертс.

Удивительный человек Сема. Даже обзывая жену, он ухитряется сделать ей комплимент.

13. Одной проблемой меньше

Зашел я как-то вечерком к Семе в гости и оказался посреди Аустерлица: Сема воевал со своей Аней из-за кота. На кону стояла кошачья честь, в буквальном смысле: Аня собиралась кота кастрировать.

Раньше я уже слышал про эти планы, и вроде бы Сема со всем смирился, но в последний момент, видно, взыграла мужская гордость и, так сказать, цеховая солидарность.

– Я буду его убеждать, – причитал Сема, – я буду его уговаривать.

Я живо представил себе, как Сема уговаривает мартовского кота не хотеть.

В конце концов, Аня как обычно надавила на какие-то только ей одной известные болевые точки Семы, и тот сдался.

– Ок, – резюмировала Аня примирительно, – звоню его записывать.

– Звони, – ответил Сема трагически, – и меня заодно запиши. Станет у тебя одной проблемой меньше.

– Вообще-то, – решил потроллить я, опасаясь, что их ссора сейчас пойдет на второй круг, – говорят, после кастрации коты начинают много жрать.

– Ничего страшного, – сказала Аня, и ее глаза зло блеснули, – прокормлю.

Сема вздрогнул, потому что было непонятно, про кого она это сказала – про кота или про него.

14. Жанна д’Крупская

Я думал, это моя жена – героиня, эталон терпимости и понимания, практически Крупская.

Но есть абсолютные уникумы. Терешкова, Жанна д'Арк и та, что коня на скаку, в одном флаконе.

Сема однажды рассказал мне про одну такую, свою жену.

У Семы есть привычка: иногда он разговаривает сам с собой. Когда ему нужно решить какую-то сложную дилемму, Сема начинает вслух обсуждать варианты, дискутируя с воображаемым оппонентом. Этакая милая чокнутость, как у Безумного Шляпника.

Как-то раз Сема сидел на кухне и орал на самого себя. Особенно сложная в тот раз, видно, выдалась дилемма.

Аня, та самая святая женщина, проходя мимо, о чем-то спросила Сему.

– Не перебивай меня! – взвизгнул тот.

– Кого из вас двоих? – уточнила Аня.

Кроткая, всепрощающая женщина.

Спросила, разбила англичан, посадила ребенка на грудь, вскочила на коня и поскакала на орбиту к МКС по своим делам.

15. Поверните налево

По мутным глазам Семы я увидел все, что произойдет в ближайшие пару часов, с точностью до минуты.

Он напьется окончательно, поссорится с женой, она уедет домой раньше него с кем-то из подруг, а я буду вывозить это бойкое непослушное тело с затерянной в подмосковных лесах дачи непонятно чьих общих друзей.

Это был тот контрапункт в нашей с Семой многолетней истории, когда я уже оставил возлияния, а он как раз выруливал на финишную прямую, решив под конец разогнаться до отрыва выхлопной трубы.

В итоге Сема даже не заметил, как его обиженная жена уехала с подругой. Не исключаю, что как поссорился с ней, он тоже не заметил: когда ссоры входят в дурную привычку, им не придаешь значения, как не придаешь значения выкуренной сигарете.

Непонятно чьи общие друзья буквально молились на меня, когда в районе часа ночи я запихивал сопротивляющийся Семин организм на заднее сиденье его собственной машины. Минуту назад он угрожал спалить «эту долбаную дачу».

– Может, лучше сразу в багажник? – не то пошутил, не то всерьез предложил хозяин дома.

Я открыл в телефоне навигатор и поехал выбираться из этих на редкость глухих мест, где по окрестностям до сих пор бродят поляки, матеря Сусанина.

– Через сто метров поверните налево, – металлическим женским голосом подсказал навигатор.

– Не слушай ее, направо, направо поворачивай! – завопил Сема с заднего сиденья.

Он развалился там, как римский патриций, забравшись на сиденье с ногами, не сняв при этом ботинок. Что ж, его машина, его сиденье, подумал я, на здоровье. В салоне булькал непроглядный кисель мрака. Светилась только приборная панель, навигатор в телефоне и красные уши Семы, которого, видимо, в тот момент последними словами поминала его жена.

Я решил, что Сема знает дорогу, так как вроде бы это все-таки были его друзья, те, чью дачу он собирался спалить, и по его совету повернул направо, не послушав навигатор.

Дорога стала еще темнее, асфальт не прощупывался.

– Через сто метров поверните налево, – снова посоветовала невидимая женщина в навигаторе, и мне почудилось, будто в этот раз ее голос стал строже, и металла в нем поприбавилось.

– Да чего она там бубнит, коза, не верь ей, направо давай. Направо, я сказал! – снова заорал Сема.

И вновь я послушал друга и не послушал навигатор.

Мы повернули направо, и через пятьсот метров дорога закончилась. Так, как только умеют заканчиваться российские дороги – трагически и в какой-то поваленный забор. Вокруг нас моментально выросли своды старинного дремучего леса из сказок. Его дремучесть угадывалась даже сквозь непроглядный мрак.

– А! – неожиданно завопил Сема. – Получила, получила, коза!

С этим странным и ничем не мотивированным выкриком Сема подскочил, подался всем телом вперед и порывисто заглянул на переднее пассажирское сиденье. Переднее пассажирское сиденье, что не удивительно, оказалось пустым, вот только для Семы это стало настоящим сюрпризом.

– А где моя женушка, коза моя где… – растерянно зашептал Сема.

Я терпеливо объяснил, что его женушка уже часа три назад, как уехала, и, судя по времени, наверняка благополучно отсыпается от его хамства в Москве.

– А с кем же я тогда сейчас разговаривал… – продолжал лепетать несуразное Сема.

– Не знаю, с кем ты там разговаривал… – зло отмахнулся я и внезапно все понял. – То есть ты хочешь сказать, что все это время думал, будто твоя жена здесь, с нами в машине на переднем сиденье, и это она, а не навигатор говорит нам, куда ехать?

Сема утвердительно замычал.

– И поэтому ты с ней спорил, из вредности, лишь бы ехать не туда, куда она говорит?

Сема снова замычал, и, хотя я не мог этого видеть из-за мрачного киселя в салоне, уверен, в глазах друга промелькнуло знакомое виноватое выражение, как у нашкодившего кота.

– А дороги ты, конечно, не знаешь? – спросил я скорее формально и по насупленному молчанию с заднего сиденья окончательно убедился в том, что мы потерялись.

16. Сема о чувствах

Мужчины – рациональные, логичные, дальновидные существа. Пока не доказано обратное.

Как-то раз на одной вечеринке, где среди прочих гостей была и его жена, Сема решил повеселить собравшихся и рассказал забавную историю.

– Представляете, недавно мне в «Тиндере» написала какая-то девушка, представилась редактором «Первого канала» и пригласила меня принять участие в передаче «Давай поженимся».

И дальше Сема развернулся патетической тирадой про то, какие странные эти девушки, редакторы телеканалов, неужели по нему не видно, какой он счастливый семьянин.

Собравшиеся, в особенности, женская часть компании, синхронно склонили головы набок и в умилении хором сказали «ооо».

А Сема продолжал нагнетать, патетически вопрошая, неужели по его взгляду непонятно, что его сердце занято, ведь в этом взгляде любовь, верность, преданность, плюс прозвучало еще много разных слов с поздравительной открытки.

Собравшиеся, в особенности, женщины, чуть не свернули от умиления шеи и с плохо скрываемой завистью смотрели на счастливую жену оратора.

– Минуточку, – внезапно для всех выступила счастливая жена оратора. – А что ты делал в «Тиндере»?

17. Закат Европы

Сема вызвал меня ближе к вечеру.

Когда я подошел к его дому, он сидел на скамейке у подъезда. Мы оба уже несколько лет как бросили пить. Я достал из пакета две бутылки «Буратино» и предложил одну другу. Сема вытащил из-за спины «мерзавчик» 0,33 «Тархуна».

– На абсент похоже, – пояснил он.

Я посмотрел на желтоватую жидкость в своем «Буратино» и не стал комментировать, на что похоже у меня.

– Я больше не могу с ней, – начал Сема без прологов, прелюдий и увертюр.

А я и не сомневался, что мы вновь будем обсуждать его жену. Поэтому и прихватил с собой именно «Буратино». Оно покрепче «Тархуна». «Тархун» – это так, гомеопатия, для обсуждения тещи.

– У меня внутри мы с ней давно разведены. Понимаешь? Все, вальс Мендельсона на обратной перемотке, чужие люди.

Я представил себе вальс Мендельсона на обратной перемотке, и мне захотелось заткнуть уши.

– Я – псевдоморфоза. Внутри холост, снаружи женат.

Батюшки, Сема, наконец, начал читать второй том «Заката Европы» Шпенглера, который он взял из моей библиотеки три года назад. Я чуть было не всплакнул от подобия отцовской гордости за друга, за три года добравшегося до третьей главы про псевдоморфозы.

– Я, вообще-то, сложный человек, так, на минуточку. Я кубик Рубика, а не ее кубик. Что она может из меня собрать своими неуклюжими пальцами? Психолог…

Сема умел так произнести слово «психолог» в присутствии жены, что Аня моментально обижалась. Сейчас он изобразил то же самое, воткнув неестественную цезуру между «псих» и «олог».

– А я ведь не вернусь сегодня… вот стопроцентно не вернусь. В тапочках – в новую жизнь. Ты слышишь этот звук?

Я честно прислушался. Мне показалось, что я слышу в груди у друга тахикардию: сердце Семы учащенно билось от передоза наглости.

– Это колокол звонит по мне! – голосом из ужастика ответил на свой вопрос Сема и сделал соответствующие жанру глаза.

– Эй, припадочный, – вместо колокола прозвенел над нашими головами голос Ани, – вареники готовы.

– Зараза, – процедил Сема сквозь зубы, – наверняка с вишней.

– И жилетку свою не забудь, – добавил глас свыше.

– Какую жилетку?! – мужественно взвизгнул Сема в знак протеста. На нем была только рубашка.

– В которую ты там плачешься, – уточнила Аня и, кивнув мне, добавила: – Привет, заходи.

Сема зло пихнул меня в бок. Мы встали и поплелись к подъезду. А я и не сопротивлялся. Я уже однажды пробовал вареники с вишней в Анином исполнении: это была какая-то высшая субстанция, пятый элемент их брака.

Сема семенил рядом, старчески бормоча себе под нос про то, что, если бы с творогом, тогда бы ей точно хана. Сложный человек, ой, сложный – настоящий кубик Рубика!

18. Ходячая интуиция

Современные технологии – троянский конь. Однажды я видел, как одна старушка кричала на умный пылесос, чтобы тот немедленно вылезал из-под дивана.

У Семы на эту тему есть показательная история про то, как он получил работу в компании своей мечты. В этой компании Сема впоследствии выбился в большие начальники и даже немножко в небожители.

Сема отправил туда резюме. Его заметили. Организация была солидная, и собеседование проходило в несколько этапов. Вначале кандидатов собеседовали представители рекрутингового агентства.

Первое интервью состоялось удаленно в режиме онлайн видеоконференции по «скайпу».

Сема догадывался, что эта позиция может стать его лотерейным билетом, поэтому к онлайн-собеседованию подготовился основательно. Во-первых, Сема надел белую рубашку и галстук. Во-вторых, наш соискатель озаботился тем, чтобы выстроить кадр, под стать заправскому режиссеру. Сема не поленился перетащить из коридора книжный стеллаж, который он разместил у себя за спиной. На полках, попадавших в камеру компьютера, Сема предусмотрительно расставил шедевры мировой финансовой мысли. И DVD-диск с фильмом «Уолл-стрит», на всякий случай.

И вот «скайп» затренькал, и собеседование началось.

По словам Семы, все шло очень даже неплохо. Его интервьюировала женщина, сотрудник рекрутингого агентства, которое представляло интересы заветной компании. В случае успеха на первом этапе Сему ожидало второе собеседование, уже непосредственно с работодателем.

В какой-то момент собеседница обратила внимание на стеллаж за Семиной спиной и спросила, какая у Семы любимая книга. Сема, вдохновленный успехом своего режиссерского дебюта, ответил, что сейчас покажет. Он встал со стула, повернулся к стеллажу и взял с полки томик своей любимой книги, покрытый вековым слоем пыли.

И вдруг в динамиках компьютера за своей спиной Сема услышал странное покашливание. Он перевел взгляд вниз.

И вот они, блеск и нищета современных технологий!

Поскольку сидящий перед монитором человек в «скайпе» виден лишь с головы по грудь максимум, Сема позаботился о блеске лишь этой области своего тела. А дальше, ниже пояса, за белой рубашкой и галстуком у него следовала полнейшая нищета. То есть – гигантские парашютообразные ярко-красные семейные трусы, внимание, со слониками.

Эти трусы со слониками Сема надел на собеседование специально, по совету своей жены. Аня считала, что они приносят мужу удачу. Вот только она вряд ли предполагала, что благоверный воспользуется ее советом настолько буквально и на трусах остановится.

Сема осознал, что уже почти минуту собеседница на другом конце «скайпа» лицезреет его монументальные труселя фактически во весь экран. И не исключено, что у нее уже зарябило в глазах от слоников.

Сема обреченно вернулся обратно в кресло.

Разговор сразу как-то скомкался, и Сема понял, что собеседница спешит его поскорей закончить. Она продолжала задавать какие-то дежурные вопросы, но горе-кандидат отвечал односложно. Сема мог думать только о своей жене, ведьме, которая заставила его напялить это ярко-красное убожество и своей бабской мнительностью погубила его карьеру к труселям собачьим.

Наконец интервью завершилось. Женщина зашуршала бумажками.

– Ну, что же, спасибо, – сказала она, – на следующей неделе будем рады видеть вас на собеседовании у нашего клиента. Запишите, пожалуйста, адрес их офиса…

Непослушными от волнения пальцами Сема записал адрес, как первоклашка, кривыми квадратными буквами.

Женщина продолжала возиться с листочками у себя на столе и при этом беседовать с Семой, уже неформально.

– Мы, правда, будем рады. Понимаете, от клиента поступил такой странный запрос на этого кандидата, я уж думала, мы никогда не подберем. Они его описали всего в двух словах – «бунтарь в галстуке», и больше ничего. Мы всем агентством гадали, что же это должно значить. А сейчас я на вас посмотрела и решила, вот же оно. Вы и формальный, с одной стороны. А с другой, эм-эм, вполне себе неформальный. Ждем вас. До свидания.

На самом деле, эта история, когда-то рассказанная мне Семой в красках, лично меня научила вовсе не тому, что современные технологии – это троянский конь. Из нее я вынес для себя другой урок, которым хочу немедленно поделиться с сильной половиной человечества:

Мужья, верьте своим женам! Они – ваша ходячая интуиция.

19. Неловкость

У Семы очередной инцидент с женой. Друг рассказывает мне об этом при встрече.

Дело в том, что Аня у него – элегантный такой бронепоезд. На ее монолитном фоне Сема похож на трепетную героиню латиноамериканского сериала. Аня никогда не признается Семе в любви. Не колется. Женщина-кремень.

Здесь у Семы настоящий пунктик.

– Для меня это важно, – не раз слышал я от него, – ведь мужчина любит ушами.

Так вот, выясняется, Аня сделала это. Причем внезапно, без прелюдий и песни Криса Айзека.

А Сема оказался не готов. Вышло неловко.

– Я тебя люблю, – призналась Аня.

– Что ты хочешь этим сказать? – ответил Сема.

Сема описывает мне эту сцену и кипятится:

– Представляешь, услышать такое от жены! Любой растеряется.

20. Сантименты

Семина жена Аня не замечена в сантиментах. Вообще-то она по совместительству Жанна д’Арк. Но однажды и она расчувствовалась.

Я был у них в гостях. Мы сидели в комнате, Сема ушел за чем-то на кухню. Перед диваном скакала их жизнерадостная собака веселой породы (я в собаках разбираюсь плохо): она пыталась лизнуть хозяйку в лицо, но допрыгивала только до руки.

– Ты знаешь, – проникновенно сказала Аня, – я всегда поражалась тому, как от природы дикое волосатое существо вдруг становится ручным: смотрит на тебя нежно, ласкается. Непонятно, наверное, путано объясняю?

– Да нет, почему же, понимаю, отличный пес.

– Какой пес? При чем тут пес? Я про Сему говорю.

И я вспомнил (видел на пляже), что Сема по периметру своего организма действительно волосат.

21. Глаз тигра

Никогда не замечали? Вот крадетесь вы в утренних сумерках серой мышкой, голова ниже плеч, на месте крыльев – остеохондроз, но стоит вам включить в наушниках AC/DC, вот это вот: «Аааа-ааа-ааа, thunderstruck!» – и вы уже, как минимум, Брэд Питт, с подбородком выше облаков. Есть музыка, способная на сантиметр приподнять нас над землей. Сантиметр, сам по себе незначительный, над землей – это уже что-то.

У Леши Невидимки все работало именно так. Без музыки этот парень был недееспособен. Все великие дела в юности он совершил, предварительно наслушавшись своей «Электроники 211». Не было такой стены, которую хронически застенчивый Леша не смог бы пробить своей головой под «We are the champions».

Однажды мы с Семой решили воспользоваться этим удивительном эффектом воздействия музыки на психику нашего друга, чтобы помочь ему в одной щекотливой проблеме.

Леша вечно шарахался от девушек так, будто он самец богомола. Понятно, что с прозвищем Невидимка рассчитывать на промискуитет не приходится. Мама Леши время от времени зазывала нас с Семой на кухню, где пугала, что нам придется нянчиться с ее сыном всю нашу жизнь. Сначала мы похороним ее, потом Лешу, и только после этого она разрешает нам умереть самим. Лешина матушка очень переживала. Порой у нас с Семой возникало непреодолимое желание похоронить Лешу досрочно. А он продолжал по-ослиному отнекиваться от знакомства с девушками. Это было начало девяностых, интернета еще не придумали, а то бы мы живо отдали Лешу на съедение в «Тиндер».

По шкале куртуазной неадекватности Леша был как два меня. Несложно измерить глубину его падения, если учесть, что для решения амурных проблем ему понадобился я.

Как-то раз Леша сам пришел к нам с повинной и признался, что безнадежно влюблен в девушку с почты. Уже два дня, как безнадежно влюблен. Потерял аппетит и т. д. Друга нужно было срочно спасать: либо инвазивно кормить, либо знакомить с его почтальоншей.

Вот тут-то мы и вспомнили о гипнотической власти музыки над этим хилым организмом. Сема на своем двухкассетнике записал на целую сторону одну и ту же мотивирующую песню в режиме повтора, я одолжил Леше плеер Walkman, и в назначенный день мы втроем двинулись в сторону почты: я справа, Сема слева, а посредине Леша Невидимка с наушниками в ушах.

Сема, молодец, хорошо тогда выбрал. Мотивирующей песней была «Eye of a Tiger» из саундтрека к фильму «Рокки». Леша, зажатый между нами, от мотивации аж подпрыгивал. Мы поставили ему плеер на полную громкость, и хитяра группы Survivor разносилась из его ушей на всю округу. Голуби на карнизах и те подпрыгивали в такт Леше, рискуя сорваться с крыши. Леша вышагивал по-петушиному, высоко поднимая ноги, как он не ходил, наверное, лет с полутора, то есть ровно с тех пор, как научился ходить. Светлый образ Сильвестра Сталлоне в боксерских трусах явно заряжал Лешу дополнительной энергией. Мне даже показалось, что у моего хилого друга под рубашкой округлились бицепсы.

Оглушенный Леша нас не слышал, так что мы могли спокойно обсуждать его за глаза. Сема начал сомневаться, правильно ли мы все делаем. Что, в сущности, это такое – «девушка с почты». Вот он, Сема, никогда в жизни не видел на почте девушек, а только ворчащих теток, которые сумеречными тенями исчезали в недрах подсобок и каждый раз возвращались оттуда с чужой посылкой. А когда ты им пытался объяснить, что посылка чужая, уже из недр самих теток появлялся трехголовый огнедышащий дракон: одна голова текущая, и две запасные выпочковывались из плеч слева и справа. Сема переживал, а вдруг наш друг от юношеского авитаминоза влюбился в дракона.

Но когда мы открыли дверь и ступили за порог почтового отделения, все наши сомнения вмиг улетучились. В центральном окошке (по наводке от Леши, которую мы получили заранее перед выходом на дело) мы сразу разглядели прелестное юное личико. И даже если к этому прелестному юному личику снизу по какой-то фантасмагорической случайности был прилеплен все тот же дракон, это все равно был прекрасный выбор. Мы решительно двинулись к окошку, как Трус, Бывалый и Балбес в «Кавказской пленнице», в сцене на дороге.

– Здравствуйте, – начал Сема, как самый сексуальный, по его мнению, – вот он хочет с вами познакомиться.

– Да, вот он хочет, – подтвердил я и вслед за Семой ткнул пальцем в Лешу.

– Так, я не поняла, – заворковала девушка, раскрасневшись, – кто именно из вас двоих?

– Двоих?! – хором переспросили мы с Семой и посмотрели на Лешу.

Леши между нами не было.

Мы выскочили на улицу. Леша стоял в пяти метрах от почты, благополучно зависнув.

– Ну, что у тебя на этот раз? Что?! – закричал на него Сема.

– У меня батарейки сели… – трагическим голосом признался Леша.

22. Свидание вслепую для Леши Невидимки

В юности Сема пытался нас всех женить. Возможно, он чувствовал некоторую вину за свою неразборчивую личную жизнь и хотел в качестве извинений принести на алтарь Гименея наши головы.

Однажды Сема умудрился устроить свидание вслепую самому Леше Невидимке, а это по меркам нашего цирка было настоящее сальто мортале. Мы все еще шутили тогда, что в Лешином случае свидание вслепую – это завязать Леше глаза, чтобы он не испугался девушки и не убежал. В то время Леша общался с женщинами только в собственных снах, при этом мы не могли гарантировать хоть какое-нибудь сходство этих его женщин с реальными. Там, на глубине его зрачков, вполне могли водиться русалки и прочие водоплавающие феи.

Сема предупредил Лешу о свидании за неделю. Но в назначенный день у девушки что-то сорвалось.

В начале девяностых мобильных телефонов еще не было, и девушка предупредила Сему (как организатора Лешиных гастролей) лишь за час до свидания. Сема пытался дозвониться Леше домой, но тот не брал трубку. Сема отправился к нему лично, по дороге прихватив с собой меня, так как у него закралось нехорошее подозрение, что Леша решил отлинять от знакомства с девушкой, покончив жизнь самоубийством. Предположение Семы было не лишено основания: единственной уважительной причиной неявки на свидание, которую он бы принял от Леши, могла быть только его смерть. И Леша об этом знал.

На дверной звонок Леша тоже не реагировал. Сема начал нервничать и принялся стучать кулаком, а потом и ногой. Внезапно дверь распахнулась. Леша стоял перед нами в своих лучших парадных семейных трусах и в одном носке. Его волосы были мокрыми.

– Ты чего к телефону не подходишь? – спросил Сема.

– Мылся я, не слышал, – пролепетал Леша.

– Ладно, – сказал Сема примирительно, – отменяется все, не сможет она сегодня.

По лицу Леши пронесся девятибалльный шторм, погнув нос и сломав ему обе брови.

– Да вы что, придурки! – воскликнул Леша так, что мы с Семой вздрогнули. – Я же побрился!

И действительно, Леша сиял, как младенец. К сожалению, у нас не нашлось с собой подарочной ленточки, чтобы завязать ее у друга на макушке, а так бы получился настоящий подарок судьбы.

Можно предположить, что под чрезмерной эмоциональной реакцией Леши по поводу бритья он замаскировал свое разочарование из-за отмененного свидания. Но надо было знать Лешу. Больше всего на свете, даже больше комков в каше, Леша не любил бриться. Эту дурацкую присказку про то, что лучше один раз родить, чем всю жизнь бриться, придумали, конечно, те, кто ни разу не рожал, то есть мужики, такие, как наш замороченный дружок.

Фактически, за годы нашей дружбы гладко выбритым я видел Лешу лишь дважды: тогда перед несостоявшимся свиданием и несколько лет спустя на Лешиной свадьбе.

23. Судьба стучится в дверь

Лешу Невидимку трудно назвать обаятельным человеком. Но лет до сорока он был хотя бы выносим. А после стал невыносим вовсе.

После сорока Леша Невидимка начал дребезжать, как вокзальные стекла. Значение слова «брюзжание» на его примере легко объяснять детям. В какой-то момент общение с ним превратилось в прогулку по минному полю.

У Леши к его сорока годам составился приличный райдер запретных тем. Складывалось ощущение, что Леша целиком состоит из триггеров и болевых точек. Фактически, он превратился в одну большую ходячую болевую точку, в гигантскую антиэрогенную зону.

Он появлялся на дружеских вечеринках с таким прокисшим лицом, что его сразу хотелось спустить в унитаз.

Дребезжащий Леша приходил с женой Варей. Эта святая женщина с большими грустными глазами под толстыми стеклами очков добровольно взвалила на себя неблагодарную миссию модератора.

Например, кто-то в компании заводит разговор про работу. Варя делает под очками страшные глаза, и разговор замолкает. Понятное дело, тема запретная: у Леши на работе вечно что-то не ладится.

Или же поднимается тема футбола. Варя громко кашляет, что не вяжется с неприятно здоровым цветом ее лица. Тему паркуют. У любимой футбольной команды Леши как раз идет черная полоса, а как же иначе, это же Лешина любимая команда.

Дети, политика, кино, машины… С каждым припаркованным топиком Леша мрачнел все больше – прекрасный собеседник. Варя стояла на страже его душевного равновесия, в котором уже давно не мешало бы подкрутить пару болтов. Никогда не понимал профессий вроде пресс-секретаря или представителя МИДа. Но Варя раскрыла мне их высокий смысл.

…А я ведь прекрасно помню, как в свое время мы с Семой познакомили Лешу с этой самой Варей. Мы не могли иначе – мы поклялись его матушке.

Все трое в изрядном подпитии, включая непьющего Лешу, мы явились к заветному подъезду. К счастью, заветный подъезд располагался в доме прямо напротив Лешиного, и далеко ползти не пришлось. Заветным подъезд был потому, что, по нашим с Семой сведениям, именно здесь жила та самая таинственная девушка, к которой Леша уже давно неровно дышал. Настолько не ровно, что порой и вовсе забывал дышать, особенно, когда видел ее на улице из своего окна, для чего он даже, по слухам, приобрел мощный армейский бинокль и в чем никогда нам не признавался.

Громкими криками под ее окнами мы вызвали девушку на «разговор». Точно с такой же интонацией наши местные гопники выкликали антиподов на битву. Несмотря на наш грозный вид, девушка спустилась, поскольку была очень воспитанной. А может, она знала наверняка, что бояться тут нечего, разве что Бетховена с его пятой симфонией: как известно, именно так судьба стучится в дверь.

Когда потенциальная суженая появилась во дворе, Леша Невидимка, ниспосланный ей небесами по нашему ходатайству, пи́сал у дерева. Это был один из тех немногих случаев в жизни Леши, когда ему бы очень пригодилось его прозвище. Леша еще не успел закончить, а мы с Семой уже объяснили воспитанной девушке цель нашего появления у ее подъезда.

– А что он там делает? – резонно спросила будущая (и пока не подозревающая об этом) Лешина жена.

– Птичью кормушку проверяет, – выкрутился Сема, как всегда, самый трезвый из нас.

– А, – задумчиво произнесла суженая, поправив очки, – тогда он деревом промахнулся.

Мы пригляделись, покачиваясь. И хотя Семина версия была годная и даже элегантная, птичья кормушка, и правда, предательски висела на соседнем дереве…

Повезло все-таки этому дребезжащему Леше с нами, его друзьями. Колоссальную мы тогда нашли ему женщину. Да он и сам это прекрасно понимал.

Ведь единственной темой, которую он санкционировал после сорока, была тема про жен.

Во время таких разговоров Леша внезапно светлел, как небосвод на рассвете, и охотно присоединялся к беседе. Бубнил что-то нечленораздельно нежное, с редким вкраплением узнаваемых букв – типичный научный работник. И, вот чудеса, из его голоса сразу исчезало дребезжание, а щеки Леши подергивались странной судорогой, в которой даже опытный физиономист с трудом опознал бы улыбку.

И пресс-секретарь Леши впервые за весь вечер оставалась без работы.

24. Романтический полип

После женитьбы наш вечно мрачный байронический друг Леша Невидимка внезапно решил, что теперь ему есть, ради кого жить, и принялся интенсивно обследоваться.

Как-то раз я встретил его на улице. Леша направлялся делать УЗИ органов брюшной полости и предложил мне пойти с ним, поскольку ему было скучно. Я стал отнекиваться, ссылаясь на то, что УЗИ на брудершафт все равно не делают. Леша настаивал, как только он один умеет, жалобно мыча и перебирая на собеседнике пуговицы. Я сдался.

В конце концов, хорошо праздно посидеть в поликлинике, сознавая, что время твоих анализов еще не пришло. Вокруг трагически шаркают, а ты смело разглядываешь таблички на дверях кабинетов. Даже с некоторым вызовом. Леша находился на процедуре уже довольно давно, и я начал переживать, вдруг в его брюшной полости не досчитались органов.

Наконец дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Леша в сопровождении врача. Видимо, тот куда-то собирался по своим делам и вышел вместе с моим другом.

Леша сиял. Он кинулся ко мне с торжествующим хохотом.

– Представляешь, у меня в желчном пузыре полип, четыре миллиметра!

– Первый раз вижу, чтобы так радовались полипу, – удивился за Лешиной спиной доктор, – с другой стороны, ничего страшного, конечно, нет, но вот чтобы именно радоваться…

– Четыре миллиметра! – не унимался Леша. – Ровно столько же, сколько у Вари. Тютелька в тютельку!

– У меня с женой полипы одного размера! – вопил мой полоумный дружок на весь коридор.

– Молодой человек, а хотите, мы вам с женой еще и холестерин померяем? Вдруг тоже совпадет, – предложил узист.

Леша Невидимка перестал вопить и задумался. Врач махнул рукой и пошел, куда собирался.

А Леша стоял и мечтательно размышлял о холестерине.

Все-таки он был неисправимым романтиком, этот Леша, последним в городе.

25. Казус Леши

К своим не древним еще годам Леша Невидимка, что виноградная лоза, щедро оброс гроздьями разных фобий. Среди них были как распространенные (синдром навязчивых состояний), так и экзотические (стукоколесофобия).

Как-то раз Леша Невидимка стоял на пороге своего триумфа. Леша только что блестяще защитил диссертацию, и его пригласили выступить с докладом на археологическом конгрессе в Санкт-Петербурге. От триумфа моего друга отделяли только две вещи: ночь в поезде и стукоколесофобия. Стукоколесофобия – это боязнь того, что от частого стука у вагона отвалятся колеса. Леша боялся этого маловероятного сценария панически, поэтому не мог спать в поездах.

Между тем, выспаться ему было просто необходимо, как перед любым триумфом. Научная общественность Санкт-Петербурга заказывала энергичного юношу, а не сомнамбулическую муху. Так рассуждала Варя, Лешина жена, деятельная девушка, крепко обрамлявшая этот бриллиант. Она же выкупила мужу целое купе СВ в «Красной стреле», чтобы никакие попутчики не отвлекали Лешу от сна. Варя происходила из богатого и в чем-то даже княжеского рода, поэтому могла позволить себе выкупить и весь поезд целиком (как советовал ей капиталист отец), если бы не считала такой поступок барством (в отличие от капиталиста отца).

– Я незримо буду там, в поезде, рядом с тобой, на свободном месте, – напутствовала Лешу Варя в романтическом духе.

Казалось бы, если проблема – в хорошем сне, то приезжай ты на день раньше и спокойно отсыпайся в гостинице. Но тут в дело вмешивалась еще одна фобия Леши Невидимки – однодневного ожидания. Леша не умел ждать и от любого ожидания покрывался нетерпеливыми мурашками размером с орех.

В вагоне СВ Леше понравилось. На столике его ждали сок, вода, цветы в вазочке, свежие (как минимум, по запаху) газеты. Также ему бесплатно полагался дорожный набор: одноразовые тапочки, зубная щетка и паста, а также рожок для обуви. Юная проводница, по слишком добрым глазам которой угадывалось, что это ее первый рейс, сообщила Леше и вовсе грандиозную новость: в стоимость его билета входил ужин. Девушка предложила на выбор рыбу или мясо. Пока Леша думал, неоперившаяся железнодорожница пошутила (точно первый рейс), что ему можно и то, и другое, так как оба места им выкуплены. Она не знала, что Леша Невидимка был незаконнорожденным сыном Джо Триббиани из сериала «Друзья», и в его присутствии едой не шутили. В итоге Леша, сам будучи по мнению некоторых злопыхателей ни рыба, ни мясо, действительно заказал и рыбу, и мясо.

Проглотив рыбу, мясо, две чашки чая, сок, воду и пощадив только цветы в вазочке, Леша благополучно лег спать.

Вечность, о которой мечтают многие, это на самом деле однообразие и скука. Леша знал это на собственном горьком опыте: вечность регулярно случалась с ним в поездах между двумя и четырьмя часами ночи. Он лежал с открытыми газами и репетировал труп. Колеса стучали под ним в тахикардии, нестабильные, ненадежные.

Поезд, этот гигантский металлический червяк, никак не давал ему заснуть. Сначала стакан зашелся истерикой в подстаканнике. Потом Леше почудилось, будто его жена, и правда, лежит в купе рядом с ним, как она и завещала на прощание, и традиционно похрапывает (за ней, княжеской дочкой, водились привычки простолюдинов). Затем в купе сквозь неплотно задвинутые шторки проник глупый свет и в панике заметался по стенам. И в заключение рыба и мясо, не предназначенные друг другу, встретились у Леши в желудке. Он вертелся на вертеле над костром бессонницы, и в его голову бодрым дятлом долбилась одна единственная мысль «заснуть, заснуть…»

Утром юная девушка, дебютантка железнодорожница, застала в купе Леши Невидимки постапокалиптическую картину.

Девушке элементарно не повезло: она не должна была попасть в купе Леши и увидеть все это, ведь на ночь он свое купе запер. Правда, Леша запер купе под диктовку синдрома навязчивых состояний, то есть запер, отпер, запер, отпер, то есть все-таки не запер.

Юная проводница открыла запертую по версии Леши дверь купе, чтобы дежурно разбудить Лешу за полчаса до прибытия. Следом за дверью она вынужденно открыла и рот.

Два стакана (отдельно от подстаканников), бутылки из-под сока и воды, цветы в вазочке (отдельно от вазочки) и две тарелки от ужина были аккуратно расставлены в ряд на полу и не просто расставлены, а переложены полотенцами, простынями и подушками. С занавески свисали лохмотья газет, передовицами долу.

Леша Невидимка лежал перпендикулярно купе сразу на двух полках, как иллюзионист. Он страшно храпел. На его уши были надеты одноразовые тапочки. На столе стояла недопитая бутылка. Сока. То есть пассажир проделал все это по трезвой лавочке. Юной проводнице предстояло с этим жить всю ее оставшуюся жизнь.

Юная проводница не могла видеть только одного, впрочем, к счастью для нее: Лешину жену Варю, незримо растянувшуюся рядом с ним перпендикулярно купе.

26. Медицина бессильна

Леша Невидимка позвонил в час ночи. Я не испугался. В другом случае обязательно бы испугался, но это же Леша. Однажды он разбудил меня, чтобы спросить, где луна.

– Все. Вари больше нет, – сказал Леша.

– Посадил ее на поезд?

– Да. Час назад.

– Надолго она в командировку?

– Очень. До воскресенья.

– Ну и ложись, завтра будешь праздновать.

Леша тяжело вздохнул. Шутка не прошла.

– Я по ней не скучаю, – признался он.

– Леша, она уехала час назад.

– Не пытаюсь вспомнить ее походку, улыбку, как она окидывает волосы со лба. Ты случайно не помнишь, как она откидывает волосы со лба?

– С этим не помогу, извини.

– А если поезд уже всмятку, а мне все равно? Помнишь, у Ахматовой, когда состав на скользком склоне…

– Я знаю это стихотворение, оно длинное, не надо.

– Слушай, а я ведь ее практически забыл. Что я за муж такой? Барабан, пустышка.

– Ты не барабан.

– Может, мне на ее фотографию посмотреть, как думаешь?

На этом и сошлись, закончив разговор.

Через час меня снова разбудил звонок.

– Я так соскучился по ней!

– Леша, она уехала два часа назад.

– Я сейчас смотрю на ее фотографию и вспоминаю ее походку, улыбку, как она откидывает волосы со лба…

Почему каждая любовь напоминает медицинский случай?

27. Старик

Мы так давно дружим, что порой друг друга не замечаем, не говоря уже о том, чтобы стесняться.

Как-то раз жена Леши Невидимки решила немножко полечить его прямо при нас с Семой. Началось с признания про рубашку.

– Терпеть не могу рубашки, – признался Леша, – они меня старят.

– Старят они его… Знаете, что его на самом деле старит? – спросила Варя почему-то у нас с Семой, как будто мы были признанными экспертами по Лешиному старению. – Моего мужа старит его лицо.

Леша попытался что-то сделать со своим лицом, но было уже поздно.

– Вот у Семы лицо: до сих пор как попка младенца. – Сема сделал вид, что это комплимент. – А у моего? Позавчерашнее оливье. Ты когда последний раз улыбался, муж? Ты даже «да» на нашей свадьбе произносил с таким видом, словно просился в туалет.

Леша привык не ждать письменных инструкций от жены и улыбнулся.

– О, нет! – воскликнул Сема. – Срочно улыбнись обратно! И соглашайся на рубашку, старик.

Судя по всему, на этот раз «старик» в Семиных устах было не фигурой речи.

28. Геология брака

Спустя много лет после горластой юности в нашем дворе собрались трое: Сема, Леша Невидимка и я.

Никто из нас уже давно не жил здесь. После сорока ностальгия становится хроническим заболеванием: мы собрались просто постоять на месте Большого Взрыва, разбросавшего нас по жизни. Достали пиво (безалкогольное), воблу. Газеты под рукой не нашлось, зато нашелся «Men's Health». Вобла на мужском глянце испуганно озиралась по сторонам, не понимая, где это она очутилась. Но еще больше она испугалась при виде безалкогольного пива.

О чем могут беседовать трое сорокалетних женатых мужчин под безалкогольное пиво? Все равно о них, о женщинах. В тот момент во дворе собрались три выдающиеся школы пикапа: блестящий хромированный пикап (Сема), ржавый пикап с пробегом (я) и пикап на свалке (Леша Невидимка).

Так что мы с Лешей, затаив дыхание, слушали поручика Сему, периодически вставляя в его «Сагу о Форсайтах» свои собственные пикантные истории с девочками, которые у меня были датированы начальной школой, а у Леши так и вовсе – детским садом. Наконец Сема хронологически добрался до своего брака, забуксовал, скуксился и будто бы уткнулся головой в руль, как дальнобойщик в конце дальнего рейса. На жене все его счетчики обнулились, и все истории моментально закончились.

– Выбирал-выбирал, выбирал-выбирал, а в результате не заметил, как меня самого выбрали, упаковали и унесли. А я ведь был последний экземпляр, с витрины! – закончил Сема.

Леша Невидимка как-то странно тряхнул головой и сказал:

– Жен не выбирают.

И так героически, по-пионерски он это произнес, точно гвоздь вбил. Мы с Семой прыснули. Даже у давно неживой воблы полезли на лоб глаза.

– Как это не выбирают, Леха? – удивился Сема. – Их что, прямо в колыбель к нам кладут, этих жен, еще в роддоме, для полного комплекта, так, что ли?

– Я имел в виду: жен выбирают, но когда выбирают, уже не выбирают.

И глаза нашего плюшевого друга на мгновение блеснули сталью: не Чебурашка, а Че Гевара.

На этот раз мы с Семой не рассмеялись. Напротив, каждый задумался о чем-то своем. Не знаю, о чем замолчал тогда Сема. Я – вот об этом.

«Жен не выбирают» железнее всяких клятв. Это такое единственно-правильное мужское отношение к своей женщине, которую ты выбрал, это уважение к собственному выбору, потому что твой выбор чего-то стоит. И это не про обреченность кота, кастрированного бытом, не про безысходность огурца, закатанного в банку. Наоборот, это про оптимизм.

«Жен не выбирают» – это про мускулистую надежду первых золотоискателей Юкона, которые ставят свою палатку именно на этом куске большой земли с уверенностью искать именно здесь.

«Жен не выбирают» – это всегда про награду. Ведь если мужчина готов ждать, трудиться и копать достаточно глубоко, рано или поздно он обязательно найдет золото.

Глава 16. Неизлечимо женат

1. Преступление века

Оперуполномоченный Сироткин хотел сплюнуть, но вспомнил, что он у себя в кабинете. Опять диктовать этим потерпевшим, двух слов связать не могут.

– Так и пишите, женщина, чего вы стесняетесь: неизвестный мужчина подошел ко мне на улице и поцеловал. На какой улице поцеловал, адрес точный пишите, куда именно поцеловал, тоже укажите. Что значит «примерно»? Вы что, не помните, куда он вас поцеловал?

– Я помню, – сказал неизвестный мужчина, сидевший на стуле у двери.

– С вами, гражданин, разговор будет отдельный, – осадил его Сироткин, – помнит он.

Потерпевшая посмотрела на неизвестного мужчину на стуле. Она тяжело дышала. От возмущения, решил Сироткин.

– Женщина, вы не отвлекайтесь, пишите, – напутствовал он ее.

За сегодня одно разбойное, две кражи зеркал, легкие телесные и теперь вот это, видимо, за хулиганку пойдет. Писанины не оберешься. Что за день, и еще даже не выходные.

Дверь открылась, и на пороге возник грузный здоровяк с навеки уставшим лицом. Сироткин непроизвольно приподнялся, поприветствовал начальника языком тела.

Майор застыл в дверях и зычно гаркнул:

– Агафоновы, мать вашу! Опять вы здесь?

– Игорь Петрович, вы что, их знаете? – обрадовался Сироткин. – А то я еще личности не установил.

– Да как же их не знать, когда это придурки Агафоновы, а в миру муж и жена.

– Как муж и жена?… – не понял Сироткин.

– Как-как, десять лет уж, как муж и жена. У них, видите ли, кризис брака, они, понимаешь, сексуальные игры при помощи органов правопорядка устраивают, интимную жизнь налаживают. Так ведь, Агафонова?

Потерпевшая, то есть бывшая потерпевшая, довольно раскраснелась.

– Так они это все подстроили? Поцелуй на улице, вызов наряда, и сейчас тут выеживаются? – затараторил Сироткин.

– Тебе еще повезло, Сироткин, – ответил майор, – в прошлый раз я их лично оформлял, и они мне чуть прямо здесь в кабинете первую брачную ночь не устроили.

– Вы бы, граждане, кассеты себе там какие-нибудь прикупили, что ли… – не зная, что сказать при начальстве, посоветовал Сироткин.

– Кассеты сейчас уже не выпускают… – впервые подал со своего стула голос неизвестный мужчина Агафонов и страстно посмотрел на бывшую потерпевшую.

2. Веселые картинки

У меня с Семой есть секретный чатик в WhatsApp, где мы делимся друг с другом… эх, подержать бы интригу, но в моем случае любая интрига лопается с элегантностью резинки от трусов… веселыми картинками, которые находим в Интернете.

Некоторые картинки, и правда, веселые, и однажды я решил поделиться этим весельем с женой. Пишу ей в тот же WhatsApp:

– А давай я тебе сюда буду слать разные веселые картинки?

Через довольно длительную паузу приходит ответ:

– Муж, ты чего, рехнулся? Мы с тобой эту стадию прошли десять лет назад.

3. Неизлечимо женат

Голова мужчины – это чердак, населенный Карлсонами.

Однажды в поезде мне в попутчицы досталась красивая девушка. Это было двухместное купе СВ, и загородиться от ее красоты другими пассажирами не представлялось возможным. Всю дорогу я параллельно вел с девушкой два диалога. Один, непринужденный, устно. Второй, драматический, про себя.

– Вы по делам? – спросил я ее.

– Да, по работе, – ответила она.

– А я жену и ребенка из деревни забирать.

Это устно. А вот что про себя:

«Зачем я ей сразу сказал про жену и ребенка? Вдруг она подумает, будто я таким образом бесцеремонно даю ей понять, что не буду к ней приставать? Что она не в моем вкусе? И она обидится. Может, мне исправиться и сказать ей, что, если бы не жена, я бы к вам обязательно поприставал?»

Ладно.

Вроде попутчица не выглядела сильно обиженной, что я просто беседую, а не пристаю. Я немного успокоился.

– Если вам нужно переодеться, давайте я выйду, – предложил я ей.

– Не нужно, спасибо, я найду возможность переодеться, – ответила девушка.

Внутри у меня громыхнул маленький атомный взрыв. И понеслась вода по канализации.

«Что это, мать его, значит, найду возможность переодеться? Где найдет? Здесь, в купе, при мне? На что это она намекает? Может, еще раз про жену и ребенка ввернуть? А собственно, чего я разнервничался? Она же ничего конкретного не предлагает. Да и не раздевается даже. Пока только угрожает».

И тут случилось совсем страшное.

Попутчица внезапно достала из чемодана бутылку вина и предложила мне выпить. Говорит, ей коллеги в дорогу дали. Не выбрасывать же.

«Да нет уж, лучше выброси. В унитаз лучше, зараза, вылей, чем мне такое предлагать».

Это все не устно, конечно, а про себя.

– А я вот совсем не пью. Закодирован.

Это уже вслух.

«Зачем я ей соврал? Я, и правда, совсем не пью, но не закодирован же. К чему такой перебор? Теперь она точно решит, что я нагло отказываюсь к ней приставать».

– Но я не какой-то хронический, вы не подумайте. Я футболом занимаюсь.

«Мать моя женщина, а это зачем я сказал? Сейчас она вообразит, что я намекаю на свою прекрасную физическую форму и красивое тело. И вся моя предыдущая работа – насмарку».

Всю ночь я не спал.

Бодрствовал на тот случай, если моя прекрасная попутчица не совладает со своими страстями. Чтобы выдать ей все разом, когда она потянется через купе к прекрасному: что я алкоголик-футболист, который едет за женой и ребенком.

Как же я все-таки безнадежно, неизлечимо женат…

4. Слушая наше дыхание

Хобби моей жены звучит как заболевание – скрапбукинг. Чтобы уравновесить ее на весах семейной гармонии, мне пришлось бы заняться чем-то не менее ужасным на слух – керлингом, например.

Хобби жены хоть и модное, но в хозяйстве крайне бесполезное: какой прок от красивых фотоальбомов с рюшами? У нас и фотографий-то столько нет, а Артем постоянно фотографируется с двумя ладошками на лице – фирменный стиль. Лучше бы уж жена самогон гнала.

Процесс этот творческий. Имеется в виду не гон самогона, а скрапбукинг. Как у всякого творчества, тут есть свои муки. В такие минуты жену лучше не тревожить. А я однажды потревожил. Не подозревая, что у нее муки. Без творчества.

Я зашел в комнату, где жена занималась скрапбукингом, и скромно присел на стульчик, чтобы побыть с ней рядом. Такая вот милота. И даже немножко идиллия.

– Уходи, – сказала жена.

– Я пришел просто побыть с тобой рядом, – признался я дрожащим голосом сквозь подступившие от милоты слезы, – я не помешаю, я тихонько.

– Уходи, – повторила жена более настойчиво, – ты будешь дышать.

Чем дольше двое живут вместе, тем оригинальнее они начинают мешать друг другу.

5. Шоу «Голос»

Возвращаясь как-то раз зимним вечером с работы, я зашел в лифт своего дома на первом этаже. Нажал нужную кнопку, оптимистично уставился в пол и поехал наверх.

Внезапно я услышал женский голос:

– Ты наконец разобрался с батареями? Холодно же!

Это был почти фрагмент фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе». Только без ненависти. И без Лас-Вегаса. Один страх. Словом, я страшно испугался.

Дело в том, что всю последнюю неделю моя жена, с систематичностью незакрытого на кухне крана, капала мне на мозг про холодные батареи в нашей квартире, с которыми я должен разобраться. Как разобраться, возражал я ей, залить в них тепло моей души? Но сарказм не действовал. Очевидно, она намекала на вызов слесаря.

И тут этот голос. Отчетливый, как наяву.

Прекрасно, решил я, вот мы с женой и долюбили друг друга до шизофрении. Теперь ее голос будет вечно звучать в моей голове.

– Я разберусь с батареями! Обещаю! – снова услышал я отчетливо, как наяву.

Еще лучше. Оказывается, я умею разговаривать с голосами в голове, не открывая рта. Это прошивка 11.1. Санитарам понравится.

– Дорогая, я правда разберусь, не волнуйся!

Дорогая? Я так свою жену отродясь не называю. Для меня «дорогая» из того же филологического ада, что и «супруга».

Я поднял с пола глаза. В смысле, не свои глаза с пола поднял, не то чтобы они вытекли у меня от стресса, а взгляд поднял с пола, так точнее.

Рядом стояла пара – мужчина и женщина.

Из-за усталости и общего авитаминоза я не заметил, как эти двое зашли в лифт следом за мной. Лифт был грузовым, огромным, я сразу заныкался в дальний угол, поэтому не сразу обнаружил их присутствие.

Знаешь что, мироздание, ты – знатный тролль, подумал я тогда. Посадить со мной в лифт семейную чету со схожими бытовыми проблемами (что неудивительно, в одном доме живем), это сильный ход.

Выйдя из лифта, я еще некоторое время стоял на лестничной клетке перед своей квартирой и прислушивался. В мусоропроводе традиционно бесчинствовал вечерний мусор. Голосов не было.

6. Выход в свет

Чем дольше я был женат, тем реже выходил из дома. Не то чтобы жена заперла меня изнутри и сломала в замке ключ. Просто выходить из дома как-то сразу стало незачем.

Но однажды я очутился в шумной компании. Причем без жены. Она отпустила меня попастись. Первые полчаса я как будто чувствовал натяжение невидимого поводка, а потом внезапно отпустило. И я заблистал, как сковородка после чистящего средства.

Девушки, присутствовавшие на той вечеринке, постепенно окружили меня, я балагурил и доминировал. Все хохотали. Я довел милых дам до такой степени экзальтации, что мог бы произнести «вечереет», и они задохнулись бы от смеха. И тут я сказал, что Джуд Лоу обычный.

Вокруг мгновенно образовался вакуум. Как будто меня только что объявили в розыск по центральному телевидению. Как будто я вдруг вытащил из-под стола ноги в сандалиях поверх красных носков. Женщины разбрелись от меня прочь, кто куда. На другом конце длинного дивана остался сидеть только один печальный паренек.

– Браво, – сказал он мне невесело, – welcome to the club.

– В какой клуб? – переспросил я.

– Полчаса назад я сказал им, что Том Харди страшный.

7. Режиссер на премьере

Всю жизнь я был человеком, который крутил в сельском клубе кино. Фигурально выражаясь.

Сначала я приносил фильмы на видеокассетах, потом на дисках, теперь же беру буквально из воздуха, в онлайн-кинотеатрах.

Я всегда отвечал за семейный просмотр и подбирал репертуар. Это была моя фишка, моя тема. Но вместе с радостью кинематографа я нес близким и боль. Дело в том, что на этих просмотрах я вел себя как режиссер на премьере: прислушивался к шорохам, шепоту, покашливаниям…

Первое время страдали мои родители.

– Мама, ты зачем встаешь?

– Я только за чаем, не ставь на паузу.

– Да как не ставь, сейчас же та самая сцена будет!

– Папа, ты почему так странно дышишь? У тебя что, глаза закрыты? Ты спишь???

– Просто я так редко моргаю, сынок, не волнуйся.

Затем настал черед жены. Тут все оказалось сложнее. Ведь родители были в некотором смысле виноваты, что я такой получился, поэтому они стоически меня терпели. А для жены я сущность нажитая, приобретенная, как вирус, поэтому с моими тараканами она особо не церемонится: чуть что – сразу за дихлофос. Так что с ее специфическими вкусами я вынужден считаться: жена любит триллеры, но только чтобы без убийств. Причем все существующее в этом странном поджанре она уже благополучно отсмотрела до меня, все два фильма. И подобрать ее что-то новое практически невозможно. Удается примерно раз в год.

Однажды я наткнулся на очередной детектив без трупов, новинка, с пылу с жару. Договорился с женой о просмотре на вечер, заранее купил в онлайн-кинотеатре кино, пришел с работы с чипсами и попкорном, уложил ребенка за рекордные три минуты, одновременно спев ему колыбельную, рассказав историю на ночь и сплясав, и вот наконец мы с женой удобно расположились на диване перед манящим в полумраке экраном. Рядом пристроился кот.

Заиграла заставка кинокомпании (мое любимое место в любом кино). Жена неосторожно пошевелилась.

– Куда это ты собралась? – зашипел я. – Смотри внимательно. Там с первых секунд интрига.

– Да успокойся ты, кота взяла погладить.

Заставка закончилась. Кот заурчал. Я тоже. Еще бы – первый совместный просмотр за год. Снова знакомое приятное покалывание в пальцах, как будто я режиссер на премьере. На экране на крупном плане появилось лицо известного актера.

– А, я видела этот фильм, – сказала жена, встала и вышла из гостиной.

Я сидел раздавленный. Точнее, почти лежал, как камбала. Недоглаженный кот в нерешительности стоял посреди комнаты, гадая, что ему дальше делать.

– И ты тоже вали, – сказал я ему.

Потом тяжело вздохнул и в сотый раз начал смотреть «Друзей», заедая стресс попкорном сразу из двух стаканчиков.

8. Сафари

Я ехал в метро и занимался очень важным делом – закрывал в телефоне бесконечные вкладки Safari. В этот момент поступил входящий звонок от жены, и я по инерции разудалым пальцем нажал отбой.

Жена тут же перезвонила и спросила, чего это я сбрасываю. А я ответил, что она не туда попала, под «не туда» подразумевая вкладки Safari, между которыми и вклинился ее звонок.

То есть, если опустить весь этот мелкий планктон деталей, получается, на надцатом году брака я сказал жене в лицо, что она не туда попала.

Хорошо еще, что после этого я не повесил трубку. Представляю, какое бы тогда началось сафари. Со мной в роли убегающей антилопы.

9. Рабыня Изаура

Читать в транспорте я не могу: чем лучше книжка, тем шире зазор с реальностью и тем дольше возвращаться со страницы в вагон. Поэтому я читаю переписку в чужих мобильных телефонах, элегантно пристроившись сзади.

Какой невоспитанный молодой человек, скажет среднестатистическая бабушка. На себя посмотрите, отвечу я среднестатистической бабушке, а вы-то сами что делаете, когда обсуждаете всех и вся на своих лавочках: я заглядываю всего лишь в чей-то телефон, а вы – сразу в чью-то жизнь. Хотя о чем это я вообще?… Сейчас и лавочек уже нигде не осталось, да и я давно не молодой человек…

В мобильных телефонах у людей, за которыми я подглядываю, обычно одно и то же: новости, фото, фильмы, игры, музыка. Но порой в мобильных телефонах – страсти роковые. Нам со стороны кажется, что человек рубится в Candy crush, а у него в смартфоне от судеб защиты нет.

Однажды я подсмотрел кое-что на свою голову. Словно меня засунули в латиноамериканский сериал, вживую, в полный рост. Я стоял за женщиной средних лет, в телефоне которой был открыт WhatsApp.

– Где сейчас твой муж? – писала женщина кому-то.

– На работе, – отвечал кто-то.

– А ты уверена? Уверена??? Я бы на твоем месте ему прямо сейчас позвонила!

Мать и дочь? Подруги? Свекровь и невестка? Ну нет, последнее для латиноамериканского сериала – перебор, это уже HBO какое-то.

В сообщении той женщины меня особенно взбудоражили три вопросительных знака. Если один вопросительный знак – просто сомнение, два – легкая паника, то три вопросительных знака подряд, дышащих друг другу в затылок, – пожарная сирена.

Я открыл свой WhatsАpp и еще раз перечитал последнее сообщение от жены.

«Купи батон белого».

Как же все в жизни относительно. У одних – торнадо в обнимку с вулканом и «Рабыня Изаура», в то время как у других – полный штиль и батон белого.

10. Проблема лишнего веса

Многие современные пары переживают из-за проблемы лишнего веса.

Я хотел бы поделиться лайфхаком, как перестать беспокоиться: при измерении веса не используйте весов – используйте близких.

– Слушай, посмотри, я не потолстел случайно? – периодически спрашиваю я жену.

– Нет, все хорошо, – отвечает, – а я?

– Нет, все отлично.

И два довольных колобка катятся к холодильнику.

11. Монтировка

Утром 31 декабря в нашем подъезде заклинило входную дверь. Магнитные держатели намертво примерзли друг к другу, так что кодовый замок не срабатывал. Видимо, какой-то сосед-мизантроп написал Дедушке Морозу письмо с соответствующим новогодним пожеланием, и Дедушка пошел маньяку навстречу.

В подъезде скопилось с десяток озадаченных жильцов. Каждый вновь подходивший мужик считал своим долгом взять дверь на абордаж. Кто рукой, кто ногой. Те, кто ногой, судя по характерным конвульсиям, вспоминали фильмы с Майклом Дудикоффом, но это им не помогало. Дверь обижалась и только еще больше замыкалась в себе. Она явно не собиралась выпускать людей наружу за горошком и батоном белого. Недорезанное оливье томилось в холодильниках, тоскуя по колбасе.

В диспетчерскую позвонили уже трижды и поругались с диспетчером четырежды (один абонент дважды). Кто-то тут же в подъезде калякал кляузу мэру, другой – пост в фейсбук. Можно представить себе градус напряжения в подъезде, если учесть, что пост в фейсбук калякал не я.

Меня местные жители списали со счетов сразу. Во-первых, я был в очках. Во-вторых, в руках я держал книгу. Во взгляде некоторых сограждан довольно четко читалось: ишь ты, книга, он бы еще голый из дома вышел. Человек в очках и с книгой для заклинившей двери не опасен: таким даже вышибить ее не получится – кость хлипкая.

Мы с женой и Артемом собирались погулять в парке, надышаться воздухом уходящего года. Мало ли, что будет с воздухом в следующем: московский НПЗ нестабилен. Жена грустила, Артем играл с мусоропроводом.

– Я сейчас, – сказал я им и поднялся обратно в квартиру.

Вернулся я с монтировкой. Завидев меня с монтировкой, толпа почтительно расступилась. Почтительно – не совсем точное слово. Цезаря в Риме после победы над Галлией встречали с меньшим триумфом.

Я довольно расплывчато представлял, что буду делать с этим загадочным металлическим предметом, который я однажды по ошибке купил в хозяйственном магазине, перепутав его с рожком для обуви. Но монтировка в руках прибавляет уверенности. Когда я подошел к заклинившей двери, впервые за сорок лет во мне шевельнулись какие-то до поры невостребованные, задвинутые комодом интеллигентности, суровые бородатые гены. Я подцепил монтировкой магнитные пластины, резко дернул, и дверь открылась. Часть жителей целовала меня в книгу, остальные – в очки.

Жена не произнесла ни слова. Ни когда мы выходили из поверженного мной подъезда, ни после, когда садились в машину. Я был уверен: подбирает эпитеты. Я ожидал чего-то в диапазоне от «мы с тобою лишь два отголоска: ты затихнул, и я замолчу» до «ты со мной приключился, словно шторм с кораблем». Жена кашлянула. Я понял, что она готова, и перестроился в правый ряд, на случай, если вдруг не справлюсь с управлением от чувств-с.

– А где ты взял монтировку? С рожком для обуви перепутал? – спросила жена.

12. Восьмое марта

Жена не любит сюрпризов. Терпеть их не может. Да, иногда так говорят, втайне надеясь на сюрприз. Но здесь – чистая органика. Я проверял, делая внезапные презенты: действительно не любит.

Так что неудивительно, что как-то раз 8 марта мы с женой оказались в магазине автозапчастей. Мне что-то понадобилось для машины. В магазине, помимо нас, была еще одна пара, в классическом восьмимартовском антураже: он пьяный, она с тремя гвоздиками.

Вдобавок к запчастям я решил прикупить «незамерзайку». Март в России – это такой весенний месяц, когда без «незамерзайки» никак. Главное в ней, конечно же, запах, это подтвердит любая женщина. Жена долго нюхала открытые пробники (пробник «незамерзайки» – когда наш мужской мир успел так мимикрировать?) и наконец остановилась на синеватой жидкости с таким же синеватым запахом, который на мой нюх мало чем отличался от соседнего желтоватого. Я оплатил «незамерзайку» на кассе и пошутил, обращаясь к жене:

– Вот тебе отличный подарок на 8 марта. Только слишком часто не нюхай, а то опьянеешь.

И в этот момент затылком я совершенно отчетливо ощутил, как кто-то всадил мне туда холодную пулю взгляда. Я обернулся.

Возле секции автомобильных ковриков стояла та самая женщина с тремя гвоздиками и пилила меня двуручной пилой. В ее глазах явно читалось «вот же придурок!»: так она оценила мою репризу про «незамерзайку» в качестве подарка на 8 марта. А еще далее в ее глазах читалось, не менее красноречиво: «Не то, что мой!»

Подумав это, женщина крепко сжала в руках три гвоздики, словно пытаясь их придушить.

Я не обиделся. Напротив, я даже обрадовался, что выступил тем фоном, на котором ее мужчина смог выглядеть героем дня.

13. Браки на небесах

Я заказал Артему разное в интернет-магазине игрушек. Заказ доставили мне на работу. Я принял его, расписался. Когда я поднялся к себе и открыл коробку, то понял, что заказ не мой. Доставка ошиблась.

Я связался со службой поддержки. Выяснилось, что в тот день в наш бизнес-центр у них было две доставки (в разные организации на разные этажи), и их благополучно перепутали. В службе поддержки меня попросили проверить, что написано на обратной стороне моей коробки. Я проверил. Там было написано «Валентина Серова». За сорок лет меня так еще никто не называл.

Служба поддержки, с нашего взаимного согласия, соединила нас с Валентиной Серовой по телефону. И уже через десять минут мы с ней встретились в фойе бизнес-центра и обменялись перепутанными посылками.

Что я хочу сказать тебе, Амур, слышишь, ты, который приставлен ко мне блюсти мои романтические интересы, да, ты-ты, придурок. Всю мою жизнь ты лажал. В двухместные купе ты подселял ко мне алкашей. Ошибались номером и звонили на мой телефон алкаши. На фитнесе я помогал подержать штангу алкашам (и чего их вообще занесло на фитнес?). Даже во время первого свидания с моей будущей женой ты, падла, дрых, и прозевал пожар на кухне, из-за которого мы были вынуждены продолжить свидание на улице, как пионэры. Только каким-то чудом, которое было явно не твоих рук дело, мы с ней потом все-таки поженились. Так и вижу тебя, жирного, кудрявого, у телевизора с пивом и чипсами. Лук с тупыми, как ты сам, стрелами давно пылится в углу, а по твоему телику показывают даже не мелодрамы – нет! – дурацкие боевики.

И вот наконец, ты сподобился, божок недоделанный, – свел меня с Валентиной Серовой с другого этажа бизнес-центра. И, какой же мерзкий тролль, ведь воспользовался именем моей любимой советской актрисы, по которой я в свое время сходил с ума, рыдая над «Сердцами четырех».

Ну, и чего ты добился, тупица? Не надо чесать свой пивной живот, в глаза смотреть! У меня ребенок, и у нее двое. У меня в коробке Робокар Полли, и у нее «жирафики-кукольный театр-буратино». Я женат, и она замужем. И вот стоим мы с Валентиной Серовой напротив друг друга, сведенные твоим маразмом, и глупо моргаем.

А ведь наверняка не этому тебя в свое время учила твоя начальница Афродита, ой, не этому. Уж точно не «жирафику-кукольному театру-буратино».

14. Почему женщины убивают

В сериале «Почему женщины убивают» есть сцена: муж постукивает по своей чашке пальцем, чтобы жена принесла ему еще кофе.

Сема, смотревший этот сериал, рассказал мне, что он тоже решил попробовать, как тот муж: постучал по чашке однажды за завтраком. Звук вышел довольно тихим, не как в сериале, у нас же ни у кого звукооператоров нет. Так что Семина жена не услышала. Тогда Сема постучал по чашке вилкой. На этот раз Аня услышала, посмотрела на него и сказала:

– Тост хочешь произнести? Давай, жги.

А я вот со своей женой даже экспериментировать не буду. Я, в отличие от Семы, обратил внимание на то, как называется сериал.

15. Сапфировая свадьба

У моих родителей сапфировая свадьба – сорок пять лет.

Неужели мы с женой проживем вместе столько же?

Бедная, бедная женщина…

16. Клапаны сердца

Андрей Сергеевич смотрел в окно на свою любимую ворону. Скорее всего, это была какая-то другая ворона, то есть логично предположить, что вороны на ветке перед окном квартиры постоянно менялись, но Андрею Сергеевичу нравилось думать, будто это одна и та же ворона. Его любимая.

Нина Аркадьевна сидела в кресле и вязала. Все начиналось как шарф, незаметно переросло в свитер, а теперь грозило закончиться кардиганом едва ли не в пол.

– Пятьдесят лет вместе, пятьдесят лет, – причитала Нина Аркадьевна, – какие-то нереальные цифры. Как мы прожили с тобой столько, Андрюша? Как ты думаешь? В чем наш секрет? Ты мне поначалу не очень-то и понравился. Эти бакенбарды твои, как у Бенкендорфа. Мама моя тогда так и сказала: ты что, дурочка, у него же бакенбарды. И крови у меня ты попил порядочно. В НИИ своем сидел столько лет, пока тебе потолок на башку не рухнул от ветхости. Все уже давно ушли в дворники, а ты дожидался этого потолка. Герой, герой. И с детьми ты особенно не занимался, так, раз в год пьяный придешь, улыбнешься, подарки подаришь, как Дед Мороз. И музеи ты терпеть не можешь, стоя спишь, вечно я с Любовь Моисевной ходила, будто мой муж – Любовь Моисевна. Торчишь у своего телика целыми днями, будто твоя жена – Соловьев этот. Пятьдесят лет тебе под хвост, надо было мне за Парамонова выходить, Парамонов пять лет как помер, я бы уже пять лет как отмучилась, придурок ты все-таки, Андрюша, как есть придурок.

– А? Ты что-то спросила, Ниночка?

Ворона только что улетела, и вдоволь наобщавшийся с птицей Андрей Сергеевич теперь мог уделить время жене…

В браке важна правильная работа клапанов: когда кто-то из двоих собирается выпустить пар, клапан на стороне другого должен быть закрыт.

Клапаны. Вот в чем ваш секрет, Нина Аркадьевна.

17. Сходить налево

Я спускался в лифте вместе с пожилой парой из нашего дома. Есть такие пары: на вид каждому лет восемьдесят, из которых по ощущениям они прожили вместе все девяносто. То есть некоторые жены уже рождаются замужем за своими мужьями и наоборот.

Как и полагается старичкам, прожившим вместе девяносто лет из восьмидесяти возможных, они ругались. Старички думали, что делают это тихо и незаметно, но в силу возраста их регулятор громкости не то чтобы барахлил – напрочь сломался, поэтому я слышал все вплоть до мыслей.

Старушка предлагала старичку свою трактовку маршрута до «Пятерочки», которая располагалась фактически напротив нашего дома (в старости даже обыкновенный вынос мусора – целая войсковая операция), а старичок ей интеллигентно возражал, утверждая, что в таком случае он «на фиг» никуда не пойдет.

– А я говорю, обойдем трансформаторную будку справа! – настаивала старушка.

– А я говорю, обойдем слева! – не соглашался старичок.

Наконец старушка не на шутку раскипятилась и, уже не стесняясь каких-то там лысых дядек в лифте, громогласно объявила:

– Ванечка, если ты будешь такой упрямый, у нас с тобой вряд ли что-то получится!

Это было так мило, особенно на фоне десятка внуков и доброй сотни правнуков, которых я часто видел с ними на нашей детской площадке.

Ванечка как-то сразу посерьезнел, призадумался о чем-то, немножко пошамкал губами и сказал:

– Ладно, справа обойдем.

18. Пастор Шлаг

Родители Семы ровесники, но папа выглядит значительно старше мамы. В какой-то момент он сдал и словно скатился в старость, а она осталась в свете софитов.

Я заметил это на Семином дне рождения, когда его родители вальсировали. Не папа вел маму, а наоборот: мама будто переставляла с места на место старый комод, но элегантно, с легкостью.

Сема сидел рядом со мной и, видимо, подумал о том же.

– Тяжеловат стал отец, – сказал он.

Я дал ему помолчать, зная, что друг продолжит.

– Я маму недавно спросил, – продолжил Сема, – не раздражает ли ее отец. Ну, например, когда она смотрит ему вслед и видит, как тяжело он ходит. Она-то до сих пор порхает балериной, ты же в курсе.

– И что мама ответила?

– Мама ответила: а я в этот момент думаю, что пастор совсем не умеет ходить на лыжах. Понимаешь? Она смотрит на него, как Штирлиц на Шлага. Хочу, чтобы жена смотрела на меня так же, когда мы состаримся.

19. Чистая биография

Мой дед по папиной линии в советское время был полковником в системе МВД. Ему и генерала давали, но за ним нужно было ехать из Москвы на Дальний Восток, а бабушка не согласилась. Все мужчины по дедовской линии, включая моего отца, также были офицерами.

А вот моя матушка со своим древом происходила из несколько другого леса, из дворян. И в те советские годы, когда даже кастрюли выпускали с двойным дном, это обстоятельство настораживало. Причем не деда, а его многочисленных друзей, тоже сплошь из военного ведомства. Дед, несмотря на погоны, был человеком мирным и добродушным, широким во всех смыслах, и по фигуре, и по взглядам. Мою маму, свою невестку, он обожал. А после того, как она подарила ему в моем лице Симбу, тем самым автоматически произведя старика из полковников, минуя генерала, сразу в Короля Льва, дед в матушке и вовсе души не чаял.

Его многочисленные бдительные друзья также мигом попритихли, за исключением одного, из самых глубоких органов, о которых тогда говорили исключительно шепотом. И однажды во время какого-то застолья этот засекреченный человек сделал к моей матушке осторожный подход. Правда, это им, начиная с тайной канцелярии, кажется, будто их подходы осторожны. На самом деле, как бы они ни двигались, пусть и на цыпочках, сапоги все равно скрипят.

– Простите, Наташенька, вы не подскажете, где вы с Витей познакомились? – тихонечко спросил маму этот засекреченный человек.

– В Институте марксизма-ленинизма, – честно ответила мама.

В те далекие годы, и правда, существовал такой институт. И они действительно там познакомились, когда повышали квалификацию (очевидно, что в том институте они повышали одну квалификацию, а по факту повысили другую). Может быть, поэтому я и получился такой странный.

Услышав ответ матушки, засекреченный человек заметно сник. Более чистой биографии было сложно себе представить.

20. Пирожок

Когда моя мама училась в первом классе, за ней ухаживал мальчик. Мальчик был гораздо, гораздо старше – он учился во втором.

Мама вспоминает, как они с этим мальчиком вдвоем, без взрослых (в самом деле, кто берет на свидание взрослых?) ездили с «Сокола» на «Маяковскую» на метро в кино, и там мальчик купил ей пирожок. А на следующий день, когда они поругались, мальчик потребовал с нее за пирожок деньги.

Мама любит рассказывать эту историю для иллюстрации того, какой безопасной была Москва в те годы. И правда, сейчас, отправляясь гулять с ребенком на детскую площадку, мы вызываем ОМОН и запрашиваем поддержку с воздуха. Я же вижу в этой басне другую мораль.

Я думаю о том, как же хорошо, что у моей мамы с этим мальчиком тогда ничего не сложилось, и потом она встретила моего папу. Перспектива оказаться сыном такого мелочного типа, который требует со своей бывшей дамы сердца деньги за пирожок, откровенно пугает.

21. Срок годности

Моя жена помешана на сроке годности. Вчерашние йогурты и творожки трепещут, завидев ее на пороге магазина.

Если у чего-то есть срок годности, жена его найдет. Любой ценой. Она перевернет вверх ногами упаковку, банку, лоток, магазин, продавцов.

Жена умеет находить продукты завтрашним числом. Она фея.

И эта фея терроризирует меня каждый раз, когда я возвращаюсь домой с покупками. Вместо красивой женщины меня на пороге встречает Антон Привольнов, и я чувствую себя просроченным кетчупом из передачи «Контрольная закупка». Она маниакально проверяет даты. Пару раз я даже пробовал подрисовать нужные цифры, как двоечник в дневнике.

Каждый человек – немножечко маньяк, различаются только мании. Я эту манию жены стойко терплю. В семейной жизни бывает и хуже, взять, хотя бы, самку богомола.

Но однажды я призадумался.

Если жена так помешана на сроке годности, значит, она и меня в свое время выбирала соответственно?

В таком случае, где он у меня указан, этот срок годности?

Я уже не помню, переворачивала ли меня жена на заре наших отношений. Наверняка, хотя это уже интимное.

Это вообще вопрос на миллион: где женщины находят у мужчин срок годности?

Ведь очевидно, если жена меня выбрала и положила в корзинку, значит, тогда творожок был годен.

Так вот, хотелось бы понять, а что сейчас. Когда последняя дата? Я, например, не чувствую в себе достаточно консервантов, чтобы дотянуть без плесени до золотой свадьбы.

Мне очень нужно найти на себе это треклятый срок годности.

Чтобы успеть подрисовать нужные цифры, как двоечник в дневнике.

22. История одеяла

В каждом браке наступает тот самый момент. Когда жена предлагает вам это. Небеса, конечно, не разверзаются, но облачные лоскуты трещат. И ростовой портрет свекрови сурово смотрит на невестку со стены в гостиной (у всех же есть такой портрет, для устрашения?).

Жена предлагает это буднично, как вынести мусор. Между тем, это не как вынести мусор. Это как вынести всю вашу жизнь за порог. Что дальше? Отпуск порознь? Раздельные счета? Взаимный бан на фейсбуке?

Итак, жена предлагает вам купить два разных одеяла.

Что такое, в сущности, супружеское одеяло? Это мягкая крыша брака. Под общим одеялом можно делать столько всего интересного: крошить крошки, пинаться, смотреть один сон на двоих, утыкаться в уютную подмышку. В конце концов, можно слегка соприкоснуться рукавами, а потом и возлюбить друг друга, раз уж все мы здесь сегодня собрались.

А два разных одеяла? Это же как государство в государстве, анклав, граница и таможня, и, чтобы возлюбить друг друга, придется получать визу. И, не сомневайтесь, рано или поздно все ваши цветы окажутся на нейтральной полосе…

– Боже, что за фигню ты пишешь?

Я подпрыгиваю от неожиданности. За спиной стоит жена и читает через плечо, пока я пишу это. Она подошла тихо, и я не услышал ее, грохоча по клавиатуре.

– Вот чего ты вечно нагнетаешь-то, – продолжает жена из-за спины, – какой отпуск порознь? Ну, купила я второе одеяло, в чем проблема? И когда это я утыкалась в твою подмышку, я мазохистка, что ли? Какие крошки мы с тобой крошили? А уж сны твои смотреть – в баню такие бодряки. Сам мне недавно рассказывал, как во сне видел Филиппа Киркорова, и этот конь в стразах гладил тебя по щеке.

Да уж, одно слово – женщины! Никакого уважения к художественной условности.

23. Пайеточки

Мы с женой лежали в постели. Все было, как и должно быть в две тысячи сто шестьдесят первую брачную ночь – жена в своем телефоне, я в своем.

Из ее телефона по громкой связи доносился приторный до зубной боли женский голосок, адски мимикрирующий под мимимишность, от которого затупляются ножи и самоотклеиваются обои. Это был чей-то онлайн мастер-класс по изготовлению красивых фотоальбомов с рюшами.

– …мы же с вами провели онлайн-опросик, и победила идея с зайчатками. Ну, что же, девочки, на этот раз нам понадобятся анкеры, бордюрчики, брадсы, ниточки берем обязательно вощеные и не забываем про пайеточки. Перво-наперво делаем биговочку…

Из этого потока профессиональный патоки я понял только «пивной картон» и «глиттер», и то, в случае со вторым словом мне наверняка все-таки показалось, что я его понял.

– …берем дырокольчик и делаем в картончике прокольчики: раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Эта рукодельница из одиннадцатого века (если судить по «перво-наперво») когда-нибудь остановится, или мне ее прокольчики вместо овец на сон грядущий считать?!

– …двенадцать, тринадцать, и не забываем про пайеточки…

Еще бы, могла бы и не предупреждать, я теперь про эти пайеточки до конца моих дней не забуду.

Я лежал неподвижно, якобы уставившись в свой телефон, и чувствовал, как по телу бежит неприятная волна шевеления волос. Где моя жена? Та, которая взглядом умела гнуть подковы? Чей реализм я время от времени глотал пригоршнями, в качестве лекарства от своего воображения? Ниточки обязательно вощеные? Really? Эй, ты, фея, обнюхавшаяся клея «Момент», так и подмывало меня крикнуть ведущей мастер-класса, немедленно верни мою жену!

– …красочки у нас акриловые, ленточка у нас киперная, скотч у нас принтовенький…

– Да пошла ты в жопу, – вдруг сказала жена, – красочки у нее акриловые.

Она шумно выключила телефон, резко стянула с меня почти все одеяло и, не поворачиваясь ко мне, буркнула:

– Спать!

Я послушно засыпал, считая своих положенных овец, и думал о том, как все-таки хорошо, что никакие обнюхавшиеся феи не властны над нашим браком, даже в его две тысячи сто шестьдесят первую ночь.

Заключение

Любовь к женщине – это приобретенное родство.

И, хотя это звучит от лица мужчины, но наоборот работает точно так же.

По сути, это сверхъестественно, это чудо: двое, не связанные кровными узами, становятся родными людьми. Роднее самой близкой родни.

Любовь к женщине – серьезный выбор, один из главных в судьбе. Это как если бы было дозволено выбирать себе мать. Человека, с которым вы станете одной крови, как шептал Маугли, присягая джунглям.

Сейчас так любить почти не умеют.

Не умеют, потому что это надо уметь. Потому что любовь – не эманация, не рефлекс, не слюноотделение. Любовь – это умение, мастерство, возможно, самое важное в жизни.

Сейчас все становится пластиковым, одноразовым. Одноразовые чувства для одноразовых жизней.

Girlfriend. Boyfriend. Великий английский язык, который никогда не ошибается в том, что он именует. Девочка-друг. Мальчик-друг. Друг, приятель – это, конечно, тоже серьезно, но ни разу не судьбоносно. Ни на секунду не кармически. Никакая не присяга, не родина, не сиамские близнецы. Например, друзья не обязаны быть вместе на плахе, куда друг за другом поднимаются любящие.

Сема привык шутливо повторять в ответ на прилюдные жалобы своей жены на недостаток у них интимных отношений (тоже шутка, как бы): «Жена мне друг, а я с друзьями не сплю».

По сути точно, только наоборот. Girlfriend – это такой друг в юбке, с которым можно еще и спать. То есть чисто функционально более продвинутый друг, нежели друг-мужчина, с которым только пиво пить. В случае с друзьями от нас не требуется отвечать за родство. Мало ли с кем мы в жизни дружили. Давайте еще детский сад вспомним – где они, все эти наши инфернальные детсадовские друзья?

Иное дело жена. Совсем иное. В том же великом английском – wife. Какая-то простейшая, не разлагаемая на фонемы сущность.

Жена – это когда твоя любовь говорит женщине: ты моя родина. У этой родины могут быть покосившиеся заборы, местами непроходимые дороги, часто вообще съехавшая крыша и пьющий родственник дядя Вася в соседнем подъезде, но все равно покосившаяся, непроходимая, съехавшая, с пьющими родственниками ты – моя родина. Родина, ведь любящий словно заново рождается в своем любимом.

Именно поэтому за все двести восемьдесят новелл этой «Исповеди» я ни разу не назвал жену по имени. Считаю излишним. Для меня жена – это уже имя собственное.

Всегда, если мы говорим о любви, заслужившей родство, расставание таких двоих – это смерть при жизни. Смерть твоего второго, родного, близкого. Потеря, невосполнимая вдвойне от того, что второй – жив.

К сожалению, не меньше, чем смерть. Никогда не меньше.

Это те, гёлфренды и бойфренды, счастливое племя, в любой момент могут легко выбросить одноразовую тарелку своих неглубоких чувств.

А за любовь всегда приходится умирать.

Примечания

1

Ф.Г. Лорка

2

Замедленная съемка.

Content

Олег Батлук
Исповедь старого молодожена

Предисловие

Глава 1. Страдания робота Вертера

1. Старик Хотябыч

2. Страдания робота Вертера

3. Феличита

4. Ромик и Джульетта

5. На холмах Грузии

6. Галантный век

7. Знаки судьбы

8. Ежик в тумане

9. «Амаретто»

10. Купание красного коня

Глава 2. Отсчет утопленников

1. Странные люди: минус первая жена

2. Бобслей: минус вторая жена

3. Вопросы философии: минус третья жена

4. Печень: минус четвертая жена

5. Недонжуанский список: минус пятая и шестая жены

6. Идеал женщины

7. Коллапс ловеласа: минус седьмая жена

8. Джунгли

9. Лихорадка денге: минус восьмая жена

10. Лошарик

11. Отсчет утопленников

12. Вуди Аллен Делон: минус девятая жена

13. Гомофоб Павлик

14. Голубые береты: минус десятая жена

15. Лошадь Паратова

16. Когда плачет Габбана

17. Лицо

18. История, которую я не рассказал даже Семе

19. Она

20. Парад планет: минус одиннадцатая жена

21. Бегущая по волнам: минус двенадцатая жена

22. Страх и ненависть в Краснодаре

23. Пистолет под пиджаком: минус тринадцатая жена

24. Русалочка

25. Секреты Лос-Анджелеса

Глава 3. Тили-тили-тесто

1. Короткие встречи длинной жизни

2. Подкаблучник

3. Пипидастры

4. Унылое мачо

5. Пьер Ришар не играет в хоккей

6. Богиня майонеза

7. Нюансы прямохождения

8. Первая брачная ночь Робокопа

9. Один день из жизни супругов времен ведической Руси

10. Женское счастье

11. Ты мое сердце

12. Властелин колец

13. Кольценосец

14. Красавица и чудовище

15. Старик и море

Глава 4. Муж с пробегом

1. Династический брак

2. Сто восемьдесят градусов

3. Мой кумир Келли Северайд

4. Хорошая жена

5. Эксперименты над людьми

6. Этот день

7. Первобытный рык

8. Колобок

9. Ведьма

10. Бабушкин свитер

11. Качок

12. Лошадь в летах

13. Шагреневая кожа

14. Вепрь

15. Любимое лицо

16. Муха

17. Вечер комплиментов

18. Непростительные нежности

19. Фей-крестный

20. Разница в возрасте

21. Жена ипохондрика

22. Гамлет средней полосы

23. Бездна

24. Погоня

25. Поэзия и проза

26. Зимнее утро

27. С точки зрения жены

28. Барские замашки

29. Граф де Ля Фер на целине

30. Труп в грядке с укропом

31. Столб

32. Семейный Хэллоуин

33. Всегда-всегда

34. Кроссовки

Глава 5. Джуд Лоу обиделся

1. Дихлофос

2. Джуд Лоу обиделся

3. Блэкаут

4. Старый козел

5. Избирательная глухота

6. Звонок

7. Брачный алфавит

8. Динозаврик

9. Профессионал

10. Соперник

11. Прививка от бешенства

12. Шотландец

13. Цветы зла

Глава 6. Все бабы богини

1. Мойра

2. Вуду

3. Старые вещи

4. Сказка про репку

5. Светская львица

6. Учим жену собираться за пять минут (антиутопия)

7. Все бабы богини

8. Женщины из семейства кошачьих

9. Мнимый Пушкин

10. Рубик-джан

11. Дорожный друг

12. Блеск и нищета куртизанок

13. Ящик Пандоры дальнего следования

14. Пандора без ящика

15. Капкан комплимента

16. Кубик Рубика

17. Их похмелье

18. Неваляшки

19. Диагноз

Глава 7. Женский футбол

1. Бобровский

2. Овертайм

3. Женский футбол

4. Мы верим твердо в героев спорта

5. История про трусы

Глава 8. Холостяцкий Новый год

1. Король и шут

2. Пояс верности

3. Холостяцкий Новый год

4. Сосиски

5. Война полов

6. Цветы жизни

7. Новая теория эволюции

8. Придурки

9. Позор Джерарда Батлера

10. Все оттенки зеленого

11. Гендерный триумф

12. Один дома

13. Дом

Глава 9. Лирическая

1. Домашние окна

2. Улитка без раковины

3. Большое чувство юмора

4. Неформат

5. Типология жен

6. Время мезальянсов

7. Малыш и Карлсон

8. Глянец

9. Домик дядюшки Тыквы

10. В обнимку с тираном

11. Закон пышных свадеб

12. Слаще свободы

13. Норма

14. Возраст любви

15. Динозавры

16. Зеркало

17. Двери твоей Нарнии

18. Лига чемпионов

19. С последней прямотой

20. Руки брадобрея

21. Анатомия любви

22. Ненаглядные

23. Вальс Мендельсона

24. О видах пыльцы

25. Love is…

26. Любовь

Глава 10. Камасутра без картинок (краткий курс)

1. Девушка месяца

2. Ожог

3. Мужчина сверху

4. Последняя брачная ночь

5. Апогей камасутры

6. После секса

7. Хоум-видео

8. Романтика

9. Лас-Вегас

10. Мужская сексуальность

11. Эммануэль

Глава 11. Как я изменял жене

1. Моя любовница

2. В постели с Моникой Белуччи

3. О важности спорта в семейной жизни

4. Мисс Пигги: минус первая измена

5. Мелкая моторика

6. В гардеробе: минус вторая измена

7. Чика

8. Фанфары: минус третья измена

9. Мои эрогенные зоны

10. Годы

11. Сталкер

12. За буйки: минус четвертая измена

13. Про доверие

14. Замужем

Глава 12. Двуспальные сны

1. Дыхание

2. Кентавр Никита

3. Черный лебедь

4. Джедай супружеской верности

5. Сны из-под полы

6. Лилипут Вассермана

7. Двуспальные сны

8. Смех графа Дракулы

9. Моника Белуччи

10. Выключатель

Глава 13. Men's Health

1. Пуркуапа

2. Мужественная петарда

3. Другой мужчина

4. Как я был женщиной

5. Лучшее в жизни

6. Люди встречаются

7. Карлсон 2.0

8. Сандалии поверх носков

9. Судьба танков

10. Об одном эффективном способе гадания на суженого

11. Сильный мужчина

12. Сексистский текст

13. О разборчивости в женщинах

14. Мужская харизма

15. Великолепный

16. Ржавый пикап

17. Кошачьи Эвересты

18. Женская логика

19. Наследники Бубликова

20. На деревню дедушке

21. Men's Health

Глава 14. Хипстер Веня

1. Одна маленькая большая любовь

2. Король пикапа

3. Миллионер

4. Царь зверей

5. Московский дрифт

6. Дочь Дракулы

7. Лайки

8. Карающая клюка

9. Смайлик Моны Лизы (пьеса на полстраницы)

10. Тиндер-сюрприз

11. Влад

12. Женская консультация

Глава 15. Спин-офф про друзей

1. Завтрак

2. Аэробика

3. C легким паром

4. Медный всадник

5. Сбежавшая невеста

6. Похищение Европы

7. Надежный пароль

8. Саундтреки брака

9. Царевич-лягушка

10. Совместно нажитый хаос

11. Теща-дзен

12. Джулия Робертс

13. Одной проблемой меньше

14. Жанна д’Крупская

15. Поверните налево

16. Сема о чувствах

17. Закат Европы

18. Ходячая интуиция

19. Неловкость

20. Сантименты

21. Глаз тигра

22. Свидание вслепую для Леши Невидимки

23. Судьба стучится в дверь

24. Романтический полип

25. Казус Леши

26. Медицина бессильна

27. Старик

28. Геология брака

Глава 16. Неизлечимо женат

1. Преступление века

2. Веселые картинки

3. Неизлечимо женат

4. Слушая наше дыхание

5. Шоу «Голос»

6. Выход в свет

7. Режиссер на премьере

8. Сафари

9. Рабыня Изаура

10. Проблема лишнего веса

11. Монтировка

12. Восьмое марта

13. Браки на небесах

14. Почему женщины убивают

15. Сапфировая свадьба

16. Клапаны сердца

17. Сходить налево

18. Пастор Шлаг

19. Чистая биография

20. Пирожок

21. Срок годности

22. История одеяла

23. Пайеточки

Заключение

Примечания