Того Сигэнори

Воспоминания японского дипломата

Того Сигэнори

Воспоминания японского дипломата

Того Сигэнори

Т50 Воспоминания японского дипломата. /Введение Б. Н. Славинского; Предисловие Того Кадзухико/.— М.: «Новина», 1996. — 528 с.: ил.

ISBN 5-89036-054-Х

Видный японский дипломат Того Сигэнори был министром иностранных дел в Кабинете Тодзе в 1941-1942 гг., во время нападения Японии на Перл-Харбор, а затем занял ту же должность в Кабинете Судзуки в апреле 1945 г., на завершающем этапе Тихоокеанской войны. В условиях противодействия японской военщины он сыграл решающую роль в принятии Японией условий Потсдамской декларации и выходе страны из войны.

Того, занимавшийся в японском МИДе отношениями с СССР, в 30-е годы прилагал большие усилия по нормализации японо-советских отношений. Ему принадлежит идея заключения Пакта о нейтралитете между нашими странами. В годы второй мировой войны Того выступал за сохранение нормально-деловых, мирных отношений с СССР.

Российские читатели впервые получают возможность ознакомиться с японскими оценками международных отношений на Дальнем Востоке, в том числе взаимоотношений между Японией и СССР на почти полувековом историческом отрезке первой половины XX века, непосредственно от человека, занимавшегося формированием внешней политики Японии.

Книга предназначена для историков, специалистов-международников и всех тех, кто интересуется историей Японии и российско-японскими отношениями.

© Введение и оформление Б. Н. Славинского, 1996.

© Предисловие Того Кадзухико, 1996.

© Оригинал-макет Д. Б. Славинского, 1996.

ТОГО СИГЭНОРИ

министр иностранных дел Японии в 1941-1942 и 1945 годах

"За многие годы своей работы на государственных должностях я еще не встречал человека. который столь серьезно и столь откровенно, как господин Того, отстаивал бы то, в правильности чего он убежден. Я уважаю господина Того не только как выдающегося дипломата и государственного деятеля, но и как человека".

Народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов

К 40-летию восстановления дипломатических отношений между Россией и Японией

Благодарности

В подготовке к публикации книги воспоминаний Того Сигэнори принимало участие большое количество людей, без помощи которых выход ее в свет был бы невозможным. Прежде всего следует упомянуть крупного российского японоведа Рамзеса В. Б., являвшегося главным научным редактором книги, который скрупулезно сверил японский и английский тексты, выверил многочисленные документы и проделал огромную техническую работу по подготовке рукописи к печати. Мы благодарны сотрудникам Центра японских и тихоокеанских исследований ИМЭМО РАН А. В. Загорскому за ценные замечания при редактировании рукописи и Ю. В. Цыганову за помощь в переводе на русский язык китайских названий. Большая признательность Т. А. Каргановой за помощь в переводе рукописи с английского языка на русский. Неоценимую помощь оказала нам моя жена, Л. Т. Славинская, которая набрала текст рукописи и вносила многочисленную компьютерную правку, а также мой сын — Д. Б. Славинский, который изготовил оригинал-макет.

Особо хочу сказать о помощи со стороны японцев. Внук автора воспоминаний Того Кадзухико много рассказал интересных подробностей из жизни своего деда, предоставил фотографии из семейного альбома. Мы получали помощь от заведующего информационным отделом японского посольства Акимото Ёситака и представителя Японского фонда г-на Тагути Эйдзи. Книга выходит в свет при финансовой поддержке "Japan Foundation”. Всем им — большая благодарность.

Борис Славинский

Введение

Имя японского дипломата Того Сигэнори^1 в советской историографии встречается довольно часто. Так, например, в Указателе имен 4-го тома "Истории дипломатии”[1] [2], посвященного событиям в годы второй мировой войны, Того упоминается на тридцати одной странице, немногим реже, чем английский министр иностранных дел Антони Иден, руководитель внешнеполитического ведомства Германии Иоахим Риббентроп или американский дипломат Аверелл Гарриман.

В этом фундаментальном труде, подготовленном в недрах советского МИДа, предлагаемый вниманию читателей автор оценивается достаточно сдержанно. Того ранее занимавший пост посла Японии в Москве, так же как и возглавивший 18 октября 1941 года японское правительство Тодзё, в прошлом служивший в Квантунской армии, "понимали громадные трудности войны против Советского Союза. Они знали, что Советский Союз сохранил на Дальнем Востоке значительные силы. Группа Тодзё решила выждать с нападением на Советский Союз по крайней мере до того момента, когда в ходе советско-германской войны обнаружится перелом”. В это время центральное место в японской дипломатии занимали переговоры с Соединенными Штатами. Того, став министром иностранных дел в Кабинете Тодзё, "опасался затяжной войны с США и надеялся вырвать уступки у Вашингтона в последний момент”[3].

С другой стороны, во многих советских публикациях, даже претендующих на научность, Того безоговорочно относят к реакционным государственным деятелям Японии, наряду с Тодзё, Коноэ, Мацуока, Касима, Хасэгава и другими^1. Им всем инкриминируется разработка и проведение внешней политики Японии, направленной на построение "нового порядка в Великой Восточной Азии” и установление в этой части земного шара "сферы сопроцветания". Хотя японские лидеры исходили из предпосылки, что страны Восточной Азии и района Южных морей, тесно связанные между собой с географической, исторической, экономической и расовой точки зрения, по предназначению "самой судьбы” должны сотрудничать друг с другом, удовлетворять взаимные потребности в целях обеспечения "взаимного благополучия и процветания"[4] [5], на Токийском процессе они были обвинены в попытках установления империалистического господства Японии в этой части мира, основанного на демагогическом лозунге "Азия для азиатов".

Д. И. Гольдберг назвал лицемерным выступление на Токийском процессе Того, который заявил, что японо-советские отношения во время тихоокеанской войны были "как луч солнечного света среди проливного дождя" и что его (Того) желания и намерения сводились к тому, чтобы "этот луч осветил весь мир"[6]. Обвиняется Того и в том, что в своих послевоенных мемуарах он пытался доказать, что своей победой над гитлеровской Германией Советский Союз якобы в немалой степени обязан политике нейтралитета, которую Япония проводила в течение Великой Отечественной войны[7].

Гольдберг резко критикует Того за попытку извратить действительное содержание и направленность Антикоминтерновского пакта и дополнительного секретного соглашения к нему, в частности его утверждение о том, что пакт носил "мирный" и "оборонительный" характер и был направлен не против СССР, а лишь против Коммунистического интернационала^1. Гольдберг считал, что за "антикоминтерновской" фразеологией и “оборонительным” характером Трехстороннего пакта скрываются подлинные агрессивные и антисоветские планы, маскируется формирование фашистской коалиции, подготовка к развязыванию войны против СССР, Китая, Англии и США[8] [9].

При этом он "забывает” упомянуть, что в Статье 5 Трехстороннего пакта четко указано, что этот договор не направлен против Советского Союза. Более того, и Япония, и Германия добивались, чтобы СССР присоединился к Трехстороннему пакту четвертым членом[10].

Досталось от Д. И. Гольдберга и "фальсификаторам истории”, пытавшимся представить Того "борцом за мир"[11], сторонником соблюдения "принципов дружбы и равенства” в отношениях со странами Восточной Азии[12], ярым противником Тодзё и его политики войны, что якобы привело к разрыву между ними. По мнению Гольдберга, этот разрыв объяснялся вовсе не принципиальными разногласиями по поводу целей агрессивной политики Японии, — расхождения между ними касались лишь методов ее проведения. Приписываемые же Того "заслуги” в прекращении войны на последнем ее этапе[13]Гольдберг считает мнимыми.

Мне эти оценки кажутся очень странными, особенно последний пассаж. Ведь Д. И. Гольдберг лично ознакомился с воспоминаниями Того, которые появились в спецхранах Москвы в 1956 году. Он несколько раз ссылается на эту книгу и даже цитирует ее. Остается предположить, что идеологическая ангажированность и всемогущая цензура не позволили советскому исследователю быть объективным и показать, что в последние дни тихоокеанской войны Того был единственным государственным деятелем в Японии, который с угрозой для жизни сражался с военными. Он напрямую выходил на императора, отстаивая идею необходимости для Японии немедленного выхода из войны.

Еще более непримиримое отношение к Того находим мы в материалах Международного военного трибунала для Дальнего Востока (МВТДВ). Вот что говорится о нем в речи советского обвинителя А. Н. Васильева, с которой тот выступал 17 и 18 февраля 1948 года: "Того — действуя на дипломатическом поприще в качестве министра иностранных дел Японии, осуществлял резко враждебную деятельность по отношению к СССР (выделено нами. — Б. С.), являлся активным членом общества "Кокусаку Кэнкю Кай”, разрабатывавшего планы агрессии против Советского Союза”1.

Но ведь это откровенная ложь. Никто в Японии так отчаянно не выступал за урегулирование отношений с Советским Союзом, как г-н Того. Даже сам обвинитель в этой же своей речи отмечал доклад Того (апрель 1933 г.) о внешней политике Японии, в котором позиция СССР объективно оценивалась как вполне миролюбивая[14] [15].

Напомню читателям, что речь шла о секретном меморандуме, составленном Того, в то время являвшимся начальником Европейско-Американского бюро МИДа. В докладе говорилось: "Желание Советского Союза заключить с Японией пакт о ненападении вызвано его стремлением обеспечить безопасность своих дальневосточных территорий от все возрастающей угрозы, которую он испытывает со времен японского продвижения в Маньчжурии”[16].

В дальнейшем Того, ставший в японском МИДе главным специалистом по отношениям с Россией, страстно отстаивал идею необходимости нормализации отношений с СССР. Будучи послом в Москве, он способствовал мирному завершению переговоров по урегулированию Халхинголского инцидента, заключению соглашения по рыболовству. Ему принадлежит идея заключения пакта о нейтралитете между СССР и Японией, переговоры о котором он начал в Москве в июле 1940 года.

Не случайно поэтому советские представители на МВТДВ в отношении оценки преступлений г-на Того придерживались позиции, весьма отличной от позиции США.

Российский исследователь А. А. Кириченко, имевший в прошлой своей деятельности допуск к секретным документам КГБ, в японском журнале "Гэндай” писал: оценка в Москве и Вашингтоне дипломатической деятельности Того существенно отличалась. В США это было ненавистное имя потому, что там считали, что Того обеспечивал дипломатическое прикрытие внезапного нападения Японии на Перл-Харбор. По их мнению, он на Токийском процессе "тянул” на высшую меру наказания, но избежал смертного приговора благодаря позиции, занятой советской делегацией. Как известно, эта позиция определялась "директивными указаниями”, которые утверждались лично Сталиным. Между тем, дипломатические способности Того оценивались в Москве высоко. Его деятельность была на виду советского руководства еще до войны, когда Того являлся японским послом в Москве. Особенно хорошо знал Того нарком Молотов, который имел многочисленные и многочасовые встречи и вел упорные переговоры с японским послом по советско-японским отношениям, в том числе по урегулированию Халхинголского инцидента и рыболовству.

Однако трудно представить, что на этом основании Сталин спас Того от эшафота. Можно, скорее, предположить, что его судьба зависела от других факторов, а именно: намерение спасти жизнь Того увязывалось с целью не дать осуществиться американской мести — наказать "врага”, который организовал Перл-Харбор, и тем самым подействовать на нервы, "насолить” американцам. Сталин делал все возможное, чтобы не допустить реализации американских целей на процессе в Токио. Как бы там ни было, но смертной казни Того избежал[17].

Мы так много внимания уделили анализу публикаций, относящихся к деятельности Того, чтобы показать российским читателям необходимость для них ознакомиться с позицией и оценками событий прошедшей войны из уст самого этого человека, который занимал пост министра иностранных дел Японии в самые критические моменты японской истории: перед "стартом" и в "финале" Тихоокеанской войны.

При этом для нас, россиян, первостепенный интерес представляют сюжеты, связанные с российско-японскими отношениями. К сожалению, за годы "холодной войны" в их описание внесена масса искажений и фальсификаций. Тот факт, что СССР, нарушив советско-японский Пакт о нейтралитете, вступил в войну против Японии, вынудил советскую пропаганду развернуть широкую кампанию с целью оправдать этот шаг. В советской прессе, а затем и научных публикациях "доказывалось", что Япония — агрессивное государство, которое всю войну только и делало, что готовилось напасть на Советский Союз. Поэтому последнему ничего не оставалось, как ликвидировать угрозу, нависшую над советским Дальним Востоком.

Массовая кампания дезинформации в отношении Японии началась с Токийского процесса над главными японскими военными преступниками, для которого по специальному заданию ЦК ВКП(б) Министерство иностранных дел СССР, Генеральный штаб КА, штаб пограничных войск, КГБ, Прокуратура СССР, а также различные научно-исследовательские институты подготовили многие десятки справок, документов и карт, в которых искажались цифры, подтасовывались факты, фальсифицировалась история советско-японских отношений. Эти материалы были обобщены и изданы в виде отдельных книг[18] и стали документальной основой для школьных и институтских учебников, а также разного рода публикаций о Японии. С их страниц вставал зловещий образ японского самурая, готового в любую минуту схватиться за меч.

К этому добавилась "холодная война", которую на Дальнем Востоке вели между собой США и СССР. Япония в этой войне была то полем дипломатической битвы (в годы оккупации), а то объектом, за который две сверхдержавы вели ожесточенную схватку.

При подготовке мирного урегулирования с Японией США практически отстранили СССР от участия в выработке мирного договора. Это позволило Вашингтону вместе с ближайшими союзниками подготовить такой текст договора, который закреплял Японию на стороне Запада, а заодно вбивал клин во взаимоотношения между Японией и СССР, создавал между ними долговременный барьер в виде территориального тупика. В результате Москва не подписала в 1951 г. в Сан-Франциско мирный договор, что привело к созданию проблемы "северных территорий" — постоянно тлеющего конфликта в российско-японских отношениях.

Неподписание Сан-Францисского мирного договора тоже нуждалось в обосновании в глазах советской общественности. Поэтому советская пропаганда пустила в ход тезис о Курильских островах как "об исконно русских землях", которые японские реваншисты пытаются отнять у Советского Союза. При этом Япония стала представляться как милитаристское государство, которое с американской помощью стремительно наращивает свой военный потенциал.

Если проанализировать советскую литературу по Японии, то мы найдем в ней больше всего "исследований" о японском милитаризме, о росте японского экспансионизма, о коррупции в высших эшелонах власти, о противоречиях между трудом и капиталом, которые имели своей целью выработать у советских людей негативное представление об этой стране.

В последнее время в результате демократизации общественной жизни в России начали регулярно появляться правдивые публикации о нашем дальневосточном соседе, издаются газета "Япония сегодня" и журнал "Знакомьтесь — Япония". Публикуются книги и научные статьи, призывающие к полной нормализации российско-японских отношений на основе справедливого решения территориальной проблемы.

Однако в целом советская пропаганда нанесла такой серьезный урон российско-японским отношениям, дезинформация так глубоко проникла в поры сознания россиян, что потребуется еще длительная разъяснительная работа, чтобы они избавились от целого ряда негативных стереотипов о Японии.

Поэтому публикация книги воспоминаний Того Сигэнори, который в предвоенное время и в годы войны непосредственно занимался развитием японо-советских отношений, представляет большой интерес, позволяет внести ясность в этот вопрос, отделить зерна от плевел, выяснить подлинное отношение Японии к Советскому Союзу.

Но прежде нужно сказать несколько слов о том. как появилась рукопись воспоминаний, как она превратилась в книгу, сначала на японском, а затем и на английском языках.

Того Сигэнори писал в тюрьме Сугамо, где отбывал заключение по приговору Токийского трибунала. Он много болел и почти половину времени проводил в американских военных госпиталях. Однажды, в середине июля 1950 года, когда его навестили в больнице жена и дочь, он передал им сверток тетрадей, мелко исписанных карандашом. Того попросил внимательно ознакомиться с рукописью и высказать замечания. Однако выполнить его просьбу оказалось невозможным: через несколько дней он скончался.

Родственники и друзья, прежде всего его приемный сын. профессиональный дипломат Того Фумихико^1, понимали, что рукопись представляет собой огромную ценность — это свидетельство активнейшего участника важнейших событий в истории Японии, которое необходимо было оставить на суд потомкам. Поэтому вскоре они опубликовали воспоминания Того Сигэнори на японском языке[19] [20], а затем и на английском[21].

Переводчиками английского издания стали Того Фумихико и Бен Блэйкни[22]. Последний был американским адвокатом, который со стороны США на МВТДВ защищал, среди других обвиняемых, министра иностранных дел Того, начальника Генерального штаба армии генерала Умэдзу, начальника Генерального штаба ВМФ адмирала Тоёда и других высокопоставленных военных.

Хотя рукопись воспоминаний Того Сигэнори состояла из трех частей, издатели английской версии книги, к сожалению, поместили в нее только вторую и третью части.

Первая же часть рукописи, посвященная развитию событий между первой и второй мировыми войнами, немалое место в которой занимает описание взаимоотношений Японии с Советским Союзом, также была переведена, но осталась неопубликованной. Когда возникла идея издать книгу воспоминаний Того Сигэнори на русском языке, его внук, Того Кадзухико предложил использовать все три части рукописи, что мы с большой радостью и делаем.

Публикация воспоминаний Того Сигэнори в нашей стране является событием весьма знаменательным. Российские читатели впервые получают возможность ознакомиться с оценкой японской стороны различных событий, имевших место между Японией и Россией на довольно значительном отрезке истории их взаимодействия. Так, совсем по-иному, чем это имеет место в советских публикациях, объясняются причины русско-японской войны 1904-1905 гг., корни японской экспансии на континент, японо-американских противоречий. По-иному трактуется Трехсторонний пакт, "новый порядок" в Восточной Азии, состояние японо-советских отношений в годы второй мировой войны и т.д. Даже, если некоторые суждения автора и могут показаться спорными, знакомство с ними позволяет глубже понять политику Японии.

Теперь хотелось бы остановиться на некоторых сюжетах из воспоминай автора и прокомментировать их.

Итак, 18 октября 1941 года Того Сигэнори стал министром иностранных дел в Кабинете Тодзё. До начала нападения японской эскадры на Перл-Харбор оставалось менее двух месяцев. К этому времени вооруженные силы Японии уже завершили подготовку к войне с Соединенными Штатами. План удара по Перл-Харбору отрабатывался с января 1941 года, и к концу сентября основные силы Объединенного флота были сосредоточены у острова Кюсю. В приказе № 1 от 1 ноября по Объединенному флоту указывалось: “Великая японская империя объявляет войну Америке, Англии и Голландии. Указ об объявлении войны будет опубликован в день “X”. Довести до сведения данный приказ в день “Y”. 5 ноября секретным приказом № 2 день “У” был установлен — 23 ноября. Секретный приказ № 3 от 8 ноября устанавливал и день “X"’ — 8 декабря (все даты по токийскому времени)1. 6 ноября приказом по армии соединения, входившие в группу “Юг”, переводились на военное положение в ожидании наступательных операций.

26 ноября 1941 года США вручили Японии памятную записку, известную в истории как нота Хэлла. Японское правительство оценило ее как документ, равносильный ультиматуму. Нота Хэлла означала, считали в Токио, что США взяли курс на войну с Японией[23] [24].

В тот же день, 26 ноября в 6 часов вечера по токийскому времени японское оперативное соединение, предназначенное для нападения на Перл-Харбор, покинуло свою базу на Курильских островах и взяло курс на Гавайи. Приказ главнокомандующего Объединенным флотом этому соединению гласил: “... В момент объявления военных действий атаковать главные силы американского флота на Гавайях с целью нанесения ему смертельного удара”[25].

Возникает вполне закономерный вопрос: мог ли министр иностранных дел Того в условиях всесилия в стране военных что-либо сделать для изменения планов нападения на Перл-Харбор? Мой ответ однозначен — нет! Конечно, представители США на Токийском процессе имели формальные основания считать его соучастником этого преступления, так как он входил в Кабинет, стоявший у власти в те роковые для Японии дни. Но, повторяю, чисто формальные. Изменить планы генеральных штабов армии и флота он был не в состоянии.

Вот что писал после окончания войны японский посол в Вашингтоне Номура Китисабуро: "Того говорил мне, что основы (японо-американского) конфликта были заложены до его вступления на пост министра иностранных дел, и ему ничего не осталось делать, как следовать этому курсу...”1.

Тем не менее Того, возражая военным, настоял на том, что Японии следует направить Соединенным Штатам предупреждение, которое, с тоЧ^де Прения международного права, должно предшествовать началу военных действий. Решение о таком предупреждении было принято на Совете по межведомственным связям. МИД, со своей стороны, сделал все возможное, чтобы оно вовремя было вручено американской стороне. Однако по вине некоторых сотрудников японского посольства в Вашингтоне вручение предупреждения было задержано и состоялось уже после нападения на Перл-Харбор. Это позволило американским обвинителям утверждать на МВТДВ, что, поскольку атака на Перл-Харбор предшествовала декларации об объявлении войны, она была вероломным актом, жестокой бойней.

В своих мемуарах Того уделил этому критически важному моменту большое внимание. Комментируя пересылку в Вашингтон длинной ноты из 14 частей, из которых 13 были получены посольством 6 декабря, и лишь обработка последней, самой главной, пришлась на 7 декабря, он писал: работники посольства в Вашингтоне проявили некоторую нерасторопность при дешифровке телеграммы, которая пришла рано утром 7-го числа; они также проявили халатность при организации перепечатки и других мероприятий по изготовлению белового экземпляра ноты немедленно вслед за передачей ее части предыдущей ночью. В своем тюремном дневнике Того еще более резко заявил, что "неудача с своевременным вручением ноты нанесла колоссальный вред нации; это было уголовное преступление"[26] [27].

Обратимся еще к одному авторитетному источнику. Начальник Генерального штаба армии Сугияма Хадзимэ в своём дневнике свидетельствует, что на заседании Совета по межведомственным связям, проведенном 29 ноября, когда было принято окончательное решение начать войну, состоялся любопытный обмен мнениями. Флот, представленный начальником своего Генерального штаба Нагано Осами, министром Симада Сигэтаро и заместителем начальника Генерального штаба Ито Сэйити, решительно настаивал на принесении дипломатии в жертву во имя победы. Министр иностранных дел Того, якобы признав подобную необходимость, добавил, что, по крайней мере, хотел бы знать, когда начнется война. До тех пор он предполагал, что военные действия начнутся не позже 1 декабря, но теперь, наконец, флотское начальство раскрыло дату: Нагано сообщил ему, что этим днем станет 8 декабря. Хотя сегодня это и покажется странным, но тогда военные держали свои наиболее важные планы в такой тайне, что о них не знал даже министр иностранных дел. Того все еще не знал о выборе Перл-Харбора в качестве объекта главной атаки, но, выяснив, что начало военных действий намечено на 8 декабря, потребовал от военных позволить ему передать это в посольство в Вашингтоне. Ответили ему коротко и резко: "Дипломаты также должны быть принесены в жертву. Мы хотим, чтобы вы до последнего момента побуждали американцев переоценивать свои позиции, продолжали задавать им вопросы и поддерживали весь тот дипломатический декор, который скрыл бы наши планы". Того ничего не оставалось, как подчиниться[28].

После получения 26 ноября ноты Хэлла — бескомпромиссного набора требований, составленного государственным секретарем США Корделлом Хэллом, большинство членов правительства считали, что война, по существу, неизбежна. Как и многие высшие руководители. Того считал эту ноту "явным ультиматумом Японии", а "ультиматум", согласно гаагской конвенции, был документом, равносильным объявлению войны. Однако логически вытекающий отсюда следующий шаг — разрыв дипломатических отношений — был отложен.

Как Того признался в своем тюремном дневнике, "... Я никогда не забуду охватившего меня отчаяния. До того момента я боролся, работал с неослабным рвением, но сражаться дальше (с военными) у меня не было никакого энтузиазма”.

Конечно, нужно с определенной долей осторожности подходить ко всему подписанному г-ном Того. Как отмечал известный японский историк Хата Икухико, "мы должны иметь в виду, что мемуары Того служили дополнением к материалам, подобранным для его защиты перед Токийским трибуналом. Значит, написанное им в мемуарах вовсе не обязательно было точным отображением его мыслей перед войной”1.

В этой связи можно коснуться и версии Того об истинной цели миссии Курусу. Напомню читателям, что этот японский дипломат по инициативе Того в начале ноября 1941 года был направлен в Вашингтон якобы для того, чтобы помочь послу Номура на заключительной стадии японо-американских переговоров.

Однако в мировой историографии сложилось мнение, что главная цель миссии Курусу, названной Сэмнером Уэллесом "миссией обмана”[29] [30], заключалась в том, чтобы создать у правительства США и мирового общественного мнения впечатление, что переговоры переходят в заключительную фазу, во время которой Япония якобы намеревалась разрешить все спорные вопросы заключения мирного соглашения с США. Правящие круги Японии рассматривали миссию Курусу как наиболее удобную маскировку последних военных приготовлений для внезапного нападения на США и Англию, для обеспечения максимальной эффективности.

Ведь поездка Курусу в качестве специального посла произошла уже после принятия правительством Тодзё окончательного решения о войне против США и Англии. "Наступившая фаза японо-американских отношений, — писал орган штаба Квантунской армии газета "Маньчжурия Дейли Ньюс", — напоминает последнюю неделю великого конфликта в 1904 году"[31].

Курусу в своих мемуарах опровергает "ошибочное мнение" о том, что во время переговоров в Вашингтоне он "действовал с предательским намерением... сделать успешным нападение на Перл-Харбор"[32]. В воспоминаниях Того также отрицается, что миссия Курусу являлась своеобразным "камуфляжем", маскировавшим истинные намерения Японии накануне нападения на США и Англию.

Для прояснения этого вопроса обратимся к фактам.

5 ноября, за два дня до вылета Курусу в США, Того направил в Вашингтон вслед за предложениями "А" и "Б" (минимальные и максимальные уступки, на которые могла пойти Япония) следующую телеграмму: "По различным обстоятельствам абсолютно необходимо все приготовления к подписанию соглашения закончить к 25 ноября. Я понимаю, что это трудно, но при нынешних обстоятельствах его нельзя избежать. Поймите, пожалуйста, это в полной мере... Я прошу вас делать это с большой решимостью и не щадя сил. Эта информация — только для вас, держите ее в строгом секрете"1.

Здесь впервые назначена предельная дата завершения переговоров — 25 ноября

15 ноября Курусу прибыл в Вашингтон. В этот же день Того послал послам телеграмму с директивой уничтожить шифры в случае наступления "чрезвычайных обстоятельств", а 17 ноября сообщил коды связи по радио

22 ноября Того направил в Вашингтон шифровку: "Нам крайне трудно изменить дату, установленную в моей телеграмме за № 736... Я знаю, что вы работаете усердно. Оставайтесь верными нашей установленной политике и делайте все, что возможно. Не жалейте сил и постарайтесь добиться желаемого нами решения. По причинам, о которых вы не можете догадываться, нам желательно урегулировать японо-американские отношения к 25-му числу... Крайний срок — 29... Мы хотим сказать, что эта предельная дата ни в коем случае не может быть изменена. После этого события будут развиваться автоматически. Учтите, пожалуйста, это самым внимательным образом и трудитесь упорнее, чем когда-либо. Настоящее сообщение предназначено только для вас — двух послов"[33] [34].

Телеграмма Того свидетельствовала о том, что, хотя вопрос о войне против США и Англии был уже решен, японское правительство считало крайне важным сохранить видимость желания завершить вашингтонские переговоры. Такая тактика должна была максимально обеспечить эффективность нападения.

24 ноября Того направил телеграмму и в Берлин, в которой сообщал, что японо-американские переговоры приближаются к последней стадии и что ожидается внезапный разрыв отношений с США и Англией. Поэтому возникает необходимость сотрудничества держав Трехстороннего пакта. Япония, со своей стороны, принимает меры для устранения любых препятствий, мешающих сохранению и действенности Трехстороннего пакта^1.

22 ноября японская эскадра закончила сосредоточение в бухте Хитокаппоу на южном побережье острова Итуруп. 25 ноября Ямамото издал приказ, детально определявший действия оперативного соединения. В 6 часов вечера 26 ноября соединение вышло из бухты, 3-го декабря в море приняло топливо и начало движение в сторону Гавайев[35] [36]. До начала тихоокеанской войны оставалось четыре дня.

К этому можно добавить и то, что Того старается обходить некоторые спорные вопросы, хотя многие из них нуждаются в тщательном обсуждении. Это, например, относится к посланию Рузвельта императору от 6 декабря, переданном Того американским послом Грю за несколько часов до нападения на Перл-Харбор.

Но это был очень важный документ. В нем Рузвельт, полностью отойдя от ноты Хэлла от 26 ноября, предлагал Японии согласиться на нейтрализацию Индокитая, Таиланда, Голландской Индии и Малайи, что, по его мнению, могло бы стать фундаментом мира в странах Южных морей. При этом вопрос об огромных территориях, захваченных Японией у Китая, обходился молчанием. Президент, в свое время решительно отклонивший предложение о личной встрече с Коноэ до достижения общей точки зрения по коренным вопросам. предлагал теперь личную встречу с императором Японии.

Даже поверхностный взгляд на этот документ позволяет придти к выводу, что последняя предвоенная акция Рузвельта полностью совпадала с дипломатическим сценарием, предложенным японским послом в Вашингтоне Номура в его компромиссном варианте, направленном в Токио 26 ноября еще до получения им в тот же день ноты Хэлла. Как потом стало известно, США расшифровали и эту телеграмму японского посла. Можно предположить, что в Вашингтоне надеялись, что в Токио к его мнению прислушаются.

Но Того отклонил инициативу Номура и запретил ему высказывать свое мнение, так как, мол, он не знает истинного положения дел и должен лишь строго выполнять получаемые инструкции.

Из этого можно сделать вывод, что машина уже была запущена, "курок взведен" и ничто не могло остановить выстрела.

Тем временем, 22 ноября 1941 года Того Сигэнори вызвал к себе советского посла в Токио К. А. Сметанина и потребовал подтвердить позицию советского правительства, изложенную Сметаниным его предшественнику, Тоёда, 5 и 13 августа, которая заключалась в том, что СССР остается верным своим обязательствам в отношении Пакта о нейтралитете и не войдет в соглашение с третьей страной, направленное против Японии. Особенно Того добивался ответа о том, не будет ли СССР предоставлять базы для другого государства. На это Сметанин ответил, что обе стороны уже подтвердили свои обязательства соблюдать Пакт о нейтралитете и СССР выполняет свои обязательства неукоснительно.

Но Того второй, третий, пятый раз спрашивал, есть ли какие-либо изменения в позиции СССР в отношении Японии после заявления советского правительства от 13 августа. Сметанин отвечал: “Я уже говорил несколько раз, что отношения между обеими странами базируются на Пакте о нейтралитете, и, как мне известно, этот пакт не включает в себя обязательства о том, чтобы не заключать соглашений с третьими странами, и насколько мне известно, никаких изменений после заключения пакта от 13 апреля не произошло”. Сметанин говорил, что он много раз беседовал на эту тему с Тоёда, вице-министрами Охаси, Амау и Ниси.

Того: “Может быть вы и имели много бесед с теми или иными лицами, но я напоминаю вам вашу беседу с Тоёда от 13 августа, которому вы передали ответ, полученный от вашего правительства на его запрос о позиции Советского Союза в отношении Японии. Если вы считаете необходимым еще раз посмотреть записи бесед, то пожалуйста. Я задаю свой вопрос ввиду того, что имеется необходимость уточнить этот вопрос для правительств обеих сторон и хотел бы получить от вас на днях ответ по моему вопросу”[37].

Я специально так детально описываю беседу Сметанин-Того, чтобы подчеркнуть то большое значение, которое японская сторона придавала получению гарантий от СССР о не-предоставлении им советских территорий для использования Соединенными Штатами. Война с США стояла на пороге. И для Токио наличие американских баз в Приморье или на Камчатке, с которых можно было бы бомбить территорию Японских островов с близкого расстояния, казалось кошмаром.

Кроме того, мы имеем возможность понаблюдать за стилем работы японской дипломатии, возглавлявшейся тогда Того Сигэнори, отличающуюся упорством и настойчивостью в достижении поставленных целей.

В то время, как японская эскадра уже третий день скрытно продвигалась в направлении на Гавайи, Того прилагал дипломатические усилия для обеспечения благоприятных для Японии условий надвигавшейся войны с Америкой. 28 ноября он вновь вызвал к себе К. А. Сметанина и попросил его дать ответ на поставленные на прошлой беседе вопросы.

Сметанин: “Я ознакомился с содержанием заявления от 13 августа и той беседой, которая была у меня с г-ном Тоёда в связи с этим. Я лично полагаю, что, поскольку это заявление основано на духе Пакта о нейтралитете, то никаких изменений в этом заявлении до сегодняшнего дня, по-моему мнению, не произошло. По крайней мере о каких-либо изменениях или дополнениях я пока еще ничего из НКИД не получал”.

Того: “Я выслушал заявление посла о том, что советское правительство не сделало никаких изменений или добавлений к заявлению, сделанному послом от 13 августа. Таким образом, стало ясно, что советское правительство держится той же позиции, что и раньше. Японское правительство понимает этот вопрос таким образом, что распространение силы военного союза, заключенного советским правительством с третьими державами на Восточную Азию, заключение Советским Союзом в дальнейшем договоров, которые были бы направлены против Японии, предоставление военных баз на Дальнем Востоке третьим странам, а равно сдача в аренду или уступка третьим странам своей территории и т.п. не могут быть совместимы с духом Пакта о нейтралитете между Японией и СССР. Поэтому японское правительство держится того мнения, что, если советское правительство предпримет такие мероприятия, как указано выше, то это означало бы нарушение советским правительством Пакта о нейтралитете. Я принял к сведению заявление посла о том, что советское правительство до сих пор не сделало изменений в той позиции, которая была выражена в заявлении посла от 13 августа".

Сметанин, видя настойчивость министра, пообещал ему запросить НКИД о том, произошли ли какие-либо изменения или нет в советской позиции после 13 августа.

Между тем Того, продолжал: “Между Пактом о нейтралитете и такими действиями, как распространение военного союза на Восточную Азию и т.п. имеется определенная связь. Об этом же говорится во втором пункте заявления советского правительства от 13 августа (зачитывает второй пункт). Таким образом, советское правительство во втором пункте указало, что оно свято соблюдает Пакт о нейтралитете и будет соблюдать этот пакт в будущем. Другими словами, оно заявило о том, что таких действий со стороны СССР, относительно которых у министра Тоёда имелись опасения, не будет. Этим самым советское правительство ясно указало, что подобные действия СССР были бы несовместимы с обязательствами, вытекающими из Пакта о нейтралитете. В пункте 4-ом того же заявления также указывается, что это было бы несовместимо с духом Пакта о нейтралитете (также зачитал полностью пункт заявления от 13 августа, в котором советское правительство заверяет японское правительство в строгом соблюдении Пакта о нейтралитете и об исключении возможности возникновения ситуации, о которой говорил в свое время Тоёда).

Таким образом, в отношении этого стало ясно, что мнение советского правительства совпадает с мнением японского правительства. В то время советское правительство заявило, что оно будет и в дальнейшем соблюдать Пакт о нейтралитете, и потому ясно, что никаких изменений не должно быть. Беседа между нами сейчас носит официальный характер, и я лично полагаю, что об этом нет необходимости запрашивать мнение советского правительства’4.

По характеру состоявшихся в Токио бесед в НКИД явно чувствовали, что готовится нападение на Соединенные Штаты. Поэтому спустя всего лишь три дня, 1 декабря Сметанин по своей инициативе попросил аудиенции у Того, чтобы сообщить ему официальный ответ советского правительства.

Сметанин: “Советское правительство поручило мне заявить, что СССР не думает нарушать Пакт о нейтралитете и что мое заявление от 13 августа, сделанное бывшему министру Тоёда, остается в силе, конечно, при условии, что и Япония также будет соблюдать обязательства Пакта о нейтралитете с СССР”.

Того: Можно ли сделать таким образом, чтобы советская сторона в письменной форме подтвердила это заявление? (выделено нами. — Б. С.)

Сметанин раздраженно отвечает, что в японском МИДе все это уже записано, и он не считает необходимым еще раз писать о том же самом.

Того в примирительном тоне соглашается с тем, что вопрос “можно оставить и в таком виде”[38] [39].

Тем временем события уже приняли необратимый оборот. Японская эскадра на рассвете 7 декабря атаковала американские корабли в Перл-Харборе.

На следующий день Того вызвал к себе Сметанина и проинформировал его о том, что с 8 декабря 1941 г. Япония находится в состоянии войны с Соединенными Штатами и Великобританией. Того обвинил Америку в том, что она уклонялась от переговоров с Японией по существу имевшихся международных проблем, затягивала переговоры “и даже сделала приготовления на случай разрыва этих переговоров”. Он сообщил, что японское правительство 7-го декабря пополудни, а по японскому времени рано утром 8-го декабря передало исчерпывающий ответ американской стороне. Содержание ответа на английском языке, краткая история переговоров, императорский рескрипт и заявление японского правительства министр вручил послу для передачи советскому правительству.

После того, как этот ответ был передан американской стороне в Вашингтоне, продолжал Того, между Японией, с одной стороны, и Америкой и Англией — с другой, начались военные столкновения, и сегодня с утра 11 часов 40 минут Япония должна была объявить войну Америке и Англии.

Того: Самое главное в сегодняшней беседе состоит в том, что между Японией, с одной стороны, и Америкой и Англией — с другой, имеется состояние войны, и я желал бы, чтобы посол об этом доложил своему правительству... Но это нисколько не повлияет и не изменит взаимоотношения между Японией и СССР. Об этом я хочу заявить особо. Советская сторона относительно этого также заявила, что она будут соблюдать Пакт о нейтралитете между обеими странами, и кроме того советская сторона недавно подтвердила заявление, сделанное 13 августа господином послом от имени советского правительства, и об этом не стоило бы даже напоминать. Японская сторона, в свою очередь, будет соблюдать Пакт о нейтралитете.

Интересны заключительные фразы этой беседы.

Сметанин: Я принимаю к сведению заявление министра о том, что война между Японией, с одной стороны, и Америкой и Англией — с другой, никакого влияния не окажет на отношения между Японией и СССР, и что Япония по-прежнему будет соблюдать Пакт о нейтралитете.

Того: Я заявил таким образом, что советская сторона будет соблюдать Пакт о нейтралитете, и что советское правительство подтвердило заявление, сделанное 13 августа г-ном послом от имени советского правительства. Вот именно с этой частью мое заявление будет полным, и я желаю, чтобы г-н посол мое заявление передал полностью, а не часть его[40].

Хотя Япония в первые месяцы Тихоокеанской войны добилась впечатляющих успехов, в японском руководстве имелись деятели, которые предвидели опасности, подстерегавшие Японию уже в ближайшем будущем. Так, на координационном совещании армии и правительства, состоявшемся в феврале-марте 1942 г., Того Сигэнори, министр-хранитель печати Кидо Коити и некоторые старейшие политические деятели высказали определенные опасения относительно дальнейших перспектив войны. Они указывали на недостаток у Японии сырьевых ресурсов, прежде всего нефти, растянутость коммуникаций, трудности с восполнением потерянных кораблей и самолетов. В этой связи они предлагали ограничиться тем, что уже захвачено Японией, и приступить к поиску выгодного мира. Однако японские военные, опьяненные первыми успехами, настояли на ведении войны "до победы", что в конце концов привело страну на грань катастрофы.

Тем временем Того продолжал подчеркивать необходимость для Японии поддержания с Советским Союзом нормально-деловых, мирных отношений. Подтверждением этого стало мероприятие, организованное министерством иностранных дел Японии с целью отметить первую годовщину подписания Пакта о нейтралитете между двумя странами.

Как следует из дневника поверенного в делах СССР в Японии Я. А. Малика, 14 апреля 1942 г. в официальной резиденции МИДа состоялся обед, на котором присутствовали турецкий и французский послы, посланники Швеции, Афганистана, Ирана, Португалии и Чили, а также поверенный в делах Аргентины. То есть, обед был устроен для представителей нейтральных стран, и именно тех стран, которых японцы не относили к странам проосистской ориентации.

Приведем отрывок из разговора Того с Маликом.

Того: Сегодня годовщина подписания Пакта о нейтралитете между Японией и Советским Союзом. Ровно год тому назад произошло это событие в японо-советских отношениях.

Этот хороший договор является краеугольным камнем японо-советских отношений. Я рад, что мне пришлось вместе с г-ном Молотовым вести начальные переговоры по этому вопросу, и поэтому прошу вас, если это возможно, передать г-ну Молотову мои лучшие пожелания.

Этот пакт весьма полезен для хороших и дружественных отношений между нашими странами. Я рад отметить, что и советское правительство и посол Сметанин от имени советского правительства неоднократно заявляли о своем намерении выполнять обязательства, взятые по этому пакту. И я думаю, что эти обещания сохранят свою силу и на дальнейшее".

Малик: Я полагаю, что всякое соглашение, подписанное между двумя странами, и вытекающие из него обязательства являются всегда двусторонними. Следовательно, всякий пакт может быть хорошим, прочным и достигающим цели только в том случае, если обе стороны в одинаковой степени хорошо соблюдают свои обязательства по данному соглашению".

Того: Взаимность — основа всякого соглашения. И я могу вас заверить, что японская сторона в вопросе о выполнении обязательств, вытекающих из Пакта о нейтралитете, придерживается также позиции взаимности и, со своей стороны, будет выполнять этот пакт"[41].

Выводы, которые сделал Малик в своем донесении в НКИД:

1. Обед был устроен для того, чтобы косвенно и в замаскированной форме отметить годовщину подписания японо-советского Пакта о нейтралитете.

2. Специально подобранный нейтральный состав приглашенных сделан был для того, чтобы подчеркнуть "нейтральность" Японии в отношении СССР.

3. Второй целью, преследуемой японцами подобным нейтральным подбором участников обеда, по-видимому, является их желание показать нам свое якобы стремление прикрыть себя от подозрения немцев, создать у нас впечатление о том, что это прикрытие ими применено, им понадобилось и использовано лишь для того, чтобы “ввести в заблуждение немцев". Участие, однако, в этом рауте жены Того — немки и его дочери, а также жен приглашенных послов и посланников свидетельствовало о том, что японцы мало беспокоятся о том, чтобы сохранить этот обед “втайне” от немцев. Из всего этого и из необычности созыва подобного обеда в настоящее время невольно возникает мысль, что, возможно, обед был устроен по заранее продуманному и разработанному общему японо-германскому плану “трипартитного очковтирательства”.

В заключение Малик записал: Устройство этого необычного обеда, высказывания Того, а также “необычное” интервью японского посла в Москве Татэкава^1 об СССР дают некоторое основание допустить возможность того, что японцы, имея еще нерешенные задачи на юге, и перед лицом неясности перспектив на фронтах советско-германской войны решили пока не спешить до поры до времени с проявлением открытой враждебности, продолжать свою старую тактику “игры в дружбу” с СССР, стремясь даже к тому, чтобы в скрытой форме создать у нас впечатление о том, что Япония якобы ради удержания награбленного на юге была бы не прочь сохранить и впредь нынешние отношения с СССР и возможно-де даже договориться в какой-либо форме с Советским Союзом в пику англо-американцам и “за спиной” у Гитлера, не беря, однако, при этом на себя никаких гарантий и тщательно маскируя свою подготовку против СССР[42] [43].

Важным событием в общественной жизни Японии стало выступление Того 22 апреля 1942 г. на заседании Японской экономической федерации. Того, в частности заявил: “... Еще привлекает наше внимание позиция Советского Союза. Японо-советские отношения производят впечатление фокуса, на котором сосредоточено внимание всего мира за последнее время. Враждебные страны ведут открытую пропаганду о нынешней фазе этого положения. Советское правительство время от времени ясно заявляет о своей политике соблюдения (верности) советско-японского договора о нейтралитете. Ясно, что Советский Союз является слишком благоразумным (мудрым), чтобы играть на руку англо-американским интересам и таскать каштаны из огня в ущерб себе"[44].

На следующий день японские газеты откликнулись на речь Того такими заголовками: “Непоколебимость японо-советского нейтралитета; Америка и Англия находятся в состоянии растущих затруднений” (“Асахи”); “Советский Союз не будет таскать каштаны из огня для Америки и Англии” (“Тюгай” и “Кокумин”).

Малик в своем отчете в НКИД обратил внимание на то, что проблема советско-японских отношений во всей японской прессе выделена на первое место. Он также отметил, что Того опять умолчал по поводу того, как намерено само японское правительство соблюдать Пакт о нейтралитете, и является ли Япония достаточно благоразумной, чтобы не подыгрывать на руку гитлеровским интригам, как он умалчивал об этом во всех своих предыдущих выступлениях, в том числе на 79-й сессии японского парламента^1.

2 сентября 1942 г. японское правительство объявило об отставке Того и о назначении министром иностранных дел Тодзё. Военщина Японии, опьяненная первоначальными успехами в Тихоокеанской войне, не очень дорожила услугами дипломатии.

В Токио в дипломатическом корпусе распространилось мнение, что этот шаг является ответом Японии на речь Гитлера от 31 августа, в которой тот якобы недвусмысленно обратился к Японии с просьбой о помощи. По мнению нейтралов, Того будто бы в бытность министра иностранных дел обещал немцам что-то конкретное. Японское правительство, не будучи связано этим обещанием и не желая выступать против СССР в настоящее время, решило пожертвовать Того, оформив его уход в отставку.

Однако Малик делает другие выводы: основной причиной ухода в отставку Того является его несогласие и расхождение с Тодзё по вопросу о функциях нового министерства по делам Восточной Азии и низведение МИДа на роль второстепенного министерства. Это полностью соответствовало и тому, что пишет сам Того в своих воспоминаниях.

Здесь же советский посол делает и другой, весьма важный вывод: Япония, имея на руках тихоокеанскую войну, войну в Китае и проблему юга (создание “сферы сопроцветания” и трудности этого строительства) вряд ли желает навязывать себе еще новую четвертую проблему — войну с СССР, проблему весьма рискованную и опасную^1.

Тем временем события стремительно развивались. То, о чем еще в 1942 году предупреждал Того, свершилось: военные позиции Японии ухудшились, на повестку дня встал вопрос о выходе из войны с наименьшим ущербом для империи. Тогда-то в Токио вспомнили о нем и вернули на прежнюю должность: 9 апреля 1945 года Того стал министром иностранных дел в Кабинете Судзуки Кантаро.

Японцы великолепно понимают, писал в это время в своем дневнике Я. А. Малик, что решить кардинально все назревшие между СССР и Японией вопросы дипломатическим путем невозможно, но, поскольку для Японии на данном этапе главной опасностью является война с США, а главной задачей — выход из этой войны, то “просоветский” (особенно в глазах американцев) Того должен обеспечить нейтралитет СССР, создать в пику США и Англии хотя бы внешнюю видимость начала серьезных переговоров между Японией и СССР и этим самым в известной степени облегчить для Японии решение главной задачи — добиться компромисса с Англией и США, припугнув их угрозой сговора с Советским Союзом за счет англосаксов. Такова в основном миссия Того в новом кабинете, считал советский посол[45] [46].

Первый визит Я. А. Малика к Того Сигэнори состоялся 20 апреля 1945 г. Во время беседы министр несколько раз повторил фразу: “Я, как друг Советского Союза”. Он сказал: “После заключения Пакта о нейтралитете возникла германо-советская война... Весь мир был брошен в пламя войны. Небо покрылось черными тучами, однако на этом мрачном фоне японо-советские дружественные отношения, основанные на Пакте о нейтралитете, оставались единственным светлым местом (подчеркнуто нами. — Б. С), и я надеялся, что это светлое пятно разгонит тучи и станет тем ядром, при помощи которого наступит мир во всем мире. Но сообщение о денонсации договора меня лично очень огорчило^1... Поскольку договор будет действовать еще целый год, то думаю, что у нас с Вами будет немало случаев обстоятельно поговорить об этом, а пока прошу передать мое чувство сожаления г-ну Молотову”[47] [48].

Того выразил пожелание встретиться с Молотовым на его обратном пути после конференции в Сан-Франциско 25 апреля 1945 г. В этой связи он расспрашивал Малика, будет ли Молотов лететь через Берингов пролив или через Атлантику.

Как следует из воспоминаний Того, в это время центральное место в японской дипломатии занимал Советский Союз. "Если армия видела задачу в том, чтобы удержать СССР от вступления в войну, — писал Того, — то руководство ВМФ шло еще дальше: оно выразило пожелание склонить Москву к занятию дружественной позиции...” Высшие руководители японской армии и флота рекомендовали своему МИДу обратиться к СССР с просьбой выступить посредником в переговорах с США для выхода Японии из Тихоокеанской войны.

Для реализации этой цели Того привлек видного политического деятеля Японии, бывшего премьер-министра Хирота Коки, который провел переговоры с советским послом Я. Маликом. Однако последний получил инструкции из НКИД всячески "тянуть время", уходить от прямых ответов, а затем и уклоняться от дальнейших встреч. Как известно, Москва уже приняла решение объявить войну Японии и тщательно готовилась к реализации своих планов.

Того, не ведая о советских планах, решил перенести основные японские усилия в Москву. При этом он спешил, так как появилась информация об очередной встрече “большой тройки” и нужно было начать японо-советский диалог до ее начала. В этой связи возникла идея направить в Москву специального японского представителя, наделив его широкими полномочиями.

Только 12 июля император одобрил кандидатуру Коноэ в качестве своего специального посла. В тот же день Того направил японскому послу в Москве Сато Наотакэ телеграмму, поручив ему посетить наркома иностранных дел СССР и поставить вопрос о приезде в Советский Союз специального японского представителя. “Хотя и невозможно, чтобы специальный представитель прибыл в Москву до отъезда русских властей на конференцию трех держав, — писал Того послу Сато, — но нужно устроить так, чтобы специальный представитель мог встретиться с ними сразу же по их возвращении в Москву”[49].

После того, как 26 июля 1945 года была опубликована Потсдамская декларация, заместитель министра иностранных дел Мацумото Сюнъити заявил своему шефу, что “декларация, по существу, является предложением о капитуляции с условиями” и что единственный способ окончания войны — это принятие этих условий в таком виде, как они предложены.

Того в принципе был согласен с такой точкой зрения. Но он, предвидя трудности при обсуждении этого вопроса с военными, хотел принятия такого решения правительством, по которому, не комментируя Потсдамскую декларацию, можно было бы усилить попытки получить согласие Советского Союза выступить посредником. Если это удастся, то Япония, по его мнению, сможет добиться более приемлемых условий, чем те, которые провозглашались Потсдамской декларацией.

27 июля обстановка на совещании Высшего совета по руководству войной, а затем на заседании кабинета министров, на которых обсуждалась Потсдамская декларация, была такой, что не могло быть и речи о принятии ее условий. Тем не менее Того предложил не отклонять декларацию, чтобы не затруднять дальнейших переговоров с Москвой. С большим трудом ему удалось убедить высших государственных советников и министров в том, что в создавшихся условиях лучше не отвечать вообще.

Позицию Того поддержал премьер Судзуки, который заявил, что правительство будет действовать по принципу “моку-сацу” (буквально — ”убить молчанием”). При этом было также решено избегать таких шагов, которые могли бы быть истолкованы за границей как отказ Японии от условий Потсдамской декларации.

Дальновидные японские дипломаты и политические деятели убеждали правительство принять условия Потсдамской декларации. Например, японский посланник в Швейцарии Касэ Сюнъити писал, что условия Потсдамской декларации мягче, чем условия Крымской декларации о Германии. Он подробно анализировал отношение Вашингтона к Японии, подчеркивая стремление к компромиссному миру со стороны влиятельных американских кругов. Аналогичный подход продемонстрировал и посол Японии в Москве Сато, который послал в Токио телеграмму, поддерживая позицию Касэ^1.

Однако в среде военных деятелей отсутствие официальной реакции на Потсдамскую декларацию вызвало опасение, что такая позиция может быть понята армией и народом как ее молчаливое одобрение. Это означало бы, что военная каста приносится в жертву и многие военные предстанут перед судом как военные преступники. Поэтому они, уповая на стратегию “сопротивления на материке”, т.е. продолжение войны на территории собственно Японии потребовали от правительства публично заявить об отказе принять Потсдамскую декларацию.

На следующий день, 28 июля военный министр Анами Корэтика и начальники штабов Умэдзу Ёсидзиро и Тоёда Соэму на совещании в императорском дворце, воспользовавшись отсутствием Того, отозвали престарелого премьера Судзуки в отдельную комнату и сумели убедить его, что отсутствие реакции на Потсдамскую декларацию сильно отражается на боевом духе армии. Они потребовали от Судзуки твердо заявить об отклонении требований союзников о безоговорочной капитуляции.

На созванной в тот же день пресс-конференции Судзуки заявил: “Потсдамская декларация является дополнением Каирской декларации. Правительство не придает ей большого значения, и мы игнорируем ее. Мы будем неотступно продолжать движение вперед для успешного завершения войны”[50] [51].

Заявление Судзуки радиовещание немедленно разнесло по всему миру. Вашингтон тут же заявил, что использует всю американскую военную мощь, чтобы буквально стереть с лица земли Японию.

Возмущенный Того заявил Судзуки, что даже премьер-министр не имеет права выступать вразрез с решением кабинета министров. Да и сам Судзуки понимал, что этим его заявлением подрывалась деятельность японских дипломатов по установлению мира. “Но мне трудно, вернее, невозможно взять назад то, что уже было сказано”[52], — ответил он Того.

Этот роковой шаг в истории Японии привел к тому, что 6 августа США сбросили на Хиросиму свою первую атомную бомбу, а затем СССР, в нарушение Пакта о нейтралитете, который должен был остаться в силе еще до апреля 1946 года, объявил войну Японии.

Так, Того Сигэнори, отдавший все свои силы проблеме выхода Японии из Тихоокеанской войны, оказался в роли Дон Кихота, который страстно, с искренним сердцем и неиссякаемой энергией сражался с ветряными мельницами истории.

Борис Н. Славинский

Предисловие

Мой дед был присужден к двадцатилетнему заключению Международным военным трибуналом для Дальнего Востока и умер в Токийской тюрьме в июле 1950 года.

Мне тогда было пять лет. Естественно, я мало что помню о дедушке. И все-таки один яркий образ, как кинокадр, до сих пор стоит у меня перед глазами: это то ли больница, то ли тюрьма. Он приближается к нам от конца коридора. На нем красно-коричневый халат. Волосы совсем белые, а лицо усталое. Но он улыбается.

* * *

Когда я был еще ребенком, моя мать (его дочь) и мой отец, молодой японский дипломат, личный секретарь дедушки в бытность его министром иностранных дел, часто говорили о нем. И сначала из разговоров, потом из рассказов его друзей и знакомых, а позднее из документов о довоенной истории Японии и о периоде войны, мне постепенно стала понятной та важная роль, которую сыграл дед в самый трудный для японской дипломатии период.

Из всего этого в моей душе сложился такой образ: в семье он был внимательным мужем, добрым отцом и дедом, но на служебном поприще — сильным, волевым государственным деятелем с железной логикой и непоколебимой убежденностью в том, что считал справедливым. Вся его работа дипломата и министра иностранных дел была направлена на то, чтобы обеспечить мир и разрешить крайне сложные ситуации путем переговоров, а не силой. И когда война все-таки разразилась, он сделал все возможное, чтобы прекратить ее как можно скорее.

* * *

Дед стал министром иностранных дел в Кабинете Тодзё в октябре 1941 года. Он приложил тогда все силы, чтобы придать как можно больше динамичности переговорам с Америкой и предотвратить войну, но, к его глубочайшему сожалению, общая обстановка была уже настолько накалена, что его усилиям не суждено было увенчаться успехом. В начале декабря 1941 года война между Японией и Америкой все же началась.

Дедушка вынужден был уйти с поста министра летом 1942 года. Вновь он стал министром иностранных дел в кабинете Судзуки в апреле 1945 года, когда военная ситуация для Японии была уже безнадежной. Но военное руководство далеко не было готово согласиться на капитуляцию.

И дед опять приложил все усилия, чтобы убедить военные круги в необходимости прекратить войну. На этот раз его старания не прошли впустую: 15 августа 1945 года Япония приняла условия Потсдамской декларации. Война была закончена.

Вот что пишет дед: "...Следует считать неоценимым благодеянием прекращение самой ужасной из войн, положившее конец агонии нашей страны и спасшее миллионы человеческих жизней. Дело моей жизни сделано, и то, что теперь выпадет на мою долю, не имеет значения”.

* * *

Большая часть этой книги — "Воспоминания японского дипломата” — была написана в тюрьме. Дед передал свои записи моей матери в июле 1950 года, когда она посетила его там. Этот визит к нему стал последним: через неделю дедушка умер в полном одиночестве.

Книга вскоре была издана в Японии и несколько раз переиздавалась. Ее перевели на английский язык американский адвокат Бен Блэйкни, который защищал деда в Токийском трибунале, и Того Фумихико, мой отец. Книгу перевели и на немецкий язык.

И вот теперь она издается на русском! Я особенно рад, что впервые в иноязычной публикации помещена начальная часть этой книги, — "От первой до второй мировой войны”, которая, хотя и была переведена Беном Блэйкни и моим отцом, не вошла ни в английское, ни в немецкое издания. Эту часть крайне важно было включить именно в русское издание, потому что мой дедушка много говорит в ней о японо-советских отношениях, к которым он имел прямое касательство как свидетель и активный участник: о начале своей карьеры в качестве молодого дипломата-русиста в первой половине 20-х годов в Токио, о своих попытках урегулировать отношения с Советским Союзом во второй половине 30-х годов в связи с проблемами Маньчжурии и Северной части Китая и, главным образом о том, как он вел переговоры с В. М. Молотовым, будучи Послом Японии в Советском Союзе в 1938-1940 годах. Все это вместе с заключительной частью, где дедушка рассказывает о предложении Советскому Союзу стать посредником в переговорах между Японией и другими воюющими странами. нацеленных на прекращение войны, может быть, на мой взгляд, весьма интересным для российского читателя

В заключение я хотел бы выразить свою признательность всем тем, кто оказал содействие в издании этой книги и в России, и в Японии, особенно г-ну Славинскому Б. Н., инициатива которого, несомненно, сыграла в этом деле важную роль.

Того Кадзухико,

Министр

Советник-посланник Посольства Японии в Москве

Предисловие к английскому изданию

Жизнь АВТОРА ЭТОЙ книги, Того Сигэнори, совпала с эпохой, когда Япония перестала быть "ничем” на международной арене, достигла сначала статуса дальневосточной державы, а затем одной из великих держав мира. Она бросила военный вызов половине этого самого мира, быстро и блестяще овладела большей частью Тихого океана и Азии и, в конце концов, потерпела сокрушительное поражение. В последних актах этой драмы автор, будучи профессиональным дипломатом, играл все более важную роль, пока в момент развязки не оказался на сцене главным действующим лицом.

Вскоре после того, как капитуляция Японии положила конец второй мировой войне, господин Того по приказу Верховного главнокомандующего союзных держав^1 был арестован по подозрению в "военных преступлениях”. Весной 1946 года он предстал перед судом Международного военного трибунала для Дальнего Востока[53] [54], где ему было предъявлено обвинение в "заговоре с целью ведения агрессивной войны” и в ответственности за зверства, совершенные во время войны вооруженными силами Японии. Томительно долгие заседания этого "трибунала” (он продолжался без перерыва с 3 мая 1946 г. по 12 ноября 1948 г.) завершились осуждением господина Того за участие в заговоре, но обвинение в причастности к зверствам с него было снято. Его приговорили к двадцати годам тюремного заключения, и приговор этот явился своего рода исключением. Трибунал, преисполненный сознанием своего долга, осудил, конечно же, беспристрастно всех ответчиков, притянутых к нему обвинителями, и обрек семерых на смертную казнь через повешение, шестнадцать — на пожизненное заключение, и только двоих на более короткие сроки за решеткой. Несмотря на то, что обвинители были одержимы идеей, согласно которой господин Того, занимавший в начале войны на Тихом океане пост министра иностранных дел, не мог не быть одним из главарей изобретенного ими "заговора”, он единственный из осужденных за "преступления против мира” был приговорен к меньшему сроку, чем стандартно пожизненный. О причинах, в силу которых трибунал вынес приговор, столь несоответствующий его вердикту о виновности господина Того в преступлениях, связанных с агрессией, предлагается поразмыслить читателям этого описания кульминационного периода в его борьбе за справедливость и мир, которую он вел всю свою жизнь.

К тому времени, когда господина Того в начале судебного процесса поместили в тюрьму Сугамо, его здоровье, и без того неважное на протяжении нескольких лет, было подорвано напряженной борьбой за прекращение войны, которую он вел как министр иностранных дел в Кабинете Судзуки, сформированном в 1945 году. Более половины своего тюремного заключения он провел в американских военных госпиталях в Токио. Однажды, когда жена с дочерью в очередной раз навестили его в госпитале в середине июля 1950 года (такие получасовые визиты разрешались им два раза в месяц), он, передав им сверток с блокнотами, густо исписанными карандашом, попросил их внимательно ознакомиться с рукописью и высказать свои замечания. Выслушать мнение родных ему так и не пришлось, ибо эта встреча оказалась последней: вскоре семья получила уведомление о кончине господина Того, которая последовала на рассвете 23 июля. В блокнотах, переданных семье, содержалась рукопись этой книги.

В книге господина Того нет ни слова о последних годах его жизни и о судебном процессе. Он говорил, что его цель не состояла ”ни в изложении автобиографии, ни в апологии моих действий, ни даже в оправдании политики японского правительства, а в описании того времени таким, каким оно мне виделось, в размышлениях о событиях, которые мне приходилось наблюдать и в которых довелось участвовать, как о культурных и исторических феноменах”. Господин Того, очевидно, чувствовал, что, будучи государственным деятелем, на которого в свое время была возложена тяжелая обязанность руководить внешней политикой своей страны, он должен оставить потомкам фактический отчет о роли, сыгранной им в наиболее богатый событиями период истории Японии. Он взялся за эту задачу в тюрьме и, зная, что долго ему не прожить, в последние месяцы жизни стремился довести свой труд до конца, буквально вкладывая в рукопись таявшие силы. Он был слишком слаб и не смог завершить работу над книгой так, как ему хотелось: он намеревался увеличить ее объем, отточить язык, найти и вставить множество ссылок на источники, к которым, находясь в тюрьме, он не имел доступа. Однако, благодаря своей прекрасной памяти, ему удалось оставить нам бесценное свидетельство очевидца и участника важного периода истории Дальнего Востока.

Господин Того, отпрыск семьи самураев, родился в 1882 году в провинции Сацума на юге Японии. В то время страна пребывала в состоянии брожения. Тридцатью годами раньше американский командор Перри на своих “Черных кораблях” пожаловал в Японию и, безжалостно пробудив ее от средневековой спячки, преподал урок, благодаря которому японцы поняли, что даже островная империя является частью мира, и для того, чтобы выжить, она должна освоить мировые идеи и мировую технику. Эгоцентрический феодализм Японии рухнул под натиском XIX века, и она "вышла в мир”: заимствовала современную систему государственного управления и финансов, современные виды оружия, построила железные дороги, ввела телеграфное сообщение и установила дипломатические отношения с иностранными государствами. Япония стала членом сообщества наций, правда, пока еще не полноправным, а проходящим испытательный срок.

Япония узнала у мира не только о его формах общения и не об одной лишь мощи его флотов и батальонов, не только о силе пара, но и о политике с позиции силы. Видя, что в мире XIX века достичь успеха и даже просто выжить может только империя, Япония неуклонно продвигалась к достижению этого статуса. К концу XIX века она обрела все атрибуты современного государства. Образцом ей служила главным образом Пруссия: она имела подготовленную пруссаками армию, конституцию и систему администрации на прусский манер. В 1894 году ссоры с великим континентальным соседом, Китаем, вылились в серию столкновений. В короткой и легкой войне недавно созданные вооруженные силы Японии разгромили армию загнивающей, коррумпированной и праздной цинской бюрократии, и Япония стала новой азиатской державой.

Но последствием японо-китайской войны явилось ускоренное прохождение Японией курса обучения политике с позиции силы. Причины войны коренились в соперничестве за контроль над Кореей. С доисторических времен японцы считали этот полуостров "кинжалом, нацеленным в сердце Японии", и поэтому любой ценой стремились не допустить того, чтобы Корея попала в руки недружественного государства. Международный статус полуострова в течение веков оставался неопределенным, и в XIX веке Китай все еще выдвигал претензии на свой сюзеренитет. Однако в 1876 году Япония, точно скопировав тактику Перри, "открыла" Корею и добилась признания там особой сферы своих интересов. Китай не мог смириться с тем, что Корея со всех мыслимых точек зрения перестала быть от него зависимой, и непосредственной причиной войны в 1894 г. послужили попытки китайцев восстановить и укрепить свое призрачное господство над ней. По Симоносэкскому договору, который ознаменовал собой окончание войны, Япония получила за победу контрибуцию (признание независимости Кореи состоялось как само собой разумеющееся), а также не только Формозу и соседние Пескадорские острова, но и Ляодунский полуостров на южной оконечности китайской провинции Маньчжурия. Даже мимолетный взгляд на карту Северо-Восточной Азии убеждает, что Ляодун, открывая ворота в Маньчжурию и одновременно перекрывая китайский доступ к Корее, обеспечивает тому, кто его занимает, стратегическое доминирование над всем северным Китаем с его исторической столицей Пекином.

Однако на мирной конференции 1895 года появились непрошеные гости. Европейским державам отнюдь не улыбалась перспектива участия новичков в дележе "китайской дыни”, от которой они вкусили столько лакомых кусков во второй половине XIX века. Еще до встречи полномочных представителей в Симоносэки японскому правительству стало известно о закулисной подготовке недружественного вмешательства трех держав с целью повлиять на условия мира. 23 апреля 1895 года. непосредственно перед подписанием мирного договора, министры-посланники России, Франции и Германии нанесли визит в министерство иностранных дел в Токио и вручили ноты с заявлением о том, что передача Ляодунского полуострова во владение Японии "сделает независимость Кореи иллюзорной" и явится "вечным препятствием на пути к миру на Дальнем Востоке", и с "советом" вернуть Ляодун Китаю. Перед лицом явно превосходящих сил Японии ничего не оставалось, кроме почтительного принятия этого "совета" и отказа от столь желанной опорной базы в Маньчжурии в обмен на дополнительную контрибуцию. Япония шла излюбленным курсом империализма тех времен, но она вышла на сцену слишком поздно: имперские реквизиты уже были расхватаны.

В Японии хорошо знали, что трехстороннее вмешательство спланировала и направляла Россия. Было очевидно, что империалистическая активность России в Северо-Восточной Азии заставит Японию рано или поздно вступить в конфликт с царской империей, если только японцы не согласятся отказаться от всех претензий на ту долю в эксплуатации континента, которая полагалась им на основании географической близости и международных нравов того времени. Конфликт не заставил себя долго ждать. Японо-китайская война показала, что Китай беспомощен в гораздо большей степени, чем это ранее представлялось европейским державам, и вскоре после ее окончания они резко усилили грызню за концессии, аренды и сферы интересов в этой стране. Совершенно откровенно говорили о "развале Китая", и в высших европейских ведомствах составлялись планы его действительного, официального раздела. Активнее всех действовала Российская империя. Прежде всего, одолжив Китаю золото для выплаты контрибуции Японии, она в 1898 году приобрела для себя в аренду сроком на двадцать пять лет южную часть того самого Ляодунского полуострова, возможный японский контроль над которым всего несколько лет тому назад вызывал у нее столь благочестивые опасения.

Вместе с этой арендой Россия получила право протянуть Транссибирскую железнодорожную магистраль через северную Маньчжурию до Владивостока, связать ее новой веткой с Ляодунским полуостровом и установить полицейский и административный контроль в прилегающих к железнодорожным путям зонах. Озабоченность США надвигающимся разделом Китая заставила госсекретаря Хэя в 1899 году оперативно сформулировать доктрину "открытых дверей" и равных торговых возможностей в Китае. Однако грызня продолжалась, и вскоре появился предлог для более широкой империалистической авантюры России. В 1900 г. "боксерское восстание" вызвало совместную иностранную интервенцию в Северном Китае ради спасения миссий и граждан и защиты интересов держав-участниц договора от боксерской ксенофобии. Под прикрытием защиты своих интересов Россия захватила всю Маньчжурию, установила над ней свой фактический суверенитет и всячески демонстрировала намерение закрепиться там навсегда. Начиная с 1895 года, царская Россия осуществляла не менее энергичное и решительное проникновение в Корею, и к концу века ни для кого не было секретом, что Самодержец Всея Руси лелеял мечты о новой Восточной империи, т.е. о присоединении к своим сибирским владениям, ранее отторгнутым от Китая, Кореи, всей Маньчжурии и Монголии, а также полмиллиона квадратных миль территории Северного Китая вместе с Пекином.

Япония в смятении следила за развитием событий. Россия с твердыми позициями и влиянием в Маньчжурии представляла собой препятствие законным устремлениям Японии на материке. Но Россия, царствующая в Корее, т.е. получившая тот самый "кинжал", представляла смертельную угрозу самому существованию Японии как независимой страны. По мере того, как Россия расширяла сеть своих железных дорог на Дальнем Востоке, строила в Маньчжурии новые военные и военно-морские укрепления, а ее политическое проникновение в Китай и Корею становилось все более широким и наглым, Япония наблюдала — и осторожно вооружалась. В те годы она неустанно стремилась добиться modus vivendi посредством признания сферы своих интересов в Корее и интересов России в Маньчжурии, но все усилия оказывались тщетными. Наконец, в конце лета 1903 года Япония, пытаясь найти решение, начала официальные переговоры с Россией. Но полугодовые дискуссии также не дали никаких результатов. В конце концов, устав от уклончивости и упрямства русских, правительство Японии 6 февраля 1904 года прекратило переговоры и разорвало дипломатические отношения с Санкт-Петербургом, сохранив за собой право "предпринять такие самостоятельные действия, которые могут быть сочтены наиболее целесообразными для укрепления и защиты своих находящихся под угрозой позиций”.

8 февраля Тихоокеанская эскадра русского флота на рейде Порт-Артура подверглась сокрушительной торпедной атаке, и началась русско-японская война.

На сей раз Япония заранее подготовилась к тому, чтобы избежать любых нежданных сюрпризов, которые могли бы вновь лишить ее плодов заслуженной победы. В 1902 году был заключен англо-японский союз, по которому Англия отказалась от своей исторической политики "блестящей изоляции” в пользу сотрудничества двух величайших военно-морских держав Запада и Востока для взаимной защиты их интересов соответственно в Китае и Корее. Благодаря этому союзу, предусматривавшему оказание помощи одного из союзников другому, если последний, находясь в состоянии войны с какой-либо страной, подвергнется нападению третьей стороны, Япония обрела уверенность в своей способности вести дела с Россией без угрозы повторения вмешательства по аналогии с 1895 годом.

Если победа Японии в войне с Китаем была предрешена слабостью противника, то в русско-японской войне дело обстояло совсем по-иному. Япония столкнулась с современной военной державой, но в течение полутора лет после нападения на Порт-Артур победы японского оружия следовали одна за другой. После каждого сражения царские силы оказывались выбитыми из очередного оплота в южной Маньчжурии и на море. Хроника войны — это хроника последовательного и неумолимого сокрушения российской мощи на Дальнем Востоке: форсирование реки Ялу и марш на юг Ляодунского полуострова; жесткая осада Порт-Артура, "самой неприступной крепости в мире”, вплоть до его падения в первый день Нового, 1905 года; мартовская битва под Мукденом, где потери русских составили сто тысяч человек, и заключительное морское сражение в Цусимском проливе, где 27-28 мая был полностью истреблен Балтийский флот России, который проплыл полмира навстречу своей гибельной судьбе.

Эта война обошлась обеим сторонам немалыми материальными и людскими потерями, и они согласились принять приглашение президента Теодора Рузвельта встретиться в августе 1905 г. в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, для заключения мира. По Портсмутскому договору Россия отказывалась в пользу Японии от своих прав на аренду южной части Ляодунского (известный ныне как Квантунский) полуострова и на свои железные дороги и другие интересы в южной Маньчжурии, признавала фактический протекторат Японии над Кореей (официальная аннексия которой последовала в 1910 году), а также уступила ей южную половину острова Сахалин, который находится к северу от Японского архипелага. В течение следующих сорока лет, вплоть до краха в войне на Тихом океане, история Японии была историей превратных судеб ее авантюр на континенте.

В результате русско-японской войны, то есть через каких-нибудь полвека после пробуждения Японии от феодализма, она обрела ранг мировой державы. Вступив в первую мировую войну на стороне союзных держав, Япония вытеснила Германию из Азии и Тихоокеанского региона. Затем, в составе пятерки великих держав, участвовала в переделе мира в Версале и заняла место постоянного члена в Совете Лиги Наций. Однако, став мировой державой, Япония вступила в конфликт со странами Запада, которые имели или стремились иметь особые интересы в Азии. После русско-японской войны эти державы начали испытывать подозрения (не без примеси зависти) относительно возраставшего влияния Японии в Маньчжурии и Китае. Англия, продлив и расширив заключенный ранее союз, стала тем не менее относиться с заметной прохладой к японской внешней политике и солидаризироваться с усилиями, главным образом американскими, направленными на сдерживание Японии. Президент США Теодор Рузвельт взирал на японский вызов русскому Голиафу с характерной для него симпатией к "малым и слабым", но прежде чем покинуть свой пост, он счел политически необходимым продемонстрировать военно-морскую мощь своей страны на Тихом океане и направил в кругосветный поход, с заходом в Японию, "Великий Белый Флот" из шестнадцати линкоров.

Именно в то время, в 1913 году, господин Того, выпускник Токийского Императорского университета, где он изучал немецкую литературу, начал дипломатическую карьеру в качестве сотрудника консульства в Мукдене — городе, который тогда и в течение многих последующих лет был центром японской активности в Маньчжурии. Когда вскоре разразилась мировая война, союзные державы приветствовали товарища по оружию, чьим войскам предстояло занять германскую базу Циндао на Шаньдунском полуострове, а флоту — изгнать рейдеров графа фон Шпее, нападавших на торговые суда, из центральной части Тихого океана, оккупировать принадлежавшие Германии Каролинские, Марианские и Маршалловы острова и обеспечить надежное конвоирование кораблей с австрало-новозеландскими армейскими корпусами (войска ANZAC) в Европу. С гораздо меньшим удовольствием они взирали на попытки Японии воспользоваться их занятостью войной в Европе и стать сюзереном Китая, использовав для этого так называемое "Двадцать одно требование" (1915 год), которые, в случае принятия в полном объеме, по существу, предоставили бы Японии экономический и политический протекторат. Союзники также страстно желали, чтобы Япония поставила в 1918 году львиную долю войск для совместного экспедиционного корпуса в Сибири и взяла на себя командование. Однако они стали гораздо менее обходительными с нею, когда после своего ухода оттуда в 1920 году им пришлось наблюдать за тем, как их восточный партнер продолжал оккупировать большую часть сибирского побережья (до 1922 года) и северную часть Сахалина, захваченную в отместку за большевистскую резню японских солдат и гражданских лиц в Николаевске (до 1925 года).

Так или иначе, претензии Японии, как одной из стран-победительниц, на мирной конференции 1919 года получили признание в виде мандата на управление бывшими германскими островами в Тихом океане к северу от экватора, а также германскими концессиями и собственностью в Шаньдуне. В составе японской делегации на Версальской конференции был и господин Того, который в годы войны приобрел богатый и разнообразный опыт. В середине 1916 года, будучи переведен из Мукдена в новую миссию в Швейцарии, он проследовал к новому месту назначения по Транссибирской магистрали и далее через Скандинавию, Англию и Францию. В дороге он заболел тифом, и ему пришлось задержаться в Англии для лечения. Однако, по его мнению, за эту задержку он был вознагражден возможностью составить впечатление о британском национальном характере, которое он сохранил на всю жизнь (с тех пор он никогда не работал в Англии). Швейцария была наилучшим местом для объективных наблюдений за характером и последствиями войны, а также для познания и оценки действующей демократии. После Версаля он направился во вновь открывшееся посольство в Берлине, где прослужил с 1919 по 1921 год. Пребывание в Германии позволило господину Того воочию убедиться в том, что война — дело неблагодарное, а также продолжить изучение европейской цивилизации, в том числе и ее послевоенного проявления, — коммунизма. Кроме того, в Берлине у него появилась невеста-немка, и в 1921 году в Токио состоялось их бракосочетание. Завершив службу за границей, он возвращался на родину через США, где, по его воспоминаниям, ощущал "радостное возбуждение" души и "свежий прилив сил, вызванных приездом в страну-поборницу свободы".

Одним из итогов первой мировой войны, которому предстояло повлиять на ход дальневосточной истории вплоть до второй мировой войны и последующего периода, явился пакет договоров, подписанных на Вашингтонской конференции 1921-1922 годов. Конференция преследовала две цели: во-первых. скорректировать новое соотношение сил, которое в годы войны позволило Японии выдвинуться на доминирующие позиции в Восточной Азии, и, во-вторых, — положить конец гонке военно-морского строительства посредством введения определенной системы ограничений для главных флотов мира. Вторая цель была достигнута подписанием Договора об ограничении военно-морских вооружений, который устанавливал соотношение линкоров американского, английского и японского флотов на уровне 5:5:3, ограничивал размеры подлежащих закладке судов в будущем и устанавливал десятилетний мораторий на новое строительство судов, а также замораживал количество укреплений и военно-морских баз на Тихом океане.

Первая цель Вашингтонской конференции, — корректировка баланса сил в Азии, — означала сдерживание Японии. Для этого в первую очередь надлежало упразднить англо-японский союз — тот оплот, благодаря которому Японии удалось ликвидировать российскую угрозу в Северо-Восточной Азии и твердо укрепиться в Маньчжурии. Далее, не без сетований японцев по поводу разрушения "краеугольного камня внешней политики" последних двух десятилетий, этот союз должен был быть заменен Договором четырех держав, согласно которому США, Великобритания, Франция и Япония обязывались взаимно уважать права и территории друг друга в Тихоокеанском регионе. Затем предстояло узаконить в договорной форме традиционную американскую политику "открытых дверей” в Китае. С этой целью был составлен Договор девяти держав, который гарантировал суверенитет, независимость и целостность Китая и обязывал участников воздерживаться от использования тамошней ситуации для получения особых прав и привилегий. Этот договор был подписан как восемью державами, имевшими интересы в Китае (Соединенные Штаты, Великобритания, Франция, Япония, Италия, Голландия, Португалия и Бельгия), так и самим Китаем. По отдельному договору Япония также соглашалась на возвращение Китаю суверенитета над Шаньдунским полуостровом, переданным ей в свое время в Версале.

На Вашингтонской конференции бросалось в глаза отсутствие одной азиатской державы. Став с 1917 году страной большевизма и террора, Россия была международным изгоем и не включалась в список гостей на респектабельных собраниях. Но Япония с ее интересами в Азии никогда не могла быть индифферентной к отношениям с Россией и ощущала необходимость немедленно урегулировать эти отношения. По возвращении господина Того из Европы в середине 1921 года его настоятельно попросили возглавить Первый сектор Американо-Европейского бюро в министерстве иностранных дел, которое занималось российскими делами. Он согласился и в итоге провел значительную часть своей последующей карьеры, работая в сфере отношений с Советским Союзом.

В 1921 году Японии требовалось срочно решить вопрос о своем присутствии в Сибири, которое со всей очевидностью оборачивалось увеличением счетов на уплату налогов и растущими подозрениями со стороны недавних союзников Японии. Представители одного из теоретических направлений утверждали, что Японии не следует устанавливать отношения с советским режимом, а лучше поддерживать и использовать казачьего атамана Семенова или каких-либо других авантюристов, боровшихся за верховодство в Сибири, а также продолжить или расширить оккупацию российских территорий и заняться их постоянной эксплуатацией. Господин Того успешно отстаивал иное мнение, согласно которому советское государство стало реальностью, оно будет стабильным, и его надо признать; военная оккупация чужой территории неоправданна, японские силы должны быть выведены, а нерешенные спорные вопросы следует урегулировать путем переговоров с преемниками Российской империи. В качестве первого шага по пути реализации такой политики и в соответствии с обещанием, данным на Вашингтонской конференции, Япония в октябре 1922 года эвакуировала свои силы из Приморья. Затем были предприняты усилия, направленные на восстановление отношений, но несколько попыток обсудить этот вопрос с представителями московского правительства или эфемерной Дальневосточной Республики оказались безрезультатными. Только после образования СССР затяжные переговоры, в которых большую роль играл господин Того, наконец-то в январе 1925 года завершились подписанием Конвенции об основных принципах взаимоотношений между Союзом ССР и Японией. Конвенция восстанавливала двусторонние отношения на условиях подтверждения Советами Портсмутского договора, предоставления Японии угольных и нефтяных концессий на севере Сахалина (откуда к тому времени были выведены японские силы) и выражения сожаления по поводу резни в Николаевске.

Двадцатые годы были тихими и спокойными при небольшой активности на дипломатическом фронте. По завершении работы над российско-японской Конвенцией об основных принципах взаимоотношений господин Того был направлен в Вашингтон на должность первого секретаря посольства. С тех пор его всегда сопровождали жена и единственный ребенок — дочь. За время службы в Вашингтоне у него сформировались точные и прочные впечатления об американском национальном характере, об экономике и промышленной организации страны — впечатления, которые оказывали на него большое влияние в течение всех последующих лет общественной жизни. В Японии двадцатые годы начались, в общем-то, безмятежно. В первые годы после Вашингтонской конференции внешняя политика Японии под руководством такой властной личности, как барон Сидэхара’, строго следовала духу вашингтонских договоров — духу мирного сотрудничества, равных возможностей и "открытых дверей". Внутриполитическая жизнь с 1919 года характеризовалась властью партийных кабинетов, и страна, казалось, впервые в своей истории находилась на пути к созданию традиций ответственной парламентской демократии.

1 Барон Сидэхара Кидзюро (1872-1951 гг.), виднейший сторонник политики примирения с Китаем, в 1919-1922 годах был послом в США и одновременно членом делегации на Вашингтонской конференции. В двадцатые годы был "непременной принадлежностью" официальной жизни страны: в 1924-1927 и 1929-1931 годах занимал пост министра иностранных дел в пяти кабинетах, а в 1930-1931 годах исполнял также обязанности премьер-министра во время неизлечимой болезни смертельно раненного премьера Хамагути. После многолетней отставки вновь появился на политической арене после Тихоокеанской войны в течение недолгого периода в 1945-1946 годах был премьером, а с затем, с 1949 года до конца жизни — спикером Палаты представителей.

Однако этот период, ошибочно именуемый "периодом нормального управления", длился недолго. В ходе мировой войны и в течение некоторого времени после нее Япония пережила крупномасштабный "военный бум". Война обошлась ей недорого и предоставила выгодные возможности бесконкурентного доступа к азиатским рынкам, ибо в то время европейские страны были слишком заняты своими делами, чтобы думать о поставках на них товаров. Индустриализация Японии и трансформация ее экономики шли нога в ногу, вызывая невиданное процветание. Однако с восстановлением мира и возвращением западных стран в конкурентную борьбу "пузырь" лопнул, и к легко предсказуемым беспокойствам добавились трудности промышленности, продукция которой не находила рынков, что спровоцировало возрождение устремлений к экспансии по "старым" экономическим и политическим соображениям с добавлением "свежего" мотива о необходимости сохранить жизнеспособность новой экономики.

К середине двадцатых годов милитаристы, непривычно тихие после сибирского фиаско, вновь заговорили в полный голос, критикуя "слабую в коленках дипломатию Сидэхара" и разглагольствуя о необходимости "позитивной политики" в отношении Китая и об угрозе национальной безопасности, таящейся в планах разоружения. Шла ли речь о "позитивной" или "негативной" политике, у них была одна цель: развивать торговлю с Китаем и обеспечивать китайский рынок для японских товаров. Разногласия касались средств достижения этой цели. Сидэхара настаивал на необходимости смягчать недоброжелательность китайцев и культивировать подлинную дружбу и мирное сосуществование на основе искреннего уважения суверенитета и территориальной целостности Китая, а "позитивисты" рьяно выступали за применение силы, необходимое, на их взгляд, для продвижения особых интересов Японии в Китае и, особенно, в Маньчжурии.

Верх одержала позитивная политика. В то время гоминьдановские силы китайских националистов во главе с Чан Кайши с боями продвигались с юга, имея целью "подчинение Севера", и одерживали успех за успехом в революционной политике объединить Китай под властью одного правительства. Поскольку такое объединение угрожало распространиться и на Маньчжурию (появились свидетельства того, что маршал Чжан Цзолинь, военный правитель Маньчжурии, хозяин Пекина и пособник Японии, подумывал о переходе на сторону Гоминьдана), было очевидно, что оно несовместимо с исторической задачей японской гегемонии в этом регионе. Громкие требования прибегнуть к позитивной политике для отражения угрозы изгнания из Маньчжурии имели результатом формирование в Японии Кабинета, в котором посты премьера и министра иностранных дел занял один из сторонников этой политики — генерал барон Танака, и начало прямой военной интервенции в Китае. В 1927 и снова в 1928 году на Шаньдунский полуостров были направлены военные экспедиции с целью "защитить жизнь и собственность японских граждан" и припугнуть националистов. Чжан Цзолинь был убит при взрыве бомбы в личном поезде в 1928 году (этот инцидент так и не получил удовлетворительного объяснения), а его сын, "молодой маршал" Чжан Сюэлян получил при правительстве националистов пост командующего войсками в Маньчжурии и провинции Жэхэ во Внутренней Монголии. Бойкот японских товаров принял характер общекитайской эпидемии, а в самой Маньчжурии сформировалось прогоминьдановское движение. Что было хуже всего, китайцы начали строить или планировать железные дороги, параллельные японской Южно-Маньчжурской. Эта дорога, отторгнутая у России в 1905 году, проходившая от Порт-Артура на север и соединявшаяся в Чанчуне с российской Китайско-Восточной железной дорогой (КВЖД), давно стала для Японии "дорогой жизни" в Маньчжурии. Правительство Китая явно готовилось к искоренению там японского влияния. Военные амбиции Японии усиливались перед лицом растущей угрозы возврата этой территории под управление Китая. "Инциденты" стали происходить все чаще и чаще.

В то время как развитие обстановки в Маньчжурии однозначно вело к испытанию сил, международные отношения осложнялись событиями в других областях. В 1924 году американский Конгресс счел целесообразным внести в новый иммиграционный закон запрет на иммиграцию японцев в США. Эта акция, предпринятая в полном отрыве от выдающегося достижения всей американской национальной политики, — так называемого "Джентльменского соглашения" 1907 года, которое скрупулезно соблюдалось, — почти на двадцать лет прекратила японскую эмиграцию в США. Как и в случае с отказом союзных держав зафиксировать в Версальском мирном договоре принцип расового равенства, японцы не могли усмотреть в этой акции ничего иного, кроме беспричинного оскорбления. Это был болезненный удар по добрым чувствам японского народа. В 1930 году, когда собралась Лондонская конференция для пересмотра и расширения рамок Вашингтонского договора, встал вопрос о новых военно-морских ограничениях. Япония потребовала установить соотношение 10:10:7, получила отказ и, в конце концов, согласилась сохранить прежнее соотношение до конца 1936 года, но уже тогда был предсказан более или менее близкий крах системы военно-морских ограничений.

Военная авантюра в чистом виде была отложена до 1931 года. Когда пробил назначенный час, ее организатором стала расквартированная в Маньчжурии Квантунская армия. Будучи поначалу обычным гарнизоном для охраны арендованной Квантунской территории и зоны Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), это военное соединение со временем принялось считать себя избранным инструментом японских устремлений на материке и, в качестве такового — элитной частью японской армии. Квантунцы развили в себе какую-то нетерпимость в отношении гражданских правительств, которые, по их мнению, не проявляли должной заботы о престиже Японии как континентальной державы. И именно Квантунская армия развязала 18 сентября 1931 года "Маньчжурский инцидент”.

Дело обстояло так. В Южной Маньчжурии неподалеку от Мукдена якобы взорвалась китайская бомба. Было ли это на самом деле, никому не известно. Но Квантунская армия предприняла стремительные действия по "самообороне”. Она вышла за пределы арендованной территории зоны железной дороги, захватила стратегические пункты, разоружила китайские гарнизоны и ввела в районе Мукдена военное положение. Через сутки после получения этой информации правительство в Токио решило не усугублять инцидент и направило соответствующие инструкции военным властям и главнокомандующему Квантунской армии. Но было слишком поздно: армия слушала зов судьбы, который заглушал голос правительства "мирян”. Сражения разгорались в пунктах, все более и более удаленных от места железнодорожного взрыва. Квантунская армия получила подкрепления. За несколько месяцев китайские гарнизоны были изгнаны со всей территории Маньчжурии, и все главные города оккупированы японскими войсками.

Мацуока Есукэ

Китай передал "маньчжурский инцидент” на рассмотрение Лиги Наций. Это было первым испытанием ее способности в принудительном порядке добиться мирного урегулирования международного спора. Хотя в конце концов Лига отказалась от попытки такого принуждения, вначале она действовала достаточно энергично, направив для расследования инцидента в Маньчжурию знаменитую Комиссию Литтона. По результатам работы Комиссии был подготовлен доклад, авторы которого единодушно отвергли японское заявление о самообороне и признали Японию виновной в агрессии. Когда в феврале 1933 года Ассамблея Лиги практически единогласно (42 голоса "за" и 1, японский, "против") проголосовала за принятие доклада Комиссии Литтона, японская делегация под руководством главного представителя страны г-на Мацуока[55] покинула зал. Пока в Лиге шли дебаты, неодолимое "движение за независимость" привело к отделению Маньчжурии от Китая и образованию 1 марта 1932 года нового государства Маньчжоу-го, "страны маньчжуров". В 1934 году Маньчжоу-го достигло статуса империи во главе с "мальчиком-императором" Пу И (к тому моменту — император Кан Дэ), которого Китай лишил трона в 1912 году. В 1932-1934 годах империя, расширяя свои владения, присоединила к себе Жэхэ во Внутренней Монголии — безусловно, имперскую провинцию Китая, контролирующую доступ к Пекину.

Такова была ситуация, когда господин Того вернулся из Германии (куда он был переведен из Вашингтона на должность советника посольства в 1929 году.) и в феврале 1933 года занял важный пост директора Европейско-Американского бюро в МИДе. Это был судьбоносный час для Японии. Когда господин Того приступил к своим обязанностям, маньчжурский вопрос все еще находился на рассмотрении в Лиге Наций, но его исход был предрешен, и правительство уже приняло решение в случае неблагоприятного голосования выйти из Лиги. К тому времени США предложили, а Лига одобрила доктрину “непризнания плодов агрессии”, известную как “доктрина Стимсона", и Японии, изолированной и находившейся в полном одиночестве, грозил остракизм со стороны международного сообщества. Первое поручение, полученное господином Того на посту директора Бюро от министра иностранных дел графа Утида, заключалось в подготовке анализа международного положения Японии с рекомендациями о мерах по выводу страны из прискорбного положения, в которое она попала. Он еще работал над заданием, когда 27 марта Япония объявила о своем выходе из Лиги. В этой обстановке господин Того написал работу “Внешняя политика Японии после выхода из Лиги Наций”[56]. В этом убедительном и весьма пространном документе автор указывал:

"В связи расхождением мнений между Японией и Лигой Наций, касающимся фундаментальных принципов установления мира на Дальнем Востоке, Правительство Японии, считая невозможным дальнейшее сотрудничество с Лигой, недавно уведомило о своем выходе из этой организации. Сейчас, когда Япония не состоит в Лиге и, следовательно, будет вынуждена занять весьма отличную от прошлого позицию в делах международной политики, на нас возложена задача самым тщательным и внимательным образом рассмотреть и изучить внешнюю политику страны с тем, чтобы мы могли успешно и безошибочно пройти через ожидающий Японию критический период”.

Далее господин Того представил обзор отношений Японии с каждой из стран, находящихся в ведении его Бюро, и сформулировал ряд общих принципов, которым должна была руководствоваться Япония, имея дело с этими странами. Заключительную часть его исследования стоит процитировать достаточно подробно, ибо она не только интересна тем, что отражает образ мышления одного из ведущих творцов политики министерства иностранных дел в тот период, но и проливает свет на характер и последующую деятельность автора, особенно в связи с событиями, описанными в данной книге.

"После Маньчжурского инцидента страны Европы и Америки обвинили Японию в том. что она в нарушение своих договорных обязательств совершила агрессивную акцию. Неоспоримым фактом являются опасения держав относительно того, что Япония при любой возможности будет и в дальнейшем совершать агрессивные действия. В результате Япония, начиная с позапрошлого года, утеряла международное доверие ровно настолько, насколько повысила свой военный престиж. В современном международном сообществе применение силы —исключительно серьезное дело, особенно с точки зрения великих держав, и все возможные усилия должны предприниматься во избежание такового. История знает немало примеров неоправданного применения силы, которое приводило к катастрофе. Нам не следует продолжать стремиться к новым приобретениям в нарушение принципов, а затем, опираясь на эти же принципы, настаивать на удержании завоеванного Порядочность столь же необходима в отношениях между странами, как и в отношениях между людьми, ибо ясно, что, когда страна лишается международного доверия, она, в конечном итоге, окажется в проигрыше.

В данный момент насущной задачей Японии является развитие государства Маньчжоу-го, которое потребует немалых затрат времени, усилий и средств. Если мы преуспеем в решении этой задачи, положение на Дальнем Востоке стабилизируется, и тем самым будет подкреплено наше представление о месте Японии как одной из великих мировых держав. Но если мы потерпим неудачу, все наши усилия окажутся напрасными, и нам придется полностью уйти с континента. В нынешних обстоятельствах мы должны проявлять чрезвычайную осторожность до тех пор, пока нс продемонстрируем существенных достижений в развитии Маньчжурии и Монголии Бездумно пускаться в авантюру без тщательного учета всех военных, финансовых, экономических и прочих факторов совершенно недопустимо. Совсем недавно, в феврале этого года, в Женеве более сорока держав согласованно выступили против Японии Угли, оставшиеся после этого пожара, еще нс остыли Для нас было бы чрезвычайно трудно перетянуть на свою сторону любую из этих держав, и если перед миром вновь возникнет угроза такого столкновения, следует ожидать, что они будут совместно действовать против Японии. Поэтому жизненно необходимо, чтобы в течение многих лет, которые будут заполнены нашими усилиями, направленными на должное развитие Маньчжоу-го, мы избегали конфликтов с другими странами, если только конфликт не будет нам навязан.

Что касается Китая, то сейчас мы сталкиваемся с вооруженным сопротивлением. и нам, возможно, придется ему противодействовать, но нам следует, как только представится такая возможность, сформулировать политику, нацеленную на быстрое возрождение доброй воли, и, неукоснительно придерживаясь такой политики, доказать миру нашу добросовестность. ...

... В основе политики по отношению к Соединенным Штатам должны лежать меры, побуждающие Америку к пересмотру ее дальневосточной политики и ориентированные на предотвращение войны. Поскольку Соединенные Штаты не приветствуют попыток Японии установить гегемонию над всем Дальним Востоком, Япония, со своей стороны, не должна в обозримом будущем сводить свою политику к таким попыткам. Наша главная задача состоит в развитии Маньчжурии и Монголии, в то время как истинное желание Соединенных Штатов заключается в освоении рынков и создании предприятий в Китае и других регионах Дальнего Востока. Коль скоро это так, то реализация на Дальнем Востоке принципа “открытых дверей и равных возможностей" могла бы сделать достижимым урегулирование интересов обеих наших стран”.

Япония не пошла по пути, рекомендованному господином Того. В то время как для него "Маньчжурский инцидент” был уроком, в очередной раз подтвердившим необходимость соблюдения порядочности в международных вопросах, японские экспансионисты вынесли из него лишь уверенность в возможности безнаказанно захватить добычу и увильнуть от ответственности. Окрыленные явным успехом, они были преисполнены готовности вновь попытать счастья, и для экспансионизма с его прислужником, милитаризмом, наступила эпоха возрождения. Невзирая на весь драматизм событий внутри страны, истинная история Японии в 1931-1937 годах, как и в иные времена, писалась на континенте. История тех лет — это монотонный рассказ о практически непрерывном нарастании напряженности в Китае, ведущем к взрыву. Эффективной военной экспедиции удалось умиротворить Маньчжоу-го, но еще до того, как Маньчжурия была окончательно очищена от китайских сил, к югу от Великой стены, на территории собственно Китая, начали вспыхивать многочисленные "инциденты”. Наряду с другими державами-участницами договора Япония по Боксерскому протоколу имела право размещать войска в определенных пунктах между Пекином и морским побережьем, право, которое, в отличие от других держав, она использовала, дислоцировав в Пекин-Тяньцзинском районе значительную армию. Теперь инициатива перешла к этой северокитайской группировке японских сил.

Присутствие оккупационной армии, да еще в традиционно заповедной зоне господства местных военачальников и их армий не могло не привести к столкновениям. Происходили или утверждалось, что происходили, частые инциденты, в том числе нападения на японские войска или японских граждан, уничтожение японской собственности, антияпонские бойкоты и т.п. В связи с каждым инцидентом северокитайская группировка выдвигала требования о возмещении убытков и сопровождала их ультиматумами, предписывавшими под страхом применения японского оружия вывод китайских войск и делегирование политической власти центрального правительства местным режимам. В то время как суверенитет Китайского государства ослаблялся подобной инфильтрацией, его территорию с флангов захватывала Квантунская армия, которая, обнаружив явную тенденциею действовать без оглядки на токийское правительство, распространяла свои операции от Маньчжоу-го на запад в Монголию и порой даже переходила через Великую стену, угрожая Пекину. По всей территории Северного Китая и Монголии как грибы появлялись многочисленные "автономные режимы”, и японские силы, общаясь в основном с этими марионетками, а не с центральным правительством Китая, вымогали из них во имя "экономического процветания” все новые и новые отречения от суверенитета. Как реакция на эти события, в Китае начался подъем национализма, который, начиная примерно с 1935 года, позволил Национальному правительству стабильно продвигаться по пути к внутреннему единству, подкрепляя это продвижение растущей решимостью очистить свою землю от японцев и всего с ними связанного и восстановить контроль над страной. В значительной мере именно дух сопротивления Японии объединял Китай. Осознание неминуемой развязки ощущалось повсеместно.

В то время как в Китае происходили эти события, в самой Японии после "Маньчжурского инцидента” поднялась мощная волна шовинизма. Все те, кто выступал против экспансионизма и милитаризма, клеймились как "коррумпированные политиканы" или "эгоистичные финансовые магнаты”, которых надо было заставить замолчать. Под рукой было и издавна традиционное для японской политики средство решения этой задачи — убийство, к которому стали прибегать милитаристы и примкнувший к ним сброд разного рода ультра-националистов и прочих фанатиков. Еще в 1918-1932 годах, то есть в так называемый "период нормального государственного развития”, три премьера и ряд других общественных деятелей умерли насильственной смертью, ибо их взгляды по различным вопросам, будь то разоружение, аграрная реформа или что угодно еще, но всегда не очень далекое от проблем Китая (убийцы обычно весьма туманно излагали свои мотивы), не устраивали ура-патриотов.

Свидетельств роста тоталитаризма было множество. Вслед за министром финансов и директором-распорядителем огромного дзайбацу "Мицуи” весной того же 1932 года от руки офицеров армии и флота пал премьер Инукаи. В 1933-1934 годах последовала серия новых заговоров, которые, если и не привели к большому кровопролитию, тем не менее способствовали укоренению в стране атмосферы террора. Хотя к 1935 году и в Китае, и в Японии серьезные нарушения порядка сделались нормой, наиболее ярые приверженцы авторитарной власти из числа военных все еще были недовольны темпами продвижения к их целям. В том же 1935 году один из них в чине полковника прямо в кабинете военного министерства зарубил мечом директора Бюро по военным делам генерала Нагата: умеренно настроенный генерал активно пытался расформировать армейскую клику, требовавшую "обновления” жизни нации с тем, чтобы поставить ее в жесткие рамки военного абсолютизма.

Все это было лишь прелюдией к оргии терроризма, которым был отмечен 1936 гол. 26 февраля этого года (день запомнился японцам в виде аббревиатуры "2-26”) группа солдат Первой армейской дивизии в Токио во главе с младшими офицерами подняла бунт, захватила официальную резиденцию премьера, здания парламента, военного министерства и • других правительственных учреждений и на четыре дня парализовала деятельность государства. Тем временем другие офицеры и солдаты убивали всех попадавшихся им высших государственных лиц. Знаменитый министр финансов Такахаси Корэкиё, лорд-хранитель печати и бывший премьер адмирал виконт Сайто и член "Большой армейской тройки" Генеральный инспектор военного образования были сражены винтовочным огнем; премьеру адмиралу Окада, бывшему лорду-хранителю печати графу Макино и главному камергеру адмиралу барону Судзуки более или менее повезло и, кому с ранениями, кому без, удалось уцелеть в резне. Мятежники опубликовали манифест с изложением своих мотивов и с объявлением государственных старейшин, финансовых магнатов, правительственных чиновников и политических партий виновными в критическом состоянии международных отношений Японии, в разоружении и в неспособности принять необходимые меры для защиты национальной чести во всем мире.

Поскольку даже армия, охваченная фашистскими настроениями, не могла стерпеть подрыв дисциплины, который стал очевидным в день "2-26", главари мятежа были судимы военно-полевым судом и расстреляны (их предшественникам, военным и гражданским убийцам государственных деятелей, традиционно удавалось избежать такого возмездия). Несмотря на то, что попытки государственного переворота не достигли поставленных целей (большая их часть была направлена на установление в той или иной форме военной диктатуры), выраженные ими настроения овладели воображением масс, и они во многом подготовили страну к внутреннему "обновлению" и очередным пиратским авантюрам последующих лет. Этот результат был достигнут не без значительной борьбы внутри страны. Голоса, звавшие к умеренности и порядочности, разумеется, поднимались против тоталитаризма и агрессии за границей, но они не были слышны в грохоте военных маршей. В атмосфере прославления милитаризма и силы, созданной успехом "Маньчжурского инцидента", престиж армии возрос настолько, что ей удалось обрести возможность диктовать состав Кабинетов. Начиная с 1932 года, армия не допускала формирования правительства, в том числе и надпартийного, если во главе его не стоял генерал, адмирал или безопасный для нее гражданский реакционер. В 1937 году даже один из самых прославленных армейских офицеров генерал Угаки не смог оправдать полученный от императора мандат на формирование кабинета, ибо ему не удалось найти ни одного генерала, готового занять пост военного министра и подчиняться человеку, который, занимая этот пост в двадцатых годах, согласился на численное сокращение армии.

В Европе в это время всходила звезда Гитлера. Движимая прежде всего осознанием собственной изоляции и отсутствия друзей (неприятное чувство, знакомое обеим странам после их выхода из Лиги Наций), Япония начала стремиться к сближению с авторитарной Германией. Традиционные для японской армии враждебность к России и симпатии к Германии, а также все более теплое отношение к тоталитарной идеологии вкупе с восхищением победами германского диктатора ускорили "помолвку”. В ноябре 1936 года, когда Япония заключила с Германией Антикоминтерновский пакт (на следующий год к нему присоединилась Италия), фашизм превратился в ее государственную политику. Так образовался альянс государств "Оси”. Формально Антикоминтерновский пакт имел одну единственную цель — остановить распространение коммунизма, но фактически он подразумевал создание военно-политического союза против Советского государства (что на деле и предусматривалось секретным протоколом к пакту).

К концу 1936 года комбинация беспорядков в Китае и триумфа принципов авторитаризма в Японии явилась недвусмысленным предупреждением об “утробной” подготовке крупной экспансионистской авантюры. "Роды" состоялись 7 июля 1937 года у Люгоуцяо — знаменитого "моста Марко Поло" в окрестностях Пекина, и вскоре авантюра эта была окрещена "Китайским инцидентом”.

"Инцидент’" начался со столкновения между японскими соединениями. которые проводили ночные маневры у Люгоуцяо. и расквартированными там китайскими войсками. Это была очередная из ставших обыденными стычек, и лишь по чистой случайности она, в отличие от предыдущих, не была урегулирована на местном уровне, а воспринята обеими сторонами как решающее испытание сил в борьбе за политический контроль над Северным Китаем. Возможно, на суждения командиров противостоящих войск повлияли господствовавшие тогда настроения беспокойства, но как бы там ни было, на этот раз инцидент не уладили, стычки продолжались, обе армии получили подкрепление и постепенно перешли к крупномасштабным сражениям. Японские войска заняли Пекин и Тяньцзин, продвинулись вглубь Внутренней Монголии, где перекрыли коммуникации с СССР, и стали пробиваться на запад, в провинцию Шаньси. В августе военные действия распространились на территорию Центрального Китая. Инцидент перерос в войну. Разгорелись бои в Шанхае, и после трех месяцев ожесточенных сражений город пал под натиском японцев с суши и с моря, что открыло путь вдоль реки Янцзы к Нанкину, который был взят в декабре. Китайское правительство покинуло столицу и двинулось вверх по реке, найдя убежище сначала в Ханькоу, затем еще дальше на западе, в Чунцине. К концу 1937 года обе стороны уже не могли не признавать факт войны. В 1938 году военные действия перекинулись на юг Китая. В итоге десантной операции с моря был взят Кантон. Однако, достигнув столь многого, японские силы оказались слишком рассредоточенными, армии увязли в огромных пространствах Китая и вынуждены были ограничиваться удержанием захваченных городов, железнодорожных линий и рек, блокировать побережье и бомбить Чунцин и Бирманскую дорогу. В 1939 и 1940 годах успехи японцев были ничтожными. Ситуация зашла в тупик и пребывала в нем до 7 декабря 1941 года, когда "Китайский инцидент” стал лишь частью гораздо более грандиозной войны.

Событиями в Китае, которым предстояло со временем подвести Японию к войне с Америкой и Британской империей, господину Того, как директору Европейско-Американского бюро, заниматься не приходилось (в 1934 году американское направление было выделено в новое. Американское бюро). В течение пяти лет его пребывания на посту директора главным объектом деятельности его Бюро был Советский Союз. Об остром осознании господином Того важности для Японии отношений с Советским Союзом лишний раз говорит тот факт, что этому сюжету он посвятил почти половину своей "Внешней политики Японии”, написанной в 1933 году Как указывалось в этой работе, "между двумя странами существует множество трудных проблем, и не следует ожидать, что они могут быть решены одним махом. Однако, если все оставить без изменений, то взаимное недоверие не удастся устранить, в отношениях между двумя странами могут доминировать либо наша озабоченность проблемой коммунизма, либо осложнение проблем, существующих между Советским Союзом и Маньчжоу-го”. Следуя своим убеждениям, г-н Того отвергал все более популярную в то время идею разрыва дипломатических отношений с СССР и вместо этого предлагал, чтобы Япония установила с этим государством "добрососедские отношения”. В частности, он рекомендовал договориться с Советами о покупке КВЖД, провести демаркацию границ между Маньчжоу-го и Монголией, положить конец пограничным спорам, а также подписать пакт о ненападении и торговую конвенцию. Ему удалось увидеть, как в последующие годы, по существу, все его рекомендации трансформировались в государственную политику Японии по отношению к СССР.

Особое место среди проблем российско-японских отношений, которыми занимался господин Того на посту директора Бюро, принадлежало проблеме приобретения КВЖД. В течение четверти века после окончания русско-японской войны в Маньчжурии негласно признавалось сохранение сфер влияния: России — на севере и Японии — на юге. КВЖД, отросток Транссибирской магистрали, сокращавший путь до Владивостока через Маньчжурию, была средоточием советских интересов в северной Маньчжурии, а ЮМЖД — интересов Японии на юге. До "Маньчжурского инцидента” в этом регионе поддерживалось относительно мирное сосуществование, но впоследствии, когда Япония и японские войска фактически оккупировали территорию вплоть до сибирской границы, а спокойствие на самой границе то и дело стало нарушаться, положение советской стороны стало отнюдь не благоприятным. Инциденты вокруг анклава КВЖД участились, дорога стала восприниматься как тяжелое бремя, и в конце концов СССР, приняв решение сократить убытки, весной 1933 года, вскоре после вступления господина Того в должность директора Бюро, предложил продать ее. Это предложение послужило детонатором борьбы с армией.

Все соглашались с тем, что контролю России над дорогой следует положить конец, либо в интересах улучшения советско-японских отношений, либо в целях окончательного подтверждения независимости Маньчжоу-го, которая едва ли была достижима при наличии чужой дороги, наследия империализма, врезавшейся в сердце его территории. Однако русские поначалу запросили слишком высокую цену, "инциденты" вдоль дороги уже чрезвычайно затрудняли ее эксплуатацию и, по имевшим хождение расчетам, могли со временем предельно осложнить позицию советской стороны. Поэтому покупка за любую цену того, что, в конце концов, должно было само упасть в руки, рассматривалась в армии как экстравагантная причуда. В своей "Внешней политике" господин Того дал исчерпывающий ответ на подобные аргументы. "Поскольку мы не можем оправдать присвоение доли России насильственным путем, — писал он, — будет только разумно, если мы эту дорогу купим. Цена действительно высока, но обращение к другим средствам, таким, как сила, сделает ее еще выше, ибо приведет к утрате Японией и Маньчжоу-го международного доверия". На этот раз апелляция к честности возобладала, и было решено, что дорогу приобретет Маньчжоу-го. Проведение переговоров возложили на господина Того (внешние сношения Маньчжоу-го были доверены японскому правительству). Почти два года стороны непрерывно торговались в Токио, причем переговоры время от времени нарушались новыми "инцидентами" на далеких равнинах Маньчжурии. Наконец, сделка свершилась, и серьезная угроза советско-японским отношениям была ликвидирована. В то время многие верили, что продажа КВЖД знаменует собой окончательный отказ Советского Союза от империалистической политики царизма на Дальнем Востоке.

Господин Того стремился воспользоваться атмосферой добрососедства, которое превалировало в советско-японских отношениях после урегулирования проблемы КВЖД, для устранения других многолетних причин конфликтов. Двум из них он уделял особенно много времени и внимания, хотя в конечном счете его усилия были сведены на нет событиями совершенно в другой области. Первая причина — отсутствие демаркации границы между Маньчжоу-го и советской Внешней Монголией. Где проходила подлинная граница, никто не знал, ибо зона эта представляла собой пустынную местность и ранее считалась недостойной какого бы то ни было обследования. Теперь же из-за нее происходили довольно частые столкновения. Господин Того намеревался провести демаркацию границы для их прекращения и в качестве прелюдии к заключению пакта о ненападении. Переговоры, которые он вел, имея в виду эти цели, достигли стадии соглашения о создании комиссий по демаркации, когда объявление о заключении Антикоминтерновского пакта положило конец новой эпохе благожелательства и нанесло смертельный удар соглашению о демаркации границы. Вторая причина — отсутствие соглашения о переводе ежегодно возобновляемых сахалинских рыболовных концессий на долговременную основу. Оно продвинулось еще дальше (было уже подписано и находилось в процессе ратификации), прежде, чем его постигла та же судьба. Мудрость настояний господина Того на необходимости принятия мер по предотвращению пограничных споров была доказана вскоре после этого, когда в 1938 году "инцидент", связанный с вопросом о принадлежности сопки Чанкуфын[57] в пункте, где сходятся границы Маньчжурии, Кореи и Приморского края, вылился в крупное сражение и в течение некоторого времени грозил перерасти в войну. Однако к тому времени господин Того был уже переведен на должность посла в Германии.

Будучи директором соответствующего Бюро, господин Того имел также отношение к Антикоминтерновскому пакту. Переговоры об этом документе, нацеленном на создание оборонительного военного союза против СССР, вел в Берлине японский военный атташе, который следовал указаниям высшего армейского командования. К тому времени, когда текст получили директора Бюро, пакт уже воплощал государственную политику Японии, но господину Того он не понравился. Не понравились ни вступление Японии в тесные контакты с нацистской Германией, ни очевидные последствия этого пакта для советско-японских отношений, ни вызывающая опасения перспектива дальнейшего отчуждения Англии от Японии. Однако самое большее, что он мог сделать, это несколько смягчить формулировки (первоначальный проект, по его словам, "звучал как нацистский манифест"), а также добиться включения в приложенный к пакту секретный протокол одного прилагательного, которое устанавливало важное ограничение: в новом варианте военная помощь предусматривалась лишь в случае превращения другого участника пакта "в объект НЕСПРОВОЦИРОВАННОГО нападения”. Кроме того, господин Того настаивал на том, что, коль скоро политические интересы государства требовали заключения такого пакта с Германией, одновременно следовало бы предпринять усилия для установления отношений "сердечного согласия” с Англией. Кабинет одобрил его предложение, однако "Китайский инцидент” расстроил начавшиеся было переговоры по этому вопросу.

И, наконец, предметом забот господина Того, как директора Бюро, была проблема ограничения военно-морских вооружений. В случае, если бы одна из стран-участниц Вашингтонского договора использовала свое право на его денонсацию, срок действия этих ограничений, установленных в Вашингтоне в 1922 году и расширенных в Лондоне в 1930 году, истек бы в 1936 году. Еще со времен Лондонской конференции было очевидно, что японский ВМФ не согласится с дальнейшим продлением системы, которая позволяла иметь число линкоров, равное только 60% от соответствующего показателя для ее главных соперников, и возобновление гонки военно-морских вооружений казалось неминуемым. С приближением 1936 года в военных кругах пошли разговоры о том, что он будет "годом кризиса". Подобные разговоры и сопровождавший их ускоренный процесс вооружений, в свою очередь, еще больше усиливали власть милитаристов. Взгляды господина Того на проблему военно-морских ограничений и на кризис Лондонской конференции 1935 года к тому времени уже сложились и нашли свое отражение в его "Внешней политике”:

”В свете нынешнего развития международной обстановки, на конференции по ограничению военно-морских вооружений, назначенной на 1935 год, возможно расхождение мнений между двумя странами (Японией и США). Если пустить дело на самотек, то согласия, естественно, не удастся добиться, и в результате договоренность о поддержании status quo в отношении фортификаций в Тихоокеанской регионе будет аннулирована Следствием этого явятся гонка вооружений и японо-американская война, что, в конце концов, приведет к войне мировой Выше уже указывалось, насколько неблагоприятным был бы такой ход событий для Японии Нам, со своей стороны, следует приложить все усилия к тому, чтобы побудить Соединенные Штаты к пересмотру их дальневосточной политики, и в то же время пересмотреть нашу линию поведения в области разоружения"

Работая в 1934-1935 годах над подготовкой к Лондонской конференции, господин Того, в соответствии со своими предложениями, стремился убедить правительство пересмотреть политику в отношении разоружения. Его усилия оказались тщетными: Япония денонсировала Вашингтонский договор, потребовала паритета в Лондоне, получила отказ и покинула конференцию, оставив мир без каких бы то ни было лимитов на военно-морское строительство. И не прошло и десяти лет, как пророчество господина Того сбылось.

Вскоре после начала "Китайского инцидента" господин Того был назначен послом в Германию, куда он прибыл в канун Рождества 1937 года. Его пребывание в Германии едва ли можно назвать успешным в обычном смысле слова. Господин Того знал Германию во власти резко отличавшихся друг от друга режимов. Он был свидетелем хаоса первых послевоенных дней, а затем — борьбы не на жизнь, а на смерть демократического правительства в начале тридцатых годов. На этот раз, когда слава Гитлера находилась в зените, Германия ему не понравилась. Не понравились нацизм и нацисты, и он был против улучшения отношений с Германией за счет отношений с Англией, СССР и США. И самое главное — он был против любых шагов, которые вели Японию к альянсу, основанному на идеологии силы. В то время на повестке дня стояло формирование Трехстороннего союза Германии, Италии и Японии. Это был задуманный Гитлером "великий треугольник мировой политики", замаскированный под "укрепление Антикоминтерновского пакта". Сомнений в намерении Германии встать на путь агрессии быть не могло. Господин Того предвидел, что, когда наступит час испытаний, она потерпит поражение, и не хотел, чтобы Япония стала соучастником ее преступлений и разделила ее судьбу (кроме того, он возражал против метода ведения переговоров о заключении союза за спиной посла, к которому прибегал военный атташе). В этом единственном крупном вопросе японо-германских отношений, который обсуждался в период его пребывания в Берлине, господин Того проявлял крайнюю несговорчивость. Его упорство, отнюдь не смягчаемое присущей ему недипломатической прямотой выражений, сделало его исключительно непопулярной фигурой в глазах германского правительства, и всего через десять месяцев службы в Германии, его внезапно перевели в Москву. Он покинул Германию в октябре 1938 года, через месяц после мюнхенских соглашений, чувствуя себя, по его словам, как человек, спасающийся от пожара.

* Господин Того давно стремился получить назначение в Москву. К моменту его прибытия в 1938 г. советско-японские отношения, и без того трудные после заключения Антикоминтерновского пакта, достигли наихудшего состояния за весь период с 1925 года. Даже создание Маньчжоу-го, поставившее японских и советских солдат лицом к лицу по обе стороны границы, не побудило СССР к какой-либо заметной активности. Однако с началом полномасштабной войны в Китае появились свидетельства ускоренного наращивания советских сил на Дальнем Востоке и готовности принять любое предложение испытать их. Китаю оказывалась существенная помощь, широко пропагандировалась мощь Дальневосточной армии, а столкновения на границе становились все более частыми и острыми. Жесткость советской позиции проявилась уже при обсуждении первого вопроса, которым пришлось заниматься господину Того на посту посла — вопроса о рыболовном соглашении. После неудачи в 1936 году с заключением постоянной конвенции, предусмотренной Портсмутским договором, было необходимо вести переговоры о годовых соглашениях, определяющих условия реализации японских рыболовных прав. По прибытии в Москву в 1938 году господин Того обнаружил, что из-за ухудшения отношений после Чан-куфынского[58] инцидента никакого прогресса в урегулировании условий годового modus vivendi достигнуто не было. Только после длительных переговоров с наркомом иностранных дел Литвиновым он смог решить эту проблему, которая грозила большими неприятностями, ибо близился сезон лова, и рыболовные флоты предлагали демонстративно выйти в море, невзирая на наличие или отсутствие соглашения.

Менее, чем через год после прибытия господина Того в Москву началась война в Европе. Однако еще до того послу Японии пришлось заняться урегулированием военного конфликта в другой части планеты. В мае 1939 года патрули на маньчжуро-монгольской границе вступили в перестрелку, стороны обвинили друг друга во вторжении на их территории, и для защиты своих "рубежей” были подняты войска — Квантунская армия от имени Маньчжоу-го и Дальневосточная Красная армия, представлявшая Монгольскую Народную Республику. В июле-августе 1939 года в районе Номонхан^1 за отдаленные и безлюдные степи Внешней Монголии впервые в истории разгорелись крупномасштабные танковые сражения. Начались разговоры о советско-японской войне. На долю господина Того выпала обязанность предотвратить разрастание столкновения в войну и обеспечить элиминирование проблемы дипломатическими средствами, а не силой оружия. Задача была не из легких: военные и с той и с другой стороны упрямо твердили о защите бесспорно своей территории от захватчика и проявляли готовность и стремление вести дело к военному решению. В конце августа господин Того получил от своего правительства carte blanche на урегулирование конфликта и после длительных переговоров убедил русских согласиться на перемирие. Коммюнике о перемирии, подписанное послом Японии и наркомом иностранных дел Молотовым и обнародованное 16 сентября, положило конец боям, предписав обеим сторонам оставаться на занимаемых позициях и предусмотрев назначение совместной комиссии для определения линии границы. Этим, однако, Номонханский[59] [60] инцидент не был исчерпан. Комиссия в составе представителей Японии и Маньчжоу-го, с одной стороны, и СССР и Монголии, с другой стороны, не сумела на месте придти к согласию по главным вопросам прохождения границы, и спор пришлось вновь перенести в Москву для дальнейших переговоров между послом и наркомом иностранных дел. Они достигли единства взглядов, и в июне 1940 года было подписано "Соглашение Того-Молотова" с определением общей линии границы, после чего, наконец, на месте началась практическая демаркация, которая завершилась в 1942 году. Так, уже во второй раз за период службы господина Того в Москве, удалось избежать разрыва.

Советско-японский пакт о нейтралитете или ненападении обсуждался, с перерывами, на протяжении десяти лет, но по разным причинам обсуждения эти не давали никаких плодов. Господин Того давно считал заключение такого пакта sine qua поп прочной дружбы между Россией и Японией. В своей “Внешней политике” он посвятил много страниц рассмотрению всех ”за” и "против” в этом вопросе и пришел к выводу, что "пакт о ненападении следует заключить как можно скорее”. Теперь он был твердо уверен в том, что необходимо воспользоваться периодом взлета дружеских чувств, который наступил после мирного урегулирования Номонханского инцидента, для начала переговоров об этом пакте. Однако сначала предстояло убедить в желательности такого шага правительство Японии. В 1939 году сделать это было все еще трудно, но после неоднократных настойчивых обращений он получил добро на инициативу, и в конце года начались переговоры. Проект пакта о нейтралитете был подготовлен, подписание откладывалось только ввиду неудач с одновременным завершением подготовки торгового соглашения, но именно в это время, в конце августа 1940 года, господин Того был отозван на родину.

За два года, проведенные в Москве, ему в значительной степени удалось реализовать свою политику по установлению дружественных отношений с Советским Союзом, которую он разработал еще в 1933 году и главные положения которой предусматривали рационализацию порядка использования рыболовных прав в водах к северу от Японии, соглашение о методике установления границ между Маньчжоу-го и Монголией и заключение пакта о нейтралитете. Признаком достигнутого им сдвига в отношениях явилось выступление наркома иностранных дел Молотова на прощальном банкете, который он дал в честь посла перед его отъездом в Японию. Поднимая тост за господина Того, Молотов сказал: ”3а многие годы своей работы на государственных должностях я еще не встречал человека, который столь серьезно и столь откровенно, как господин Того, отстаивал бы то, в правильности чего он убежден. Я уважаю господина Того не только как выдающегося дипломата и государственного деятеля, но и как человека”.

Если отношения с Советским Союзом становились все более дружественными, то отношения с демократическими странами Запада погружались в бездну. Причина была все та же — Китай. Образование Маньчжоу-го и последующее установление там японской экономической монополии в нарушение принципа "открытых дверей” вызвало трения между Японией и державами, чье предпринимательство вытеснялось оттуда. Особенно серьезные осложнения возникли с главным проповедником указанного принципа — Соединенными Штатами. "Китайский инцидент" еще более обострил разногласия.

Он возник вскоре после сформирования Кабинета принца Коноэ[61], который, благодаря аристократическому происхождению и отсутствию связей с военными, производил впечатление либерала или, по крайней мере, умеренного, но собрал в своем правительстве на удивление большую группу реакционеров. Это правительство снова, как и его предшественники в 1931 году, на словах выступало за локализацию сражений и необострение инцидента, и это самое необострение снова не соответствовало желаниям или возможностям армии. По мере распространения японской оккупации Китая, — от северных провинций до Шанхая и долины Янцзы, до Кантона и южных провинций, до Хайнаня и малых островов в Южно-Китайском море, "открытые двери" громко захлопывались, исчезали равные коммерческие возможности и страна быстро превращалась в экономического сателлита Японии. Торговое и прочее предпринимательство иностранных государств неуклонно ущемлялось и, в конце концов, оказалось перед лицом полного искоренения, а в ответ на беспрестанные дипломатические демарши с протестом против нарушения Договора девяти держав и японской монополизации доступа к Китаю звучало только одно объяснение: дескать, создавшиеся условия являются неизбежными в ходе войны, и единственный способ покончить с ними — прекращение помощи Китаю, которая лишь затягивает войну.

Дело в том, что Америка, за которой с некоторым опозданием следовала Англия, немедленно пришла на помощь Китаю. Уже в октябре 1937 года президент Франклин Рузвельт выступил с призывом "устроить карантин для агрессоров”, и в 1938-1940 годах англо-американская помощь Китаю стабильно шла по возрастающей: за американским "моральным эмбарго" на поставку военного снаряжения Японии последовали миллионные кредиты Китаю, а затем обязательное эмбарго на экспорт в Японию авиационного бензина, станков и металлолома. Была открыта Бирманская дорога, и через джунгли потек тонкий ручеек оружия и боеприпасов, доставка которых с моря была блокирована; американские "Летающие тигры" оказывали моральную поддержку, более ценную, чем эскадрильи Р-40. Готовясь к полномасштабным экономическим санкциям против Японии, США аннулировали американо-японский торговый договор, который действовал с 1911 года. События наглядно показывали, что, как писал господин Того в 1933 году, "само собой разумеется, Соединенные Штаты не позволят установления гегемонии Японии над всем Дальним Востоком".

Что касается Японии, то она давно признала тот факт, что ей предстоит тотальная война. К январю 1938 года Кабинет Коноэ, осознав решимость китайского правительства бороться до конца, заявил, что впредь отказывается вести дела с этим правительством и будет "стремиться к установлению и укреплению нового китайского режима, на гармоничное сотрудничество с которым можно действительно рассчитывать". Вскоре после этого Япония официально перешла на военные рельсы: парламент принял Закон о всеобщей мобилизации, который уполномочил правительство, не прибегая к помощи законодательства, взять под контроль и использовать все людские и материальные ресурсы страны. Японские войска в Китае насчитывали миллион человек. Военные цели Японии были раскрыты в ноябре 1938 года, когда появилась декларация об установлении "Нового порядка" на основе взаимной помощи и сотрудничества между Японией, Маньчжоу-го и Китаем во имя "обеспечения постоянной стабильности в Восточной Азии". Но для такого сотрудничества требовалось наличие нового китайского правительства, и, соответственно, после нескольких лет неуклюжих попыток создать подходящие локальные режимы, в марте 1940 года в Нанкине возникло “реформированное” (выделено редактором) Национальное Правительство Республики Китай. Японцам повезло: им удалось заполучить на должность президента этого правительства такую крупную фигуру, как Ван Цзинвэй[62], который увенчал долгое и преданное служение Гоминьдану скандальным предательством и бегством из Чунцина в декабре 1938 года В ноябре 1940 года Япония подписала "Договор об основах отношений” с ванцзинвэевским режимом, который посредством одновременно опубликованной "Совместной декларации Японии, Маньчжоу-го и Китая” признал независимость Маньчжоу-го. Казалось, таким образом, что "Великая восточноазиатская сфера совместного процветания" (более позднее воплощение "Нового порядка" в Восточной Азии) стартовала довольно удачно.

Параллельно с этими событиями, так или иначе связанными с войной в Китае, в самой Японии набирал силу тоталитаризм. С принятием Закона о всеобщей мобилизации усилились естественные для военного времени господство военной олигархии и подчиненность гражданского правительства. С расширением стратегически важных отраслей, регулируемых государством, и введением суровых ограничений для отраслей невоенных, с установлением контроля над заработной платой, продолжительностью рабочего времени и прибылью капиталистическая система свободного предпринимательства уступила место экономической диктатуре. Слово и даже мысли становились объектом усиливавшейся цензуры. Широкую известность получил термин "новая национальная структура".

В то время как растущий антагонизм в отношениях с западными державами сближал Японию с ее партнерами по "Оси" , в стране происходила частая смена зыбких кабинетов, пяти из которых пришлось заниматься главным образом подготовкой военного союза с Германией (того самого, против которого столь безуспешно боролся господин Того в годы службы в Берлине). Переговоры о заключении союза уже близились к завершению, когда подписание советско-германского пакта о ненападении в августе 1939 года временно их приостановило (как казалось тогда, перестала существовать и "Ось” Берлин-Рим-Токио). Другим следствием пакта стала отставка впавшего в столбняк реакционного Кабинета Хиранума, который просуществовал всего семь месяцев. На смену ему пришло правительство генерала Абэ, которое приняло политику "невмешательства в войну в Европе и концентрации усилий на урегулировании Китайского инцидента”. Оно продержалось у власти пять месяцев и рухнуло частично потому, что оказалось неспособным достичь взаимопонимания с Соединенными Штатами, которое развязало бы руки Японии для завоевания Китая. Следующим премьером стал относительно умеренный адмирал Ёнаи, которого вынудили подать в отставку через шесть месяцев, когда армия возродила идею союза с Германией и потребовала от не испытывавшего по этому поводу энтузиазма правительства приступить к ее реализации.

На этой стадии, в июле 1940 года, принцу Коноэ вновь поручили сформировать правительство. Второй Кабинет Коноэ оперативно завершил создание новой национальной структуры с фашистской ориентацией во внутренних и международных делах. Существовавшие политические партии (последние остатки организованной оппозиции абсолютизму) были распущены, и на смену им пришла "Ассоциация помощи Трону”, своего рода корпоративная партия ("в Японии содействие Трону — дело чести всех подданных Его Величества”) во главе с премьером. Последние возражения против союза с Германией были сметены блестящим маршем вермахта по Западной Европе, и 27 сентября 1940 года Япония заняла свое место на военной колеснице, подписав в Берлине пакт, который претворил в жизнь Трехсторонний союз Германии, Италии и Японии. Одновременно Германия оказала по просьбе Японии давление на правительство Виши с целью вырвать у поверженной Франции передачу в дар "военных объектов" во Французском Индокитае, что позволило Японии "в интересах урегулирования Китайского инцидента” оккупировать северную часть этой колонии и перекрыть основной сухопутный маршрут поставок в Китай. К тому времени уже был подписан договор о дружбе с Таиландом. Весной следующего года за ним последовали соглашения об экономическом сотрудничестве в Индокитае.

Трехсторонний союз, какими соображениями ни определялось бы время его подписания, был не просто отражением духа оппортунизма. С самого начала "Китайского инцидента” в Японии осознали, что либо придется улаживать дело как минимум с Соединенными Штатами, либо "Китайский инцидент" станет неразрешимым. Япония даже предпринимала кое-какие вялые шаги, нацеленные на достижение взаимопонимания с Соединенными Штатами. Но было очевидно, что ожидать от них чего-либо не приходится, коль скоро войну с Китаем надо было волей-неволей продолжать. С началом в мире раскола на сторонников демократии и тоталитаризма, Японии пришлось сделать свой выбор, и при наличии "неизменной государственной политики" в отношении Китая желаемой альтернативы для нее не существовало. Трехсторонний пакт, которым она безоговорочно связала себя с "Осью", создал откровенно военный союз: объявляя о взаимном признании руководящей роли Германии, Италии и Японии в "установлении нового порядка" соответственно в Европе и Великой Восточной Азии и обязывая участников сотрудничать в деле достижения этой цели, он предусматривал помощь "всеми политическими, экономическими и военными средствами в случае, если одна из Договаривающихся Сторон подвергнется нападению Державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне или в китайско-японском конфликте". К этому предусмотрительно добавлялось заверение в том, что пакт "никоим образом не влияет на политический статус, существующий в настоящее время между каждой из Договаривающихся Сторон и Советской Россией". Поговаривали даже о возможности побудить СССР присоединиться к Трехстороннему союзу. Если Антикоминтерновский пакт был якобы направлен против международного коммунизма, то Трехсторонний союз по своему замыслу являлся откровенно антидемократическим и, в частности, антиамериканским.

Вступая в этот союз, Япония, как утверждалось, руководствовалась целью ускорить урегулирование "Китайского инцидента". США, согласно японской аргументации, оказывали Китаю все более активную поддержку и поэтому, чтобы завершить "Китайской инцидент" победой или хотя бы избежать его затяжки на неопределенно долгое время, необходимо было предотвратить какое бы то ни было существенное американское вмешательство. Под угрозой использования Трехстороннего пакта, т.е. под угрозой иметь дело как с Японией, так и с ее союзниками, США должны были удерживаться от дальнейшего вовлечения в японо-китайский конфликт, и Япония без помех смогла бы нанести поражение Китаю. С точки зрения Германии, те же соображения были применимы к войне в Европе. Таким образом, как разъяснил министр иностранных дел Японии, пакт не был направлен против США, а на деле являлся для них благодеянием, ибо предназначался для того, чтобы Америка оставалась нейтральной ради ее собственного блага.

Министром иностранных дел, ответственным за эти сентенции и за всю японскую дипломатию при втором Кабинете Коноэ, был Мацуока Ёсукэ. Под руководством этого блестящего, но крайне неустойчивого во взглядах политика дипломатия страны оказалась весьма щедрой на сюрпризы, главный из которых последовал весной 1941 года. В марте Мацуока нанес визиты в столицы государств "Оси” с целью налаживания отношений с новыми партнерами по Трехстороннему союзу. На обратном пути он сделал остановку в Москве, где, следуя примеру Германии, ко всеобщему изумлению неожиданно подписал с Молотовым Пакт о нейтралитете, который, по существу, был идентичен проекту, составленному годом ранее господином Того, предусматривая поддержание мирных и дружественных отношений, взаимное уважение территориальной целостности и соблюдение нейтралитета в случае, если одна из договаривающихся сторон подвергнется нападению третьей державы.

Нацеливаясь на заключение союза со странами "Оси”, Мацуока провел повальную чистку дипломатической службы и отозвал за малым исключением всех японских послов и министров-посланников "ввиду их несоответствия тенденциям новой эры". Одним из тех, кого смел с поста "Ураган Мацуока'’, был, разумеется, и господин Того.

Дальнейший ход событий представлен им самим.

Часть первая

ОТ ПЕРВОЙ ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

ГЛАВА 1. Служба в Мукдене (начало первой мировой войны и японо-китайские переговоры)

Мукден, называемый ныне Шэньяном, в преддверии первой мировой войны был самым важном центром зарубежной экспансии Японии. В 1912 году, в последний год Мэйдзи, или в первый год Тайсё, сдав экзамены на допуск к дипломатической работе, я в течение нескольких месяцев работал в Первом секторе политического бюро и в Первом секторе экономического бюро министерства иностранных дел, где знакомился с общим состоянием наших дипломатических и торговых отношений в Восточной Азии, а затем, в сентябре 1913 года, получил первое в моей дипломатической карьере зарубежное назначение — в нашем консульстве в Мукдене. Увидев маньчжурский пейзаж с его ярко-синим небом и нескончаемыми полями гаоляна, которые простирались до самого горизонта, я сразу почувствовал, что нахожусь на континенте. Усыпальницы цинских императоров в Северных гробницах напоминали о периодах взлетов и падений в истории Китая, а визиты в Гирин и Чанчунь позволили воочию наблюдать соперничество Японии и России. За годы своей дипломатической службы мне два или три раза приходилось ездить в Китай, но работал я там всего один раз в Мукдене. Тем не менее, для меня имело значение то обстоятельство, что первым моим зарубежным назначением была двухлетняя служба в этом городе, который был тогда центром не только дальневосточной дипломатии, но и континентальной экспансии Японии.

К началу русско-японской войны 1904-1905 годов Японии удалось остановить продвижение России на юг и поставить заслон на пути ее агрессивной экспансии, но Англия и Америка жадно взирали на этот континент, учитывая его стратегическую важность и большие ресурсы. (Предложение Америки о нейтрализации всех железных дорог Маньчжурии и установлении над ними международного контроля — лишь один из примеров ее позитивной политики в отношении этого региона; кроме того, Америка приобрела право на строительство железнодорожного пути между Цзиньчжоу и Айгунем, хотя впоследствии от этого плана отказались, так как Япония заявила Китаю протест, поскольку эта дорога должна была пройти параллельно японской Южно-Маньчжурской железной дороге). Упорные старания Англии и Америки осуществить планы строительства пути, параллельного Маньчжурской железной дороге, стимулировали достижение компромисса между Японией и Россией, и эти страны достигли договоренности об установлении их сфер влияния соответственно в Южной и Северной Маньчжурии. В результате конкуренция держав в этой части света временно затихла, но было очевидно, что если баланс сил будет по какой-либо причине нарушен, то конфликта в этом регионе не избежать.

Вскоре весь мир пережил великое потрясение, начало которому положили события в Центральной Европе. Когда сараевский инцидент 1914 года стал известен во всех странах мира, наш генеральный консул в Мукдене Отиаи сразу сказал, что это событие непременно перерастет в общеевропейскую войну. Господин Отиаи, один из последователей Комура Дзютаро, благодаря своей длительной службе в России, прекрасно разбирался в европейской ситуации. Он говорил, что эпизод в Сараево наверняка выльется в военное столкновение между Германией и Австрией, с одной стороны, и Россией, Францией и Англией, с другой, что война эта скажется на Дальнем Востоке и особенно на Маньчжурии, и что Японии, не теряя времени, следует готовиться к любым случайностям. Нам неоднократно приходилось слышать от него разного рода предупреждения. Европейская война разразилась в августе 1914 года. Впоследствии в нее вступила Япония, а в 1917 году, когда к воюющим присоединились и США, она обрела всемирный размах. Мне до сих пор помнится напряженное воз-буждение того дня, когда я, новоиспеченный дипломат в Мукдене, впервые услышал об инциденте в Сараево, который послужил началом великого мирового конфликта.

Вскоре после того, как вспыхнула война в Европе, Япония предъявила Германии ультиматум с требованием передать ей контроль над заливом Цзяочжоу. Когда ультиматум был отвергнут, Япония объявила Германии войну. В подробном рассказе о быстром и легком захвате Циндао нет необходимости. Сразу после его падения я отправился в провинцию Шаньдун, где мне предстояло изучить все то, что осталось от немецкой деятельности, а также ресурсы провинции. В этой работе мне помогали советник посольства Фунагоси (в Циндао), консул Хаяси и полковой командир Хирано (в Цзинани). В Тайшане я размышлял о добродетелях Конфуция, а, переправляясь через Желтую реку, погрузился в раздумья об историческом и экономическом значении этого великого водного пути. Генеральным консулом в Тяньцзине был Мацудайра Цунэо, с которым у меня в дальнейшем сложились близкие отношения. Принимая меня однажды вечером, господин Мацудайра рассказал о том, как он спасал концессии от наводнения, вызванного разливом Белой реки и грозившего им огромным ущербом. В Пекине меня, разумеется, восхитили памятники самобытной культуры Китая — не только Храм Неба, но и дворцы цинской династии, Маньцзюйшань и другие места поразили меня своим величием и сказочной панорамой превратностей прошлого, которые они олицетворяли. Пекин, окруженный далекими горами и совершенно естественно образующий огромный замок-столицу, самим местом своего расположения прекрасно подходил для роли главного города великой империи. Оставляя в стороне экономические и военные аспекты современности, могу сказать, что, наряду с Веной и Римом, где мне пришлось побывать впоследствии, я считаю Пекин одним из трех наиболее величественных городов-замков мира.

Во время этой поездки у меня появился большой интерес к истории ханьской расы, которая процветала в бассейне Желтой реки, а также к последующей истории и современному положению китайцев. Я также пришел к выводу, что в то время как Китай может существовать без Японии, Япония без Китая существовать не может. (С одной стороны, такой вывод будит идею жизненного пространства для Японии, с другой, — идею сосуществования и сопроцветания). Вскоре после моего возвращения в Мукден состоялись японо-китайские переговоры 1915 года. Министр-посланник Хиоки, который во время моей поездки в Пекин находился в Токио, получил там инструкции от министра иностранных дел Като и, спешно вернувшись к месту службы, начал переговоры с маршалом Юанем. Поскольку главная цель этих переговоров состояла в обеспечении позиций Японии в трех восточных провинциях, генеральное консульство в Мукдене оказалось перегруженным различной аналитической работой, а также приемом и отправкой телеграмм. В мае 1915 года Китаю был предъявлен ультиматум, и на какое-то время в Мукдене сложилась напряженная ситуация, ибо там сосредоточилась часть Пятой дивизии и уже велась подготовка к эвакуации населения. Однако в связи с тем, что Юань Шикай согласился с основной частью японских требований, кризиса удалось избежать. Эти переговоры, известные в связи с "Двадцать одним требованием", вызвали критику Японии не только со стороны Китая, но и со стороны других стран, которые обвиняли ее в выдвижении излишне суровых требований. Поскольку о содержании и ходе этих переговоров много писали, а ситуация с тех пор претерпела значительные изменения, едва ли необходимо пускаться здесь в пространные описания или пытаться найти какие-то оправдания, но некоторые комментарии все-таки будут нелишними.

Во-первых, хотя эти требования часто называли чрезмерными, ибо они состояли из двадцати одного пункта, большинство их было, по существу, нацелено на обеспечение позиций Японии в Маньчжурии посредством продления аренды Южно-Маньчжурской железной дороги, железной дороги Аньдун-Мукден и Ляодунского полуострова, а также на получение части прав и интересов Германии в провинции Шаньдун. Учитывая положение Японии в то время, наши требования отнюдь не являлись непомерными и рассматривались просто как компенсация за оставление китайцам Маньчжурии и провинции Шаньдун, невзирая на две войны (с Россией и Германией), которые Япония вела за эти территории. Даже в наши дни крупная держава часто размещает в других странах свои войска, создает там военные базы или во имя гарантий безопасности требует, чтобы эти страны снабжали их сырьевыми ресурсами. Однако в тех случаях, когда две страны не слишком разнятся друг от друга в части военного могущества, культуры или чего-либо еще, осуществлять подобную политику становится не так-то легко. Ниже я еще вернусь к этой проблеме. Некоторым из пунктов японского ультиматума, например, пункту о принятии советников, не придавалось большого значения, ибо в те времена иностранные советники, нанимавшиеся генерал-губернаторами провинций, по сути, играли чисто декоративную роль и не отправляли почти никаких практических функций, так что Япония не связывала больших надежд с их работой. Требование об эксплуатации шахт в Маньчжурии также не имело большого значения. У Японии не было причин для заинтересованности в каждой отдельной шахте, ибо она не располагала надежными данными о них. Критиковали Японию и за то, что своим ультиматумом она оказывает на Китай непрерывное давление. Как позднее прямо сказал мне министр-посланник Хиоки, Юань Шикай, притворяясь, что он подвергается силовому давлению и стремясь облегчить китайцам понимание событий, сам пытался провоцировать Хиоки. Китайцы умело использовали несовершенство нашей техники ведения переговоров.

Как бы там ни было, после завершения переговоров японо-китайские отношения в Маньчжурии значительно улучшились. Отношения генерального консула Отиаи с военачальником провинции Фэнтянь Чжан Сюэляном и командующим 7-й армией Чжан Цзолинем, а, следовательно, и отношения между генеральным консульством и военными правителями, были весьма дружелюбными. При таких обстоятельствах в последний год моей службы в Мукдене каких-либо серьезных проблем практически не возникало. Вспоминается один инцидент, когда в японскую аптеку была брошена бомба. Поскольку при этом генеральный консул Отиаи был ранен, я сам вел переговоры с Управлением внешних сношений провинции Фэнтянь, и после нескольких бесед вопрос был решен. Другая проблема была связана с земельной арендой, практика которой распространилась в результате японо-китайских переговоров. Самым трудным оказался случай с фермой Сакакибара неподалеку от Северных Гробниц. Хозяин фермы предъявлял чрезвычайные требования, утверждая при этом, что его поддерживают старшие офицеры Квантунской армии. Я же настаивал, чтобы он пересмотрел свою позицию, и предупреждал, что, если китайцы доведут дело до суда, то я, как судья консульского суда, решу дело не в его пользу. Вскоре после моего отъезда из Мукдена этот инцидент урегулировали. Однако споры по поводу земельной аренды продолжали возникать в различных районах южной Маньчжурии вплоть до "Маньчжурского инцидента” 1931 года, что создавало значительные трения в отношениях между двумя странами.

Еще один случай, правда, имевший место не в Мукдене, также заслуживает упоминания. Имеется в виду так называемое "дело Ба Бу Ча Бу”. В марте 1916 года консул Морита из Политического бюро министерства иностранных дел посетил генеральные консульства в Мукдене и Харбине в качестве тайного посланника министерства и информировал их о том, что Юань Шикай намеревается провозгласить себя императором и установить свое правление вопреки пожеланиям японского правительства, которое в связи с этим запланировало использовать оппозицию Юаню в лице действовавшей в Маньчжурии партии Сун Шэ и поддержать мятежников во главе с Ба Бу Ча Бу — членом монгольской королевской семьи, который в то время находился в глубинном районе Хайлар. Нам сообщили, что реализация этого плана может даже привести к независимости Маньчжурии, что вопрос этот совместно проработан армией, ВМФ и министерством иностранных дел и что вскоре в Маньчжурию будет направлен полковник японской армии. Действительно, вскоре прибыл армейский офицер со своей группой, но, видя, как эта группа день и ночь бьет баклуши и имея возможность больше узнать о личности Ба Бу Ча Бу, я все больше утверждался во мнении, что из этой затеи ничего не выйдет. Затем я выехал из Мукдена в Токио, ибо мне предстоял перевод в нашу миссию в Швейцарии. Как я слышал, с внезапной смертью Юаня движение Ба Бу Ча Бу лишилось всякого смысла и сошло на нет.

Я покинул Мукден, чувствуя, что первая попытка обеспечить независимость Маньчжурии сорвется. Было очевидно, что этот край, расположенный между Японией, Китаем и Россией, приобрел исключительно важное значение, особенно после русско-японской войны. В случае отделения Маньчжурии от Китая и превращения ее в независимую страну она, по-прежнему, оставалась бы источником различных бедствий. Ее следовало бы превратить в буферное государство, связанное с Китаем таможенным союзом. Без поддержания мира такими средствами ни Япония, ни Китай не могли рассчитывать на спокойное существование.

ГЛАВА 2. Служба в Швейцарии (с середины первой мировой войны до падения Германской империи)

НАША МИССИЯ В ШВЕЙЦАРИИ, куда я получил перевод, к тому времени только что открылась и представляла собой наблюдательный пункт, с которого следили за событиями в Европе. Когда я перед отправкой в Швейцарию прибыл в Токио, министр-посланник Миура спешно готовился к скорому отъезду, и мне было приказано немедленно следовать за ним. Поскольку, по мнению министерства иностранных дел, европейская война должна была закончиться в недалеком будущем победой союзников, я должен был срочно выехать в Швейцарию. Между прочим, к моему удивлению, Генеральный штаб армии считал, что, хотя война завершится достаточно скоро, победа будет на стороне Германии и Австрии.

Так или иначе, в июне 1916 года я покинул Токио и через Сибирь направился к новому месту службы. Во Владивостоке мой коллега Цубоками, сотрудник нашего Генерального консульства, рассказал мне о ситуации в Восточной Сибири. Во Владивостокском порту шла напряженная работа по приему приходящих с востока транспортов с боеприпасами и снаряжением, и все погранично-таможенные и прочие процедуры были весьма строги. Проехав через Северную Маньчжурию по Китайско-Восточной железной дороге, я проследовал далее на запад через Читу, Иркутск и Омск. Сибирь показалась мне пустынной и огромной: прошла целая неделя, прежде чем я пересек Уральские горы и въехал на территорию Европы. Еще через несколько дней я прибыл в Петроград (ныне Ленин- . град). Россия, с ее огромной территорией и богатыми ресурсами, действительно могла испытывать недовольство по поводу нехватки морских портов, но я не мог понять, почему она должна была проводить политику панславизма или стремиться аннексировать Маньчжурию.

В Петрограде наш посол Мотоно пригласил меня на обед и рассказал, что союзники завязли в войне, а положение в самой России нестабильно. Однако, по его словам, вскоре в войну должна была вступить Румыния и ситуация — коренным образом измениться. У меня уже несколько дней была температура, но, хотя посол Мотоно предложил мне немного передохнуть в Петрограде, я продолжил свой путь на запад. Из-за этой температуры мне потом пришлось на достаточно долгое время задержаться в Лондоне.

Поскольку путь через Центральную Европу, Балканские государства и Турцию, воевавшие на стороне противника, был для меня закрыт, мой маршрут в Швейцарию пролегал через Скандинавию и Англию. Из Петрограда я двинулся на север и, миновав Торнио и Хапаранду, которые в ином случае мне никогда увидеть бы не удалось, прибыл в Стокгольм, а затем из Бергена морем проследовал в Лондон. Это было всего неделю спустя после гибели фельдмаршала Китченера, и поэтому на Северном море соблюдались строгие правила осторожности. Пассажирам на случай атаки подводных лодок выдали спасательные средства. В эти дни я испытывал несвойственную мне сонливость и пересек Северное море, практически все время пребывая в состоянии ступора. По прибытии в Лондон через Ньюкасл у меня поднялась высокая температура, и доктор Цудзи (впоследствии он возглавил больницу Императорского университета в Киото) диагностировал тиф. Очевидно, я подхватил бациллы во Владивостоке, и доктор был удивлен, что в течение всего долгого пути я оставался на ногах. Меня немедленно госпитализировали. В течение нескольких дней я был без сознания. Благодаря заботе доктора Цудзи и английских врачей я постепенно выздоравливал, а посол Тинда, советник Хонда и сотрудники посольства Сигэмицу и Хориноути проявляли ко мне исключительное внимание. Как мне потом сообщили, некоторое время мое состояние было буквально критическим.

Я часто удивляюсь тому, что до сих пор жив — ведь сколько раз мне удавалось избежать смерти: в 1919 году у меня на почве свирепствовавшей тогда испанки развилась пневмония; в Токио я попал в серьезную автомобильную аварию, а впоследствии, в своей общественной жизни, часто оказывался лицом к лицу с различными опасностями из-за политических пертурбаций. Я упоминаю об этих вещах, прекрасно понимая их очень личный характер, потому, что они обогатили меня опытом, который сильно помог мне в последующей политической деятельности, когда готовность рисковать жизнью была просто необходимой. Во время пребывания в Лондоне, где я провел два месяца в больнице и полтора месяца выздоравливая, я многое узнал о непреклонном и неутомимом духе британцев и об их практическом образе мышления. Часто приходилось слышать от англичан такие высказывания: "История Великобритании доказывает, что, даже терпя вначале поражение, в конце концов она все равно побеждает", "дело есть дело, даже во время войны", "на фронте или в тылу, каждый выполняет свой долг, так что нет нужды беспокоиться друг о друге". Хотя осенью 1916 года война принимала неблагоприятный для Англии оборот, люди работали как обычно. Это производило на меня большое впечатление, и я часто ловил себя на мысли о том, что именно так должна вести себя великая нация. Впоследствии, каждый раз, когда мне приходилось изучать действия Великобритании, я всегда вспоминал увиденное в те месяцы 1916 года. Все имеет свои плохие и хорошие стороны, и моя серьезная болезнь в Лондоне помогла заложить первые кирпичики в фундамент моих знаний о Великобритании.

В Ла-Манше было очень неспокойно из-за немецких подводных лодок, и нас предупредили, что во время переправы нужно быть в спасательных жилетах. Благополучно добравшись до Гавра, я поспешил в Берн. Министр Миура неоднократно просил меня приехать побыстрее, и я всего на одну ночь остановился в Париже, где Лувр и другие музеи из-за войны были закрыты.

Оставив позади воюющие государства и въехав на территорию Швейцарии, я с радостью ощутил царившую там мирную атмосферу. Однако в этой маленькой и довольно бедной ресурсами стране контролировался сбыт даже таких традиционных видов ее продукции, как масло и сыр, а белый хлеб могли получать только инвалиды и дипломаты.

Цель открытия нашей миссии в Швейцарии заключалась в наблюдении за европейской ситуацией, но в первое время наш штат состоял только из министра-посланника, меня и одного клерка. Миссия располагалась в маленьком номере отеля "Бернерхоф", где проживали посланник и я. В то время в Берне было довольно много японцев: те, кто обучался в Германии или ехал туда учиться, перебирались в Швейцарию, чтобы продолжить образование в университетах Цюриха или Базеля. Было и множество других, кто, находясь в Европе, переехал в Швейцарию, чтобы оттуда следить за развитием ситуации в центральных державах. Поэтому миссии приходилось постоянно отвлекаться на работу, связанную с визами и развлечениями для этих японцев. В дополнение ко всему их цели вызывали у представителей союзных держав изрядную подозрительность. Японцы вообще понимали и по сей день часто понимают международные отношения так, что, коль скоро их страна заключает союз с другой страной, граждане этой последней сразу же становятся для них чуть ли родственниками. Поэтому путешествовавших японцев, которые проявляли симпатии к странам Антанты, стали подозревать в сношениях с противником, а некоторые наши представители, например, командированные министерством внутренних дел, столкнулись с весьма оскорбительным отношением со стороны британских властей. Вплоть до самого последнего времени самые разные слои населения Японии были склонны полагать, что раз Япония вступила в союз, он будет вечным, и они должны работать на благо союзника, даже жертвуя при этом собственными интересами, Сейчас, когда мы испытали на себе различные международные ситуации, настало время отбросить столь незрелое представление о международных отношениях.

Главная задача миссии состояла в подготовке докладов о положении Германии и Австрии. Однако мои самые сильные впечатления от Швейцарии связаны с ее демократическим государственным устройством и красотами ее природы. Когда я по прибытии наносил обычные визиты вежливости высшим чинам Федерального правительства, я с удивлением обнаружил, что президент страны живет в ничем не примечательной квартире около Барен Грабен, а встретив его в трамвае, удивился еще больше. Приходилось только поражаться тому, насколько глубоко укоренилось в Швейцарии чувство всеобщего равенства. Меня также восхищал живой пример межрасовой гармонии, которая проявлялась в парламентских обсуждениях и в практической политике носителей немецкого, французского, итальянского и ретороманского языков. Демократическая система государственного управления в Швейцарии несколько отличалась от американской, с которой мне довелось ознакомиться позже, но та и другая служили для меня образцом при рассмотрении общемировых тенденций развития государственного управления.

Еще одно сильное впечатление, полученное в годы службы в Швейцарии, о котором следует сказать хотя бы вскользь, связано с ее твердой приверженностью к постоянному нейтралитету. Находясь на стыке границ Германии, Франции и Италии, ей, естественно, было очень трудно сохранять нейтралитет, когда три соседние страны пребывали в состоянии войны, и искушение втянуться в нее было тем более сильным, что поставки различного сырья в Швейцарию зависели от воюющих государств. Затем, когда на западном фронте наступил застой, швейцарцы начали опасаться, что их нейтралитет будет нарушен либо Германией, либо Францией, ибо, атаковав противника через кантон Невшатель, любая из этих двух стран получала бы значительные преимущества. Не только швейцарское правительство, но и все жители страны страстно проповедовали политику, предусматривавшую сопротивление первому, кто вторгнется в страну, как врагу, и были преисполнены решимости проводить эту политику в жизнь. Я прекрасно знал, какое огромное внимание уделяло правительство Швейцарии поддержанию нейтралитета. Однако именно непоколебимая солидарность швейцарского народа, который, не дав сиюминутным политическим интересам ввести себя в заблуждение, объединился вокруг столь простой политики, рассматривавшей первого, кто вторгнется к ним, как врага, позволила этой стране сохранять нейтралитет на протяжении международного кризиса. Подобное единство народа было достигнуто не за один день. Оно представляло собой воплощение духа независимости и свободы, который передавался из поколения в поколение еще с давних времен Вильгельма Тел-ля. Любая страна, заинтересованная в поддержании нейтралитета, может многому научиться у Швейцарии. (Учитывая свой опыт в первой мировой войне, швейцарцы еще более внимательно подходили к соблюдению нейтралитета во второй).

Не меньший интерес вызывала у меня и природа Швейцарии. Ее красота восхитила меня сразу же, как только я прибыл в эту страну и с восторгом взирал на пики Бернских Альп с моста Корнхаус над долиной Аара. Позднее, когда я посетил Интерлакен и Юнгфрауйох, когда, оправляясь от болезни в 1918 году, ездил по побережью Женевского озера, в Церматт, Люцерн, на Фирвальдштатерзее, в Сен-Мориц и до итальянской границы, любуясь лазурным небом, снежными пиками, ледниками и зеленью деревьев и трав, я ощущал, что перед мной предстала непревзойденная красота гор. Закат над Индийским океаном лучится светом благодати, которая словно заключает в объятия мир и заставляет нас забыть о мирских бедах и печалях. Когда же мы находимся на альпийских вершинах и глядим на лежащий там, внизу, мир, все суетное становится незначительным, и мы возносимся ввысь, сливаясь в единое целое со вселенной. Как мне часто доводилось слышать, швейцарцы, которые долго прожили за границей, к старости начинают страдать от ностальгии, и на мой взгляд, именно так и должно быть. Я также думаю, что горный ландшафт страны оказал огромное влияние на формирование характера швейцарцев.

Благодаря вступлению Румынии в войну, осенью 1916 года ситуация на войне временно изменилась в лучшую для союзников сторону. Однако контрнаступление центральных держав подрывало надежды союзников. К тому же в марте 1917 года рухнул царизм в России, а в ноябре там была установлена Советская власть. Центральные державы ожесточенно бились на Балканском, Западном и Итальянском фронтах и в марте 1918 года навязали Советам Брест-Литовский мирный договор. Весеннее наступление этих держав в 1918 году напугало Антанту, но они испытывали серьезный и все более острый дефицит боеприпасов и продовольствия, и чем дольше затягивалась война, тем больше падал их моральный дух. В то время как вступление в войну Америки укрепило моральный дух союзников, Германия осталась единственной воюющей Центральной державой, ибо Болгария и Турция выбыли из строя, а Австро-Венгрия жаждала мира. В октябре Германия неожиданно предложила мир на базе ”14 пунктов” Вильсона, и 11 ноября военные действия прекратились. Одновременно в Германии пала императорская власть, а кайзер бежал в Голландию. Так закончилось общемировое потрясение, которое длилось четыре года и четыре месяца. Силы воителей были почти полностью исчерпаны, и весь мир. и победители и побежденные, испытывал огромную радость. Людям даже казалось, что это действительно была "война за изничтожение войн”, как ее окрестили англичане и американцы.

Крах Германской империи и успех советской революции в России способствовали активизации коммунистического движения в Европе. В Швейцарии даже поговаривали, что Германия находится на грани революции, а деятельность Гримма и его группы набирала силу. Коммунистические агитаторы появились даже на улицах Берна, и в какой-то момент ситуация, казалось, стала принимать угрожающий характер, но, благодаря решительным мерам Федерального правительства, мир и порядок были восстановлены за три дня.

Швейцария всегда уважала свободу как основу своей государственной политики. Она предоставляла убежище политическим преступникам, и поэтому многие мыслители разной идеологической окраски то и дело оседали там на жительство. Во время первой мировой войны многие противники войны из воюющих стран, спасаясь от все более жестокого давления на родине, также находили убежище в Швейцарии. Вскоре после прибытия в эту страну я узнал, что в Швейцарию съехалась довольно значительная группа левых социалистов. Эти люди собирались в Кинтале или Циммервальде, а затем, с ведома германских военных властей, вернулись в Россию, где и предприняли успешную попытку свержения царского правительства. Сам я с этими революционерами не общался, но от тех, кто был с ними знаком, узнал кое-что об их идеологии и взялся за изучение большевизма по работе "Государство и революция”. Примерно с того времени, как в России произошла революция, труды Маркса, Энгельса и Ленина появлялись у книготорговцев довольно часто. Я обнаружил несоответствие между различными разделами марксовой экономической теории, испытывал сомнения в отношении большевистской революции посредством насилия, и был недоволен материализмом большевистского подхода к вселенной и к человеческой жизни. Я хочу сказать, что коммунистической политике прямого подхода к решению социальных противоречий следует, конечно, воздать должное, но меня не удовлетворяло игнорирование этой политикой противоречий в самой природе человека.

Коммунизм не решал проблемы имманентного противоречия — того, что буддисты называют "самостью”. Как мне думалось, без решения этого противоречия люди не могут достичь вечного счастья, а один из дефектов коммунистической теории заключался в игнорировании того факта, что человека не может удовлетворить одно только материальное счастье. Примечательно, однако, то, что научный социализм нацелен на сотрудничество человеческих существ, и в этом отношении он превосходит другие школы мысли. Однако поскольку масштабы сотрудничества ограничиваются интересами личности, одного только научного социализма недостаточно для достижения человеческого счастья. Счастье людей не есть производное от реализации интересов личности, а проистекает от взаимной любви. (Мать любит своего ребенка не потому, что он ее ребенок, а потому, что он сам способен любить). Более того, взаимная любовь в человеческой жизни превратилась в инстинкт. Это не нечто, данное Богом, а следствие развития человеческого существа. Отсутствие взаимной любви — величайший порок социализма и, особенно, коммунизма. Коль скоро человеческое общество понимается как механизм сотрудничества, ориентированный на регулирование личностных интересов, его цель должна заключаться в удовлетворении желаний. Но за удовлетворением одного желания немедленно следует другое желание, этот процесс бесконечен, и поэтому счастье недостижимо. Необходимо стремиться к счастью, которое лежит за пределами "самости”. Чувствуя, что большевизм окажется серьезной угрозой капитализму и демократии, ибо он проповедует определенный идеал будущего общества и воинственен в своих усилиях по претворению этого идеала в жизнь, я, переехав в начале 1919 года в Германию, занялся его специальным изучением.

Я еще находился в Швейцарии, когда в июне 1918 года министр-посланник Миура был внезапно отозван в Японию. Впервые в своей практике я столкнулся со столь неприятным инцидентом в кадровых делах министерства иностранных дел. Отзыв министра Миура явился результатом его стычки с военным атташе нашей миссии полковником Сато. Я прекрасно знал полковника со всеми его достоинствами и недостатками, ибо в период моей работы в генеральном консульстве в Мукдене он возглавлял местное отделение Южно-Маньчжурской железной дороги. В Берне у меня сложились отличные, искренние отношения с моим непосредственным начальником министром-посланником Миура, и я предупреждал его насчет того, чем занимается полковник. Тем не менее, в конце концов между министром-посланником и военным атташе возник конфликт в связи с работой миссии. Поскольку полковник Сато был знаком с новым министром иностранных дел Гото Симпэй, он довел это дело до сведения Генерального штаба армии и до министра иностранных дел. В результате министра-посланника Миура отозвали.

Как я слышал, министр иностранных дел Гото даже намеревался повысить полковника Сато и перевести его на место министра-посланника Миура, но в то время престиж министерства иностранных дел был достаточно высок, и даже Гото не сумел зайти столь далеко. На смену министру-посланнику Миура из Лондона прибыл советник Хонда. И на этом, и на многих других примерах я видел, что милитаристы пытаются осуществлять разного рода манипуляции, и обдумывал меры, которые помогли бы с ними справиться. Тем не менее, поскольку в последующие годы и, особенно, в период службы послом в Германии мне часто приходилось общаться с военными, я часто страдал от инцидентов, в общем-то аналогичных тому, который произошел в Швейцарии с министром-посланником Миура.

ГЛАВА 3. Первый служебный срок в Берлине (до и после заключения мирного договора с Германией)

После прекращения военных действий союзники провели в Париже подготовительную мирную конференцию. Президент США Вильсон самолично совершил беспрецедентную для себя поездку в Европу, где какое-то время и победители, и побежденные взирали на него как на спасителя. Однако в ходе рассмотрения условий мира Англия и Франция, исходя из собственных интересов, вскоре высказали возражения против "Четырнадцати пунктов” президента, на основе которых немцы объявили о своей капитуляции. И сам Президент, стремясь реализовать свою заветную мечту о создании Лиги Наций, пошел на уступки. Впоследствии историки раскритиковали подписанный в подобных обстоятельствах Версальский договор, который, на их взгляд, содержал массу неразумных пунктов и положений, чреватых созданием в Европе взрывоопасных ситуаций. К этому договору я, возможно, еще вернусь позднее в этой книге.

Когда мирная конференция открылась, в Японии решили направить в Европу исследовательскую группу представителей Министерства иностранных дел, армии, ВМФ и деловых кругов с тем, чтобы изучить на месте политические, военные и экономические условия, в которых находилась Германия, ее намерения в отношении мирного договора, а также перспективы развития ситуации в этой стране. В этой связи мне было приказано выехать в Германию в качестве представителя министерства иностранных дел. Первым делом, в марте 1919 года, я по указанию правительства направился в Париж. В то время наша делегация в Париже активно занималась изучением не только вышеупомянутых проблем, но и проблем Шаньдуна и расового равенства. Что касается шаньдунской проблемы, то позиция Японии сводилась к следующему. Поскольку Япония вытеснила Германию с этой территории собственными силами, представлялось естественным, что она займет место Германии, а Китай на последующих переговорах согласится с ее просьбой о передаче ей соответствующих прав и интересов. Эта позиция противостояла требованию Китая о немедленном возвращении прав и интересов ему самому. Что же касается вопроса о расовом равенстве, то Япония предложила принять декларацию о недопустимости какой бы то ни было расовой дискриминации в принципе. Хотя, как поясняла японская делегация, Япония не предполагала немедленно применять этот принцип в отношении иммиграции, представитель Австралии Хьюз, твердый сторонник политики "Белой Австралии", решительно воспротивился данному предложению.

В конце концов, глава японской делегации Сайондзи был вынужден снять одно из двух предложений (подобно жертве в игре "го"), и японская делегация сосредоточила все свои усилия на проблеме Шаньдуна. Такое решение было принято потому, что, поскольку Шаньдун был занят в ходе нашей войны против Германии, было бы трудно оправдать в глазах японского народа столь скорый отказ от этой территории. Правда, Япония намеревалась рано или поздно вернуть Китаю львиную долю прав и интересов в Шаньдуне, но переговоры шли так плохо, что Япония в силу эмоциональных соображений не могла принять требования Китая. В то время я советовал членам делегации Тинда и Идзюин, а также генеральному секретарю Отиаи спокойно уступить то, что мы так или иначе должны были уступить в шаньдунской проблеме, но энергично выступить за принятие декларации о расовом равенстве. Как показал мой анализ ситуации на месте, говорил им я, провинция Шаньдун не богата ресурсами, и хотя поэтому цель ее оккупации должна состоять в создании стратегически важного пункта давления на Пекин, позиции, которые мы приобрели в Маньчжурии в итоге недавних японо-китайских переговоров, достаточно сильны для решения этой задачи, а любой выход Японии за пределы позиций, установленных в Маньчжурии, вызовет недовольство китайцев и приведет к нашим экономическим потерям. С другой стороны, доказывал я, настойчивая работа в интересах принятии декларации о расовом равенстве не только соответствует общечеловеческой справедливости, но и окажет нам огромную помощь в получении ресурсов с Юга. Однако мои доводы воспринимались как чистое теоретизирование незрелого дипломата и были оставлены без внимания. Но ведь это факт, что примерно с того самого времени отношения Японии с Китаем стали постепенно ухудшаться и, в конце концов, привели к Тихоокеанской войне. Если бы Япония, используя мирную конференцию в Париже, отошла от того курса в отношении Китая, которому предстояло быть названным агрессивным, и продолжала бы работать во имя нормального экономического прогресса, ее история выглядела бы по-иному.

Когда я был в Париже, неустанными усилиями посла Тин-да была организована наша миссия в Германию, и я въехал туда через Кельн вместе с представителями армии — полковником Ватанабэ (впоследствии генеральный инспектор армии, был убит в ходе инцидента 26 февраля 1936 года), майором Имаи (скончался на посту заместителя начальника Генерального штаба армии) и капитаном Камоаси (скончался в молодом возрасте), а также представителями ВМФ — начальником финансовой службы в отставке Уцуномия Канаэ и капитаном Ёкои, вскоре вышедшим в отставку. Мы разместились в отеле "Кайзерхоф” где жили до всеобщей забастовки в марте 1920 года, толчком к которой послужил Капповский путч. Много воспоминаний и чувств связано с этим отелем, напротив которого впоследствии расположилась официальная резиденция фюрера.

Мы прибыли в Берлин вскоре после беспорядков на Александер-плац. Атмосфера все еще была неспокойной, и повсюду можно было наблюдать последствия дефицита продовольствия военного времени. Помнится, предстал перед нами тощий, едва державшийся на ногах бывший сотрудник японского посольства, хотя раньше, как мне говорили, он был крупным и грузным парнем. В таких универмагах, как "Вертхайм”, товаров хватало только для украшения витрин. Чрезвычайно интересно сравнить ситуацию того времени в Берлине с положением в Японии после второй мировой войны. Тогда, за исключением рабочих и левых социалистов, все слои населения Германии, в том числе интеллигенция, несмотря на свой бедственный вид, вели себя так, будто виной их поражения явилась не война, а нехватка продовольствия. Я воочию убедился в суровости условий существования во время войны на выставке в Лейпциге, посвященной военной экономике. Почти все представленные на ней продовольственные товары и одежда были изготовлены из эрзац-сырья.

Помню, с какой огромной радостью немцы встречали в Гамбурге первый пароход из США, который привез товары первой необходимости. Поскольку упрямым пруссакам пришлось пережить неудачу, поскольку их наступательный марш был прерван, они выглядели какими-то ничтожными и жалкими и по сравнению с довоенными временами вели себя куда более скромно. Избавленные от пороков, присущих выскочкам, они стали довольно славными ребятами. Попадались люди типа Шинцингера, который долгое время был почетным консулом Японии и который после войны сбежал в Голландию, не желая жить в Германии без кайзера. Рабочие, однако, выступали за обобществление предприятий, а левые социалисты вместе с агитаторами, засланными из России, активно стремились к установлению советского режима. Социал-демократическая партия и партия Центра сотрудничали в целях стабилизации внутриполитического и экономического положения. Было созвано Учредительное Собрание, принята Веймарская конституция и вступил в должность президент Эберт. Однако, само собой разумеется, что в первые месяцы 1919 года умы немцев были более всего заняты проблемой мирного договора. Поскольку пресса широко освещала парижские переговоры об условиях мира, а главное, поскольку часто сообщалось не только о чрезвычайной суровости условий, касавшихся территорий и репараций, но и о том, что вся вина за войну, по-видимому, будет возложена на Германию, отношение немцев к этим переговорам становилось все более отрицательным, и на каждом углу можно было слышать дискуссии о том, как справиться со сложившейся ситуацией.

Естественно, меня очень интересовали официальные и личные мнения немцев о проблеме мирного урегулирования, тем более, что изучение именно этих вопросов вменялось мне в обязанность. У меня было такое ощущение, что, если бы немцы захотели отвергнуть условия мира, навязывавшиеся им союзниками, как слишком суровые, то единственным оставшимся для них путем был бы союз с Советской Россией, и если бы они избрали этот путь, то решение это оказало бы огромное влияние на будущее Европы и всего мира. Иначе говоря, поскольку Германия по условиям соглашения о перемирии была лишена права самостоятельно прибегать к силе, а немецкий народ был истощен войной, единственная имевшаяся у него возможность отвергнуть условия мира состояла в том. чтобы от отчаяния согласиться на сотрудничество с Советской Россией.

Находясь в Германии в первый раз, я не имел знакомств в политических или каких-либо других сферах общества. Однако капитан Пустау, в прошлом военно-морской атташе в Токио и сотрудник Японо-Германской Ассоциации, любезно взялся представить меня в различных кругах, чтобы я мог познакомиться с членами Кабинета, лидерами политических партий, влиятельными бизнесменами, учеными, журналистами и т.п., и обмениваться мнениями по разным вопросам, и особенно, по вышеупомянутому вопросу о возможности сотрудничества между Германией и Россией.

Многие из моих собеседников выступали принципиально против коммунизма как против учения, которое противоречит сути человеческой природы и наносит вред свободе и прогрессу. Они полагали, что коммунисты, несмотря на временную победу в России, обречены на скорый крах, что если диктат союзных держав — явление преходящее и его можно пережить. то зло коммунизма глубоко укорененного свойства, и полому Германии даже временно и даже в стратегических целях не следует сотрудничать с коммунистами. Другие, тем нс менее, утверждали, что, поскольку мирные условия союзных держав в любом случае будут слишком жесткими и поскольку Германии, в конце концов, будет уготована судьба Карфагена, то ей лучше уж сотрудничать с Россией и по мере возможности оказывать сопротивление союзникам, чем смириться с уделом рабства. Это, подчеркивали они, единственный путь, который позволит Германии выжить.

Как выяснилось, за сотрудничество с Россией высказывался не только Хазе из Независимой социалистической партии, но и многие университетские профессора. В то время перспективы стабильности Советского правительства выглядели весьма проблематичными. Одно из самых интересных мнений о его будущем и об отношениях России с Германией мне довелось услышать от Ратенау, в то время президента компании "Аллегемайне Электрик”, который впоследствии, находясь на посту министра иностранных дел, был убит. Ратенау сказал буквально следующее: "Не думаю, что Советское правительство скоро рухнет, как о том все говорят. Даже если Советское правительство в России потерпит крах, не думаю, что исчезнет коммунистическая идеология. Поскольку власть советов — эксперимент в истории человечества, надо подождать и посмотреть, что из этого выйдет. Советская система не смогла бы удержаться одна даже в рамках эксперимента, если бы, как то имеет место с Россией, страна не располагала огромной территорией и не была экономически независима. Поэтому в Германии, которая бедна ресурсами и не может жить без торговли со многими другими странами, коммунистическая система не сработала бы”.

Кабинет Шейдемана, костяк которого состоял из социал-демократов, не решался на революционные перемены. Действуя в союзе с партией Центра, он следовал политике умеренных социальных преобразований и давил на Независимую социал-демократическую партию и другие левые силы, ибо считал опасным сотрудничать с Россией. Исходя из этих обстоятельств, я пришел к заключению, что у Германии нет иной альтернативы, кроме принятия условий мира (какими бы жесткими они ни были), навязывавшихся ей союзными державами. Поэтому вскоре после прибытия в Германию я направил доклад с изложением своих выводов в Токио, а также нашей делегации в Париже.

Что касается второго вопроса, о котором мне надлежало доложить — вопроса о будущем Германии или о перспективах ее восстановления, то тут превалировали пессимистические взгляды. Повсеместно можно было слышать о том, что территория Германии будет урезана, а Саарская область — отторгнута, что все колонии будут отняты и что от нее потребуют огромные репарации, хотя вплоть до самого перемирия ожидалось избавление страны от необходимости возмещения ущерба. Поэтому было естественным полагать, что будущее Германии мрачно и перспектив на восстановление она не имеет. Однако промышленное оборудование Германии от войны не пострадало, а поражение не поколебало веры немцев в свои научно-технические возможности. Поэтому мобилизация индустриальных резервов и личного фактора производительности немцев могли бы за короткие сроки вывести производственный потенциал Германии на самые передовые позиции в Европе. Далее, взыскание репараций было делом отнюдь не легким, ибо продажа немецких товаров, которая была единственным средством их выплаты, нанесла бы серьезный удар промышленности различных европейских стран. Запрещение, к примеру, союза Германии и Австрии, которые были населены представителями одного народа, противоречило одному из "Четырнадцати пунктов" Вильсона — принципу национального самоопределения, а также базисным принципам предложенного мирного договора. Было очевидно, что союзные державы игнорировали международную справедливость ради своих своекорыстных интересов.

Пересмотр восточной границы Германии не только нарушал принцип национального самоопределения, но и представлял собой искусственный паллиатив, который мог сохраняться только в течение некоторого времени. История изобилует примерами провала мирных договоров, составленных в тщетных попытках сдержать подъем той или иной страны. Было очевидно, что та же судьба постигнет и результаты Парижской конференции. На конференциях с участием большого количества стран каждый участник обычно настаивает на своих собственных предложениях, и в результате принимается решение, в котором все предложения приводятся к общему знаменателю. Когда побежденные страны не участвуют в принятии решения, результат компромиссов между участниками-победителями бывает для них особенно суров. Политическим лидерам, которые во время войны всеми средствами подогревали вражду по отношению к странам-противникам, приходилось формально расплачиваться за деяния того периода. Между тем эмоции народов в странах-победительницах еще не пришли в норму, ибо их переполняли ненависть и жажда мести, внушенные пропагандой времен войны, с ее историями о немецком людоедстве и других зверствах. Поэтому в суровости условий мира не было ничего удивительного.

В то же время, мирное урегулирование, основанное на подобной психологии, не может надолго сохраняться, даже если оно успешно навязывается побежденной стране. Рассматривая перспективы восстановления Германии, я считал совершенно естественным принимать во внимание этот фактор. Поэтому, когда месяц спустя после своего прибытия в Германию я отправился в Париж, чтобы доложить нашей делегации о тамошнем положении дел, я подробно охарактеризовал ситуацию, о которой говорилось выше, и заявил, что немцы примут любые условия мира, какими бы суровыми они ни были, но, чем суровее окажутся эти условия, тем более короткое время они просуществуют. Что до восстановления Германии, то я со всей определенностью отметил, что на него потребуется время в пределах жизни одного поколения. Многие из членов делегации выразили несогласие с моей оценкой. Наши ранее прогермански настроенные военные утверждали, что на восстановление Германии понадобится как минимум сто лет. Глубокое впечатление произвела на меня следующая ремарка посла Идзюин: "Если Германия проглотит столь жесткие условия мира, будущее германской расы действительно будет мрачным”. В этом замечании был заложен глубокий смысл. Еще одним членом делегации, который утверждал, что восстановление Германии - дело недалекого будущего, был господин Оно, которого сразу после мирного урегулирования назначили генеральным консулом в Гамбурге. Как он предполагал, восстановление Германии будет завершено в течение пятнадцати лет, и его прогноз оказался более точным, чем мой.

Непосредственно перед заключением мирного договора руководители Германии также были озабочены и проблемой вины за войну. Сразу же после свержения императорского правительства Каутский и другие предали гласности германские дипломатические документы. Эти документы отнюдь не свидетельствовали о том, что Германия и Австро-Венгрия в одностороннем порядке развязали войну. Более того, немцы вообще, в том числе и интеллигенция, в частности, были твердо убеждены: вину за войну несут не одни только Центральные державы. В том же духе были выдержаны публикации газет и журналов, и по прибытии в Германию мне часто приходилось слышать доводы в пользу подобной позиции. В вопросе о непосредственной причине войны имелось множество моментов. которые требовали тщательного анализа: ответственность за инцидент в Сараево; позиция Австро-Венгрии в отношении реагирования на этот инцидент; подстрекательские действия Германии как союзника Австро-Венгрии; выбор времени для мобилизации в России; сущность французских требований к своему российскому союзнику, причины, в силу которых Англия четко не заявила о выступлении на стороне Франции и России в чрезвычайных обстоятельствах, и т.д.

Некоторые из этих моментов даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет. остаются неразъясненными. Однако к настоящему времени беспристрастные историки уже согласились с тем, что возлагать всю вину за войну на одну Германию несправедливо. Следовательно, и в те дни у немцев были причины испытывать недовольство в связи с тем, что их считали единственными виновниками войны. Что же касается ее истинных причин, то невозможно судить о том, кто был прав и кто виноват. ибо все державы эгоистично преследовали собственные интересы, все они были империалистическими странами, и каждая пестовала свои амбиции и стремилась увеличить военную мощь. Например, с понятием справедливости плохо увязывается тот факт, что европейские страны давно вторглись в другие части мира, поглотили их и с помощью насилия и разного рода ухищрений обзавелись колониями. С точки зрения морали, представляется странным, что они до сих пор наслаждаются плодами давних вторжений и поглощений. Далеки от бескорыстия, утверждения некоторых стран о том, что в поглощении ими чужих территорий и обретении колоний нет ничего непристойного, ибо это — дела давно минувших дней, но что в будущем подобные акции следует запретить, как агрессивные и наносящие ущерб миру во всем мире и безопасности. Ни одно совестливое государство не может ни выступать с подобными утверждениями, ни высказывать их перед лицом Бога. Если те страны Европы и Америки, которые без стеснения совершали империалистические действия, действительно хотят попытаться элиминировать будущие войны, то им следует, во-первых, тщательно изучить основные причины войн, а во-вторых, откровенно признать грехи, совершенные ими в прошлом. Разумеется, все это не подразумевает оправдания империалистической агрессии в настоящем или будущем, а означает лишь то, что до тех пор, пока державы, которые в прошлом совершали агрессию или занимались колонизацией, не пересмотрят свое прошлое поведение с точки зрения морали, надеяться на надлежащее развитие международного сообщества будет невозможно.

Касаясь общемировой ситуации, нельзя не отметить, что, поскольку практически вся поверхность земного шара уже была поделена между различными странами и приобретать новые колонии было негде, противоречие интересов между "имущими” и "неимущими" становилось все более острым, вследствие чего и произошло недавнее мировое потрясение. Однако, в последнее время человеческое сообщество обнаружило заметную склонность к недопущению войны. Поэтому если бы такая “неимущая” страна, как Германия, отказалась от стремления участвовать в разделе мира или в отчуждении территорий, просто рассудив, что из-за собственной беззаботности или невезения время для этого уже упущено, она могла бы процветать как держава среднего “калибра”. Однако по такому показателю, как личный фактор производительности труда, немцы значительно превосходили своих соседей и, будучи логически мыслящими, принялись, игнорируя интересы других, действовать на основе теории, согласно которой достигнутое другими не должно быть недостижимым для них самих. Более того, в силу прямолинейности своего характера немцы тяготели к немедленному использованию силы вместо попыток убедить других. Именно поэтому их часто обвиняли в милитаристских настроениях, и причину недавно закончившейся войны с роковой неизбежностью стали усматривать главным образом в высокомерной позиции Германии. В "Третьем рейхе" Гитлера указанные настроения немцев еще более усилились. Поиски своего Lebensraum в Европе они вели в направлении Балкан и Украины и потерпели жестокое поражение под Сталинградом. Можно сказать, что немцы не только не усвоили уроков первой мировой войны, но повторили ту же самую попытку, просто в большем масштабе.

Считая, что у немцев есть свои аргументы, касающиеся вопроса о виновности в первой мировой войне, и что поэтому несправедливо возлагать ответственность за нее на одну Германию, я в разговорах с немцами, которые выдвигали эти аргументы, обычно советовал им подождать, пока этот вопрос изучат историки. Однако данная проблема включала в себя и более практический аспект. Союзники намеревались возложить всю вину на Германию и тем самым оправдать требования репараций и наказания ответственных за войну. Поэтому германские власти, знакомые с проблемой вины, проявляли невероятную активность. Министр Науман, в то время директор Информационного бюро министерства иностранных дел, обсуждал со мной эту проблему, а министр финансов Дернбург попросил меня встретиться с ним в Веймаре и в ходе беседы сказал, что с нею трудно справляться внутри страны, что она серьезно скажется и на условиях мира, что утверждения об исключительной ответственности Германии не соответствуют фактам и что ему хотелось бы узнать, нельзя ли добиться смягчения указанных условий с помощью японского посредничества. С одной стороны, его просьба была отнюдь не безосновательной, но, с другой стороны, учитывая атмосферу на Парижской конференции, не было совершенно никакой возможности изменить решения по этой проблеме посредством добрых услуг Японии. Поэтому я ответил, что, судя по недавно увиденному мной в Париже, урегулирование проблемы зависит главным образом от мнений Англии, Франции и Америки, и в данный момент нельзя исправить что-либо, ими согласованное. Так уж получилось, что сейчас от меня, как министра иностранных дел Японии, побежденной в Тихоокеанской войне, требуют обозначить свою позицию в вопросе о виновности за войну. Тем более живо я вспоминаю боль, которую испытывали в то время правительство и народ Германии.

Когда делегату Германии в Париже Брокдорфу Ранцау представили проект мирного договора, он под предлогом несогласия именно с положениями о виновности за войну, покинул конференцию и вернулся в Берлин. Однако поскольку никакого реагирования на силовое давление не наблюдалось, делегат Герман Мюллер поставил под текстом свою подпись, и Версальский договор был заключен. В Германии договор вызвал резкую критику. Его называли "приказом, а не договором", а недовольство и жалобы по поводу различных его условий выражались на каждом углу. Однако позицию побежденной страны никто не учитывал, и, само собой разумеется, именно такое положение дел впоследствии в огромной степени способствовало приходу к власти нацистов. Учитывая широкое недовольство в Германии и опасаясь, что она может отказаться подписать договор, союзники сосредоточили свои войска на предмостных укреплениях у Рейна. Однако внутреннее положение Германии было таково, что она едва ли решилась бы на столь смелый шаг. Поэтому японская исследовательская группа оставалась в Берлине. Даже после поражения немцы были полны наступательной духовной энергией, но проявляли готовность к замирению. Поскольку в студенческие годы я был поклонником либеральных взглядов Гёте и Канта, я в то время относился к Германии с достаточным сочувствием и пониманием.

Во время мирного урегулирования, когда я находился в Берлине в качестве представителя министерства иностранных дел, не существовало практически никаких острых вопросов между Японией и Германией. Одна из текущих проблем была связана с визитом контр-адмирала Като. Главной темой разговоров повсюду были условия мира, и адмирал Като, неожиданно приехав ко мне в отель "Кайзерхоф", заявил: "Мне нужна Ваша помощь, так как я приехал в связи с Вашей телеграммой". Ранее я направил в Токио телеграмму с рекомендаций направить в Германию японских бизнесменов, ибо считал возможным организовать выгодный для нас импорт германской техники в Японию. Моя телеграмма, очевидно, вдохновила адмирала, и он прибыл в Германию с идеей наладить военный импорт из этой страны. Однако, во-первых, мои намерения предусматривали импорт техники для частных промышленных предприятий, а, во-вторых, между Японией и союзниками было достигнуто понимание в отношении военной техники. Поэтому я отклонил просьбу адмирала, сказав, что в силу своего положения ничем помочь не смогу. Тем не менее, когда я вернулся в Токио, он пригласил меня на обед, где сообщил, что, благодаря мне, наш флот теперь может строить прекрасные подводные лодки.

В связи с моей телеграммой в Берлин приезжала еще одна группа японцев. Представитель компании "Сумимото" Судзуки Масая в сопровождении многочисленных помощников приехал в Германию для закупки лицензии на восстановление азота по методу Хабера. Я очень заинтересовался этим делом и всячески старался помочь нашим бизнесменам, водя их на приемы, и т.п. Однако поскольку немцы по-прежнему высоко оценивали собственную технику и недооценивали японскую, а у японцев были и свои проблемы, то переговоры тянулись до тех пор, пока путч Каппа не заставил гостей в спешном порядке выехать из Германии в Голландию.

Что касается Капповского путча, то один из моих знакомых и бывший офицер германской армии, за несколько дней до беспорядков сообщил мне о возможности свержения правительства по возвращении войск из балтийской зоны. Однако я не обратил на его слова большого внимания и лишь сказал, что, во-первых, в то время как международные отношения Германии находятся в критическом состоянии, безответственные действия "правых” нежелательны, и, во-вторых, у них едва ли есть какие-либо шансы на успех. Однако полученная информация оказалось верной. Однажды утром, вскоре после этого разговора, меня разбудили звуки государственного гимна Германской империи, а из окон "Кайзерхофа” были видны имперские флаги, развевавшиеся над всеми правительственными зданиями. Кабинет Шейдемана бежал из Берлина, а группа Каппа сформировала правительство. Но Социал-демократическая партия и профсоюзы объявили всеобщую забастовку. Транспорт и линии связи были парализованы, и даже гостиницы и рестораны несколько дней были закрыты. В конце концов, мятежники бежали из страны. Я заключил, что, хотя поднять мятеж сравнительно легко, без достаточной подготовки и разумной мотивации обеспечить его успех невозможно. Забастовка в то время была организована великолепно и шла к цели буквально напролом.

Вскоре мирный договор вступил в силу, Япония и Германия восстановили дипломатические отношения, и, в соответствии с положениями договора, им предстояло обменяться поверенными в делах. В Германии, по всей видимости, было много кандидатов на посольский пост, но заместитель немецкого министра иностранных дел, сообщив мне, что его правительство хотело бы направить послом бывшего министра иностранных дел Зольфа, запросил agrement японского правительства на его временное назначение в качестве поверенного в делах. Я передал этот запрос вместе со своими рекомендациями в Токио и вскоре получил инструкцию сообщить о нашем согласии. Готовясь к поездке, господин Зольф спросил меня, как ему лучше понять Японию. Я ответил, что, поскольку в настоящее время между Японией и Германией нет серьезных политических проблем, и, более того, поскольку изучение Японии через призму политики может ввести в заблуждение, ему следует начать с ознакомления с феноменами культуры, особенно с такими, как буддизм, конфуцианство и синтоизм, и прежде всего, коль скоро сам он является санскритологом, приступить к анализу эзотерического буддизма. Позднее, во время встречи в Токио, он говорил, что мой совет оказался исключительно полезным. Как посланник побежденной страны, господин Зольф находился в очень трудном положении, но ему удалось завоевать доверие официальных и неофициальных кругов Японии. Например, Гото Симпэй задавался вопросом, много ли в Германии людей такого калибра, как Зольф. Несомненно, своим высоким авторитетом он в большой степени был обязан своим личным качествам, знаниям и опыту, но также и способности понять характер и образ мышления японцев. Если иностранец знакомится со страной путем концентрации внимания на политических или экономических интересах, его мнение об этой стране будет меняться по мере того, как меняются времена. С другой стороны, если он наделен глубоким пониманием ее духовных и культурных черт, его пристрастия или суждения никогда не будут ошибочными. Об этом особенно должны помнить дипломаты.

Когда открылось наше посольство, первым прибыл поверенный в делах Дэбути, а вскоре его сменил посол Хиоки. Я занял должность старшего секретаря. Так как штат посольства расширился и у меня появилось немного свободного времени, я решил совершить поездку по странам Европы, в которых раньше мне бывать не приходилось. В марте 1920 года я поехал в Польшу, где понял, почему ее называют зерновой житницей Европы. В Варшаве, в ходе встречи с польским министром иностранных дел Патеком, которая состоялась по его просьбе, я услышал от него, что вскоре Польша станет великой державой с населением в восемьдесят миллионов человек. Я заметил, что не могу согласиться с идеей, в соответствии с которой одна только численность населения или территория уже делают страну великой, и что рано или поздно идея эта обанкротится. Хотя в то время Патек был в превосходном настроении и утверждал, что поляки вот-вот, несомненно, возьмут Одессу, ко времени моего возвращения в Берлин через Лемберг (Львов) судьба самой Варшавы перед лицом контрнаступления красных стала весьма неопределенной. Как же рискованно действовала эта и подобные ей страны - им было пожаловано благо независимости, а они ринулись дальше, стремясь стать еще более великими!

У меня было еще три недели отпуска, и я отправился в путешествие через Центральную Европу на Балканы и в Турцию. Для начала в феврале 1921 года я поехал в Вену. Инфляция в Австрии уже достигла серьезных размеров, но, благодаря энергичным усилиям премьера Зайпеля и его подчиненных, удалось добиться значительных улучшений в сфере жилищного строительства и социального обеспечения для рабочих. Однако по сравнению с Веной и ее пригородами территория страны была настолько мала, что уже тогда были очевидны трудности существования Австрии в качестве независимого государства, как то и предвидели премьер Зайпель и другие. Повсеместно приходилось слышать, что установленный Версальским договором запрет на объединение Австрии с Германией неоправдан.

Плывя от Вены вниз по Дунаю, я осознал значение этой реки, как важной транспортной артерии, для европейской истории. В Будапеште я встретился с графом Андраши, выслушал его мнение о причинах мировой войны и узнал, что Венгрия, с ее благодатными условиями для сельского хозяйства, лучше подготовлена к независимому существованию, чем Австрия. Венгры все еще обсуждали негодное правление красных революционеров во главе с Бела Куном весной 1919 года. В Софии, где современной была только часть города, члены кабинета министров и политики, с которыми я встречался, все как один говорили о невыполнимости условий мира, особенно, связанных с репарациями. Румыния, напротив, выглядела вполне довольной, ибо война принесла ей новые территории. Однако, несмотря на богатые сельскохозяйственные ресурсы и запасы нефти, уровень цивилизации и жизни в стране, за исключением Бухареста, был низок. Один англичанин, мой попутчик по дороге из Бухареста в Югославию, рассказывал мне различные истории о неспособности румын к делу, а французский и швейцарский министры-посланники в Бухаресте говорили о не вполне безопасной социальной ситуации в Румынии. Прошло уже три года после войны, но не только в Румынии, но и повсюду на Балканах до сих пор были видны следы разрушений. Разбитое стекло в окне вагона так и не заменили, в спальных купе не было света, и проводники говорили, что, если пассажирам нужно освещение, то они должны покупать свечи. Мне казалось, что, если люди все еще не устранили эти поломки, они, должно быть, очень ленивы, но в то же время масштабы военных разрушений производили на меня угнетающее впечатление. Много лет спустя я был поражен сходством картины, которую можно было наблюдать в Японии на последней стадии второй мировой войны и в самом начале послевоенного периода, с увиденным после первой мировой войны в Балканских странах.

Поскольку к моменту отъезда из Бухареста я из-за положения на транспорте уже использовал две недели своего отпуска, мне пришлось значительно урезать свои планы и вернуться в Германию через Югославию. Простираясь на значительное расстояние с востока на запад и имея крупные угодья плодородных целинных земель, Югославия, казалось, могла рассчитывать на светлые перспективы экономического развития. Границы Югославии в разных пунктах как бы врезаются в территории Болгарии, Румынии, Венгрии и Австрии, и поэтому на пути из Бухареста в Загреб в поезде часто проводились таможенные досмотры. У меня, обладателя дипломатического паспорта, никаких проблем не возникало, но обычным пассажирам приходилось довольно нелегко. Таможенные процедуры длились долго, и вызывали сильное раздражение путешественников, совершавших местные поездки. Кроме того, наличие в каждой стране собственной валютной системы создавало пассажирам дополнительные трудности. Вообще, это еще вопрос, действительно ли независимость малых стран, полученная просто на основе национального самоопределения и при отсутствии экономической базы, и вправду принесла счастье различным народам. Следовало более полно изучить проблему валют и других средств защиты прав малых стран.

Проехав через Зальцбург в южной Австрии, я добрался до Мюнхена и вернулся в Берлин. Вскоре я получил приказ вернуться в Токио и стал готовиться к отъезду домой через Голландию, Англию и Америку.

Не только до первой мировой войны, но и после второй министерство иностранных дел не поощряло и не поощряет разъезды своих сотрудников. Возможно, причина заключается в том, что правительству нелегко оплачивать путевые расходы. Однако я считал, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и поэтому еще со времени первого служебного срока в Мукдене старался путешествовать как можно больше. Учитывая обстоятельства, я совершал поездки с разрешения руководителей соответствующей миссии и оплачивал все расходы из личных средств. Именно таким образом я ездил по Европе и именно таким образом возвращался домой. (Хотя и говорят о сходстве характера немцев и японцев, но, пожалуй, схожи, скорее, обстоятельства жизни, а не характеры этих двух народов. Различия в манерах и обычаях не следует путать с различиями в этике. Одна из причин, в силу которой я выбрал маршрут через Америку, состояла в желании изучить расовую проблему).

В мае 1921 года я пересек Атлантику и прибыл в Нью-Йорк. Отлично помню то радостное возбуждение, с которым я взирал на Статую Свободы при входе в нью-йоркскую гавань, по-видимому, ощущая прилив свежих сил, вызванный приездом в страну-поборницу свободы. Это был мой первый визит в США, и, имея в своем распоряжении весьма ограниченное время, я намеревался получить лишь общие представления об этой стране. Первое впечатление, даже если оно в чем-то и ошибочно, как правило, всегда очень важно. В Нью-Йорке я дивился на небоскребы, поражался красоте Манхэттена и восхищался уровнем развития машинной цивилизации. Однако на собрании Японо-Американской Ассоциации, куда мне довелось получить приглашение, я слышал, как многие американские дамы, обсуждая европейскую ситуацию, радовались хорошей, как они говорили, возможности "прижать” Германию, что было воспринято мной как демонстрация одной из черт американского характера. В Вашингтоне, размышляя у горы Вернон о деяниях Джорджа Вашингтона и о герое Гражданской войны в Линкольновском мемориале, я в то же время имел возможность своими глазами наблюдать расовую дискриминацию на практике. В Новой Англии, видя, как гуманизм Эмерсона и других превращается в прагматизм, я осознал необходимость уделять внимание переменам в человеческой культуре. Подобно всем туристам в Америке я побывал на Ниагарском водопаде и на чикагских бойнях, увидел Большой Каньон, а затем, любуясь красотами Тихоокеанского побережья, которые чем-то напомнили мне приморские ландшафты Японии, проехал от Лос-Анджелеса до Сан-Франциско. Посещая фермы и иные предприятия японцев в Сакраменто и других местах, я обнаруживал все новые и новые проблемы, стоявшие на пути межрасовой гармонии. Японские иммигранты в районе Сакраменто до сих пор сохраняли обычаи и традиции своей родины. Мне подумалось, что, хотя Америка и является плавильным котлом для различных культур, проблема дискриминации цветных рас в будущем станет весьма серьезной.

Вступив на борт судна пароходства Тоё "Тэнъё-мару", я встретил множество японцев и вместе с ними отдыхал и наслаждался прекрасной погодой. По пути мы сделали остановку на Гавайских островах, которые покорили меня своим живописным видом. Путешествие продолжалось, океан нес в себе ощущение жизни и молодой энергии. Увидев в предрассветном небе восхитительную гору Фудзи, я до глубины души прочувствовал красоту родной страны. Однако по сравнению с недавно увиденным в Америке дорога от Иокогама до Токио выглядела улочкой на окраине западной столицы, японские дома по сравнению с американскими небоскребами казались спичечными коробками, а прелестные зеленые рисорые поля, хоть и ласкали мой взор, все-таки смахивали на нечто игрушечное. Впечатления резко расходились с теми, которыми я обогатился, возвращаясь из Европы. Следует добавить, что сейчас, когда прошло тридцать лет после моего прибытия из первой зарубежной поездки, все эти сравнения нуждаются в существенной модификации, ибо как в Европе и в Америке, так и в Японии многое сильно изменилось.

ГЛАВА 4. Первый служебный срок в Токио (1921-1926 годы)

Итак, в июне 1921 года я прибыл в Токио и представил отчет различным службам министерства иностранных дел. В то время у власти находилась партия "Сэйюкай", во главе Кабинета стоял премьер Хара, а во главе министерства иностранных дел — граф Утида. В связи с новой послевоенной ситуацией и благодаря опыту, накопленному на Парижской конференции, в министерстве царила атмосфера бурного энтузиазма. Одним из следствий обогащения опытом на Парижской конференции явилось разделение Политического бюро на Азиатское и Европейско-Американское, первое из которых возглавил Ёсидзава Кэнкити, а второе — вновь назначенный Мацудайра Цунэо, переведенный в МИД с поста начальника Политического отдела экспедиционного корпуса наших войск во Владивостоке.

Если говорить о главных дипломатических проблемах Японии в то время, то те из них, что были связаны с Китаем (Маньчжурская и Шаньдунская) на какое-то время могли считаться урегулированными, но одна из наиболее трудных, — проблема России, — все более осложнялась ввиду установления там советской власти и отправки вследствие этого наших войск в Сибирь. В то время как инцидент в Николаевске взбудоражил общественное мнение Японии, США неожиданно вывели свои войска из Восточной Сибири и принялись возражать против дальнейшего присутствия там сил Японии. Кроме того, в Сибири активизировались действия партизан, и для Японии настало время пересмотреть свою политику в отношении России. Как поговаривали, США были недовольны позицией Японии в сибирском вопросе. Однако, принимая во внимание изначальную инициативу Соединенных Штатов, обратившихся к Японии с просьбой о вводе войск в Сибирь, становилось очевидным, что теперь они своей высокомерной позицией явно срывали координацию действий обеих стран. Впоследствии США продолжали придерживаться аналогичной позиции в отношении Японии, но в свете нынешнего советско-американского противостояния представляется, что Соединенным Штатам следовало бы многое пересмотреть в своих прежних подходах.

Директор Европейско-Американского бюро Мацудайра настойчиво просил меня заняться российскими делами. С той же просьбой обращался ко мне заведующий Первым сектором этого бюро, который, говорил, что вскоре должен получить назначение на работу за рубежом и что, в общем-то, уже было принято решение о занятии мною его места. Поскольку еще со времени своей поездки в Германию у меня возник чрезвычайно большой интерес к отношениям с Россией, я согласился работать в Первом секторе Европейско-Американского бюро, после чего почти вся моя дипломатическая карьера была связана с российскими делами. (Первое, что меня удивило по возращении на родину, была возросшая самоуверенность японцев. Так, посол Мацуи уже говорил о "трех великих державах”. Во-вторых, я был поражен безответственными действиями пребывавшего в эйфории молодого поколения. Например, работа организации “Какумэйкай” в седьмой школе второй ступени. Но поскольку по прибытии в Токио я пять лет занимался российскими делами, поначалу мой рассказ пойдет только о них).

В то время в Японии имели хождение различные мнения о будущем советского режима. Некоторые считали, что, поскольку Советы обречены на скорый провал, Японии следует усилить помощь Семенову и другим деятелям на востоке России. Однако, на мой взгляд, советская власть была отнюдь не столь беспомощной, военная интервенция была не только в высшей степени непопулярной, но и не имела шансов на успех, и поэтому Японии следовало вывести свои войска из Сибири и попытаться решить имевшиеся вопросы путем переговоров с Советами. Иначе говоря, было очевидно, что, поскольку японские войска оккупировали Северный Сахалин и обращенное к нему континентальное побережье, Японии было необходимо вести переговоры с советским режимом в целях гарантирования компенсации за инцидент в Николаевске. Было также необходимо обеспечить возврат правительственного кредита, предоставленного России во время войны, и защиту прав частной собственности.

Наконец, Японии надо было предотвратить деятельность коммунистов на своей территории. Однако в стране существовала сильная оппозиция идее прямых переговоров с советским режимом. Советы знали об этом и. стремясь достичь компромисса с Японией, создали Дальневосточную республику, которой предстояло сыграть роль буферного государства между Россией и нами. Еще до моего возвращения на родину некто Антонов встретился с нашим консулом во Владивостоке Симада Сигэру и в неофициальном порядке сообщил ему, что советский режим готов принять различные требования Японии и хотел бы начать переговоры. Некоторые лица в Токио твердо придерживались мнения о необходимости вступить в переговоры на основе этого сообщения. В конце концов, было принято решение начать их и с этой целью поручить начальнику Политического отдела экспедиционного корпуса во Владивостоке Мацусима Хадзимэ и консулу Симада встретиться с Антоновым в августе того же года в Дайрене. Во время этой встречи Антонов не брал на себя никаких обязательств в отношении различных требований Японии, а под конец стал настаивать на необходимости получения согласия от Советского правительства. Прошло несколько месяцев, но ни к каким существенным результатам эти переговоры не привели.

Тем временем Соединенные Штаты предложили провести в Вашингтоне конференцию заинтересованных стран по вопросам ограничения военно-морских вооружений и по различным проблемам Дальнего Востока. На этой конференции они намеревались не только установить принцип "открытых дверей” в Китае и решить проблему Шаньдуна, но и в связи с проблемой России помешать распространению японского влияния на Сибирь, которое могло бы создать угрозу американским интересам. В отсутствие советских представителей сибирский вопрос на вашингтонской конференции открыто не обсуждался, но Соединенным Штатам удалось добиться от нас обязательства о выводе войск и таким образом поставить заслон на пути Японии. Американская политика недопущения японского продвижения берет начало еще со времен окончания русско-японской войны, когда президент Теодор Рузвельт сумел, с одной стороны, сдержать Россию, а, с другой, — убедить Японию в необходимости заключить мир. С тех пор Соединенные Штаты в своей политике упорно исходили из представления о несоответствии энергичного продвижения Японии их интересам. Следует отметить, что такую же политику президент Вильсон проводил и на Вашингтонской конференции и что, следуя ей же, президент Франклин Рузвельт после начала "Маньчжурского инцидента" признал Советский Союз и пытался помешать заключению пакта о нейтралитете между ним и Японией, чтобы добиться отчуждения их друг от друга. Та же политика последовательно проводилась вплоть до самого недавнего времени, когда на Ялтинской конференции было принято совместное решение об изгнании Японии с азиатского континента.

Естественно, что советский режим, видя эту политику Соединенных Штатов, направлял своему представителю в Дайрене все более жесткие инструкции, и. в конце концов, Япония приняла решение прекратить переговоры. Другая причина прекращения этих переговоров состояла в том, что европейские державы должны были провести конференцию с участием Советов. Собравшаяся в Генуе, эта конференция, вскоре, однако, завершилась без каких-либо результатов, ибо европейские державы потребовали от Советской России (1) признания иностранных долгов довоенного и военного времени; (2) предоставления режима особого благоприятствования для иностранцев; (3) выплаты иностранцам компенсации за ущерб, причиненный революцией, и т.д. Советская делегация со своей стороны потребовала (1) официально признать советский режим; (2) взаимно отказаться от компенсации за ущерб, причиненный блокадой и интервенцией, и от долгов военного времени; (3) предоставить кредиты советскому режиму и т.д. Вслед за Генуэзской конференцией состоялась конференция в Гааге, но и там дело не сдвинулось с места, и стороны лишь повторили требования, выдвинутые в Генуе. Однако во время Генуэзской конференции состоялись переговоры между двумя изгоями того времени, Россией и Германией, и в апреле 1922 года эти страны заключили Рапалльский договор. Советский режим постепенно утверждался на международной арене. (Примерно в это время я стал руководителем Сектора).

При таких обстоятельствах конференция в Чанчуне, где японская сторона намеревалась предпринять очередную попытку добиться удовлетворения своих требований до вывода войск, не имела шансов на успех. Встреча между представителем Японии, директором Европейско-Американского бюро Мацудайра, и представителем Дальневосточной республики и Советской России Иоффе была прервана в самом начале. Прежде, чем переговоры в преддверии вывода войск дали какие-либо результаты, Япония, в какой-то мере руководствуясь обязательствами перед Соединенными Штатами, приняла решение эвакуировать все войска из Сибири с оговоркой, что продлит оккупацию Северного Сахалина в качестве меры, гарантирующей решение инцидента в Николаевске.

Из Чанчуня Иоффе перебрался в Пекин и оттуда продолжал наблюдать за развитием ситуации. Другой представитель японской стороны, виконт Гото Симпэй, пытаясь решить российскую проблему, пригласил Иоффе посетить Японию для продолжения переговоров и поправки здоровья. Виконт Гото давно, еще с царских времен, интересовался российскими делами, и его интерес возрос еще более, когда он стал президентом Южно-Маньчжурской железной дороги. Именно Гото уговорил принца Ито отправиться за рубеж с важной миссией, во время которой принц, к несчастью, умер в Харбине. Виконт Гото пригласил Иоффе в Японию с согласия премьера Като Томосабуро, и в начале 1923 года советский представитель прибыл в Атами, где между ним и Гото состоялось несколько встреч. На них обсуждались главным образом такие вопросы, как признание Россией ее долгов и прав частной собственности, а также урегулирование инцидента в Николаевске. В связи с этим последним обсуждалась и продажа Северного Сахалина. Гото часто советовался о курсе переговоров с министром иностранных дел и запрашивал мнение правительства. В частности, ранним утром 24 апреля, перед отъездом в Атами, он направил министру иностранных дел пространное послание, в котором запрашивал мнение правительства о всех нерешенных вопросах.

Министр иностранных дел поручил мне немедленно составить проект решения Кабинета для представления тем же утром на его заседании. Я тут же выполнил поручение и, утвердив текст у только что пришедшего на работу директора Бюро Мацудайра, поспешил с ним на заседание Кабинета, где он был одобрен. Затем мне поручили доставить ответ виконту Гото, и я срочно выехал на поезде в Атами. Уже после двенадцати часов дня поезд прибыл на станцию Манадзуру, где в привокзальной закусочной меня ожидал виконт с сопровождающими. Я быстро сошел с поезда и поспешил ознакомить Гото с содержанием решения Кабинета. Однако виконт уже успел утром повидаться с Иоффе и, сообщив мне о том, что их встреча была очень приятной, в течение полутора часов рассказывал мне об их беседе и своих взглядах на всю российскую проблему в целом. Так как министр иностранных дел поручил мне доложить о ситуации премьеру Като, который отдыхал неподалеку от Атами на горячих источниках Югавара, я сразу же после встречи с виконтом Гото поехал к премьеру. Премьер подробно рассказал о своих договоренностях с виконтом Гото и своей собственной политике в отношении России. По его мнению, министерству иностранных дел следовало приложить усилия в интересах успешного исхода переговоров между Гото и Иоффе. Он поручил мне передать его пожелания министру иностранных дел Утида и директору Бюро Мацудайра.

Ни премьер Като, ни виконт Гото не придавали большого значения коммунистической деятельности, а заботились главным образом об урегулировании взаимных интересов на Дальнем Востоке. В этом смысле их мнение отличалось от мнения министерства иностранных дел, общая политика которого в отношении России содержала в себе и идеологический элемент. Более того, со временем между министерством иностранных дел, с одной стороны, и премьером с виконтом, с другой, возникли ощутимые разногласия по вопросу о линии, адресованной Иоффе, и мне приходилось курсировать в этом треугольнике в целях урегулирования взаимных отношений. Переводчик Мори Кодзо был в курсе дела. Хотя переговоры Гото-Иоффе, ввиду неприемлемости некоторых выводов обеих сторон, и не дали каких-либо немедленных результатов, они создали благоприятную атмосферу для дальнейших обсуждений и таким образом проложили путь к пекинским переговорам. Поэтому усилия виконта Гото заслуживают высокой оценки. Его политика сотрудничества с русскими в целях решения наших проблем с Китаем и Америкой выгодно отличалась от более поздней политики президента Рузвельта в отношении Японии и России.

Тем временем министр-посланник в Польше Каваками, который давно занимался российскими делами, вернулся в Японию, и ему было поручено взять на себя конкретные переговоры с Иоффе. Весь июнь 1923 года ушел на подготовительные обсуждения, в ходе которых был достигнут значительный прогресс. Однако поскольку российская сторона (в конце декабря был образован СССР) предлагала в связи с инцидентом в Николаевске и компенсацией за него взаимно зачесть наши требования и ее претензии на покрытие убытков от интервенции, то дискуссия зашла в тупик. Поскольку Иоффе отбывал на родину, переговоры так и остались незавершенными. Сохранились от них лишь протоколы бесед. В сентябре 1923 года в Японии произошло сильнейшее землетрясение, и при занятости правительства восстановительными работами российские дела были на время отложены.

В то время у власти находился так называемый "Кабинет землетрясения” Ямамото. Министр иностранных дел Идзюин Хикокити. у которого были разные планы, касающиеся России и Китая, сам сожалел о невозможности их выполнения ввиду своего преждевременного ухода с поста при общей отставке Кабинета из-за инцидента у Тораномон. Вскоре этот масштабно мыслящий и проницательный политик неожиданно скончался, что поистине достойно сожаления.

В январе 1924 года Советское правительство испытало сильный шок в связи со смертью Ленина, но, как стало очевидно, заложенный им фундамент оказался прочным. В феврале Великобритания, Италия и страны Северной Европы официально признали СССР, поддержав тем самым новое правительство. Однако японская оккупация российских территорий на Дальнем Востоке все еще продолжалась, и честь и интересы России не позволяли ей оставлять эту ситуацию без внимания. Поэтому Карахан, назначенный посланником в Китай, в сентябре 1924 года вступил в контакт с нашим министром-посланником в Пекину Ёсидзава. В то время в Токио на смену Кабинету Ямамото пришел Кабинет Киёура, и реализация программы ликвидации последствий землетрясения только-только началась. Разъяснив новому министру иностранных дел Мацуи суть предыдущих переговоров с Россией, я рекомендовал ему учесть, что скорое решение российской проблемы соответствует нашим интересам, и откликнуться на предложение Карахана. Министр Мацуи сразу же поручил мне подготовить проект решения Кабинета. Я, не откладывая, выполнил задание и утвердил проект у директора Европейско-Американского бюро Хирота, который по причине болезни находился дома, и у заместителя министра Мацудайра. Знакомясь с документом, директор Хирота указал, что в силу внутренних и внешних причин необходимо заставить Россию подтвердить Портсмутский договор. Требованию о его признании предстояло стать одним из основных принципов нашей политики, и впоследствии оно было четко зафиксировано в Пекинской конвенции.

Министр-посланник Ёсидзава получил инструкцию начать переговоры, и, в соответствии с решением Кабинета, наше предложение было представлено российской стороне. Довольно скоро после начала переговоров на смену Кабинету Киёура пришел Кабинет партии “Минсэйто” во главе с премьером Като Комэй, а министром иностранных дел стал барон Сидэхара. Министр-посланник Ёсидзава был отозван в Токио на совещание с руководством. Командование ВМФ, жизненно заинтересованное в нефти Северного Сахалина, настаивало на сохранении тамошних нефтепромыслов за Японией, и Ёсидзава получил задание отправиться туда для инспекции на месте. Затем он вернулся в Пекин и продолжил переговоры. Давнюю и самую трудную проблему кредита и прав частной собственности удалось урегулировать довольно просто: согласно достигнутой договоренности, в дальнейшем для японских кредитов и прав устанавливался не менее благоприятный режим, чем для кредитов и прав других стран.

В связи с проблемой договоров стороны пришли к согласию о подтверждении Советским Союзом Портсмутского договора, но все остальные договора подлежали пересмотру в соответствии с новой ситуацией. После довольно долгих споров удалось решить проблемы торгового договора и запрета на пропаганду. Русские согласились выразить сожаление по поводу инцидента в Николаевске. В вопросе о концессиях стороны пришли к соглашению о предоставлении Советским Союзом японским бизнесменам долгосрочных концессий на добычу нефти и угля на севере Сахалина. Японцы получили право на разведку месторождений нефти, но открытые нефтяные скважины подлежали совместной эксплуатации. Что касается этого метода совместной эксплуатации, то после длительных дискуссий мы, в соответствии с мнением наших военно-морских экспертов, согласились с предложением русских. В результате переговоров в январе 1925 года была, наконец, заключена Пекинская конвенция. Министр иностранных дел Сидэхара относился к этим переговорам с большой серьезностью, и, поскольку текст конвенции был составлен на английском языке, он проявлял особо пристальный интерес к редактированию и поправкам. Это дало мне возможность значительно расширить свои познания в сфере технических аспектов дипломатии.

Тем временем в Токио открылось посольство России, и прибыл посол Копп. Представители отраслей промышленности, заинтересованные в концессиях на севере Сахалина, отправились в Москву для детального обсуждения их условий. Танака Токити стал послом Японии в Москве. Таким образом, дипломатические отношения между двумя странами постепенно восстановились. К тому времени назрела необходимость в пересмотре договоров о торговле и рыболовстве, но Европейско-Американское бюро этими вопросами непосредственно не занималось, так как они находились в ведении Торгового управления МИД.

Итак, повторяю, отношения с Россией, над которыми я усердно трудился пять лет, шаг за шагом восстановились. Как-то раз, отвечая на вопрос директора Бюро Хирота, я высказал пожелание поработать за границей. Вскоре он неофициально предложил мне занять должность старшего секретаря посольства в Вашингтоне, и я с готовностью согласился.

За эти пять лет в моей жизни произошло много событий, включая и женитьбу, но все вопросы личного порядка лучше оставить за рамками данного повествования. Различные политические и социальные события на международной арене предвещали новые глобальные потрясения, но в целом это был период нормализации после первой мировой войны, который характеризовался тенденцией к сохранению затишья после бури. Япония принимала участие в первой мировой войне, но тогда она понесла относительно скромные жертвы и получила сравнительно крупные приобретения. Поэтому в течение некоторого времени японская экономика переживала беспрецедентный бум, на смену которому в связи со стабилизацией мировых рынков пришла депрессия. Социальная ситуация в стране ухудшалась, и одна из причин этого состояла в активизации коммунистов. Однако впоследствии положение стало постепенно улучшаться и пришло в большее соответствие с общемировой тенденцией к стабилизации. Затем в сентябре 1923 года в районе Канто произошло страшное землетрясение, начались пожары, и все это нанесло серьезный ущерб Токио. Японцы испытывали искреннюю благодарность за гуманитарную помощь Америки в связи с землетрясением, но год спустя были крайне возмущены тем, что Соединенные Штаты, игнорируя "Джентльменское соглашение”, внесли поправки в Закон об иммиграции и стали подвергать японцев неприкрытой дискриминации. Многие приходили в министерство иностранных дел и критиковали его за "слабость” в этом вопросе. Во всяком случае, проблема иммиграции явилась трагическим эпизодом в истории японо-американских отношений.

ГЛАВА 5. Работа в Вашингтоне (1926-1929 годы)

Я направился в Вашингтон вскоре после того, как возникла упомянутая выше проблема иммиграции, и поэтому мой давний интерес к расовой проблеме вообще и ее “японскому” аспекту, в частности, усилился еще больше. Невзирая на большую занятость перед отъездом к новому месту назначения. я изучал различные справочные материалы по этой проблеме и встречался с представителями японских учреждений, в компетенцию которых входила эта область. К своему удивлению, я обнаружил, что многие из этих представителей не только имели весьма слабое представление о расовой проблеме, но и не слишком интересовались ею.

В 1921 году я вернулся из Европы на родину через Соединенные Штаты, а на этот раз, следуя из Иокогамы через Гонолулу до Сан-Франциско, пересек Тихий океан в обратном направлении. Раньше я всегда путешествовал один, но теперь ехал вместе с женой и ребенком. Спокойствие океана, синева неба и воды и красота природы заставляли меня забывать о мерзостях человеческой жизни. От Сан-Франциско мы по суше двинулись дальше, и, миновав Чикаго и Нью-Йорк, прибыли к месту назначения, в Вашингтон. Как мне показалось в Вашингтоне, американцы, видимо, чувствовали, что обошлись с японцами в вопросе об иммиграции слишком сурово и, при жесткости в делах, произвели на меня впечатление любезностью и сердечностью в частных отношениях. Кроме того, недавно прибывший посол и госпожа Мацудайра своей общественной деятельностью во многом способствовали установлению лучшей духовной гармонии между двумя странами. Во время пребывания посла Мацудайра в Вашингтоне не возникало, пожалуй, никаких важных проблем, для решения которых требовалось бы проводить переговоры.

Того Сигэнори в Вашингтоне

Мой приезд совпал по времени с филадельфийской выставкой в честь стопятидесятой годовщины образования США, и по прибытии в Вашингтон я немедленно отправился осмотреть ее. Я посещал Филадельфию во время первого приезда в США, но на этот раз, увидев различные документы, рассказывающие о создании страны и ее впечатляющем развитии, стал испытывать еще большее восхищение перед Америкой. С другой стороны, мне было чрезвычайно интересно сравнить историю Америки с более чем двухтысячелетней историей Японии. Некоторые считают, что страна, не имеющая истории, находится в более выгодном положении, ибо она свободна от сдерживающего воздействия традиций. Как я однажды заметил, любая страна или нация с течением времени неизбежно достигает возраста пятисот или тысячи лет, но при этом также совершенно очевидно, что наличие истории делает им честь. Вопрос не в продолжительности истории той или иной нации, но, коль скоро она сохраняет молодой дух и не страдает от артериосклероза, долгая история есть не бремя, а благо.

В мои обязанности старшего секретаря входило ведение общих дел вашингтонского посольства. Работы было невпроворот, и мне приходилось почти все время проводить за письменным столом, хотя, как сказано выше, важных проблем в то время было не так уж много. Поэтому у меня редко появлялась возможность поездить по стране, хотя время от времени я бывал в Нью-Йорке, и по распоряжению министерства совершил поездку по ряду университетов (Йель, Гарвард, Браун, Амхерст и Принстон). В изучении Соединенных Штатов я был вынужден, в основном, полагаться на книги. Особенно полезными для меня оказались такие авторитетные работы, как “Американское содружество” Джеймса Брайса и “Подъем американской цивилизации" доктора Биэрда. Считаю своим долгом выразить признательность этим авторам, хотя сейчас они уже покинули сей бренный мир.

Как отмечалось выше, значительность американского промышленного оборудования произвела на меня огромное впечатление. Вспоминаю, как мой однокашник и директор компании "Джапан Стил Уоркс” Ямагата Цунэсукэ, который приезжал в США знакомиться с американской сталелитейной промышленностью, после поездки в Питсбург и другие города говорил мне, что даже если бы японская сталелитейная промышленность переняла комплексный метод, она не могла бы позволить себе организацию по типу гигантских объектов сталелитейной индустрии^ США из-за различных ограничений в приобретении сырья и сбыте продукции. Он с сожалением отметил, что ему, наверное, лучше было бы поехать в Европу и изучать метод узкой специализации, принятый в Германии. На мой взгляд, следует постоянно учитывать тот факт, что развитие японской промышленности лимитируется недостаточными поставками сырья и узостью внутреннего и внешних рынков.

Не только материальная, но и духовная цивилизация любой страны зиждется на ее природной среде. Вполне естественно, что демократическое устройство Америки отличается от демократии в Великобритании или Швейцарии. Поскольку Америка - молодая нация с молодой промышленностью, для развития ремесленного производства у нее просто не было времени, и она сразу совершила прыжок в машинную цивилизацию. Поэтому и социальная структура Америки отличается от социальной структуры европейских стран. При огромной территории, обилии природных ресурсов, крупных и еще не тронутых резервах в Америке все еще сохраняется куда более широкий простор для свободного предпринимательства, чем в Европе и других частях мира, где высокая плотность населения и концентрированность производственного механизма обусловили наступление стадии зрелости. Даже в Англии капитализм постепенно модифицируется, и тенденция к государственному вмешательству в свободное предпринимательство усиливается, между тем как в Америке наблюдается совершенно иная картина, ибо, развив политическую и социальную демократию, она оставила ту форму предприятий, которая превалировала в минувшие полвека.

Я занимался российскими делами в Токио и не переставал интересоваться ими и в Америке. Еще со времени работы в Швейцарии я рассматривал противоречие между капитализмом и коммунизмом как грандиозную проблему, с которой нельзя не считаться. Поэтому я следил за американо-российскими отношениями и выяснял у многих американцев их мнения о коммунизме. Однако большинство моих собеседников, в том числе и сотрудники правительственных учреждений, не уделяли этой проблеме большого внимания. Они не пытались осознать, что капитализм для коммунизма злейший враг, и даже когда я разъяснял им методы коммунистической пропаганды, они оставались к ним столь же равнодушными, как к пожару на другом берегу реки, а разговоры об угрозе коммунизма считали бреднями идиота. Учитывая нынешнее положение в мире, я полагаю, что американцам есть о чем подумать, оглядываясь на прошлое. В то время Соединенные Штаты еще не признали СССР, но некоторые политики указывали на возможность японской агрессии против него и симпатизировали Советам.

Я пришел к выводу, что дальнейшее следование Японии курсом антисоветской политики неизбежно приведет к ухудшению ее отношений с США. Впоследствии я не раз имел возможность убедиться в правильности этого наблюдения. Одним из примеров может служить позиция, занятая американскими представителями на Вашингтонской конференции. В те время японо-американские отношения, по крайней мере на поверхности явлений, были замечательными, и единственным событием, касавшимся основ этих отношений и привлекавшим внимание вашингтонской общественности, была афера с нефтяным месторождением Типот Доум. Ее нельзя было квалифицировать как проблему текущего момента. Но поскольку в данном случае речь шла о попытках заручиться государственной поддержкой ввиду возможности японо-американской войны, я не мог не содрогаться при мысли о том, что на государственные власти в зависимости от развития ситуации, могут снова повлиять скандалы подобного рода.

При госсекретаре Келлоге в Дальневосточном секторе Государственного департамента работали профессор Хорнбек и генеральный консул Джонсон, который впоследствии стал послом США в Китае. Дела, связанные с Японией, находились в ведении консула Кордуэлла. Отношения нашего посольства с Государственным департаментом были весьма дружественными, но профессор Хорнбек к тому времени уже прославился своими прокитайскими взглядами. Джонсон, умеренно мыслящий человек, не был столь прокитайски настроенным, как Хорнбек. Помню, однако, как незадолго до моего отъезда из Вашингтона Джонсон сказал мне, что будущие дела Гоминьдана, который в то время находился в высшей точке своего взлета, можно сравнить с реставрацией Мэйдзи в Японии, а я, указывая на различия между ними, стал ему возражать. В связи с дальнейшим развитием китайской проблемы и недавней позицией США в отношении Гоминьдана я вспоминаю тот разговор с особым интересом.

Хотя, как уже говорилось, в то время не имелось каких-либо серьезных вопросов, требующих переговоров между японским посольством и американскими властями, одна возникшая проблема - а именно, проблема Пакта Келлога-Бриана -оказалось важной не только для Японии и Соединенных Штатов, но и для всего мира. Поскольку официальная нота государственного секретаря Келлога с рекомендацией заключить этот пакт была получена посольством незадолго до возвращения посла Мацудайра, поверенный в делах Савада получил и выполнил инструкцию о том, чтобы обратиться к американцам с просьбой изменить в тексте фразу "от имени наших народов торжественно провозгласить". Первое предложение, об изъятии слов "от имени наших народов", было отвергнуто. Второе предложение, о замене слов "от имени" на "от лица" было также отклонено ввиду однозначности этих двух выражений, и в конце концов японский представитель подписал пакт в его первоначально предложенном виде.

Впоследствии этот вопрос вызвал горячие споры на заседании Тайного Совета, и, в соответствии с его решением, при ратификации пакта была сделана оговорка. Выражение "от имени наших народов" совершенно очевидно отражало демократическую идеологию и, следовательно, вступало в противоречие с японской конституцией. Любая уловка в целях элиминирования этого противоречия, вне всякого сомнения, не могла быть бы ничем иным, как паллиативом. Однако Соединенные Штаты не принимали в расчет конституционное значение указанного выражения в Японии. Общественное мнение США, как это показали драмы на тему о падении европейских династий после первой мировой войны, отрицательно относилось к монархической форме правления и рассматривало ее как пережиток прошлого. Так же и в случае с пактом Келлога-Бриана, Соединенные Штаты не пытались понять позицию Японии, считая ее конституционную систему институтом, довольно точно воплощающим концепцию "божественного права королей". Эта история очень помогла мне впоследствии, когда накануне окончания Тихоокеанской войны я должен был заниматься вопросом о пределах наших требований в связи с сохранением национального государственного устройства Японии.

После подписания пакта в Париже и его обнародования в августе 1928 года в Японии подняли вопрос о противоречии между терминологией пакта и конституцией страны. Очевидно, чиновники министерства иностранных дел не поставили в известность бывшего министра иностранных дел Утида, который отправился в Европу на подписание пакта, о переговорах с Соединенными Штатами в связи с формулировками данного документа. Об этом граф Утида рассказал мне в Нью-Йорке, когда он возвращался из Европы, и я по указанию министра иностранных дел встретился с ним, чтобы рассказать об осложнениях, возникших в Токио в связи с этим вопросом, и о пожелании министра, который советовал графу Утида воздерживаться от заявлений для прессы. Несомненно, одна из причин осложнений заключалась в неумелом ведении этого дела на рабочем уровне, что нередко было свойственно некоторым подразделениям министерства иностранных дел. После заключения Лондонского договора 1930 года возникли сильнейшие разногласия, которые привели к убийству премьера Хамагути, инциденту 15 мая 1932 года и еще более усилили крен Японии вправо. А одна из причин этих разногласий заключалась в том, что все вопросы, связанные с Лондонским договором, решались без должной координации между министерством иностранных дел и Генеральным штабом ВМФ. Опыт тех лет должен послужить для министерства иностранных дел хорошим уроком.

После того, как токийские страсти по поводу пакта Келлога-Бриана несколько поостыли, я вернулся на родину. Однако прежде чем завершить главу о работе в Вашингтоне, мне хотелось бы особо упомянуть проблему сухого закона. Этот чисто внутренний вопрос, тем не менее, заинтересовал меня как общая социальная проблема. Сухой закон не был до конца последовательным, ибо, наказывая продавца алкоголя, оставлял безнаказанным его потребителя. У дипломатов, естественно, никаких проблем не возникало, ибо они получали импортные напитки для личного потребления и официальных нужд. Ну, а в США тайное производство и контрабанда алкогольных напитков приобрели гигантский размах. По всей стране процветала тайная торговля спиртными напитками, и молодежь поддавалась искушению из любопытства или тщеславия. Американцы, казалось, не слишком заботились о соблюдении закона. Сам он изначально был временной мерой военных лет, но влияние сторонников запрета, которые требовали установить его на вечные времена, пересилило противников. Тем не менее вредные последствия закона накапливались, и, в конце концов, он был отменен Двадцатой поправкой к конституции в 1933 году.

Наблюдая отношение к законодательному запрету спиртного, я пришел к выводу, что введение любого неосуществимого юридического акта, какие бы высокие идеалы ни лежали в его основе, рано или поздно нанесет ущерб власти закона и подорвет у народа дух законопослушания. Иначе говоря, если тот или иной социальный институт не соответствует нравственному уровню нации и потому не может быть реализован, то, преследуя даже самые прекрасные идеалы, он принесет этой нации больше зла, чем добра. Реформа социальной структуры должна идти в ногу с совершенствованием общественной морали, и именно здесь пролегают границы законодательства. Не следует стремиться к социальному совершенствованию посредством законодательных мер. Напротив, совершенствование морали должно упреждать или, по крайней мере. сопровождать законодательные меры.

Сухой закон напомнил мне об общеизвестной тактике коммунистов, которая предполагает сначала путем насильственной революции установить диктатуру пролетариата, а затем с помощью полученной таким образом власти, совершенствовать социальную структуру. Разумеется, работа в интересах совершенствования человеческого общества чрезвычайно важна, и при этом не следует просто цепляться за старую систему. Однако, как свидетельствуют пример Французской революции и многие другие примеры, революционные меры, нацеленные на достижение социальной утопии, не могут достичь успеха, а если и достигают, то успех этот оказывается кратковременным, если только такие меры не сопровождаются нравственным и социальным совершенствованием человека. Разумеется, даже при провале революции послереволюционная ситуация наверняка будет ближе к идеалу, чем ситуация предреволюционная. Однако не лучше ли помочь людям понять ту же цель и выйти на нее без обращения к насильственной революции, коль скоро она способна сделать так мало? Я пришел к выводу, что прогресс должен достигаться просвещением, а не насилием.

В мае 1929 году я покинул Вашингтон и, переночевав в Новом Орлеане, пересек по “Закатному маршруту” юг Соединенных Штатов. Проехав через Лос-Анджелес, я добрался до Сан-Франциско, сел там на пароход, переплыл через Тихий океан и высадился в Иокогама.

ГЛАВА 6. Поездка в Маньчжурию и плавание через Индийский океан

Мое прибытие в Иокогама совпало с отставкой Кабинета Танака. Причиной отставки послужило не только противодействие Тайного Совета ратификации Пакта Келлога-Бриана, но и внутренние разногласия в связи со смертью Чжан Цзо-линя. На смену Кабинету Танака пришел Кабинет партии “Минсэйто” во главе с премьером Хамагути, и портфель министра иностранных дел принял барон Сидэхара. Поэтому по возращении в Японию я представил отчет именно ему. Заместитель министра Ёсида Сигэру предложил мне должность советника нашего посольства в Германии, и я принял его предложение, ибо мне было интересно по прошествии нескольких лет отправиться в Европу, ознакомиться с тамошней ситуацией, а также на основе наблюдений, сделанных в Америке за последние несколько лет, провести сравнительный анализ европейской и американской цивилизаций. Однако, поскольку я до отъезда посетил Маньчжурию, а к новому месту службы добирался через Индийский океан, то в Берлин я прибыл лишь через шесть месяцев, описанию которых и посвящается данная глава.

Принимая новое назначение, я не преминул заметить, что практическое отсутствие возможностей совершать поездки по своей стране вредно сказывается на работе сотрудников министерства иностранных дел, и получил разрешение руководства посетить Хоккайдо. Однако стоило мне вернуться с юга острова Кюсю, где я навещал родителей, министр и заместитель министра приказали мне выехать в Харбин. Ввиду организованного властями трех восточных провинций налета на Генеральное консульство России там складывалась весьма напряженная ситуация. Я получил задание ознакомиться с положением дел и помочь нашему генеральному консулу в поисках решения. Поэтому пришлось немедленно покинуть Токио. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я был в Корее и Маньчжурии, и мне было крайне интересно посмотреть, какие перемены произошли за это время.

Разнообразные сооружения в Корее и в районах, прилегавших к Южно-Маньчжурской железной дороге, были вполне современными. Существенный прогресс был налицо. Однако китайско-японские раздоры в различных уголках Маньчжурии меня удивили. Ведь пятнадцать лет тому назад, когда я был в Мукдене, между китайцами и японцами как на официальном, так и на бытовом уровне царили такие дружественные отношения! Теперь же от них не осталось и следа, и старые знакомые предпочитали не встречаться со мной днем, а приходить ко мне в гостиницу только поздно вечером. Находившиеся в Маньчжурии японцы, за исключением старожилов, говорили о невозможности ладить с режимом Чжан Сюэляна, который проявлял по отношению к ним все более сильное высокомерие. Разумеется, в то время, вскоре после убийства Чжан Цзолиня, Чжан Сюэлян решительно отказывался сотрудничать с японцами и энергично стремился вернуть предоставленные ранее концессии, в связи с чем японцы стали испытывать большие трудности в своей экономической деятельности. Конфронтация между японцами и китайцами достигла опасной черты.

Расспросив о ситуации генерального консула Хаяси и своих знакомых японцев и китайцев в Мукдене, я отправился в Харбин выполнять данное мне поручение. Прежде всего я попросил генерала Чжан Цинхуэя (впоследствии он стал премьером Маньчжоу-го) ознакомить меня с фактами, связанными с китайским налетом на Генеральное консульство России, но узнать что-либо от него мне не удалось. Тогда я стал расспрашивать консульских работников о том, как был произведен налет и какую позицию в данном вопросе заняли русские. Многие связывали этот инцидент с попытками трех восточных провинций вернуть себе концессии, но никто не предвидел, что русские прибегнут к силе.

Я ежедневно наведывался в Генеральное консульство за докладами о позиции русских и китайцев и одновременно старался собирать информацию из упомянутых выше источников. Однако ничто не указывало на намерение СССР предпринять какие-либо действия, и дни проходили за днями в полном спокойствии. Поэтому каждый день я посвящал послеобеденное время осмотру Харбина, его окрестностей и реки Сунгари. Так прошли три недели. Для человека, который привык к активной жизни, проводить время там, где ничего не происходит, было невыносимо, и я выехал из Харбина на юг, сообщив в Токио, что никаких признаков надвигающихся событий не наблюдается и что даже при возможности некоторых осложнений дело едва ли примет серьезный оборот. Я отправился на юг еще и потому, что считал японо-китайские отношения в Южной Маньчжурии вопросом гораздо более серьезным, чем российско-китайская стычка в Северной Маньчжурии. В Чанчуне консул Нагаи рассказал мне о серьезности ситуации и о своих опасениях по поводу вооруженного столкновения, которое, по его мнению, могло произойти в любую минуту. Положение в Мукдене показалось мне еще более тревожным. Поэтому я проследовал дальше на юг, чтобы побеседовать в Порт-Артуре с главнокомандующим Квантунской армией генералом Хата. По пути, в Дайрене, я видел, как китайцы лишают японцев коммерческих прав.

Поскольку в тот период, когда я усердно трудился над урегулированием последствий Сибирской экспедиции, генерал-лейтенант Хата был директором Бюро по военным делам, а позднее заместителем военного министра, мне часто приходилось обращаться к нему с различными жалобами, и я хорошо знал этого человека. Поэтому я откровенно изложил ему свои впечатления от поездки по Маньчжурии и добавил, что, если ситуация будет пущена на самотек, то рано или поздно японо-китайское столкновение станет неизбежным. Если Япония действительно намерена избежать такого столкновения и следовать дальше курсом мирного развития, ей следует безотлагательно начать переговоры о решении различных проблем с китайцами. Поскольку в*данный момент Чжан Сюэлян не желает иметь дело с нашим Генеральным консульством в Мукдене и крайне возмущен в связи со смертью своего отца Чжан Цзолиня, то для начала переговоров необходимо, чтобы главнокомандуюший Квантунской армией, которого Чжан Сюэлян ненавидит и страшно боится, сделался его другом и наставником.

В ответ генерал Хата со всей определенностью заявил, что его политика неизменно преследует цели развития дружественных отношений между Японией и Китаем и что он немедленно отправится в Мукден и постарается достичь примирения с Чжаном. Расставаясь с генералом, я испытывал удовлетворение от того, что мои рекомендации столь быстро принесли плоды. Однако вскоре, находясь на пути в Европу, я получил сообщение о смерти Хата. Вспомнив нашу последнюю встречу, я пожалел об утрате генерала, которого я считал весьма подходящим кандидатом на должность военного министра в будущем. Как мне довелось узнать впоследствии, по возвращении в Токио, вскоре после моего визита генерал поехал в Мукден, посетил там Чжан Сюэляна и сразу же после этой встречи заболел и скоропостижно скончался, что породило слухи о его отравлении. Если это было действительно так. то мне тем более приходится сожалеть, ибо визит генерала к Чжану состоялся по моей рекомендации.

Примерно в то же время произошел еще один инцидент, о котором я вспоминаю не иначе как с сожалением. Когда после поездки в Маньчжурию я вернулся в Токио, министерство иностранных дел отбирало делегатов на Лондонскую конференцию по разоружению. Собираясь в Берлин, я зашел попрощаться к министру ВМФ Такарабэ, с которым был лично знаком, и в разговоре поделился с ним своим мнением о том, что в Лондоне было бы желательно заключить соглашение и о вспомогательных судах. Поскольку он согласился с моим мнением о целесообразности такой меры и сослался в этой связи на позицию делегата Вашингтонской конференции Като, я заметил, что серьезное влияние на ход предстоящей конференции будет оказывать ситуация в рядах нашего флотского командования, и поэтому для успешного ее завершения министру следует самому отправиться в Лондон и умерить требования представителей ВМФ. Как мне показалось, он не счел мою идею абсолютно неприемлемой. Поэтому я вернулся в министерство иностранных дел и посоветовал заместителю министра Ёсида включить министра Такарабэ в состав делегации. Заместителю министра мое предложение понравилось, и он пообещал немедленно обсудить его с министром иностранных дел. В дальнейшем я не имел возможности узнать, в какой мере мои рекомендации повлияли на включение министра Такарабэ в состав делегации, но я действительно сожалею о том, что после Лондонской конференции разногласия внутри флотского командования усилились, форсировав восхождение правых сил в Японии, в результате чего адмирал Такарабэ, исключительно достойный и способный человек, оказался вынужденным уйти в отставку. Как стало ясно еще во время Лондонской конференции, ситуация в японских ВМФ принимала серьезный оборот, и я принес извинения адмиралу Такарабэ, когда он, возвращаясь с конференции, остановился на несколько дней в Берлине. Мне приятно сознавать, что советы и рекомендации, которые я давал по различным случаям другим людям в прошлые годы, послужили достойным целям, но в связи с двумя упомянутыми случаями я глубоко сожалею, что ни к чему хорошему мои рекомендации не привели. Увы, дела человеческие поддаются прогнозированию с трудом.

В Дайрене я распрощался с генералом Хата, сел на катер, пересек Бохайский залив, и, пройдя вверх по реке Байхо, высадился в Таку. Походив по Тяньцзину, который я не видел много лет, я направился в Пекин. В Тяньцзине меня удивило значительно возросшее число японцев и соответственное расширение японских коммерческих прав, а в Пекине - пустынность и безлюдность после переезда центрального правительства. Хотя поначалу я намеревался воспользоваться дорогой Пекин-Ханькоу и посетить центральный Китай, здесь я решил сократить путешествие и из Пекина через Маньчжурию и Корею вернулся в Японию. Я доложил министру иностранных дел и другим заинтересованным официальным лицам о российско-китайских противоречиях и о положении дел в Маньчжурии, а также, со ссылкой на свою беседу с генералом Хата, представил рекомендации, которые ранее предложил его вниманию.

Готовясь к отъезду в Германию и имея в этой связи возможность встречаться с различными влиятельными людьми, я рассказывал некоторым из них о положении в Маньчжурии. В частности, я подробно рассказал о ситуации лорду-хранителю печати графу Макино Нобуаки, который на заре моей дипломатической карьеры был министром иностранных дел и впоследствии по-прежнему во многом помогал мне. Услышав от меня, что, если пустить ситуацию на самотек, дело может в любую минуту кончиться взрывом, он, казалось, изрядно удивился и попросил меня информировать об этом принца Сайондзи, причем взял на себя организацию моей встречи с принцем. Как позднее сообщил мне граф Макино, принц Сайондзи в то время отдыхал в Киото, и в преддверии скорого отъезда у меня не было времени поехать к нему для личного доклада, но мы договорились, что граф Макино выберет подходящий случай и информирует принца о моем докладе. Когда в 1933 году, после начала "Маньчжурского инцидента", я вернулся на родину, граф Макино рассказал мне о том, какие меры были предприняты для его урегулирования, а я, упомянув свой доклад о поездке в Маньчжурию, отметил, что инцидент не явился для меня полной неожиданностью, да и ему в свете моего доклада следовало ожидать чего-то в этом роде. Граф Макино со мной согласился.

Я с семьей отплыл из Кобэ на судне "Харуна-мару" компании "Ниппон юсэн". Направляясь в Европу во второй раз, я, однако, впервые следовал туда через Индийский океан, и все к западу от Шанхая было мне в новинку. Шанхай, будучи китайским городом, в то же время город международный. Гонконг и Сингапур, несмотря на их китайское население, города английские. Английская атмосфера сильно ощущается в Пенанге и Коломбо, но в облике населения и в городских пейзажах сохраняются индийские черты. Следует воздать должное усилиям британцев по превращению Адена в город, пригодный для жизни белых людей. Нельзя не испытывать восхищения от того, как им удалось оккупировать стратегические пункты к западу от Гонконга и в течение столь долгого времени править огромными территориями, которые простираются от азиатского континента через Индию и дальше на запад. Любуясь синевой вод южной части Тихого и Индийского океанов. я имел возможность наблюдать примеры предприимчивости британцев, ибо из каждого порта, куда мы заходили, вывозились различные товары. С другой стороны, вспоминая рассказ Мэколи о Клайве и других, который я проходил в средней школе, я не мог не прочувствовать суровость британского империализма. У себя на родине англичане установили парламентское правление раньше всех других стран и построили правительство на демократических принципах, как бы исполнившись решимости стать поборниками морали, но при этом они беззастенчиво эксплуатировали огромные колонии, которые раскинулись на всех пяти континентах земного шара. Частично это объяснялось тем, что туземцы переживали времена упадка и были слабы духом, но при всем при том колониальные успехи англичан свидетельствует о напористости британского империализма и о двойственности британского национального характера. По мере того, как у коренных жителей огромных колоний постепенно пробуждалось самосознание, росту которого особенно способствовал быстрый подъем Японии после русско-японской войны, англичанам становилось все труднее управлять своими колониями и находить новые средства и методы для сохранения своих позиций. С точки зрения политики, думал я, интересно будет посмотреть, как практичные англичане справятся с такой ситуацией.

После Адена наш корабль вошел в Красное море и, проследовав мимо унылых пустынь Аравийского полуострова, двинулся по Суэцкому каналу. Мне было интересно наблюдать за караванами, а при виде горы Синай я погрузился в раздумья о древности. В Суэце я сошел на берег и в Каире, любуясь пирамидами и сфинксом, размышлял о днях величия египетской цивилизации и об историческом значении Нила. Вновь взяв пассажиров на борт в Порт-Саиде, наш пароход пересек Средиземное море и пошел по Мессинскому проливу дальше на север. В Неаполе я сошел на берег и осмотрел развалины памятников средневековой неаполитанской цивилизации. Пламя Везувия, несмотря на его всемирную славу, не произвело на меня большого впечатления, возможно, потому, что я сравнивал его с пламенем действующих вулканов в Японии. Раскопки Помпеи позволили увидеть, какой была жизнь в давние времена. В Риме я был покорен историческими развалинами и прекрасными произведениями искусства. Мне хотелось пробыть в Риме хотя бы неделю, но служебная поездка не допускала такой роскоши, и уже через три дня я выехал во Флоренцию, где целый день с восхищением осматривал картинные галереи. При въезде в Швейцарию через Симплонский туннель я вспомнил о своем первом пребывании в этой стране и чуть было не поддался искушению сойти с поезда, однако лишь полюбовался знакомыми видами из окна вагона и проследовал в Германию. По прошествии семи лет я вновь поселился в берлинском отеле "Кайзерхоф".

ГЛАВА 7. Второй служебный срок в Берлине (включая работу на женевской конференции по всеобщему разоружению)

К весне 1922 ГОДА, когда меня еще не было в Германии, беспрецедентное падение курса немецкой марки вызвало колоссальную инфляцию. В обесценении валюты сыграло свою роль и пассивное сопротивление немцев, протестовавших против оккупации Рура Францией и Бельгией в январе 1923 года. Кроме того, проблема репараций, образовавшая сердце-вину инфляционной проблемы, так и оставалась нерешенной, ибо ни одна из заинтересованных стран не умеряла своих требований. С другой стороны, стимулируемое Францией движение за отделение Рейнской области, вызывало у немцев глубокое негодование. Однако с течением времени настрой общественного мнения изменился, а принятие "плана Дауэса” несколько смягчило даже проблему репараций. Во Франции бескомпромиссное высокомерие Пуанкарэ отошло на задний план, что создало условия для появления таких фигур, как Эррио и Бриан. В то время как Германия при Штреземане взяла курс на примирение, Франция в июле 1925 года завершила вывод своей оккупационной армии из Рура, а в октябре того же года был заключен Локарнский договор, который способствовал значительному оздоровлению международных отношений. Изменение ситуации привело к разительному улучшению повседневной жизни немцев. Ее и сравнивать стало нельзя с их жалким существованием в первые послевоенные годы. Бьющая через край энергия ощущалась во всех уголках Германии.

Ярмо Версальского договора тяжелым бременем давило на различные слои немецкого общества, и усиливавшееся в стране чувство возмущения приближалось к взрывоопасному уровню. Национальная экономика оставалась чрезвычайно слабой и неустойчивой. Вопреки американской мечте о вечном процветании, в Германии в октябре 1929 года разразилась экономическая паника, которая имела далеко идущие последствия. По прибытии туда я заметил, что многие немцы испытывают сильное беспокойство за будущее хозяйства страны. В мае следующего года банкротство банка "Кредит-Анштальт" вызвало финансовую панику, за которой последовал мораторий президента США на репарационные платежи.

Такой, вкратце, была ситуация в Германии и вокруг нее. Что касается германо-японских отношений, то никаких сколько-нибудь крупных проблем между двумя странами не имелось. Правда, часть немцев питала недовольство в связи с позицией, занятой представителями Японии в Лиге Наций по вопросу о принадлежности Верхней Силезии, но, как представлялось, народ в целом это совершенно не волновало. Если говорить о проблемах, стоявших на повестке дня непосредственно после моего прибытия в Берлин, то следует упомянуть проблему отмены столь неприятного для всех немцев военного надзора над Германией. Помнится, посол Нагаока вел среди дипломатического корпуса в Берлине большую работу в интересах отмены этого надзора. Вскоре посол отправился на родину, и в ожидании прибытия посла Обата я почти в течение года исполнял функции поверенного в делах. Отношения между нашими странами в этот период не требовали от меня какой-либо политической активности, и поэтому мои усилия были направлены в основном в сферу культуры, в частности, на организацию выставки японского искусства. Кроме того, в период исполнения обязанностей поверенного в делах мне довелось принимать принца и принцессу Такамацу.

В последующие месяцы поток японцев значительно усилился, и часть сотрудников посольства была загружена работой по приему и изучению заявлений, оформлению виз и решению прочих вопросов, которыми обычно занимаются туристические фирмы. Культурный обмен между Японией и Германией после войны снова оживился, и многие мои соотечественники приезжали туда изучать искусство, технику и различные научные дисциплины. Немцы также проявляли немалый интерес к Японии и всему японскому. Поэтому, получив предложение воспользоваться благоприятной возможностью для организации выставки японского искусства в целях пропаганды культуры страны, я вскоре после приезда вплотную занялся его реализацией. Из Японии были доставлены произведения искусства, и выставка, представленная вниманию немецкой общественности, имела успех. Кроме того, в Германию прибыли известные ученые-искусствоведы и деятели искусства, завоевавшие признание своими талантами. С их помощью мне удалось продемонстрировать самую суть японского искусства, что, на мой взгляд, было немаловажным достижением.

Их императорские высочества принц и принцесса Такамацу совершали свадебное путешествие по миру, и, поскольку Германия находится на перекрестке дорог Европы, они заезжали туда несколько раз и знакомились как с духовными, так и с материальными аспектами жизни страны. Я дважды, один раз в Бремене, сразу по их прибытии в Германию, и затем в Берлине, накануне их отъезда, рассказывал их высочествам о послевоенной ситуации и современном положении Германии, а также о ее перспективах на будущее. Кроме того, мне довелось сопровождать их в поездке по стране. В Берлине у них было много встреч, в том числе с канцлером Брюнингом и министром иностранных дел Куртиусом. Президент Гинденбург оказал гостям особенно теплый прием и посетил их в японском посольстве. Визит президента был беспрецедентным событием. Он много вспоминал о прошлом и так увлекся беседой, что время летело почти незаметно. До сих пор помню исполненную достоинства и терпимости позицию президента, который, несмотря на свой весьма солидный возраст, горел страстным желанием внести вклад в восстановление своего отечества.

После заключения Локарнского договора международная ситуация, в которой пребывала Германия, похоже, несколько улучшилась, но выветрить из немецких сердец недовольство Версальским договором было чрезвычайно трудно. Коммунисты, вдохновляемые и поддерживаемые Советами, проникали в Германию с целью усилить влияние Социал-демократической партии, которая в то время была самой крупной политической партией страны. Оппозиционная социал-демократам Немецкая национальная народная партия возбуждала недовольство мирным договором и призывала немцев к его ликвидации. При таком положении дел приходилось констатировать наличие в стране серьезной политической смуты. В период волнений умеренные часто уступают позиции радикалам. В Германии партию большинства, т.е. Социал-демократическую партию, шаг за шагом теснили с двух сторон. В нее проползали левые элементы, а на всеобщих выборах 1932 года верх над центристами одержала правоэкстремистская нацистская партия.

Большинство союзных держав относилось к политической смуте в Германии с безразличием. Например, в 1931 году, когда министру иностранных дел Куртиусу удалось подписать германо-австрийский протокол о таможенном союзе, поднялся крик о нарушении Сен-Жерменского договора. В результате протокол был передан на рассмотрение в Международный суд, члены которого отменили его восемью голосами против семи. Это нанесло тяжелый удар по центристам и позволило нацистам обвинить Веймарское правительство в бессилии и укрепить свое влияние призывая к изменению status quo. С этого момента на первый план вышло острое соперничество между нацистами и коммунистами. Ежедневно в северной части Берлина происходили жестокие стычки между левыми и правыми, заканчивавшиеся обильным кровопролитием. Однако нацисты постепенно обретали все большее влияние и на всеобщих выборах в июле 1932 года набрали столько голосов, что стали крупнейшей партией в Рейхстаге. (В это время один журналист, друг Розенберга, передал мне его просьбу о беседе с ним. Однако я отказался, заявив, что встретиться с ним вне здания посольства не могу).

Тем временем прибыл новый посол, Обата. Он хорошо разбирался в делах Китая, и мы часто обсуждали с ним будущее Дальнего Востока. Я рассказывал ему о виденном и слышанном в Маньчжурии, и выражал пожелание о скорейшем урегулировании тамошних проблем. Однако в сентябре 1931 года мы получили сообщение об инциденте в Мукдене, и с тех пор думы о его дальнейшем развитии не давали нам покоя. Примерно тогда же на основе решения, принятого несколькими годами раньше Комиссией по всеобщему разоружению в Женеве, было достигнуто соглашение о проведении в феврале 1932 года в том же городе Конференции по всеобщему разоружению. Руководителем японской делегации на ней предстояло стать послу в Англии Мацудайра. Помогать ему должен был посол в Бельгии Сато. Они обратились ко мне с просьбой принять пост генерального секретаря японской делегации. За несколько лет до этого я имел честь присутствовать на сессии Лиги Наций и отметил недостаточно серьезное отношение участников к ее работе. Поэтому предложение об участии в Конференции по всеобщему разоружению вызывало у меня определенные колебания. Однако два упомянутых посла, да и сам посол Обата настойчиво меня уговаривали, и я, согласившись, выехал в начале февраля 1932 года в Женеву.

Общая атмосфера в преддверии конференции была поистине уникальной. Все отели в Женеве и ее окрестностях, квартиры и виллы были заполнены людьми, съехавшимися на это мероприятие. Японскую армию представлял генерал Мацуи, а флот — адмирал Нагано. Оба прибыли в сопровождении своей свиты. Каждая европейская страна была представлена делегацией во главе с премьером или министром иностранных дел. Делегацию США возглавлял Норман Дэвис, с которым приехали многочисленные помощники. Другие страны также направили представительные делегации.

Начиная с сентября 1931 года. Совет Лиги Наций часто собирался для обсуждения маньчжурской проблемы. Однако найти ее решение никак не удавалось. Поэтому на место событий для получения информации "из первых рук" выехала Комиссия Литтона. Затем договорились о проведении заседания Генеральной Ассамблеи Лиги, где предполагалось достичь окончательного решения проблемы Маньчжурии. Это заседание совпало по времени с созывом Конференции по всеобщему разоружению. Для участия в заседании Генеральной Ассамблеи прибыли господа Мацуока и Нагаока с множеством сотрудников, и штаб-квартира японской миссии, отель "Националь", превратилась в центр кипучей деятельности. При этом мне, как генеральному секретарю, прежде всего требовалось заняться четким разграничением обязанностей между теми, кто занимался Конференцией по всеобщему разоружению, и теми, кто прибыл решать маньчжурскую проблему. Я делал все возможное, чтобы одним и тем же людям не пришлось одновременно работать в двух ипостасях. Затем возникла еще одна проблема: представители армии и флота обратились с просьбой вывести их из-под контроля со стороны руководителя японской делегации. Однако после долгих дебатов нам удалось отклонить эту просьбу. Генерал-майор Татэкава возглавлял армейскую делегацию, а контр-адмирал Комаки (который во время перерыва в работе конференции скончался в Маньчжурии по пути в Японию) — делегацию ВМФ.

Конференция открылась в начале февраля под председательством министра иностранных дел Великобритании Гендерсона. Как раз в это время поступили сообщения о высадке японских сил в Шанхае, что, к нашему большому сожалению, усилило антияпонские настроения в Женеве. Осуждение Японии прозвучало и в выступлении господина Гендерсона по случаю открытия конференции. Затем выступили другие делегаты, каждый из которых представил позицию своей страны в отношении разоружения.

Проблема безопасности представляла собой наиболее трудный аспект проблемы разоружения. Послевоенная эпоха характеризовалась сильным стремлением к миру, и делегаты всех стран-участниц Женевской конференции горячо обсуждали пути и средства его сохранения. В ходе обсуждений участники конференции составили и приняли так называемый "Женевский мирный протокол”, в основу которого были положены три принципа — безопасность, разоружение и арбитраж. Однако Англия и ее доминионы выступили против этого протокола, и он так и не был претворен в жизнь. В наш век огромных достижений в развитии вооружений поиски абсолютной безопасности чрезвычайно затруднительны. Если утверждать, что не может быть разоружения без гарантии безопасности, то оно становится недостижимым. Тем не менее на Женевской конференции Франция заняла позицию, суть которой сводилась к тому, что она не может согласиться на разоружение, если сначала ей не будет обеспечена безопасность от германской угрозы.

Того Сигэнори с женой и дочерью в Женеве

Исходя из такой позиции, Франция выдвинула предложение о коллективной безопасности посредством создания международных вооруженных сил, но этот план едва ли был приемлем для других держав, в частности, для Англии и Америки, ибо они не проявляли склонности к ограничению своего суверенитета. На Конференции были образованы различные комитеты, и, например, в военно-морском комитете Англия и США стремились обеспечить свою безопасность на основе неукоснительного соблюдения Вашингтонского и Лондонского договоров, в то время как Япония пыталась добиться той же цели, предложив ликвидировать линкоры, тяжелые крейсеры и авианосцы, ибо эти типы судов, как заявляли японские делегаты, используются в наступательных операциях. Это всего лишь один пример, но чем более привлекательно звучали доводы каждой страны для нее самой, тем менее приемлемыми казались они представителям других стран, и споры, казалось, будут длиться бесконечно.

Более того, поскольку в соответствии с Версальским договором Германия была вынуждена разоружаться и разоружилась раньше других, то немецкие делегаты заявляли, что, если другие страны отказываются сокращать вооружения, то у нее есть право на перевооружение. Идя навстречу этому требованию Германии, английская и французская делегации рассматривали план, позволявший Германии перевооружиться в малых масштабах, но немцев, естественно, этот план удовлетворить не мог. Тем не менее, он все-таки был представлен — просто в пропагандистских целях, ибо план полного разоружения Германии, предложенный советской делегацией, был абсолютно нереален. Итак, англо-французский план ни в малейшей степени не способствовал успеху конференции. Американский делегат, памятуя о пожелании президента Гувера, довольно решительно предложил сократить вооружения на одну треть. Американцы также предложили, чтобы европейские страны попытались погашать свои долги Соединенным Штатам соразмерно с сокращением вооружений. Однако в то время Америка была слишком озабочена выработкой мер, направленных на прекращение экономической паники внутри страны, и с приближением президентских выборов ее интерес к разоружению постепенно сходил на нет. А избранному вскоре президенту Рузвельту пришлось заниматься не только излечением страны от экономической паники посредством "Нового курса", но и урегулированием различных международных проблем, таких, как "Маньчжурский инцидент" и признание Советского Союза. Никаких признаков интереса к проблеме разоружения в целом президент не проявлял.

Когда стало очевидным, что, вопреки атмосфере, царившей перед открытием Конференции, этот форум не завершится блестящим успехом, участники договорились оставить вопрос о военно-морском разоружении на усмотрение конференции стран-участниц Вашингтонского договора об ограничении военно-морских вооружений, которая должна была состояться на следующий год. Делегаты Женевской конференции испытывали все более сильное стремление попытаться сформулировать хоть какое-то соглашение о разоружении для армии и ВВС, а также о "моральном" разоружении, но ввиду множества сопряженных с этими вопросами трудностей было принято решение объявить перерыв в работе конференции, а затем собраться вновь. Внутри японской делегации также возникли острые разногласия между представителями министерства иностранных дел и военного командования.

По мнению представителей МИД, Японии следовало добиваться соглашения о запрещении воздушных бомбардировок городов и использования крупных танков. Послы Мацудайра и Сато очень хотели продолжить консультации по этому вопросу с токийским руководством и поручили мне по возвращении в Японию после объявления о перерыве в работе Конференции запросить его мнение. Как только заседания были прерваны, я через Россию отправился на родину. Моим попутчиком оказался посол в Италии Ёсида Сигэру, который возвращался домой из Лозанны, где он представлял Японию на конференции по репарациям. В Москве я встретился с послом Хирота, и он рассказал мне о недавно урегулированном вопросе о переводном курсе рубля и об общей ситуации в СССР. Пока я знакомился с городом, осматривал сокровищницы Кремля и Красную площадь, поступило сообщение о временном закрытии Северо-Маньчжурской железной дороги из-за разлива реки Сунгари. Тогда я решил изменить свой маршрут и сел на поезд "Москва-Владивосток". Поскольку я ехал вместе с господином Ёсида и его семьей, которая возвращалась из Рима, длительная поездка через Сибирь оказалась совершенно не скучной. Прибыв во Владивосток, я остановился в гостинице "Версаль”. Она считалась лучшей в городе, но поразила меня грязью. Владивосток процветал, будучи оживленным центром международного судоходства. Но теперь обстановка в нем и его окрестностях характеризовалась высокой бдительностью. Особенно поразила меня тишина в гавани. Однако мне удалось сесть на корабль Северо-Японского пароходства, которое все еще осуществляло регулярное сообщение с Цуруга. Из Цуруга я, не задерживаясь, проследовал дальше и 9 сентября добрался до Токио.

По прибытии в столицу я тут же запросил о встрече с соответствующими официальными лицами министерства иностранных дел и доложил им об исходе Женевской конференции. Кроме того, я довел до их сведения мнение наших делегатов, стараясь при этом не упустить ни малейшей детали, чтобы наше правительство могло определить свою позицию по данному вопросу. Поскольку я сознавал необходимость убедить наших военных, у меня состоялись совещания с министрами армии и ВМФ, результатом которых явилась встреча этих двух министров и министра иностранных дел. Однако никто из участников не проявлял интереса к работе Женевской конференции, ибо внимание их было поглощено развитием "Маньчжурского инцидента”. Тем не менее, министры договорились разработать политику в вопросе о разоружении с учетом пожеланий посла Мацудайра и других участников Женевской конференции. Но прежде чем это совещание успело осуществить свои планы, граф Утида обратился ко мне с просьбой принять назначение на должность директора Европейско-Американского бюро, ибо моему предшественнику господину Мацусима предстояло сменить господина Ёсида на посту посла в Италии.

Выше я говорил, что граф Утида был министром иностранных дел и человеком, которого я глубоко уважал как старшего коллегу еще в пору моих активных занятий российскими проблемами. Поэтому мне было бы весьма неудобно отказаться от его предложения. К тому же я сознавал, что надежд на успешное завершение Женевской конференции нет, да и в Японии я довольно давно не работал. Новое назначение я принял, но, учитывая тот факт, что ранее мне доверили пост генерального секретаря японской делегации на крупной конференции и что я приехал для проведения консультаций с центральным аппаратом МИД, взять и остаться в Токио мне было бы чрезвычайно трудно. Поэтому я сказал, что до вступления в новую должность, мне необходимо еще раз съездить в Европу и доложить результаты консультаций послам Мацудайра и Обата. Министр иностранных дел согласился с моими доводами.

Я решил вернуться в Европу через США и 26 октября отплыл из Иокогама в Сиэтл. Хотя осень только начиналась, волны на севере Тихого океана оказались довольно бурными, и корабль очень сильно качало. В общем, плавание было крайне неприятным, но мне все же удалось благополучно добраться до Сиэтла и продолжить свой путь через Чикаго в Нью-Йорк. Я впервые путешествовал по северу Соединенных Штатов, и поездка мне понравилась, ибо пейзажи разительно отличались от увиденного на юге. Путешествие доставило мне огромное удовольствие. Я поражался обилию яблок: тогда как раз наступил сезон сбора урожая. В Нью-Йорке наш генеральный консул Хориноути оказал мне теплый прием. Оттуда я направился в Вашингтон, где не был три с половиной года. Во главе нашего посольства стоял поверенный в делах господин Сайто. Благодаря его гостеприимству, я прожил в посольстве два дня. Было начало ноября, и вся столица была охвачена предвыборной лихорадкой. О результатах президентских выборов и победе Рузвельта мы с Сайто узнали, находясь в кинотеатре. На обратном пути в посольство мы обсуждали возможную внешнюю политику новой администрации. Как считал господин Сайто, она будет поддерживать Россию и попытается предотвратить дальнейшее проникновение Японии в Маньчжурию.

Потом я вернулся в Нью-Йорк, оттуда морем добрался до Саутгемптона, проследовал далее в Лондон и через Голландию — в Берлин. Представив краткий доклад послу Обата, я поехал в Женеву, сообщил нашим делегатам о позиции Токио, а они с пониманием отнеслись к моему новому назначению в министерстве. Женевская конференция по всеобщему разоружению так и не достигла никаких существенных успехов. 11 ноября появилась Декларация пяти держав, а в марте 1933 года было представлено "предложение Мак-Дональда”. Без каких-либо ощутимых результатов заседания длились до ноября 1933 года. В октябре 1933 года, когда Германия официально прекратила свое участие в конференции, мир окончательно расстался с надеждой на пришествие новой, мирной эпохи. Я был поражен эгоистическими позициями стран-участниц конференции и крайне разочарован отсутствием нравственных основ, необходимых для успешного исхода столь гуманного и преследовавшего мирные цели предприятия.

Самой очевидной из причин провала Женевской конференции была упорная оппозиция немцев Версальскому договору. В связи с этим достойна упоминания позиция английской делегации в отношении Германии. Англичане предпочитали иметь дело с волевой нацистской Германией, чем со слабым режимом центристов. Этот прагматичный образ мышления британцев пробудил у меня глубокий интерес.

Прежде чем завершить женевский сюжет, следует коснуться еще одной проблемы, а именно проблемы "Маньчжурского инцидента". Весь мир с немалым вниманием следил за ее развитием, но в Женеве, где эта проблема должна была быть окончательно решена на Генеральной Ассамблее Лиги Наций, интерес к ней был настолько велик, что он заслонял, оставлял в тени работу Конференции по всеобщему разоружению. Прибытие японской делегации во главе с Мацуока еще более накалило обстановку. Американскую делегацию возглавил господин Стимсон, который, по-видимому, задался целью испытать возможности введения санкций против Японии. Естественно, что японская делегация, находившаяся в эпицентре тайфуна, с пристальным вниманием следила за ходом и результатами заседаний Генеральной Ассамблеи. Как отмечалось выше, я, будучи генеральным секретарем японской делегации на Конференции по всеобщему разоружению, делал все возможное, чтобы избежать смешивания разоруженческих и маньчжурских дел. Однако в силу обстоятельств мне приходилось следовать по пути, на который меня увлекали потребности заинтересованных лиц. Мне довелось три раза совещаться с Мацуока, и я особенно хорошо помню наш разговор примерно в конце ноября после моего возвращения в Женеву из краткого отпуска.

Когда он сказал, что японцы будут боготворить его, независимо от того, удастся ли Японии остаться в Лиге Наций, добившись признания ее требований, или ей придется раз и навсегда выйти из нее, я понял одно: Мацуока намерен всеми силами обеспечивать успешный исход "Маньчжурского инцидента", даже невзирая на риск выхода Японии из международной организации. Поэтому однажды я пришел к нему и сказал, что не следует чрезмерно форсировать продвижение своей страны слишком быстрыми темпами и что в США антипатии к Японии в связи с маньчжурской проблемой сильнее, чем в Европе, а после вступления Рузвельта на пост президента они еще больше усилятся. Однако Мацуока, считая себя большим знатоком американских дел, полагал, что. если США захотят применить к Японии силу, им должен быть противопоставлен мощный фронт. По мнению Мацуока, Японии следовало потребовать от США как минимум признания ее позиций в Маньчжурии. Однако, на мой взгляд, подобный жест с его стороны был обусловлен главным образом заботой о личной репутации в Японии. Если же говорить о международно-психологическом климате вокруг маньчжурской проблемы, то я был поражен жесткой позицией США, которая, в частности, ощущалась в стремлении господина Стимсона к установлению строгих экономических санкций против Японии. Это создавало основания для беспокойства: ведь при администрации Гувера подобные стремления так или иначе сдерживались. В отличие от Америки, Англия, в силу различных причин, проводила в отношении Японии более умеренную политику.

Вскоре я покинул Женеву и вернулся в Берлин. Уладив свой дела и взяв с собой семью, которая ждала меня там, я двинулся в обратный путь на родину. Проехал Швейцарию, провел Рождество в Риме и в Неаполе сел на пароход. Я плыл на восток тем же маршрутом, по которому три года назад плыл на запад. Освежив в приятном путешествии свои полученные ранее впечатления и знания, я 28 января 1933 года прибыл в Токио. За пять месяцев, прошедших с августа 1932 года, я несколько раз пересекал океан и совершил полтора кругосветных путешествия. Немного утомился от поездок, но плавание по Индийскому океану было настолько приятным, что мне удалось преодолеть усталость и вернуться домой вполне отдохнувшим.

ГЛАВА 8. На посту директора Европейско-Американского бюро

Навестив своих родителей в нашем старом доме, куда я обычно ездил по возвращении в Японию, я в конце февраля 1933 года принял дела директора Европейско-Американского бюро. В то время во главе Кабинета стоял виконт Сайто. Старый граф Утида оставил пост президента Южно-Маньчжурской железной дороги и принял портфель министра иностранных дел, а Такахаси Корэкиё, невзирая на преклонный возраст, стал министром финансов. Самой главной проблемой для министерства иностранных дел, а, скорее, и для всей японской нации, была тогда проблема урегулирования "Маньчжурского инцидента”. Конкретно речь шла о том, следует ли Японии подчиниться резолюции Генеральной Ассамблеи Лиги Наций. Находясь в разъездах, я не знал всех деталей, но насколько понимал, по господствующему в Японии мнению, резолюцию следовало отвергнуть как неприемлемую. А за этой проблемой возникала следующая — о выходе из Лиги. Как мне стало известно, 20 февраля было принято окончательное решение, согласно которому в случае отказа Лиги принять наши требования наша делегация должна была покинуть заседание Ассамблеи. Я также знал, что выход из Лиги неизбежен и что нашей делегации направлены соответствующие инструкции.

Это факт, что Лига Наций старалась, и с немалым успехом, гарантировать поддержание мира, но у нее не было средств для реализации этих гарантий, поскольку предметом ее первоочередных забот было уважительное отношение к суверенитету каждой страны. Кроме того, эта международная организация настолько сильно склонялась к сохранению status quo, что ни разу не предприняла никаких действий на основе положения Статьи 19 своего Устава, где говорилось о мирных изменениях. Поэтому страны, не удовлетворенные status quo, в конце концов, прекращали сотрудничество с Лигой, и вслед за Японией, в октябре 1933 года о своем выходе из этой организации объявила Германия. Конечно, доведение Лиги до состояния полного бессилия было крайне прискорбным с точки зрения развития глобального механизма поддержания мира, и при создании таких механизмов в будущем необходимо должным образом учесть указанные недостатки Лиги Наций.

Едва приступив к обязанностям директора Европейско-Американского бюро, я обратился к директору Азиатского бюро Тани, который занимался "Маньчжурским инцидентом”, с просьбой направлять мне все документы до принятия окончательных решений по важным вопросам, связанным с этим инцидентом, ибо эта проблема имела большое значение для наших отношений со странами Европы и Америки. Директор Тани мою просьбу удовлетворил. Впоследствии наша договоренность в общем-то соблюдалась, хотя некоторые документы ко мне не поступали. Я также подробно рассказал министру иностранных дел Утида о том, насколько непопулярна среди мировых держав нынешняя внешняя политика Японии, и отметил, что, если нам не удастся так или иначе положить конец текущему положению дел, столкновение с Англией и Америкой станет рано или поздно неминуемым. Я заявил также, что, учитывая позиции России и США, следует всеми средствами избегать войны с СССР, за которую выступали некоторые круги Японии. Министр иностранных дел в общем согласился со моими взглядами, попросил изложить их в письменной форме и присовокупить к записке подробный фактический анализ. Я оперативно изложил на бумаге свои рекомендации и через заместителя министра Арита представил их министру. Несмотря на пространность этой записки, приведу ее здесь полностью, ибо, во-первых, она может быть подспорьем при изучении современной международной обстановки, а, во-вторых, ее представляли в качестве вещественного доказательства на судебном процессе МВТДВ.

Нет нужды говорить о том, что этот документ, направленный министру иностранных дел директором Бюро, разделяющим ответственность за выработку внешней политики Японии, содержит рассуждения о реалистическом подходе к действительному положению дел и лишь в самой малой степени связан с теоретическими или идеологическими аспектами дипломатии. Более того, поскольку, в соответствии с разнарядкой министерства иностранных дел, китайская проблема не подпадала под юрисдикцию Европейско-Американского бюро, в документе она прямо не затрагивалась. Проблема России осознавалась правительством и военным командованием второй по важности после китайской. Она входила в компетенцию моего Бюро и поэтому рассматривалась в документе более подробно, чем другие.

Основная идея, пронизывавшая текст записки, сводилась к рекомендации хранить порядочность на международной арене, строго соблюдать договоры и разрешать конфликты мирными средствами. Всегда и везде любая страна должна непрерывно меняться и развиваться, ибо застой ведет к упадку, но как нежелателен застой, так нежелательны и слишком быстрые перемены или слишком быстрое развитие. На основе этой идеи, которая просматривается по всему тексту, и идеи о том, что взаимная порядочность столь же важна в отношениях между странами, сколь между людьми, документ призывал к обеспечению упорядоченного прогресса стран. В истории часто случалось так, что блестящие успехи быстро сходили на нет из-за отсутствия должного фундамента. Такая судьба была особенно характерной для многих революций прошлого. При более глубоком рассмотрении этой проблемы в культурно-историческом контексте становится очевидным, что бурный научный и материальный прогресс человечества в последнее время не сопровождается духовным прогрессом. Социальные революции не будут успешными или “преуспеют” в регрессе, если их темп не совпадет с темпами развития социальной этики. Рекомендуется поэтому всегда двигаться медленно, но верно, идет ли речь о социальном прогрессе или о развитии государства. Три года назад, то есть пятнадцать лет спустя после подготовки этих рекомендаций, я вновь прочитал их в связи с МВТДВ и горько пожалел о том, что, как я и опасался, отношения Японии с Китаем, Англией и Америкой ухудшились, что мое беспокойство по поводу проблемы разоружения оказалось обоснованным, и что, в конце концов, непреодолимая сила событий ввергла Японию в пучину Тихоокеанской войны.

Подача этих рекомендаций была первым заданием, выполненным мною на посту директора Европейско-Американского бюро. Затем мне пришлось заняться вопросом о передаче Китайско-Восточной железной дороги. Вопрос этот возник в начале мая 1933 года, когда посол в Москве Ота получил предложение Правительства СССР о ее продаже. Что касается причины, по которой СССР выдвинул это предложение, то, как можно было предположить, исходя из его слов и дел, он намеревался ликвидировать империалистическое наследие царизма и, с одной стороны, получить максимально возможную прибыль, а, с другой, — утвердить свою неимпериалистическую позицию. Однако более важная причина совершенно очевидно состояла в стремлении устранить источник раздоров с Маньчжоу-го и даже с Японией и тем самым обеспечить мир на востоке. На западе еще в начале года Гитлер стал канцлером, нацисты быстро наращивали могущество, и СССР, должно быть, счел необходимым подготовиться к новой ситуации.

Как отмечалось в моих рекомендациях, я давно считал необходимым приобрести Китайско-Восточную железную дорогу. Поскольку она проходила через самое сердце Маньчжоу-го, о его независимости не могло быть и речи, пока СССР принимал участие в ее управлении. Поэтому я считал необходимым согласиться с предложением о продаже. Поскольку, на мой взгляд, Маньчжоу-го должна была приобрести эту дорогу в целях своего собственного развития и ввиду ее важности для международных перевозок, я разработал план покупки. Согласовав его в министерстве иностранных дел, я начал переговоры с армейским командованием. В армии подобные переговоры находились в ведении директора Бюро по военным делам военного министерства, за которым стояли начальник Второго управления Генерального штаба армии и начальник Третьего управления Генерального штаба ВМФ.

В то время директором Бюро по военным делам был генерап-майор Ямаока Сигэацу, военным министром — Араки, а заместителем военного министра — Янагава. Однако я прежде всего убедил в необходимости приобретения дороги знакомого мне генерал-майора Нагата Тэцудзан — начальника Второго управления Генерального штаба армии. И ранее признавая необходимость избегать столкновения с СССР, генерал Нагата немедленно согласился с моей точкой зрения и пообещал продвинуть это дело в армейских кругах. Но, как выяснилось, в армии, да и не только в ней, имелись противники приобретения дороги на основе мирных переговоров. Поэтому мне пришлось "проталкивать” этот вопрос на нескольких совместных совещаниях представителей армии и министерства иностранных дел и одновременно контактировать с заместителем министра иностранных дел Маньчжоу-го Охаси. В конце концов было принято решение, согласно которому Маньчжоу-го предстояло пойти на переговоры о приобретении дороги, а Японии — оказать добрые услуги в интересах их ускорения. Кабинет утвердил это решение, и в конце мая мы направили Советскому Союзу соответствующий ответ.

Переговоры проводились в Токио. В состав советской делегации входили посол СССР в Японии Юренев, заведующий Дальневосточным отделом Народного комиссариата иностранных дел Козловский и специально прибывший в Токио заместитель директора Китайско-Восточной железной дороги Кузнецов. Маньчжоу-го представляли посол Цин Шиюань и заместитель министра иностранных дел Охаси Тюити.

На начальном этапе переговоров русские указали на неправильное, с их точки зрения, обращение с русскими служащими железной дороги (чем возбудили враждебность представителей Маньчжоу-го) и запросили за дорогу миллиард золотых рублей. Пока переговоры топтались на месте, министерство иностранных дел Маньчжоу-го, вступив в сговор с некоторыми офицерами японской армии, организовало захват большого количества русского персонала дороги, после чего представители СССР заявили, что не могут продолжать переговоры до освобождения этих служащих. Переговоры оказались на грани краха. Генерал Нагата, переведенный к тому времени на пост директора Бюро по военным делам, испытывал серьезное беспокойство за их будущее. В это время новым министром иностранных дел стал Хирота Коки, крайне заинтересованный в урегулировании советско-японских отношений. В этой обстановке я несколько раз беседовал с советскими представителями, особенно с Козловским, и, в конце концов, уладив все недоразумения и осложнения между советской и маньчжоугоской сторонами, мне удалось добиться возобновления переговоров.

С этого момента они велись между СССР и Японией, и, естественно, отвечать за них с японской стороны пришлось мне. Русские вскоре пошли на значительную уступку, отказавшись от своих претензий на получение платы в золотых рублях и согласившись с нашим предложением об уплате двух третей цены японскими товарами, а мы, со своей стороны, удовлетворили просьбу русских о выплате пенсий сотрудникам дороги и о предоставлении гарантий уплаты со стороны правительства Японии. Когда все спорные вопросы были решены и оставалось только написать текст соглашения, мой старый отец тяжело заболел и скончался. Мне пришлось взять двухнедельный отпуск и выехать на родину, доверив проработку деталей заведующему Первым сектором моего Бюро Ниси. За исключением крайне малого числа непримиримых противников СССР, японская общественность тепло приветствовала урегулирование проблемы КВЖД, видя в нем возведение мирными средствами преграды на пути экспансии России в восточном направлении.

К тому времени прошло уже несколько лет с тех пор, как в 1929 году заместитель наркома по иностранным делам Кара-хан сообщил министру-посланнику Ёсидзава, находившемуся тогда в Токио, о желании СССР заключить с Японией пакт о ненападении. Японское правительство несколько раз заявляло в ответ о несвоевременности такой меры. Я знал, что японская сторона попросту не готова к заключению такого пакта. Но момент представился мне подходящим для реализации моей давней идеи о создании комиссии по демаркации границы и урегулированию спорных вопросов между СССР и Маньчжоу-го. Я намеревался заручиться согласием различных кругов в Токио, а затем добиться понимания со стороны Маньчжоу-го. Однако выполнение обоих пунктов моего плана столкнулось с трудностями. Дело в том, что, хотя политика

Японии в отношении СССР, казалось, в общем-то устоялась, в рядах армии по этому вопросу все еще сохранялись весьма острые противоречия. Противостояние между умеренно настроенным по отношению к СССР директором Бюро по военным делам Нагата и сторонниками жесткого курса, адресованного Советам, становилось все более напряженным, и летом 1935 года один из армейских офицеров убил генерала. (Непосредственной причиной убийства российская проблема не была). Незадолго до этого генерал Нагата приходил ко мне, говорил о своем стремлении к стабилизации международного положения, просил меня работать во имя достижения этой цели и обещал приложить все усилия к тому, чтобы в том же направлении вести и армию. Мы договорились работать вместе ради достижения общей цели. Потом я на неделю уехал отдохнуть в Каруидзава и там с прискорбием узнал о неожиданной гибели генерала.

Как бы там ни было, я, твердо придерживаясь установленной линии в отношении СССР, принял решение начать переговоры. Однако Маньчжоу-го и Квантунская армия настаивали на том, что демаркация границы должна предшествовать созданию предложенной комиссии, и переговоры не могли сдвинуться с места. Но в марте 1936 года СССР согласился провести демаркацию на определенных условиях. В ходе переговоров, которые продолжались с апреля по ноябрь, стороны согласились создать комиссии по демаркации и урегулированию спорных вопросов на восточном участке границы между СССР и Маньчжоу-го с последующим распространением этого соглашения и на остальные ее участки. Были также обсуждены организационные структуры и полномочия таких комиссий. Тем не менее претворить результаты переговоров в жизнь не удалось, ибо незадолго до их завершения советско-японские отношения ухудшились в связи с заключением японо-германо-итальянского Антикоминтерновского пакта.

В те дни значительно возрос объем дел, связанных с СССР, которые находились в ведении Европейско-Американского бюро. Объем этот возрос еще больше после принятия решения о передаче проблемы рыболовства в северных водах из ведения Торгового бюро в компетенцию Европейско-Американского бюро, ибо она имела настолько важное политическое значение, что могла вызвать столкновение между Японией и СССР. В юрисдикцию Европейско-Американского бюро передали и проблему разоружения. В подобной обстановке дела, связанные с Северной и Южной Америкой, выделили из Европейско-Американского бюро в новое подразделение. Иными словами, Европейско-Американское бюро было разделено на Европейско-Азиатское и Американское бюро.

Следует добавить, что проблемой Китая занималось Азиатское бюро, которое одновременно с дроблением Европейско-Американского бюро стало именоваться Восточно-Азиатским. Но поскольку с возникновением "Маньчжурского инцидента” и "Китайского инцидента" проблема Китая превратилась для японской дипломатии в главную проблему, которая оказывала громадное влияние на наши отношения с другими странами, каждое утро все директора Бюро собирались не менее, чем на полчаса в кабинете заместителя министра для ее обсуждения. Более того, многочасовые обсуждения проблем Маньчжурии и Китая проходили на совещаниях высшего руководящего звена министерства. Однако эти дискуссии сводились просто к изложению мнений или их обмену и ни к чему не обязывали директоров соответствующих Бюро. Нередко важные вопросы решались без выноса на совещания высшего руководящего звена. Например, так называемая "Декларация Амау", которую обыгрывали даже на МВТДВ, стала известна высшему руководящему звену, не считая его представителей, имевших к этой декларации непосредственное отношение, только после ее обнародования. В тот день, когда декларация была опубликована в первых выпусках газет, ее подвергли резкой критике на утреннем заседании высшего руководящего звена. В этой связи я тогда же порекомендовал министру иностранных дел Хирота оперативно принять надлежащие меры, ибо радикальный характер декларации наверняка вызвал бы ненужные трения в отношениях со странами-участницами Договора девяти держав. Хирота сказал мне, что поскольку декларация была предана гласности без его ведома, я обязан при любой возможности разъяснять ситуацию послам и министрам-посланникам стран Европы и Америки.

Следует упомянуть и о Совете пяти министров, который был учрежден при премьере Сайто в конце 1933 года. В состав участников этого Совета входили премьер, министр финансов Такахаси, министр иностранных дел Хирота, военный министр Араки и министр военно-морского флота Окада. Совет был организован сразу после возникновения “Маньчжурского инцидента” и выхода Японии из Лиги Наций, когда в связи с этим. началось быстрое восхождение к власти сторонников жесткой внешней политики. В среде командования ВМФ все громче звучали доводы в пользу отмены Договора об ограничении военно-морских вооружений и независимого строительства военных судов, а в армии многие стали с твердой уверенностью говорить о неизбежности войны против СССР. Поскольку в такой ситуации составление бюджета столкнулось с огромными трудностями, то для рассмотрения всех этих вопросов и был учрежден Совет, которому вменялось в обязанность обеспечить надлежащую реализацию государственной политики. Первый вопрос, который пришлось рассматривать Совету, касался отношений с Россией и Конференции по всеобщему разоружению. От министерства иностранных дел за подготовку повестки дня первого заседания отвечало мое Бюро. Заседание длилось несколько дней, после чего Совет принял решение, согласно которому в свете международной ситуации и с учетом состояния государственных финансов надлежало наращивать вооружения до максимально допустимого уровня. Однако при обсуждении проблемы России умеренная позиция министров финансов и иностранных дел возобладала над жестким подходом военного командования.

Принято думать или говорить, что Япония со времен японо-китайской и русско-японской войн и, особенно, после возникновения “Маньчжурского инцидента” следовала исключительно курсом военной агрессии. Но, судя по подспудным течениям внутри страны, все было не так просто. Напротив, как свидетельствует работа вышеупомянутого Совета пяти министров, прилагались немалые усилия для перевода государственной политики на верное направление. Не соответствуют фактам и утверждения о том, что действия Америки и Англии в их стремлении избежать войны всегда были воплощением самой справедливости.

Так, например, в то время, когда в Японии предпринимались попытки избежать войны, Британское Содружество в 1932 году приняло в Оттаве решение об установлении специальной системы льготных тарифов в его рамках и планировало путем установления более высоких тарифов для аутсайдеров помешать импорту товаров извне, в первую очередь, из нашей страны. Этот шаг Британского Содружества можно было бы рассматривать как меру самообороны, последовавшую за мировой паникой 1929 года и призванную справиться с притоком дешевых товаров из Японии. Однако, поскольку примеру Британского Содружества последовали многие другие страны, Японии, промышленность которой работала преимущественно на импортном сырье и которая экспортировала более 30% своей продукции, был нанесен жестокий удар, вызвавший рост безработицы, падение цен на сельскохозяйственную продукцию и дестабилизацию внутреннего положения. Именно в таких обстоятельствах Япония в поисках сырья и внешних рынков обратила взоры на Маньчжурию. Поэтому, если встать на позицию Японии, то можно сказать, что причиной "Маньчжурского инцидента” стали тарифные барьеры типа тех, которые были установлены Оттавским соглашением. Причины современных войн следует искать в экономических “вывихах”, которые случаются вследствие развития капитализма. Поэтому те, кто искренне стремится предотвратить войну ради людского блага, должны не только принимать формальные положения, вроде содержащихся в Пакте Келлога-Бриана, но и обладать достаточным мужеством для того, чтобы глубже вникать в истинные причины войн. Тем не менее, действительно жаль, что и сегодня, даже после второй мировой войны, идея свободной торговли, предложенная до войны госсекретарем Хэллом, исчезает как сон.

Еще до второй мировой войны Соединенные Штаты, с их гигантской промышленностью и богатейшими ресурсами, располагали огромными возможностями внести вклад в прогресс мировой экономики. Однако на Всемирной экономической конференции 1933 года в Лондоне США, энергично настаивая на развитии здоровых внутриэкономических структур, не проявили особого интереса даже к мерам, нацеленным на стабилизацию валют, что привело к провалу конференции. На это можно было бы возразить, что у США были основания занять подобную позицию ради своих собственных интересов, но по широко распространенному в то время мнению, им следовало бы пересмотреть ее, если они действительно хотели обеспечить глобальную стабилизацию.

Вступив на пост президента в 1933 году, когда японо-советские переговоры о передаче Китайско-Восточной железной дороги находились в тупике, Рузвельт пригласил Литвинова посетить США и, отбросив долговременную политику непризнания, в ноябре того же года признал СССР. Эта мера была истолкована как свидетельство намерения США сдержать посредством сотрудничества с СССР продвижение Японии. Вряд ли можно назвать данное президентское решение вкладом в глобальную стабилизацию. В любом случае это был первый шаг на долгом пути к Ялте.

В столь напряженной, нелегкой международной ситуации завершался 1935 год, когда истекал срок действия Договора об ограничении военно-морских вооружений. В свете существовавшего в Японии недовольства этим договором и позицией, занятой другими заинтересованными странами на Конференции по всеобщему разоружению в Женеве, было очевидно, что его пересмотр будет чрезвычайно трудным. В министерстве иностранных дел было принято решение возложить всю ответственность за проблемы, связанные с разоружением, на Пятый сектор Исследовательского бюро, и сотрудники сектора стали по совместительству сотрудниками Европейско-Азиатского бюро, т.е. перешли под мое руководство.

Поскольку для пересмотра Договора об ограничении военно-морских вооружений требовалось придти к согласию в рамках установленного срока, в октябре 1934 года в Лондоне была проведена подготовительная конференция. В нашем ВМФ агитация за отмену договора набирала силу, и мне, которому поручили заниматься этим вопросом в министерстве иностранных дел, было ясно как день, что влиятельные элементы флотского командования ведут соответствующую пропагандистскую кампанию в масштабах всей страны. Что касается инструкций, которыми предстояло снабдить нашу делегацию, то переданный мне директором Бюро по военно-морским делам Ёсида план предусматривал установление общего для всех верхнего лимита на строительство военных кораблей, в пределах которого странам-участницам Договора предоставлялось право такого строительства по своему усмотрению. Эта формула весьма сильно отличалась от прежних формул, в том числе и от формулы, воплощенной в нашей позиции на Женевской конференции. Принятие ее другими заинтересованными странами было исключено, поскольку она создавала односторонние преимущества для Японии.

Указав на неразумность и неуместность плана нашего ВМФ, я выступил против него на том основании, что его выдвижение просто указывало бы на желание Японии отказаться от участия в Договоре и вызвало бы подозрения относительно ее мирных намерений. Поскольку наше флотское командование упрямо не желало откликнуться на мои попытки достичь компромисса, я указал армейскому командованию и руководству министерства финансов на ущерб, который понесла бы Япония при отсутствии Договора, и призвал их бороться за компромисс. И армейское командование, и министерство финансов признали возможность ущерба, но не осмелились вступить в борьбу, утверждая, что сдержать флотское командование на данном этапе совершенно невозможно. Было, однако, очевидно, что гонка военно-морских вооружений между Японией и Соединенными Штатами будет усиливать убежденность обеих сторон в собственной непобедимости и, в конце концов, может привести к их столкновению. Будучи твердо уверенным в том, что военно-морская конкуренция подобного рода неизбежно станет источником серьезной опасности для мира во всем мире и для будущего Японии, я продолжал споры с командованием ВМФ, которые не раз проходили в весьма накаленной атмосфере. Однажды директор Ёсида заявил, что следует ожидать войны между Японией и США из-за китайской проблемы, ввиду чего отмена договора была бы выгодна Японии.

С учетом такой перспективы масштабы строительства судов при существующих договорных ограничениях крайне невыгодны для нас. Я ответил, что соперничество в военном судостроении может само по себе, без всякой китайской проблемы, привести к войне, а войны следует избегать ради Японии и мира во всем мире. В течение нескольких месяцев я занимал бескомпромиссную позицию в отношении ВМФ, но с приближением начала подготовительных переговоров мои начальники и руководящие круги правительства приняли решение в пользу флотского командования. После того, как нашей делегации были направлены соответствующие инструкции, тогдашний премьер адмирал Окада, которого я глубоко уважаю как дальновидного государственного деятеля и к которому впоследствии не раз обращался за советом, сказал мне: "Вам бы лучше поступиться неуступчивостью и немного успокоиться".

В Лондоне делегаты Мацудайра и Ямамото И сороку вели напряженную борьбу за нашу позицию с представителями Англии и Америки, но предложенный нами план последние не поддержали. Как сказал мне по возвращении из Лондона контр-адмирал Ямамото, известный мне по Вашингтону, где он служил военно-морским атташе, принцип общего верхнего лимита неожиданно оказался настолько непопулярным среди представителей других стран, что он будет рекомендовать командованию флотом пересмотреть эту формулу. Впоследствии мне стало известно, что за эту рекомендацию он получил нагоняй от начальства, и, кажется, с тех пор больше не занимался проблемой разоружения. Я всеми силами сопротивлялся отмене Вашингтонского договора, указывая, что это может явиться причиной войны, но заручиться поддержкой флотских и прочих кругов мне не удалось. Решение об отмене Договора состоялось, и 29 декабря 1934 года правительству Соединенных Штатов было направлено соответствующее уведомление.

При подготовке инструкций для нашей делегации на Конференции по ограничению военно-морских вооружений 1935 года вопрос состоял в том, следует ли Японии, в случае неудачи с заключением Договора, взять на себя обязательства в отношении качественных ограничений и информирования о постройке судов. Флотское командование выступало против такого обязательства, поскольку оно, якобы, нанесло бы ущерб обороне страны, но я настаивал на принятии хотя бы таких ограниченных обязательств, ибо подобный шаг с нашей стороны явился бы немалым вкладом в разоружение и помог бы развеять опасения других стран. Однако мои усилия не увенчались успехом. Тогда же в связи с проблемой информирования о строительстве судов я указывал, что держать судостроительные программы в секрете от иностранных государств практически невозможно, ибо по бюджетным соображениям их все равно придется разъяснять парламенту и министерству финансов. Поэтому не будет никакого вреда в сообщениях об этих программах иностранным государствам. Однако флотское командование не согласилось со мной, заявив, что внутри страны программы можно "проталкивать” и без каких-либо разъяснений парламенту или кому-либо еще. Как оказалось, строительство военных судов велось в полном соответствии с планами ВМФ, что лишний раз подтверждает, насколько беспомощным был парламент того времени.

В такой обстановке адмирал Нагано и посол Нагаи выехали в Лондон, где в начале декабря 1935 года состоялась Конференция пяти держав об ограничении военно-морских вооружений. Соединенные Штаты предложили сократить ВМФ каждой из стран-участниц на двадцать процентов. Япония настаивала на установлении общего верхнего лимита и отказывалась принять предложение Англии об установлении качественных ограничений. В середине января 1935 года японская делегация покинула конференцию.

До этого я в своих рекомендациях министру иностранных дел Хирота указывал, что, если политика Японии в отношении Англии и Америки не будет твердо определена, следует опасаться возникновения после отмены Вашингтонского договора ситуации, которая в силу инерции может вызвать войну с этими странами. Поэтому необходимо установить фундаментальный политический курс Японии в присутствии императора. Министр иностранных дел советовался об этом с премьером Окада, но данная идея не была реализована. Примерно в то время я уже чувствовал, что, если события будут развиваться в неизменном направлении, то Японии вследствие ее континентальной экспансии придется выбирать между фронтальным столкновением с Англией и Америкой и полным уходом с континента. Я также изучал возможность аренды целого острова типа Новой Гвинеи или Борнео, полагая, что для решения демографической проблемы освоение острова предпочтительнее экспансии на континент. Однако эта идея оказалась бесперспективной ввиду противодействия со стороны Голландии, Австралии и других стран.

Тем временем в Европе возникли осложнения в связи с проблемой Эфиопии. В Лиге Наций разгорелись сражения по вопросу о применении санкций к Италии. Общественное мнение Японии оказалось небезразличным к этой проблеме и какое-то время проявляло симпатии к Эфиопии, а затем склонилось в пользу Италии.

Даже политика Кабинета Окада, направленная на отмену Договора об ограничении военно-морских вооружений, не могла удовлетворить милитаристов, и идея реформации страны одним ударом настолько овладела умами некоторых молодых офицеров, что 26 февраля 1936 года они прибегли к насилию. Несколько молодых офицеров Первой дивизии в Адзабу и находящиеся в их подчинении солдаты, пытаясь силой поставить у власти военное правительство, атаковали официальную резиденцию премьера и резиденции виконта Сайто, министра финансов Такахаси и других. В Токио в тот день шел необычайно сильный снег, район от Акасака Мицукэ и здания Парламента до министерства иностранных дел и министерства военно-морского флота был занят восставшими войсками, и функции правительства на какое-то время оказались парализованными. Однако благодаря твердой позиции императора мятежники осознали свою ошибку, и через три-четыре дня акты насилия прекратились. Тем не менее, в результате мятежа Кабинет Окада ушел в отставку, а поскольку принц Коноэ отклонил предложение сформировать новый Кабинет, выбор императора пал на министра иностранных дел Хирота. Официальная резиденция министра иностранных дел превратилась в штаб-квартиру по формированию нового Кабинета, и поскольку ко мне обратились с просьбой оказать помощь в этой работе, я выступал главным образом в качестве связного между вновь назначенным премьером и лордом-хранителем печати. Должен сказать, что меня весьма сильно удручало наличие мощного давления со стороны военного и, особенно, армейского командования во главе с генералом Тэраути и бессилие лидеров политических партий.

Дела в сфере моей компетенции включали проблему продления сроков работ по разведке нефтяных месторождений на севере Сахалина. В результате поездки в Москву президента Северо-Сахалинской нефтяной компании Накадзато срок этот был увеличен на пять лет. Что касается проблемы рыболовства, то ввиду приближения даты пересмотра соответствующего соглашения мы после длительной подготовки разработали план стабилизации большого количества рыболовных участков и вынесли его на переговоры в Москве. Во второй половине 1936 года, после длительных препирательств, которыми обычно сопровождались переговоры с русскими, они завершились составлением текста соглашения на восьмилетний срок.

Тем временем возникла проблема Антикоминтерновского пакта. Как выяснилось на МВТДВ, идея пакта появилась в ходе переговоров, которые военный атташе в Берлине Осима вел с германскими властями по заданию Генерального штаба армии. Цель переговоров состояла в создании оборонительного союза против СССР. Учитывая нацистскую тактику взрывных действий, которые мгновенно ставили других перед faits accomplis, я считал сотрудничество с Германией затруднительным, тем более, что радикальные действия Гитлера явно обещали стать источником крупных потрясений в Европе и даже во всем мире. Поэтому я возражал против того, чтобы Япония связывалась с Германией. Однако армейское командование упорно настаивало на своем плане и говорило о своем стремлении работать с Арита, которого, по слухам, прочили в министры иностранных дел и который в 1935 году в Берлине, беседуя с Осима, якобы высказался в пользу германо-японского сотрудничества.

Став новым министром иностранных дел, Арита считал нежелательным завязывать слишком тесные отношения с Германией, но склонялся в пользу заключения с ней какого-нибудь "сероватого” соглашения. Я указывал ему на негативный эффект, который такое соглашение произведет на Англию и Францию, однако в высших правительственных кругах было принято решение быстро направить посла Муся-кодзи, находившегося в то время в Токио, обратно в Берлин и поручить ему войти в контакт с германскими властями. В ответ немцы представили нам проект Антикоминтерновского пакта и приложенный к нему секретный протокол. Я повторял свои возражения и утверждал, что Антикоминтерновский пакт станет всего-навсего инструментом нацистской пропаганды, но премьер Хирота в виде особого предостережения заявил мне, что все члены Кабинета министров выступают в пользу этого соглашения. В конце концов мне пришлось согласиться с планом подписания предложенного пакта при условии, что он будет заключен с учетом лимитирующего фактора, каковым должно быть недопущение ущерба нашим отношениям с Англией и СССР. Когда я высказал эту оговорку на совместном совещании министерства иностранных дел и военного министерства, военный министр Тэраути укоризненно спросил меня: ”Вы что, все еще беспокоитесь за наши отношения с Англией?” Я ответил, что Япония всегда должна принимать во внимание отношения с Англией, которая имеет огромные интересы во всем мире и, особенно, в Китае, и что поэтому одновременно с подписанием предложенного соглашения с Германией совершенно необходимо заключить политическое соглашение с Англией. Мне удалось не только преодолеть сопротивление армейского командования, но и добиться от него принятия моего условия.

Пока шли переговоры в Берлине, я добился изъятия из проекта фраз пропагандистской направленности, придания тексту по возможности более делового характера и сокращения срока действия соглашения. Далее, мне удалось ослабить его возможный эффект посредством изменения некоторых формулировок. Так, формулировку "в случае нападения или угрозы нападения” в приложенном Секретном протоколе я заменил на ”в случае неспровоцированного нападения или угрозы такого нападения”, а также внес разъяснение о том, что такие элементы японо-советских отношений, как соглашение о рыболовстве, соглашения о правах и интересах, демаркация российско-маньчжоугоской границы и т.д., должны считаться неполитическими, и относительно них консультации с Германией не являются необходимыми. С Италией Антикоминтер-новский пакт был подписан без какого-либо секретного протокола. Будучи обнародованным, Антикоминтерновский пакт вызвал резкую критику со стороны мировых держав, которые усмотрели в нем создание японо-германо-итальянской "Оси”, и наши отношения с этими странами значительно ухудшились. Так, например, подписание упомянутого выше соглашения о рыболовстве было отложено на неопределенный срок.

Я был глубоко убежден, что коммунистическое проникновение представляет собой проблему внутреннего характера. Именно поэтому во время переговоров о заключении Пекинской конвенции я настаивал на запрете пропаганды. Посол в Москве Сигэмицу тщетно объяснял российскому руководству, что, поскольку Антикоминтерновский пакт направлен только против Коминтерна, а Коминтерн, в свою очередь, как утверждает Правительство СССР, есть нечто, совершенно отличное от него, то этот пакт никак его не затрагивает и не имеет никакого отношения к рыболовному соглашению. Я и сам как-то целый вечер убеждал в том же советского посла в Токио Юренева, но он отказался доложить мои доводы своему правительству, ибо, по его словам, слишком дорожил своей жизнью.

В соответствии с Антикоминтерновским. пактом в Германию были направлены представители нашего министерства внутренних дел. Пакт, однако, едва ли внес вклад в предотвращение на практике распространения коммунизма. Напротив, распространение это способствовало заключению Трехстороннего союза. Для Германии пакт оказался весьма полезным в ее стремлении сдержать активность Англии, Франции и СССР в Европе, но Япония от его подписания скорее проиграла. Так, например, с точки зрения Европейско-Азиатского бюро, реализация соглашения о рыболовстве стала весьма затруднительной. Деловые отношения крайне усложнились, ибо переговоры пришлось вести на ежегодно обновляемой основе и предоставлять Советскому Союзу крупные выгоды за возобновление прав на рыболовство. Рассказ о том, как пакт привел к созданию Трехстороннего союза и как дело дошло до Тихоокеанской войны, пойдет в следующих главах. А пока следует отметить, что при сравнении Антикоминтерновского пакта с НАТО, созданным под руководством США после второй мировой войны, современная критика первого выглядит бьющей мимо цели. Что и говорить, капризен этот мир!

Восстановив прежнюю систему, требовавшую назначать министров родов войск из числа генералов и адмиралов действительной службы, Кабинет Хирота стал весьма непопулярным. Политические партии, критикуя этот Кабинет, противопоставляли его Кабинету Ямамото, который в свое время смело расширил сферу отбора кандидатов, включив в нее отставных генералов и адмиралов. В конце концов, в феврале 1937 года военный министр Тэраути и политические партии вступили в прямое столкновение, и Кабинет подал в отставку еп bloc по причине внутренних разногласий.

Еще раньше, 11 августа 1936 года, премьер Хирота, военный министр Тэраути, министр военно-морского флота Нагано, министр иностранных дел Арита и министр финансов Баба приняли решение об Основах государственной политики, которым обвинители на МВТДВ придали столь огромное значение, что это решение, казалось, стало одним из главных пунктов обвинения против Хирота. Как говорил мне Хирота в тюрьме Сугамо, оно явилось результатом попытки ВМФ оправдать свою программу развертывания строительства судов после отмены Договора об ограничении военно-морских вооружений и стремления армии извлечь выгоду из этой попытки. Военные составили этот документ в целях получения бюджетных ассигнований, и никакого другого существенного значения Основы не имели. В то время мы даже и не знали о подготовке этого документа. А он являет собой пример злостной привычки, сложившейся после возникновения "Маньчжурского инцидента", составлять композиции, изобиловавшие высокопарными фразами.

После падения Кабинета Хирота император поручил формирование нового Кабинета генералу Угаки. Однако Угаки не справился с задачей, не сумев подыскать кандидатуру на пост военного министра, и на смену Хирота пришел генерал Хая-си. Посол Сато, который в то время находился на пути в Японию, по прибытии на родину занял в новом Кабинете пост министра иностранных дел. Кабинет Хаяси продержался всего четыре месяца, после чего в июне 1937 года был сформирован первый Кабинет Коноэ, и Хирота вновь получил портфель министра иностранных дел.

Вступив в должность, Хирота немедленно предложил мне пост посла. Предложение не явилось для меня неожиданностью, так как первый разговор на эту тему состоялся еще в начале 1936 года. Наверное, мне стоит рассказать, как это произошло, ибо ввиду моего назначения послом в Германии МВТДВ по окончании войны обвинил меня в прогерманских настроениях. Когда был сформирован Кабинет Хирота, он сам в течение примерно одного месяца одновременно занимал и пост министра иностранных дел. Именно тогда Хирота предложил мне поехать послом в Москву. Я с готовностью принял его предложение, поскольку к тому времени уже довольно долго проработал в Токио, и, кроме того, назначение на пост посла означало особое должностное повышение, так как производилось императором и считалось более важным, чем назначение на пост заместителя министра или директора Бюро. К тому же, конечно, меня особенно интересовали российские дела. Однако новый министр иностранных дел Арита сообщил мне о своем желании направить в Москву бывшего заместителя министра Сигэмицу, который в то время пребывал в отставке, а мне предложил поехать в одну из наших миссий в Европе.

Я сказал Арита, что его предложение меня не устраивает, поскольку оно противоречит планам премьера Хирота, высказанным мне в то время, когда он по совместительству^ занимал пост министра иностранных дел, и что, хотя я сам не собираюсь просить должности посла, принять пост министра-посланника не могу. Итак, я отклонил предложение Арита и остался директором Европейско-Азиатского бюро. Вновь став министром иностранных дел, Хирота, желая, очевидно. выполнить прошлогоднее обещание, опять предложил мне посольский пост, но на этот раз в Берлине, ибо, по его словам, столь скорая замена посла в СССР, только что прибывшего на свой пост, была бы нежелательной. При этом Хирота добавил, что больше всего ему бы хотелось, чтобы я остался в Токио в качестве его заместителя. Однако, поскольку ранее я уже отклонил назначение на этот пост и поскольку с Германией меня связывали многие соображения личного порядка,^ сказал Хирота, что предпочитаю отправиться в Берлин. На том и порешили.

Принимая это назначение, я в разговоре с Хирота отметил, что для Японии было бы лучше не вступать в слишком тесные отношения с Германией, и мне хотелось бы в своей работе в Берлине опираться именно на такой подход. Хирота, со своей стороны, заявил о полном совпадении между моими взглядами и его позицией. Далее я сказал, что в течение многих лет (в том числе и при Кабинете Хаяси) настаивал на необходимости сотрудничества с Великобританией, но что из-за противодействия военных и иных кругов мои усилия оказались бесплодными. Поэтому я выразил пожелание отложить на несколько месяцев отъезд в Германию с тем, чтобы поработать в интересах восстановления дружественных отношений с Великобританией, хотя работа эта, возможно, и не подпадала под юрисдикцию Европейско-Азиатского бюро, главная задача которого состояла в решении китайской проблемы. Я опасался, что без урегулирования отношений с Великобританией Япония со временем окажется в чрезвычайно трудном положении. Министр иностранных дел Хирота с удовольствием поручил мне предпринять такую попытку, и мой отъезд в Германию был надолго отложен. Учитывая эти обстоятельства моего назначения на пост посла в Берлин, нельзя не сказать, что, вопреки общепринятому мнению, оно с самого начала преследовало цель помешать сближению наших милитаристов с Германией. Когда в ходе МВТДВ обвинение стало ссылаться на мою службу в качестве посла в Германии, Хирота не раз вспоминал в тюрьме Сугамо тогдашнюю обстановку и говорил: "Если бы Вы, как мы поначалу планировали, поехали в Москву, то у Вас не было бы неприятностей, да и для Японии это было бы лучше".

Вспоминается еще один эпизод. На следующий день после того, как генерал Хаяси вследствие падения Кабинета Хирота получил мандат императора, ко мне неожиданно пришел Хори Ёситака, который, выйдя в отставку с поста министра-посланника в Мексике, стал одним из директоров информационного агентства "Домэй". Он сообщил, что, зайдя в канцелярию по формированию Кабинета, узнал о моем возможном назначении на пост министра иностранных дел. Я попросил его посодействовать тому, чтобы от этого плана отказались прежде, чем он зашел бы слишком далеко. Я не мог принять должность министра, ибо, во-первых, Япония еще не знала примеров, когда директор бюро, перепрыгнув через несколько ступенек, становился бы сразу министром иностранных дел, а, во-вторых, меня не устраивал характер нового Кабинета. Дело в том, что, как мне стало известно, некоторые из тех, кто занимался его формированием, рассчитывали создать промежуточное правительство, которому предстояло эволюционировать в военное. К счастью, этот план не реализовался.

Великобритания обладает массой прав и интересов на Дальнем Востоке, на приобретение которых она затратила многие годы. Поэтому интересы Великобритании отличаются от интересов США, нацеленных на обеспечение рынков для торговли в будущем. После первой мировой войны Великобритания, следуя пожеланиям США, фактически прекратила союзнические отношения с Японией, и после возникновения "Маньчжурского инцидента" она действительно вступала в многочисленные конфликты с Японией, Тем не менее, на Дальнем Востоке у Великобритании и Японии по-прежнему сохранялись немалые общие интересы. Кроме того, Великобритания с ее практическим подходом к ведению дел являлась весьма удобным партнером для переговоров. Исходя из этого, я намеревался сначала заключить соглашение с Великобританией, затем улучшить отношения Японии с Соединенными Штатами, внося тем самым вклад в прогресс нашей страны и в дело сохранения мира во всем мире.

В этой связи я рекомендовал различным кругам заключить соглашение с Великобританией на основе того взаимопонимания с армейским командованием, которое было достигнуто при заключении Антикоминтерновского пакта. Однако соглашение с Великобританией должно было бы касаться не только проблемы Китая, но и урегулирования общих торговых интересов обеих стран. По этой причине не только военные ведомства, но даже кое-кто в министерстве иностранных дел не слишком жаждали проведения переговоров. Тем не менее при первом Кабинете Коноэ министр иностранных дел Хирота проявлял к моей идее значительный интерес, и после моих настоятельных рекомендаций в адрес различных кругов наконец было принято решение сперва урегулировать японо-английские интересы в Северном и Центральном Китае, а затем добиваться общего оздоровления отношений между двумя странами. Соответствующие инструкции были направлены в Лондон нашему послу Ёсида.

Отвечая на инструкции, он рекомендовал оперативно заключить соглашение по проблеме Китая в целом. В ходе обмена телеграммами послу было указано, что ситуация в Токио не позволяет одним махом провести такие переговоры и что ему следует начать с проблем, обозначенных в инструкции, и постепенно перейти к другим, более широким проблемам. Наконец, посла удалось убедить, и он договорился о встрече с заместителем министра иностранных дел Батлером. Однако 7 июля произошел инцидент у Люгоуцяо, и по просьбе британской стороны, которая не считала возможным проведение японо-английских переговоров до урегулирования этого инцидента, назначенную встречу перенесли. Итак, мои усилия оказались тщетными. Оглядываясь назад, можно сказать, что инцидент у Люгоуцяо подорвал японо-английские переговоры. Затем этот инцидент перерос в "Китайский инцидент”, который, в свою очередь, привел, в конце концов, к Тихоокеанской войне. Впоследствии я как-то упрекнул посла Ёсида за то, что, если бы он так долго не упорствовал в стремлении сразу заняться всей проблемой Китая и пораньше вступил бы в переговоры с Великобританией, развитие событий могло бы пойти по иному пути.

Итак, разразился "Китайский инцидент", и осуществление моих планов, связанных с проблемой Китая, стало невозможным. Как мы и договаривались с министром иностранных дел Хирота, я был готов отправляться на работу за границу. Однако, прежде чем перейти к описанию этой зарубежной службы, следует рассказать еще о кое-каких эпизодах.

Один из них — Цяньчацзыский инцидент, который произошел летом 1937 года, когда советские войска неожиданно высадились на амурский остров Цяньчацзы и оккупировали его[63]. Бюро по военным делам военного министерства попросило министерство иностранных дел поддержать рекомендацию Квантунской армии, которая, исходя из необходимости защищать силой любые пункты, считавшиеся территорией Маньчжоу-го, предлагала решить возникшую проблему, направив на остров войска. Я выступил против этого предложения, заявив, что данный остров является предметом спора между Маньчжоу-го и СССР и что решение следует искать в ходе переговоров, а не посредством немедленного обращения к военной силе. Послу в Москве Сигэмицу были незамедлительно направлены указания вступить в контакт с советской стороной по этому вопросу. В результате инцидент удалось урегулировать путем переговоров и предотвратить его перерастание в крупномасштабное столкновение между двумя странами.

Другой эпизод — возникновение "Китайского инцидента" в июле 1937 года. Хотя, как уже отмечалось, проблема Китая не входила в мою компетенцию, личный секретарь министра иностранных дел Киси, вероятно, учитывая серьезность проблемы, рано утром в воскресенье 9 июля уведомил меня о том, что в этот день состоится чрезвычайное заседание Кабинета, где будет рассматриваться предложение об отправке войск в Центральный Китай, и что в этой связи министра иностранных дел Хирота, который на выходные дни уехал отдохнуть, по телефону срочно вызвали в Токио. Я поспешил в свое министерство, где заместитель министра Хориноути и директор Восточно-Азиатского бюро Исии сообщили мне, что на очередном заседании Кабинета двумя днями раньше армейское командование предложило направить в Китай войска, но Кабинет решил отложить решение и понаблюдать за дальнейшим развитием ситуации. Тем временем в министерство приехал министр иностранных дел Хирота.

Я вместе со своими собеседниками прошел в его кабинет и стал утверждать, что, поскольку Сун Чжэюань все еще заинтересован в переговорах, решение о направлении войск было бы преждевременным, что за отправкой войск в Северный Китай обязательно последует их отправка в Центральный Китай, а это создаст необычайно серьезную ситуацию, ввиду чего от такой меры следует воздерживаться как можно дольше. Министр иностранных дел согласился с моей позицией и, оставив нас, проследовал на заседание Кабинета. Однако, вернувшись около полудня в министерство иностранных дел, он сообщил нам следующее: Кабинет после обсуждения принял решение о направлении войск, ибо, по уверениям представителей армии, сложившаяся ситуация оказалась настолько серьезной, что без немедленной отправки войск обеспечить должную защиту японского населения не представляется возможным, а отправка, в конечном счете, форсирует наши переговоры с китайскими властями. Хотя я и указывал на абсурдность уверений армейского командования, у меня не было ни власти, ни авторитета для того, чтобы изменить уже принятое решение Кабинета. Однако я убедил начальника Первого отдела Генерального штаба армии Исивара, с которым за два-три дня до этого мне довелось обсуждать китайскую проблему, в негативности последствий ввода войск и попросил его приложить в этой связи соответствующие усилия. Ту же просьбу я высказал по телефону директору Бюро по военно-морским делам в министерстве ВМФ Тоёда.

Однако урегулировать положение в Северном Китае не удалось. Более того, японские войска были направлены и в Центральный Китай. "Китайский инцидент”, таким образом, постепенно разрастался. Тем временем власти Маньчжоу-го пригласили меня до отъезда в Европу посетить их страну и воочию убедиться в ее бурном развитии с момента основания.

Поскольку дел у меня было не так много, в начале октября я совершил поездку через Сеул, Мукден, Синьцзинь (бывший Чанчунь) и Дайрен. Со времени моей последней поездки в Маньчжурию в 1929 году прошло восемь лет, и всестороннее развитие действительно поражало. Особенно меня восхитил Чанчунь, который из маленького китайского городка превратился в современную столицу. Усилия японцев и маньчжур, обернувшиеся таким развитием страны, поистине заслуживали высокой оценки. В Синьцзине начальник штаба Тодзё предложил мне слетать на самолете Квантунской армии во Внутреннюю Монголию, но времени у меня оставалось мало, и воспользоваться его предложением мне не удалось. За день до прибытия в Синьцзинь я виделся с заместителем начальника штаба генерал-майором Исивара, и мы с ним обменялись мнениями о необходимости скорейшего урегулирования "Китайского инцидента". Как сказал генерал, если пустить его на самотек, Японии придется направить в Китай миллионную армию, и ресурсы ее будут исчерпаны.

По возвращении в Токио в конце октября я получил назначение на пост посла в Берлине и стал готовиться к отъезду на новое место службы. Перед отъездом министр иностранных дел Хирота сказал мне, что из-за настойчивых и явно завышенных требований военных решение "Китайского инцидента" будет делом нелегким, что перспективы наших контактов с Чан Кайши через германских послов Дирксена в Токио и Траутмана в Китае весьма неопределенны и что по прибытии в Берлин мне следует добиваться прекращения германской помощи Китаю (направление армейских офицеров и продажа боеприпасов), которая затрудняет урегулирование "Китайского инцидента".

24 ноября я с семьей выехал из Токио и на пароходе "Шарнхорст" Северогерманской линии "Ллойда" отплыл из Кобэ в Европу. Уже в третий раз на пути туда я пересекал Индийский океан. "Шарнхорст" останавливался на ночь в Маниле и Медане, куда не заходили суда японской компании “Ниппон юсэн’\ и мне впервые представилась возможность ознакомиться с этими городами. В Маниле меня на борту парохода приветствовал секретарь президента Кезона. По его словам, президент просил передать мне, что, к сожалению, из-за болезни не может лично уделить мне внимание, но приглашает остановиться в его официальной резиденции. Однако предложение это пришлось отклонить, ибо, поскольку никаких дел у меня с филиппинцами не было, я счел неуместным обременять их заботами обо мне на пути к новому месту назначения. Я лишь посетил порт Медан в Голландской Индии. Но самое большое впечатление на меня произвели богатство ресурсов и красоты природы на Суматре.

За день до прибытия нашего корабля из Сайгона в Коломбо, я наблюдал, как солнце погружалось в темно-синие и неподвижные воды океана. Днем оно светило очень ярко, а при закате освещало оранжевыми лучами все небо и превращало его и море в единый золотистый мир. Все пассажиры буквально купались в этой неземной атмосфере и словно вдыхали дуновение вечной жизни. Небо, море, корабль, люди — все было залито багрово-золотистым светом, и мне казалось, что мои тело и душа попали в буддийский рай. До сих пор помню, как в то время я ощутил величественность вселенной. Во время пребывания в Швейцарии мне казалось, что я познал концентрированный дух вселенной, когда на закате дня с вершины горы Низен любовался окутанными туманом долинами и розоватыми, похожими на бабочек, облаками. Позднее, во время путешествия по дороге Токайдо, мне вновь открылась священная тайна вселенной, когда в свете исчезающей луны моему взору предстала прекрасная гора Фудзи, очертания которой были как будто нанесены тонкими серебристыми линиями на фоне темного неба. Я бывал в различных уголках мира и повидал много красот природы, но эти три картины оставили самое сильное и самое незабываемое впечатление.

Мне не удалось встретиться с послом Мусякодзи: мы разминулись с ним где-то около Порт-Саида. В Неаполе мы сошли на берег, затем, как всегда, съездили в Рим, где я вновь погрузился в размышления о его древней цивилизации, и через Швейцарию прибыли в Германию. В здание японского посольства в Тиргартене я прибыл в канун Рождества.

ГЛАВА 9. Посол в Германии

Прибыв в Берлин сразу после окончания первой мировой войны, я увидел Германию в состоянии полного истощения. Затем, работая там в 1930-1931 годах, я внимательно следил за ситуацией, которая непосредственно предшествовала восхождению к власти нацистов. Теперь же, когда я вновь приехал в Германию шесть лет спустя, нацисты переживали, пожалуй, пик своего процветания. Однако мое пребывание в стране длилось недолго. Время летело быстро. Я прибыл в Берлин, центр содрогавшейся Европы, как представитель Японии, которая не столь давно встревожила мир "Китайским инцидентом".

Неинформированному наблюдателю поэтому вполне могло показаться, что я прибыл с целью сыграть важную роль в установлении дружеских германо-японских отношений. Кстати, англоязычные газеты Сингапура и Коломбо активно обыгрывали этот сюжет и даже приписывали мне слова, которых я никогда не произносил. Явно удивленный фактом "Китайского инцидента", президент Рузвельт в октябре 1937 года выступил в Чикаго с так называемой "карантинной речью" и обратил особое внимание на священную неприкосновенность договоров, сославшись в этой связи на пакт Келлога-Бриана, Устав Лиги Наций и, особенно, на Договор девяти держав. Он также отметил, что превентивная война предпочтительнее поддержания нейтралитета, к которому он призывал в ходе состоявшейся ранее кампании по выборам президента. Некоторые американские газеты критиковали речь, ибо она, на их взгляд, свидетельствовала о тенденции к вовлечению США в мировую войну. Однако позиция Рузвельта постепенно становилась все более непреклонной и указывала на готовность встать плечом к плечу с Англией, Францией и СССР против так называемой "Оси” Берлин-Рим-Токио.

После выхода в октябре 1933 года из Лиги Наций в связи с Женевской конференцией по всеобщему разоружению Германия произвела эффект разорвавшейся бомбы, объявив в марте 1935 года об отказе соблюдать условия Версальского договора, связанные с вооружениями. Следующий удар последовал в марте 1936 года: в то время, когда европейские державы находились в замешательстве из-за состояния эфиопской проблемы, Германия отбросила Локарнский договор и направила войска в демилитаризованную зону — Рейнскую область. С другой стороны, она, демонстрируя стремление к компромиссу, заключила соглашение об ограничении военно-морских вооружений с Англией, ввиду чего у последней исчезла необходимость следовать жесткой политике Франции. После краткого периода значительных осложнений державы, в конце концов, согласились на ремилитаризацию Рейнской области. Успешные "блиц-акции" Гитлера следовали одна за другой, и немецкий народ доверял ему все больше и больше. Барон фон Нейрат, тогдашний министр иностранных дел Германии, выглядел совсем не таким, как во время нашей встречи в Женеве на Конференции по всеобщему разоружению. Мыслящий умеренно, он, тем не менее, пребывал в приподнятом настроении. Помню, как он с гордостью заявил мне: "Национальный престиж Германии возрос настолько, что европейские министры иностранных дел не гнушаются теперь наведываться в Берлин, чтобы узнать мое мнение о перспективах европейской ситуации".

Гитлер называл Антикоминтерновский пакт Японии, Германии и Италии "великим треугольником Weltpolitik", а пропаганда давала понять, что пакт преследует цель справиться с Англией и Америкой и одновременно служит средством усиления позиции самого Гитлера. Внутри страны Гитлер форсировал механизацию армии и усиление военно-воздушных сил, а также не жалел средств для повышения уровня благосостояния трудящихся и модернизации городов. В результате в Германии била ключом чуть ли не беспрецедентная энергия, а строительство шоссейных дорог по всей стране и новых судов в соответствии с идеей "Kraft durch Freude" весьма и весьма радовало немцев. Когда я прибыл в Берлин, мой предшественник, сдавая дела, рассказал, что, поскольку для украшения города планируется создание площади Тиргартен, поступило предложение (и изучаются конкретные меры) о переводе посольства Японии, а также многих других посольств и миссий в другое место, где для этой цели будут выделены участки и здания.

Следует добавить, что пока я был в Берлине, вопрос о перемещении японского посольства продвигался очень быстро. Нам выделили участок в районе Тиргартен, около итальянского посольства, и под особым наблюдением самого Гитлера завершалась подготовка планов строительства внушительного здания. Во всяком случае, дух кипучей деятельности, царивший в Германии, был сравним разве что с американским. Замечательный прогресс демонстрировала германская промышленность. Однако тоталитарный контроль был вездесущ, и никто из моих старых знакомых, кого можно было считать либералом, не остался на государственных постах. Евреи, которых я знал еще с первого приезда в Германию сразу после первой мировой войны, например, редакторы или руководители ведущих берлинских газет, покинули страну. Как говорили мне берлинские профессора-немцы, у них не осталось времени на собственную научную работу, ибо после отъезда всех ученых-евреев их нагрузка значительно возросла. Активно действовавшие в городах СС, СА и Гитлерюгенд не слишком радовали мой взор, но немцы восхищались нацистской пропагандой и успехами, достигнутыми нацистами со времени их прихода к власти.

В последнее время газеты, радио и кино широко используются в пропагандистских целях. Злостная пропаганда стала довольно легким делом для правительства любой страны. Ни одна нация, наделенная здравым смыслом, не совершит серьезных ошибок, будучи призванной выносить суждения на основе достоверной информации. Однако во всех странах существует тенденция к предоставлению народу только тех информационных материалов, которые выгодны данной стране, и затем навязывать ему односторонние выводы. Разумеется, это особенно справедливо в отношении тоталитарных государств, где имеется лишь одна политическая партия, действует единая коммуникационная система и где люди не имеют доступа к правдивой информации и становятся жертвами предрассудков.

Впрочем нацисты вызывали восхищение не только у немецкого народа, но и в соседних странах. В составе дипломатического корпуса в Берлине были послы и министры-посланники многих стран, в том числе Франсуа Понсе из Франции и Гендерсон из Англии (посол США находился в отпуске, а посол России Крестинский, также выехавший в отпуск, обратно не вернулся), и многие из них, казалось, находились под впечатлением энергии, источавшейся нацистской Германией, хотя одновременно испытывали страх перед возможными действиями ее в будущем. Один лишь посол Ватикана, дуайен дипломатического корпуса, возмущался, что нацисты зашли настолько далеко, что перестали считаться даже со свободой вероисповедания, да итальянский посол Аттолико опасался их экстремистских поступков. Впоследствии, когда возник вопрос об укреплении Антикоминтерновского пакта, т.е. о Трехстороннем пакте, итальянский посол в конфиденциальном порядке сообщил мне, что по поручению Муссолини он советовал Гитлеру и Риббентропу не заходить слишком далеко в отношениях с Россией, но что, к его огромному сожалению, его не послушали.

Вскоре после моего прибытия в Берлин начались новогодние каникулы, и я использовал это время для поездки через Брюссель в Лондон, где, следуя пожеланию министра иностранных дел Хирота, подробно рассказал послу Ёсида о внутренней ситуации в Японии и об озабоченности министра перспективами "Китайского инцидента”. Посол Ёсида сообщил мне об отношении Англии к Японии, а от Кано, руководителя отделения Иокогамского Спеши Банка, я узнал, как относится к Германии лондонский Сити. На обратном пути я остановился в Париже и впервые по прошествии многих лет встретился с послом Сугимура, который поделился со мной воспоминаниями о Штреземане и наблюдениями за перестройкой Германии.

В середине января я нанес визит канцлеру Гитлеру и вручил ему верительные грамоты. Я впервые видел этого человека, и его телосложение и наружность напомнили мне одну из фигур японской истории — Ода Нобунага. Его прямолинейность и апокалипсическая манера действовать, должно быть, усиливала это впечатление. После вручения верительных грамот у нас состоялась беседа, которая длилась минут двадцать. Поскольку в ответ на мои приветствия он стал настойчиво призывать к установлению близких отношений с Японией, я указал ему на необходимость прекращения военной помощи Германии Китаю. Гитлер ответил, что продажа оружия и боеприпасов Китаю необходима Германии для получения иностранной валюты. Благодаря его усилиям, сказал он, Германия восстала из пепла к нынешнему процветанию, и для поддержания этого процветания ей необходима иностранная валюта. Я же сказал, что слышал в Париже разговоры о войне между Японией и Германией в Китае. Канцлер, казалось, задумался и пообещал тщательно изучить этот вопрос. Когда он говорил о том, какие страдания пришлось пережить Германии, голос его перешел в крик, а лицо побагровело.

Впоследствии я неоднократно встречался с Гитлером. Последняя встреча состоялась на вилле в горах, в Берхтесгадене. Держался он любезно и, как всегда, не прибегая к дипломатическим экивокам, сразу переходил к сути дела. Он действительно часто впадал в крайности, но будучи, несомненно, натурой творческой и сродни гениальной, являл собой фигуру уникальную. Одна из его главных слабостей заключалась в том, что он не держал в своем окружении подходящих людей вообще и специалистов по международным отношениям в особенности. Когда однажды наша беседа коснулась Соединенных Штатов, он сказал, что американцы — корыстолюбивые материалисты, и поэтому ему нет нужды опасаться США. Но я указал ему на опасность столь поспешного суждения. По моим впечатлениям, подобные идеи возникали у Гитлера под влиянием рекомендаций таких подчиненных, как Риббентроп. Геринг, при всех своих недостатках, обладал многими достоинствами, и я считал его фигурой, уступавшей по калибру только Гитлеру. Он, казалось, относился к Гитлеру с большим уважением и однажды в разговоре заметил: "Я могу давать Гитлеру любые рекомендации, но решение всегда полностью зависит только от него самого”. Затем он развел руки в стороны и добавил: "Вот какая разница между моей позицией и позицией канцлера”.

В Берлине часто приходилось слышать, что Риббентроп и Гиммлер стремились вытеснить Геринга и упрочить собственные позиции. Действительно, в разговорах со мной они не раз высказывали критические замечания в его адрес. Как бы там ни было, это факт, что в нацистской партии шла серьезная борьба, и эти представители высшего нацистского руководства всеми силами старались угодить своему вождю. Риббентроп, например, в первые дни своего пребывания на посту министра иностранных дел говорил, что он желает Гитлеру завершить грандиозный труд по восстановлению страны до того, как ему, Гитлеру, исполнится пятьдесят лет. Возможно, именно эти проявления лести и угодничества, в конце концов, и привели Гитлера к серьезным ошибкам.

В те дни я сам и видел, и слышал, что немцы все более склонялись к тому, чтобы взирать на Гитлера как на сверхчеловека или приписывать ему качества полубога. Однако этим вирусом были заражены не только немцы. Многие проживавшие в Германии японцы, не говоря уж о наших военных, восхищались успехами Гитлера и превозносили преимущества сотрудничества с его страной. В то время Япония направляла за рубеж множество так называемых народных миссий с четко заданной целью разъяснять позицию Японии в отношении "Китайского инцидента". Одна из таких миссий прибыла в Берлин еще до моего приезда и задержалась там. Эти группы, смыкаясь с военными, занимались всякого рода деятельностью, которая наносила немалый вред в вопросах, связанных с германо-китайской торговлей или с Трехсторонним пактом. Со временем деятельность эта затронула и меня как посла и нанесла урон моему положению. Но что меня возмутило и показалось особенно неприятным, так это присутствовавшая в их интригах смесь из политических вопросов и личных интересов. Поскольку я тоже оказался втянутым в эти интриги, лучше привести высказывания тех, кто в те дни находился в Берлине и был непосредственным очевидцем происходивших событий. В этой связи я сошлюсь на показания этих людей на МВТДВ.

Во-первых, на письменное свидетельство торгового советника посольства Сюдо Ясундо, который ведал вопросами экономических отношений между Японией и Германией (Протоколы заседаний МВТДВ, № 335, 16 декабря 1947 г., от колонки 3d на стр. 11 до стр. 12).

Во-вторых, на письменное свидетельство о службе в Берлине Сакайя Тадаси, который в качестве старшего секретаря посольства принимал участие в его важных делах (Протоколы заседаний МВТДВ, № 335, стр. 13 до колонки 3d на стр. 14).

В-третьих, — на письменное свидетельство генерал-майора Касахара, который работал в аппарате военного атташе посольства и который повез в Токио предложенный Германией проект Трехстороннего пакта (Протоколы заседаний МВТДВ, № 335, стр. 10, колонка 3 до середины колонки 4)

В этих трех документах отражена общая картина моей деятельности в Берлине в течение одного года. О некоторых дополнительных или вспомогательных вопросах будет рассказано ниже.

Как уже отмечалось, я считал невыгодным для Японии установление слишком тесных отношений с Германией и стремился удерживать находившихся в Берлине японцев, опьяненных осознанием германского могущества, от попыток не допустить "опоздания на поезд”. В то же время, ввиду необходимости ускорить урегулирование "Китайского инцидента”, моя первостепенная задача состояла в том, чтобы побудить Германию к отзыву своих офицеров из Китая и прекращению поставок в эту страну оружия и боеприпасов. В то время многие японцы считали необходимым срочно добиться признания Маньчжоу-го, и еще до моего прибытия в Берлин германской стороне была высказана соответствующая просьба. Однако я занял позицию, в соответствии с которой Японии было ни к чему умолять Германию о признании Маньчжоу-го, поскольку в связи с закупками сои и других товаров немцам рано или поздно все равно пришлось бы сделать это, а на данном этапе надо было сконцентрировать усилия на том, чтобы заставить Германию прекратить военную помощь Китаю. Поэтому вскоре после прибытия в Берлин я начал обсуждать этот вопрос с министром иностранных дел фон Нейра-том и не оставлял попыток продолжать его обсуждение в ходе последующих бесед с ним.

Тем временем посол Риббентроп однажды довольно неожиданно пригласил меня на беседу. Ранее он был послом в Великобритании, но в то время находился в весьма своеобразных отношениях с министерством иностранных дел, располагая за его пределами собственным офисом. Риббентроп начал беседу с подробного рассказа о том, как он инициировал подготовку Антикоминтерновского пакта. Затем он заявил, что, будучи сторонником тесного сотрудничества между Германией и Японией, хотел бы периодически беседовать со мной tete-brtete, причем ему было бы желательно держать эти встречи втайне от германского министерства иностранных дел. Столь необычный подход мне не понравился, но я согласился на наши дальнейшие беседы.

Вскоре после этой встречи, в середине февраля, мы с супругой присутствовали на ленче, который давал фон Нейрат. В то утро газеты опубликовали сообщение об увольнении военного министра Бломберга и самого министра иностранных дел. Нейрат казался весьма недовольным этим неожиданным увольнением, но его супруга просто кипела от возмущения. По ее словам, прежде, чем приступить к обновлению отделки официальной резиденции, она удостоверилась у канцлера, что никакой неожиданной замены министра иностранных дел не будет. В противном случае она просто не стала бы затевать работы. Поскольку канцлер сказал, что “министр не будет заменен, так что действуйте”, неожиданное увольнение было ей совершенно непонятным, и его, продолжала она, наверное, организовал кто-то, метивший в кресло ее супруга. Частное дело Бломберга послужило предлогом для реорганизации Кабинета в целях укрепления влияния партии посредством назначения на министерские посты чистых партийцев.

Уяснив, что методика ведения дел у берлинских властей часто бывает весьма своеобразной, я вскоре после вступления Риббентропа в должность министра иностранных дел предложил ему, чтобы в Берлине все важные вопросы политических и экономических отношений между Японией и Германией решались только между немецким министром иностранных дел и японским послом, либо с их одобрения, и Риббентроп со мной полностью согласился. Я проинформировал об этом разговоре военного атташе Осима и прямо заявил ему, что он должен воздерживаться от решения каких бы то ни было вопросов, кроме военных. Осима ответил: "Раньше я получал от Генерального штаба армии инструкции и по невоенным вопросам, что ставило меня в неловкое положение. Ваше указание основательно, и впредь я буду следовать ему”.

Вскоре Германия признала Маньчжоу-го, отозвала военные миссии из Китая и запретила продажу ему оружия и боеприпасов. Таким образом, моя изначальная цель была достигнута.

В мае я узнал, что Риббентроп обсуждал экономические проблемы Китая с японской экономической миссией, которая в то время находилась в Германии. Я не замедлил недвусмысленно указать ему на факт нарушения нашей договоренности и выразить свое неудовольствие. Однако спустя короткое время стало известно о его конфиденциальных консультациях по вопросам Трехстороннего пакта с нашим военным атташе. Договоренность, таким образом, лопнула, как мыльный пузырь. Германии, конечно, было очень удобно использовать любого, кто мог бы оказаться ей наиболее полезным, но предательство со стороны и Риббентропа, и Осима явилось для меня особенно неприятным.

Следующей крупной международной проблемой явился гитлеровский Anschluss Австрии, который произошел вскоре после реорганизации Кабинета. Германская пресса резко критиковала премьера Австрии Шушнига и в то же время восхваляла Гитлера, которому удалось осуществить бескровное слияние. Восхищение немцев Гитлером, казалось, достигло зенита. Однако зная, что Anschluss явился результатом принуждения Шушнига и заговора членов партии, я сожалел о неразборчивости Гитлера в средствах, к которым он прибегал и которые, на мой взгляд, в конце концов, должны были ему повредить. Примерно с этого времени мое неприятие нацизма начало все более и более усиливаться, о чем немцам, естественно, должно было становиться известным. Я стремился улучшать отношения Японии с другими державами и не видел причин делать исключение для Германии. Однако, по-моему, было жизненно необходимым улучшить отношения Японии с Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом, и я противился идее сближения с Германией за счет отношений с этими державами. Более того, поскольку политика Гитлера предвещала эвентуальную войну против Англии, Франции, Америки и СССР, то, с точки зрения сохранения мира во всем мире, поддерживать ее было бы недопустимо. При этом, пробыв в Германии много лет и изучив национальный потенциал этой страны, я не мог верить в ее окончательную победу. Поэтому я был убежден в том, что Японии не следует становиться союзником Германии и разделять ее судьбу. .

В такой обстановке возникла проблема Трехстороннего пакта Германии, Италии и Японии^ Хотя в Японии значение этой проблемы было сведено до минимума посредством отождествления ее с проблемой укрепления Антикоминтерновского пакта, из германского предложения ясно следовало, что суть нового пакта заключалась в создании союза против Англии и Америки. Именно поэтому, как показал генерал-майор Касахара, Риббентроп, опасаясь противодействия с моей стороны, обсуждал этот вопрос втайне от меня. Как только я узнал о переговорах в связи с германским предложением, я, о чем свидетельствуют упомянутые выше показания, стал одна за другой направлять нашему правительству рекомендации, в которых указывалось, что союз с Германией не соответствует интересам Японии. Тот факт, что я был против нацистского образа действий и что мою оппозицию предвидели, наглядно подтверждается вступлением министра иностранных дел Германии и военного атташе Японии в переговоры о союзе за моей спиной, несмотря на нашу четкую договоренность.

В Токио министр иностранных дел Хирота, который поддерживал мою негативную политику в отношении Германии, в мае вышел в отставку. Давление со стороны военных явно усилилось, и меня заблаговременно уведомили о том, что переговоры с Германией начнутся в августе. Как показывают упомянутые выше показания, я продолжал направлять в Токио телеграммы с рекомендациями, в которых высказывал возражения против переговоров и указывал на нежелательность ведения столь важного дела офицером. В ответ министр иностранных дел решил перевести меня в Москву. Я телеграфировал свой отказ, но после его повторной просьбы согласился, и в октябре 1938 года был назначен послом в СССР.

Пока Япония и Германия вели переговоры о Трехстороннем пакте, Гитлер предпринял новую попытку поглотить Судеты. В сентябре лозунг "Одна раса, один рейх, один фюрер” и клич "Хайль Гитлер” стали звучать в этом районе все громче и громче, и взрыв мог произойти в любой момент. Под сильным напором Германии Англия и Франция проявили нерешительность и положились на ее заверение в том, что Судеты станут последним немецким территориальным притязанием в Европе, а чехи под руководством Бенеша, хоть и кипели возмущением, поделать ничего не могли. 29 сентября 1938 года на встрече Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье в Мюнхене было заключено соглашение об уступке этой территории. Соглашение, уже подписанное четырьмя державами, было зачитано чешским представителям, которые ожидали исхода встречи. Так удалось избежать кризиса, а от имени Чемберлена и Гитлера была опубликована совместная декларация, в которой говорилось, что Англия и Германия никогда не будут снова воевать друг против друга и будут решать все вопросы путем переговоров. Нет необходимости говорить о том, что эта декларация временно приободрила народы Европы, и, когда Чемберлен и Даладье вернулись в свои столицы 30 сентября, их встречали как генералов-победителей. Мюнхенская встреча явилась кульминацией так называемой политики умиротворения. Можно сказать, что она усилила самоуверенность Германии, вселив в нее веру в малодушие Англии и Франции, и побудила предпринять новые, еще более дерзкие шаги.

Как выяснилось в ходе МВТДВ, японский военный атташе в Германии телеграфировал в Токио о моей непригодности для роли посла в Германии, ибо я не поехал в Мюнхен, когда там проходила указанная встреча. В Токио из этого создали целую проблему. Я же в то время страдал от ревматизма и еще до Мюнхенской встречи отклонил приглашение поехать на съезд партии в Нюрнберге. По той же причине я отказался и от участия в конференции в Мюнхене. Послы дружественных Германии стран, естественно, должны были собраться в Мюнхене, ибо туда съехались их премьеры или министры иностранных дел, и встреча затрагивала их национальные интересы. Но, поскольку Япония не имела непосредственного отношения к этой конференции, японскому послу, в случае его приезда в Мюнхен, пришлось бы либо стать просто любопытным наблюдателем, либо отстаивать интересы Германии. "Офицерская дипломатия”, проводившаяся теми, кто не понимал даже эту альтернативу, причинила огромный вред Японии, а источником такой дипломатии являлось, конечно, высшее командование в Токио.

С окончанием Мюнхенской конференции кризис исчез подобно умчавшейся буре, и Европа радовалась, словно наступила весна. Я покинул Берлин, когда Германия была одурманена успешным поглощением Судетской области. Как раз в это время в посольство был доставлен подарок императора Гитлеру, и частью для того, чтобы вручить его, частью, чтобы попрощаться, я направился к канцлеру на виллу в Берхтесгаден. Из Берлина меня сопровождал специально прикомандированный шеф-секретарь канцлера Мейснер, а на вилле мне был оказан сердечный прием. Выразив глубокую благодарность за подарок императора, Гитлер произнес несколько теплых слов, сожалея о моем отъезде. Как при всех встречах со мной, так и на этот раз, он держался дружески, несколько раз выразил сожаление по поводу кратковременности моего пребывания и указал на важность моей работы в России, демонстрируя тем самым интерес к советской системе.

Коснувшись Мюнхенского соглашения, я сказал: "Прежде чем покинуть Германию, мне хотелось бы задать Вам один вопрос. Сохранится ли в Европе мир, как предусмотрено этим соглашением?” Гитлер, взглянув на присутствовавшего тут же Риббентропа, сразу стал серьезным и ответил, что все зависит от позиции Англии: до тех пор, пока Англия не предпримет акций, враждебных Германии, мир в Европе будет обеспечен. Продолжая эту тему, я спросил: ”Не означает ли это, что, если Англия не будет действовать в соответствии с намерениями Германии, мир сохранить не удастся?” Канцлер ответил, что именно так и надо понимать ситуацию. Я откланялся и, покинув виллу, стал спускаться вниз по горной дороге. Мышление Гитлера оказалось именно таким, каким оно мне и представлялось, и я понял, что будущее Европы, нет, — всего мира, наверняка будет богато событиями. Я выехал из Берлина в Москву 27 октября, чувствуя себя человеком, который, завидев первые всполохи пламени, спешит спастись от пожара.

ГЛАВА 10. Посол в СССР

Я добирался из Берлина в Москву через Мюнхен и Варшаву. Неописуемым одиночеством веяло от бескрайних русских равнин, погруженных в зимнюю спячку. Я и раньше бывал в Москве, но на этот раз меня особенно поразила меланхолия на лицах прохожих. Вскоре после прибытия я встретился с наркомом иностранных дел Литвиновым и вместе с ним (он в данном случае исполнял функции переводчика) отправился вручать верительные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР Калинину. Он принял нас в косоворотке, которые русские носят в повседневной жизни. Я и мои сотрудники были в официальных костюмах, в связи с чем ситуация выглядела несколько странной. Калинин оказался очень человечным стариком. Однако, как выяснилось в дальнейшем, встретиться еще раз нам не было суждено^1.

1 Очевидно, автор воспоминаний запамятовал этот момент мы приводим ниже фотографию из Российского государственного Архива кино- фотодокументов, на которой М. И. Калинин запечатлен в официальном костюме и с галстуком (Прим. ред.).

Я хорошо разбирался в российских делах, ибо занимался ими довольно долгое время, начиная с назначения в Первый сектор Европейско-Американского бюро министерства иностранных дел. Моя первая задача по прибытии в Москву состояла в выработке modus vivendi о рыболовстве. Как было подробно рассказано в главе, посвященной описанию моей работы директором Европейско-Американского бюро, я прекрасно сознавал тот факт, что пересмотр японо-советского соглашения о рыболовстве стал невозможным ввиду заключения Антикоминтерновского пакта и что нам едва ли удастся продолжать лов рыбы на основе ежегодно возобновляемого modus vivendi. К тому же, по мере укрепления международных позиций Советского Союза, русские с каждым годом проявляли все большее рвение в попытках покончить с японскими концессиями на рыболовство в северных водах и на добычу угля и нефти на Сахалине. Отношения между Японией и СССР стали крайне натянутыми из-за Чанкуфынского инцидента в августе 1938 года.

Того Сигэнори после вручения верительных грамот председателю Верховного Совета СССР М.И. Калинину. Присутствует М.М. Литвинов, 1938 г.

Инцидент отрицательно сказался и на урегулировании рыболовной проблемы, ибо русские в своей массированной пропаганде утверждали, что в ходе сражения японскую армию отогнали от границы. С приближением конца года, когда рыболовное соглашение подлежало пересмотру, посол Сигэмицу предпринимал попытки договориться о modus vivendi, но ситуация складывалась так, что от русских не поступало никакого отклика. Тем не менее я настаивал на проведении переговоров, указывая, что СССР обязан пойти на них ввиду особого статуса соглашения о рыболовстве, основанного на Портсмутском договоре. Наконец, русские согласились начать переговоры и предложили закрыть значительное число рыболовных участков, находившихся под японской администрацией. Состоялось несколько обсуждений, но из-за значительного расхождения мнений заключение соглашения стало невозможным. К концу года никаких признаков решения этой проблемы не просматривалось.

В январе следующего года переговоры возобновились, но Литвинов из раза в раз просто повторял свои доводы, и ничто не предвещало примирения точек зрения. Из Токио поступила телеграмма с сообщением о том, что наш парламент также занимает твердую позицию в этом вопросе и что в худшем случае рыболовные суда выйдут в море на свой страх и риск. Хотя Япония была наделена фундаментальным, договорно оформленным правом на рыболовство, мы понимали, что поскольку лов должен был производиться в советских территориальных водах, могли возникнуть нежелательные инциденты. В этой обстановке было сочтено за лучшее временно приостановить переговоры с тем, чтобы могло спасть напряжение прошедших дискуссий.

Того Сигэнори — посол Японии в Москве

Именно в этот момент из Германии поступила телеграмма посла Осима, который сообщал, что в связи с проблемой укрепления Антикоминтерновского пакта в Германию вскоре должен прибыть министр-посланник Ито, и поскольку министерству иностранных дел направлен запрос на разрешение собрать наших послов в странах Европы, посла в Москве просят по прибытии министра-посланника в Берлин приехать туда же, выслушать его доклад о положении дел в Токио и обсудить проблему. Незадолго до получения этой телеграммы я слышал от проезжавших через Москву японцев, что на встрече японских послов в европейских странах (послы в России и Польше в ней не участвовали) ощущался явный настрой в пользу Трехстороннего союза, и что, когда посол Осима поднял этот вопрос перед послами, они высказались за его заключение. Поэтому я подозревал, что предлагаемая встреча является попыткой создать единый фронт для давления на министерство иностранных дел в этом вопросе. Сам я был против такого союза и считал, что, если дело пустить на самотек, Японии будет нанесен серьезный ущерб. Поэтому я решил ехать в Берлин.

Поскольку даже на самую быструю поездку из Москвы в Берлин требовалось два дня, я подумал, что не успею на берлинскую встречу, если буду ждать ответа из Токио. А посему просто направил в министерство иностранных дел телеграмму с сообщением о своем отъезде в Берлин в связи с предложением посла Осима. Как я выяснил по прибытии в Берлин, министерство иностранных дел не одобрило эту встречу, и, кроме меня, на ней присутствовал только посол в Италии Сиратори. В тот вечер на приеме в японском посольстве я выразил твердую убежденность в отсутствии необходимости в Трехстороннем союзе, но, разумеется, достичь единства мнений присутствующим не удалось.

На следующий день рано утром я посетил министра-посланника Ито в отеле "Бристоль” и сказал ему, что, вопреки расчетам сторонников Трехстороннего союза, он не будет способствовать урегулированию "Китайского инцидента”, а, скорее втянет Японию в какой-нибудь европейский конфликт. Далее я напомнил министру-посланнику, что германское предложение имеет в виду Англию и Францию, и поэтому из него ничего не выйдет, ибо целевые интересы Японии ограничиваются Советским Союзом. Я настойчиво призывал его немедленно вернуться в Токио и противодействовать заключению союза. На следующий день я выехал из Берлина в Москву, и на этом мое участие в решении проблемы укрепления Антикоминтерновского пакта закончилось.

Того Сигэнори с сотрудниками японского посольства в Москве, 1939 г.

Что касается давнего вопроса о заключении рыболовной конвенции, то переговоры о ней возобновились в феврале после моего возвращения в Москву. Я обнаружил, что Литвинов начал мало-помалу идти на уступки. Я, со своей стороны, принялся делать тоже самое, продвигаясь к заключению modus vivendi. Ни на одних из моих дипломатических переговоров мне не приходилось так много спорить, как в тот раз. Каждая беседа с Литвиновым продолжалась четыре-пять часов, и часто я сильно уставал от его пустословия. Однако, как сообщила мне жена, Литвинов сказал ей, что его удивляет моя разговорчивость.

Наконец, в апреле, буквально накануне открытия рыболовного сезона, соглашение было подписано. Поскольку в Токио одно время весьма опасались выхода японских судов на лов по собственной инициативе и, как следствие, разрыва отношений с СССР, министр иностранных дел позволил себе крайне необычный жест, направив мне послание с поздравлением и с благодарностью за чувство облегчения, которое он ощутил в связи с решением проблемы.

Покидая Литвинова после наших длительных бесед, я обычно встречал в его приемной британского посла Сидса, тоскливо ожидавшего своей очереди. Он начал появляться там в середине марта и, как правило, говорил мне: "Благодаря Вам, меня сегодня опять заставляют ждать". Должно быть, подумалось мне, ведутся какие-то важные переговоры, раз британский посол так часто приходит на беседы. Позднее я заметил, что он стал приходить в сопровождении французского посла. Поскольку все это происходило сразу же после заключения пакта о помощи Польше в конце марта, я понял, что они могут обсуждать только вопрос о трехстороннем сотрудничестве Англии, Франции и СССР. Постепенно в европейских политических кругах распространились слухи о содержании предстоящих переговоров. По моим наблюдениям, на обедах, устраивавшихся в Москве, британский посол каждый раз был в более мрачном настроении по сравнению с временем начала его переговоров с Литвиновым. В начале мая Литвинова неожиданно сместили, и народным комиссаром иностранных дел по совместительству был назначен председатель Совета народных комиссаров Молотов. По всем признакам стало очевидным, что завершение переговоров столкнется с огромными трудностями.

После вступления Молотова на пост народного комиссара иностранных дел оставался еще ряд вопросов, связанных с рыболовными и сахалинскими концессиями, но ни один из них не представлял собой какой-либо сложности. Однако Молотов лично уделял так много внимания переговорам даже о мало-мальски важных вопросах, что мне становилось неловко беспокоить столь занятого человека тривиальными делами. В то же время меня поражала его прекрасная осведомленность о них. Более того, в отличие от условий, существовавших при Литвинове, необходимости в затяжных спорах не возникало, и переговоры проходили довольно гладко. Однажды посол Сиде, посетив меня, совершенно серьезно заявил: "Я веду переговоры с Молотовым, но, похоже, у меня ничего не получается. У Вас же, по всей видимости, все идет прекрасно, и ваши переговоры быстро продвигаются вперед. Какую тактику Вы применяете?” В ответ я отметил, что, во-первых, Молотов, вопреки сообщениям министров малых стран, граничащих с Советским Союзом, не занимает высокомерную позицию и старается решать дела рациональными методами. Во-вторых, указал я, Литвинов был недостаточно близок к Сталину и часто выдвигал жесткие доводы, с которыми приходилось спорить, а затем резко отступал от своих слов, поскольку, по всей видимости, ему не удавалось получать у Сталина одобрение своей позиции. В результате наши споры, естественно, заходили в тупик. В отличие от Литвинова, Молотов, напротив, с готовностью шел на уступки, когда мое мнение представлялось ему правильным, что облегчало переговоры. Выслушав мои замечания, посол Сиде ответил: “Молотов не говорит на языке дипломатии”.

Что касается военного союза Англии, Франции и России, то российская сторона, по-видимому, находилась в благоприятном положении. Дело в том, что еще до переговоров с СССР Англия заключила пакт о взаимопомощи с Польшей, но предоставление военной помощи оказалось затруднительным ввиду географического положения двух стран: помощь с севера могла поступать в Польшу не иначе, как через Советский Союз. Поскольку в такой ситуации Англия стремилась заручиться сотрудничеством СССР, русские имели возможность настаивать на благоприятных для себя условиях. Фундаментальная политика Советского Союза состояла в том, чтобы способствовать усилению соперничества между капиталистическими странами, оставаясь при этом в стороне. Поэтому русские не видели большой необходимости в союзе с Англией и Францией и, судя по всему, манипулировали ими, как хотели. Помимо всего прочего, Польша, объект предлагавшейся помощи, отнюдь не желала получать таковую от России, и ее позиция создавала дополнительные трудности для переговоров.

В этой связи в Москву направили англо-французскую военную миссию, и трудности англичан и французов ни для кого не были секретом. 20 августа неожиданно было объявлено о заключении экономического соглашения между Германией и Советским Союзом, а на следующей день в печати появилось заявление о том, что в ближайшие два-три дня министр иностранных дел Германии Риббентроп прибудет в Москву для заключения германо-советского пакта о ненападении. Именно в это время в Москве проходил веселый авиационный праздник и, как я понял, англо-французская военная миссия, не имея возможности ни продолжать переговоры, ни вернуться восвояси, пребывала в чрезвычайно неловком положении.

Того Сигэнори и Ф. Шуленбург

Переговоры о заключении пакта о ненападении были полностью завершены еще до прибытия Риббентропа в Москву, и единственная нерешенная проблема касалась сроков его действия. После непродолжительных переговоров в Кремле было опубликовано официальное заявление об успешном заключении пакта. Германский посол Шуленбург, присутствовавший на переговорах, на все лады восхвалял мудрость Сталина, который, по его словам, сам вел переговоры. Риббентроп говорил, что пакт можно подписать хоть на двадцать пять или на тридцать лет, но Сталин счел столь длительный срок нереальным и предложил десятилетний период. Предложение приняли, и пакт был заключен. Следует, однако, отметить, что каждая из сторон видела в пакте средство для достижения своих собственных целей. Германия совершенно явно старалась укрепить свои тылы с тем, чтобы иметь возможность сконцентрировать усилия на борьбе против Англии и Франции, а Россия, в свою очередь, пыталась отвести от себя германскую угрозу и обратить ее против Англии и Франции.

С подписанием пакта о ненападении вопрос о Трехстороннем союзе между Японией, Германией и Италией на время отошел на задний план. Между тем в Европе с начала августа стали слышаться все более громкие требования Германии о возврате Данцига и "польского коридора". Постепенно эти требования оказались в центре внимания, и, несмотря на серьезные усилия британского правительства, ситуация ухудшалась с каждым днем. Наконец, под предлогом того, что польские солдаты открыли огонь по немецким войскам неподалеку от польской границы, Гитлер ранним утром 1 сентября отдал приказ о нападении на Польшу. Так началась вторая мировая война.

В связи с днем начала войны мне вспоминается прием, который я давал накануне в саду подмосковной виллы японского посольства. Виллу, саму по себе довольно небольшую, окружал огромный сад, который прекрасно подходил для приемов под открытым небом. За две-три недели до 31 августа всему дипломатическому корпусу были разосланы приглашения. Однако крах переговоров между Англией, Францией и Россией, заключение германо-советского пакта о ненападении и обострение проблемы "коридора” шаг за шагом ухудшали и без того тяжелую ситуацию. В частности, именно 31 августа посольства соответствующих стран получали срочные сообщения о серьезности кризиса в германо-польских отношениях. Поэтому наш прием проходил в чрезвычайно напряженной атмосфере. Послы, министры-посланники и другие дипломаты явились на прием в сопровождении членов семей, но, похоже, все чувствовали себя неловко и ощущали тяжесть на сердце. Присутствовали многие работники немецкого и польского посольств, но они с мрачными взглядами стояли в стороне от всех, в то время как дипломаты дружественных стран беседовали друг с другом. Поспешные прибытия и отъезды гостей являли собой поразительную картину. Как оказалось, на том приеме дипломатический корпус Москвы в последний раз собрался в полном составе перед второй мировой войной.

Англия и Франция объявили о состоянии войны с Германией 3 сентября, когда до полного захвата Польши германскими войсками оставалось еще три недели. В тот же период стало очень неспокойно на маньчжуро-монгольской границе. Советские и монгольские войска вторглись в район Номонхан, права на который предъявляло Маньчжоу-го, и постепенно вооруженные стычки переросли в крупномасштабные сражения с участием танков и авиации. В этих условиях правительство Японии подняло Квантунскую армию, расквартированную в Маньчжурии, и в то же время поручило мне провести с советскими властями переговоры об урегулировании инцидента. В ходе обмена телеграммами с Токио я указывал, что, коль скоро мы начнем переговоры, нам нужно преисполниться решимости продолжать их до успешного завершения, ибо при огромной концентрации войск обеих сторон провал переговоров может привести к тотальной войне. В результате я был наделен полномочиями действовать исключительно по своему усмотрению. Мое предложение об урегулировании различных нерешенных вопросов было принято, и мы начали переговоры с обсуждения Номонханского инцидента.

В ответ на мое предложение об обоюдном прекращений огня при том, что войска обеих сторон останутся на занимаемых в данное время позициях, и о начале переговоров о демаркации границы народный комиссар Молотов стал настаивать на отводе японской армии из района Номонхан, поскольку она-де проникла на территорию Монголии. Я, не соглашаясь с такой постановкой вопроса, подчеркивал, что японская армия в своих действиях исходила из того, что территория, о которой идет речь, является частью Маньчжоу-го, и поэтому до установления государственной границы отвод наших войск невозможен. Какое-то время я опасался краха переговоров, но 16 сентября Молотов внял моим доводам и согласился на прекращение военных действий при сохранении позиций, занимавшихся обеими армиями, а также на создание комиссии по демаркации границы. Таким образом, Номонханский инцидент удалось урегулировать. Из Токио я получил благодарность за устранение напряженной ситуации, которая могла привести к краху отношений между двумя странами. Этим успехом мне во второй раз после решения вопроса о рыболовном соглашении с Россией, о чем говорилось выше, удалось предотвратить разрыв.

Теперь инцидент подлежал урегулированию на месте, но, поскольку четырехсторонние переговоры между Японией, Маньчжоу-го, Монголией и СССР не прогрессировали, вопросы, связанные с обменом военнопленными и установлением линии государственных границ в Номонханском районе, опять вынесли на обсуждение между Молотовым и мной в Москве. Молотов согласился признать район Алушэнь, который имел наиболее важное значение для Японии и Маньчжоу-го, частью последнего, а мы решили уступить Монголии остальную часть спорной территории. Таким образом, урегулирование было достигнуто. Практическую демаркацию границы предстояло провести на месте. Итак, Номонханский инцидент был полностью закрыт. В августе 1942 года я получил послание от премьер-министра Маньчжоу-го Чжана, который сообщал о завершении демаркации границы и выражал благодарность за проделанную мною работу. Как выяснилось впоследствии, в разговоре со старшим офицером штаба Квантунской армии, она не только не имела намерения раздувать Номонханский инцидент в тотальную войну с Советским Союзом, но и твердо верила в то, что район Номонхан является частью Маньчжоу-го. Кстати, после Номонханского инцидента Квантунская армия проявляла большую осмотрительность, чтобы не провоцировать Советский Союз.

За несколько дней до начала переговоров о Номонханском инциденте меня посетил германский посол Шуленбург, который сообщил о готовности Германии в случае необходимости оказать любые посреднические услуги или помощь в этом вопросе. Я ответил, что, поскольку Германия уже стала участницей войны, то по зрелом размышлении её посредничество или добрые услуги представляются неприемлемыми.

Свеж в моей памяти и еще один инцидент из тех, что происходили в то бурное время. Переговоры о заключении рыболовного соглашения, которые велись во второй половине 1939 года, в последний момент, наконец, увенчались успехом, и его подписание состоялось на заре 1 января. После подписания, в знак завершения переговоров, длившихся всю ночь в стенах Кремля, по приказу Молотова были поданы кое-какие hors d’oeuvres и напитки, и он поднял тост за улучшение советско-японских отношений, в котором также выразил благодарность за мои усилия. В ответ поднял бокал и я, сказав о знаменательности того факта, что первый день 1940 года, который станет памятным для всего мира, я встречаю в Кремле.

Сразу же после подписания пакта о ненападении с Советским Союзом Германия стала стремиться к укреплению экономических связей с Россией. С началом войны против Англии и Франции Германия удвоила свои усилия в экономической области и направила в Москву министра-посланника Риттера и опытных экономистов типа Шнурре, которым было предписано обеспечить надежные поставки военных материалов и продовольствия. СССР в то время старался удовлетворять желания немцев. Между тем 28 сентября было подписано советско-германское соглашение о разделе Польши и о передаче Советскому Союзу белорусской территории.[64] Кроме того, заключив пакты о взаимопомощи с тремя прибалтийскими странами, Эстонией, Латвией и Литвой, Советский Союз получил в свое распоряжение военно-морские базы. С требованиями о предоставлении военно-морских баз и о территориальных уступках СССР обратился и к Финляндии, но финны с их острым чувством независимости отказались удовлетворить их. Тогда русские начали 30 ноября широкое наступление, и, хотя финны сражались великолепно, пытаясь отбить его, они были вынуждены капитулировать, ибо находились в одиночестве и не получали никакой помощи. Наконец, в марте 1940 года, согласившись уступить Карельский перешеек и полуостров Ханка в долгосрочную аренду России, Финляндия обрела мир.

В связи с этими инцидентами хотелось бы поделиться некоторыми наблюдениями и впечатлениями. Во время раздела Польши, как говорил мне Шуленбург, участвовавший в переговорах, Сталин требовал передать ему только белорусскую территорию, которая его интересовала, а остальное, в том числе и Варшаву, оставлял на усмотрение Германии. Этот факт наглядно иллюстрирует реалистичность политики, проводившейся российской дипломатией, и твердую решимость ограничивать свою сферу деятельности необходимым минимумом. Далее, мне представилась возможность сделать кое-какие личные наблюдения в мае 1940 года во время поездки по странам Северной Европы, которую я совершил, чтобы отдохнуть после заключения соглашения о рыболовстве. В Ленинграде я увидел одетых в жалкую зимнюю форму русских солдат, возвращавшихся с финского фронта. Все они очень страдали от обморожений, и их вид красноречиво свидетельствовал о жестоких сражениях, которые выпали на их долю. При въезде в Хельсинки были видны следы русских бомбежек, и каждый финн, с кем мне приходилось встречаться, со злобой говорил о русских. Некоторые с гордостью демонстрировали захваченные у русских трофеи типа, например, флагов и оружия. Тогда я очень остро осознал, какая печальная судьба уготована малым странам, граничащим с крупными державами. В то же время меня глубоко тронуло горячее стремление финнов к свободе и независимости. Поскольку с министром-посланником Финляндии в Москве Коскиненом мы дружили домами, мне посчастливилось несколько раз встретиться с президентом Финляндии Паасикиви. Больше всего меня поразили решительное настроение и мужество престарелого президента перед лицом чрезвычайного общенационального испытания. В ходе поездки я также посетил Швецию и заметил, что и шведы испытывают страх перед Россией. Опасаясь нападения с ее стороны в любой момент, они по всей стране соблюдали строгую светомаскировку.

В апреле 1940 года Германия совершила вторжение в Данию и Норвегию, затем, пройдя маршем через Голландию и Бельгию, оккупировала Париж и заключила перемирие с Францией, в то время как германские войска давили на британские силы в Дюнкерке, а германские ВВС неустанно бомбили территорию самой Англии. В июле СССР аннексировал три прибалтийские страны и навязал Румынии раздел Бессарабии и Буковины. Аннексия Буковины преследовала цель создать базу для броска России на юг, но в то же время служила средством сдерживания германского Drang nach Osten через Чехословакию. Как я говорил, Россия стала нацеливать свои копья в разных направлениях, и ее готовность снабжать Германию товарами военного назначения постепенно поостыла. Именно в это время посол Шуленбург и министр-посланник Риттер, которого специально направили в Москву для утряски экономических проблем, стали говорить мне о своих сомнениях в российской искренности.

Наблюдая за всеми этими событиями, я начал беспокоиться о положении Японии. Пожар "Китайского инцидента” разгорался день ото дня, и Япония, не имея средств справиться с чунцинском режимом, планировала урегулировать проблему с помощью Ван Цзинвэя, который посетил Японию в конце июня 1939 года. Соединенные Штаты после того, как президент Рузвельт выступил в Чикаго с антияпонской речью о "карантине для агрессоров", усилили помощь чунцинскому режиму Чан Кайши и начали оказывать на Японию экономическое давление. В частности, в июле 1939 года Япония получила от США уведомление об отмене договора о торговле и мореплавании между двумя странами. Япония, со своей стороны, предприняла попытки достичь modus vivendi, но США оставили их без внимания. Поскольку отмена Соединенными Штатами договора о торговле и мореплавании совершенно очевидно преследовала цель оказать давление на Японию, ее надежды на modus vivendi без коренного изменения политики в отношении Китая были абсолютно тщетными.

В этот момент мне подумалось, что Японии не остается ничего иного для укрепления своих позиций, кроме заключения пакта с Россией и мирного урегулирования с чунцинским режимом на умеренных и рациональных условиях. Свои соображения я изложил в телеграмме министерству иностранных дел. Что касается методики достижения договоренностей с СССР, то я рекомендовал министерству сформулировать политику, ориентированную на заключение пакта о ненападении и торгового соглашения. Такая политика должна была заблокировать антияпонский курс США и лелеемые ими меры по усилению давления на Японию посредством сближения с СССР. Ожидалось, что таким образом США придется пересмотреть свои позиции. Предлагавшаяся политика должна была бы быть пассивной и не содержать и подобия вызова Англии и Америке. Однако Кабинет Абэ, который слепо надеялся на достижение modus vivendi с Соединенными Штатами, так и ушел в отставку, не потрудившись даже рассмотреть эти меры. Поэтому мне пришлось направить первого секретаря посольства Сайто в Токио с поручением разъяснить суть моих предложений новому министру иностранных дел Арита и другим ведущим деятелям, связанным с российскими делами. В результате нам удалось достичь взаимопонимания, и переговоры о заключении договоров о ненападении и торговле начались.

Бывший директор Торгового бюро Мацусима Сикао, назначенный министром-посланником в Швецию, по пути в Стокгольм остановился в Москве, чтобы помочь мне. С советской стороны в переговорах участвовал лично министр торговли Микоян, и, начиная с декабря 1939 года состоялось несколько туров. После заключения перемирия в Номонханском районе в сентябре предыдущего года отношение Москвы к Японии стало дружественным, и различные проблемы решались в атмосфере исключительной сердечности. Поэтому и переговоры о заключении торгового соглашения продвигались чрезвычайно гладко. Однако вопрос об объеме торговых операций, подлежащих включению в соглашение, а также давний вопрос о полномочиях советской торговой миссии в Японии завели их в тупик. Тем временем мне пришлось вернуться в Японию, и завершения переговоров я так и не дождался.

В связи со вторым вопросом, а именно пактом о ненападении, инструкция нашего министерства иностранных дел предусматривала, что этот документ должен быть подписан в форме пакта о нейтралитете, и именно на основе этой инструкции я начал переговоры с Молотовым. В ответ на мой план Молотов выдвинул контрпредложение, которое сводилось к тому, что каждая из договаривающихся сторон будет воздерживаться от вступления в группировки со странами, враждебными другой стороне-участнице пакта. Молотов далее заявил, что он готов учесть мою просьбу о непредоставлении помощи чунцинскому режиму, но, с другой стороны, Россия хотела бы, чтобы Япония отказалась от своих интересов на Сахалине (имелись в виду права на добычу нефти и угля). У этих предприятий всегда были нелады с советской властью, и им с трудом удавалось продолжать работу только благодаря огромным субсидиям японского правительства. Поэтому я давно пришел к выводу, что Японии следует отказаться от интересов на Сахалине в обмен на другие права. Если бы Япония была готова отказаться от них, а Советы — прекратить помощь режиму Чан Кайши, переговоры о заключении пакта о ненападении немедленно завершились бы успехом.

Однако именно тогда в ходе так называемой "чистки Мацуока” меня отозвали на родину, и переговоры в преддверии их завершения пришлось бросить. Американские представители в Москве, которые внимательно следили за улучшением советско-японских отношений, по всей видимости, решили, что переговоры о пакте о ненападении завершены, коль скоро на моем прощальном приеме в японском посольстве присутствовали, причем довольно долго, народный комиссар иностранных дел Молотов, народный комиссар торговли Микоян и заместитель наркома Вышинский. Мне даже рассказывали, что газетчики дежурили у здания посольства, ожидая подписания пакта. Во всяком случае, американцы настойчиво стремились помешать сближению между Японией и Россией. (Официальное подписание пакта о нейтралитете состоялось на следующий год, когда в Москву прибыл Мацуока. Текст пакта не содержал пункта о непредоставлении советской помощи режиму Чан Кайши. Поведение Японии в то время едва ли кто мог понять).

В конце августа, до того, как имели место описанные выше события, ко мне в посольство как-то пришел министр-посланник Штамер. Я знал его давно, еще со времен работы в Берлине, где он часто посещал меня по личному указанию Риббентропа. На этот раз, как выяснилось в разговоре, Штамер прилетел в Москву по пути в Токио через Сибирь. Он с уверенностью объявил о чрезвычайно благоприятном положении Германии и предрек близкий крах Англии. Не тревожат Германию, утверждал Штамер, и перспективы участия в войне США. В Японию, по его словам, он направлялся, чтобы повидаться с друзьями. Наконец, мой гость заметил, что Германия рассмотрит вопрос о какой-нибудь политической договоренности с Японией, когда для этого созреют условия, и в этом случае сможет выступить в качестве посредника между Японией и Советским Союзом в интересах улучшения их отношений друг с другом. Я, со своей стороны, подчеркнул, что он, возможно, помнит о резких возражениях против Трехстороннего союза, которые имелись у меня еще во время службы в Берлине, а затем поделился сомнениями, касавшимися отношений между Германией и Россией. Германо-российские отношения представлялись мне недостаточно прочными для того, чтобы Германия могла выступать в качестве посредника других стран. Так или иначе, я телеграфировал министерству иностранных дел о цели поездки Штамера в Японию.

Наблюдая за развитием тогдашней политической ситуации на родине, я отмечал, что большинство японцев невероятно возбуждено поразительными победами Германии в Северной и Западной Европе вслед за завоеванием Франции и вот-вот ожидавшимся вторжением в Англию. Даже среди тех представителей политических и правительственных кругов Японии, которые после заключения советско-германского пакта о ненападении относились к Германии с известной сдержанностью (о пронацистской фракции я уж не говорю), превалировало желание “вскочить в поезд”, пока не поздно. Кое-кто и в министерстве иностранных дел был в высшей степени взбудоражен успехами Германии, и ко времени падения Кабинета Ёнаи высокопоставленные представители военного министерства, министерства военно-морского флота и министерства иностранных дел пришли к выводам, почти в точности совпадавшим с теми, которые впоследствии нашли отражение в решении об Основах государственной политики (приняло его следующее правительство, т.е. второй Кабинет Коноэ). Эти люди были близки к тому, чтобы добиться одобрения их у соответствующих министров Кабинета Ёнаи. И тем не менее радикальные представители различных кругов считали политику правительства Ёнаи слишком нерешительной и утверждали, что, если Япония немедленно не займет твердую позицию, для нее все будет потеряно. Они устроили заговор с целью свержения Кабинета Ёнаи, и в конце июля был сформирован второй Кабинет Коноэ.

Полпред СССР в Японии К.А. Сметанин (в центре) с Мацуока Ёсукэ (слева) и Тодзё Хидэки

Еще до прихода к власти бывший премьер Коноэ, кандидат в министры иностранных дел Мацуока, военный министр Тодзё и министр военно-морского флота Ёсида провели совещание, призванное форсировать создание "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания" и подготовить эпохальные перемены в отношениях Японии с Германией, Италией и Россией. Между тем в начале сентября в Токио прибыл Штамер, который начал вести работу с Оттом, Осима и Сиратори. Они встретились с Мацуока, и, поскольку с предложенным планом согласилось командование не только армии, но и ВМФ, их усилия увенчались заключением Трехстороннего союза, предусматривавшего установление контроля Германии и Италии над Европой, а Японии — над Восточной Азии. Японские и немецкие архитекторы Трехстороннего союза стремились посредством сдерживания Соединенных Штатов приблизить окончание войны в Европе и урегулирование "Китайского инцидента". Этому, по их расчетам, и должен был помочь новоиспеченный союз. Но, как я уже указывал, это был просчет, и правильность моего мнения постепенно подтвердили события, о развитии которых будет рассказано ниже. Отношение Трехстороннего союза к Советскому Союзу было довольно странным, и об этом речь пойдет в главе, где описаны беседы с премьером Коноэ, которые состоялись у меня после возвращения домой. Здесь же следует лишь упомянуть, что после подписания Трехстороннего пакта Молотов неоднократно спрашивал меня об истинном значении "нового порядка” и выражал серьезные опасения по поводу смысла этих слов.

Как отмечалось выше, именно в то время, когда мы с Молотовым были уже близки к подписанию пакта о нейтралитете, я получил 29 августа распоряжение Мацуока вернуться в Японию. Выяснилось, что за исключением посла в Лондоне Сигэмицу и посла в Берлине Курусу были отозваны все послы и большинство министров-посланников. В сообщении, преподнесенном газетами как "беседа с заместителем министра”, говорилось, что причиной отзыва послужило их несоответствие тенденциям новой эры. Это означало их непригодность для "осевой" дипломатии Мацуока.

В середине октября я покинул Москву и направился через Сибирь в Японию. Ехал я с семьей, и поездка не была скучной. Подивило меня бурное развитие Западной Сибири. На въезде в Маньчжурию нас приветствовал прекрасный закат солнца над озером Байкал. В Маньчжули мне передали приглашение отобедать в Синьцзине с премьер-министром Чжаном и главнокомандующим Квантунской армией генералом Умэдзу. Поскольку в Синьцзине была отмечена вспышка чумы, я отправил семью прямо в Дайрен, а сам сошел с поезда и воспользовался гостеприимством премьер-министра и главнокомандующего. Приветствуя меня, оба выразили благодарность за урегулирование Номонханского инцидента, при котором он не развился в войну. В ответ я сказал, что не мог поверить утверждениям русских о "плане Умэдзу", предусматривавшем агрессию против СССР. По окончании встречи я продолжил свой путь до Дайрена и оттуда отплыл в Японию. В Симоносэки я впервые ступил на родную землю после трехлетнего отсутствия. Я немедленно отправился в Токио, так как мне сообщили о необходимости моего присутствия на торжествах по случаю 2600-й годовщины основания империи. В Киото на тот же поезд сел Осима, и от него я узнал о подробностях заключения Трехстороннего союза.

Нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов в своем рабочем кабинете, 1940 г.

5 ноября, прибыв в Токио, я сразу встретился с премьером Коноэ и выслушал его разъяснения о Трехстороннем союзе. По его словам, Япония стремилась к тому, чтобы СССР также стал его участником, и Штамер обещал приложить усилия в этом направлении, а также обеспечить помощь Германии в решении проблем русско-японских отношений. Я сказал, что, как это следует из многих моих телеграмм, я был против такого союза, но, поскольку пакт уже подписан, Японии в настоящее время лучше всего способствовать поддержанию дружественных отношений между Германией и СССР. Тем не менее, добавил я, заставить Россию признать лидерство Германии и Италии в Европе невозможно, а в отношениях между Россией и Германией возникает напряженность, и, о чем мне уже довелось докладывать из Москвы, они стали даже хуже, чем отношения между СССР и Японией, и поэтому, на мой взгляд, о немецком посредничестве в японо-советских делах не может быть и речи.

Премьер Коноэ был, по всей видимости, весьма удивлен. Он сказал, что во время отъезда Штамера из Берлина в Токио не поступало никаких сообщений о цели его визита, и сам он, Коноэ, впервые узнал об этом из моей московской телеграммы. Он полагал, что между Германией и СССР существуют дружественные отношения, а, по мнению нашего министерства иностранных дел, московское заявление Штамера о возможной политической договоренности Германии с Японией было сделано по согласованию с русскими. В министерстве иностранных дел, отметил далее Коноэ, заключение пакта о нейтралитете с СССР при доминирующих ныне обстоятельствах считают делом безнадежным. Я пояснил, что это мнение министерства идет вразрез с реальными фактами и что подготовка пакта находится на той стадии, когда отказ Японии от некоторой части своих интересов на Сахалине может привести к его подписанию. Как сказал принц, после моих разъяснений ситуация стала ему гораздо более понятной.

У японцев была плохая привычка немедленно принимать на веру слова иностранцев и с непостижимой легкомысленностью относиться к словам соотечественников. Поэтому могло показаться, что именно японцы допустили просчет с переоценкой германо-советских отношений. Между тем вскоре после нашего разговора состоялся визит Молотова в Германию, и глубокая трещина в отношениях между двумя странами стала очевидной. Когда вслед за завершением молотовского визита я указал на это принцу Коноэ, он сразу со мной согласился и отметил правильность моей прежней оценки ситуации. Но даже тогда определенная часть руководства министерства иностранных дел отказывалась признать факт ухудшения германо-советских отношений.

Со времени своего возвращения в Японию и до января следующего года я трижды встречался с министром иностранных дел Мацуока. Первая встреча состоялась через несколько дней после моей беседы с премьером Коноэ. Мацуока начал разговор с рассказа об изменениях, которые произошли в Японии после его возвращения из Женевы, а затем перешел к трудностям, стоявшим на пути урегулирования "Китайского инцидента”. По его словам, единственным средством выхода из создавшегося положения был бы бескровный coup d'etat, и именно с этой целью он "выдвинул Коноэ”. В заключение Мацуока сказал: "Хотя я и не собираюсь пересматривать политику в отношении России, которую вы проводили, мне желательно, чтобы большинство послов и министров-посланников вышло в отставку. Поэтому прошу подать в отставку и Вас”. Отвечая, я в порядке положенного по возвращении на родину доклада министру иностранных дел вкратце повторил все то, что уже говорил премьеру Коноэ, а затем прямо заявил, что единственная возможность урегулировать "Китайский инцидент” состоит в достижении договоренности с чунцинским режимом на основе сдержанности самой Японии. Кроме того, продолжал я, мне трудно согласиться с его политикой в отношении Англии, США и Германии и считаю по-прежнему проводившуюся мной политику правильной. Поэтому отставка представляется мне нецелесообразной. Далее я заявил, что увольнение министром иностранных дел всего верхнего эшелона министерства создаст плохой прецедент для грядущих времен. Поэтому я не могу его одобрить и подавать в отставку отказываюсь. Другое дело, если министр намеревается меня уволить. Никаких возражений у меня в таком случае не будет.

Вопрос о моей отставке поднимался и впоследствии, но, поскольку я стоял на своем, меня в конце концов оставили в покое. Официальная причина моего отказа подать в отставку изложена выше, но, честно говоря, мне главным образом хотелось досадить Мацуока за грубые методы ведения дел. По возвращении в Японию я встречал многих, кто, помимо уволенных послов и министров-посланников, был обеспокоен кадровой политикой Мацуока, но, по всей видимости, никто из них не упрекнул его. Поэтому мне, пожалуй, импонировала идея слегка обеспокоить его и позлить.

Тем не менее, вскоре после первой беседы с Мацуока мне передали его пожелание выслушать мои соображения о ситуации в Европе. Мацуока, известный своей разговорчивостью, и на сей раз начал с лекции о внутреннем положении Японии, а затем стал вслух размышлять о возможном преемнике Коноэ. Наконец, он добрался до темы, ради которой и пригласил меня к себе, — о возможности заключения пакта о нейтралитете с СССР. Как я понял, за его вопросами стояло желание совершить поездку в Германию. Поэтому я сказал, что ко времени моего отъезда из Москвы до завершения переговоров по пакту о нейтралитете оставалось сделать лишь один шаг и что русские намекали на готовность дать обещание воздерживаться от предоставления помощи чунцинскому режиму при условии согласия Японии рассмотреть возможность своего отказа от прав на Сахалине. Далее я заявил, что советско-германские отношения совсем не хороши и что в отношениях с Германией Японии необходимо быть крайне осторожной. Эта беседа, как и предыдущая, длилась более полутора часов, из которых две трети времени ушло на разглагольствования Мацуока.

В январе следующего года Мацуока снова попросил меня придти к нему для беседы о положении в Европе, и я подробно изложил свои прежние соображения. Беседа опять-таки продолжалась примерно полтора часа, причем более трети времени говорил он. В то время[65] Мацуока только что вернулся из поездки в СССР, Германию и Италию и привез с собой в качестве сувенира советско-японский пакт о нейтралитете. Во время визита Мацуока намерения России были уже не те, что годом раньше, когда я вел переговоры в Москве. По-видимому, русские стремились застраховаться от наступательных действий Германии. После этой беседы с Мацуока я долго его не видел, и встретились мы только много лет спустя, уже после войны, в тюрьме Сугамо.

Вскоре после возвращения Мацуока из Европы, похоже, начались переговоры с Соединенными Штатами. Я искренне надеялся на их успех, но именно в это время распространились слухи о грядущей войне между Россией и Германией. Как мне доводилось слышать в то время, в министерстве иностранных дел многие, начиная с самого Мацуока, приуменьшали возможность такой войны. Я же и ранее указывал, что следовало внимательно следить за ситуацией, что война между СССР и Германией возможна, ибо желания Сталина и Гитлера были прямо противоположны, и что диктаторы имеют привычку ставить мир перед faits accomplis и уже потом пытаться найти им оправдание.

Во всяком случае 22 июня германские войска вторглись в Россию, и сообщение об этом вызвало серьезное беспокойство японского народа. Министр иностранных дел Мацуока хотел организовать нападение на Советскую Россию с двух флангов, но у него ничего не получилось, так как премьер Коноэ воспротивился этому плану. Как говорил мне некоторое время спустя принц Коноэ, он рассматривал возможность ликвидации Трехстороннего союза, поскольку тот утратил raison d'etre после того, как Германия без каких-либо консультаций с Японией начала войну против России и тем самым создала ситуацию, совершенно несовместимую с предположениями участников союза о вовлечении в него СССР. Однако от плана ликвидации Трехстороннего союза отказались из опасения перед неминуемой оппозицией со стороны японских милитаристов. По немецкой версии, Риббентроп во время пребывания Мацуока в Берлине вроде бы предупреждал его о возможности войны между Россией и Германией, однако мне об этом ничего не известно. В Токио высказывались различные мнения об исходе советско-германской войны.

Многие поклонники нацизма, например, в армии, предсказывали крах советского режима. Различные круги интересовались и моей точкой зрения. Отвечая на подобные вопросы, я говорил, что фундамент у Советской России очень прочный и рухнуть она не может, если только серия поражений не окажется слишком длинной. Далее, учитывая огромные размеры российской территории, я высказывал твердую убежденность в способности русских эвакуировать свое правительство и крупные промышленные объекты из зоны боевых действий. Поэтому я считал, что они смогут вести затяжную войну.

Война с Советским Союзом стала главной причиной поражения Германии в европейской войне. Сообщение о начале немецкого вторжения оказало оживляющее воздействие на Англию, да и США усмотрели в этом вторжении возможность привлечь Россию на свою сторону. С 1939 года США резко критиковали СССР за агрессию, клеймили как врага человечества, но с началом советско-германской войны сразу забыли о Финляндии, начали восхвалять его праведность и фактически вступили с ним в союз. Такая позиция Соединенных Штатов казалась эгоистичной, но при нынешнем, далеко не совершенном состоянии международного сообщества, ничего другого ожидать не следовало.

Вернувшись в Токио из СССР, где я испытал суровость русских зим, я поразился, увидев во всех уголках города множество вечнозеленых деревьев, хотя уже был конец года. Под чистым безоблачным небом я вовсе не замечал зимы и после столь многих лет вновь наслаждался прекрасными ландшафтами. Однако я испытывал беспокойство за Японию, ибо в том неспокойном мире ее крен в сторону тоталитаризма предвещал великие потрясения. С наступлением летнего тепла мир еще глубже погрузился в пучину бедствий, но я, истосковавшись по жизни в горах, удалился на свою летнюю виллу в Каруидзава.

Часть вторая

ДОРОГА К ВОЙНЕ

ХРОНИКА СОБЫТИЙ, ПРИВЕДШИХ К ТИХООКЕАНСКОЙ ВОЙНЕ

(События на Дальнем Востоке приводятся по датам восточной долготы)

1936 г.

25 ноября. Подписание Антикоминтерновского пакта Японией и Германией

1937 г.

26 июля. Отмена Соединенными Штатами японо-американского договора о торговле и мореплавании 1911 года

1 сентября. Вторжение германских войск в Польшу и начало войны в Европе

1940 г.

30 марта. Образование в Нанкине "реформированного" Национального правительства Китая во главе с ем

17 июня. Просьба Франции о перемирии

22 июля. Формирование второго Кабинета Коноэ

22 сентября. Оккупация северных районов Французского Индокитая по соглашению с правительством Виши

27 сентября. Подписание Трехстороннего пакта Японии, Германии и Италии

1941 г.

13 апреля. Подписание советско-японского пакта о нейтралитете

14 апреля. Начало японо-американских переговоров

22 июня. Начало войны между СССР и Германией

2 июля. Утверждение совещанием у императора "Основ государственной политики"

18 июля. Формирование третьего Кабинета Коноэ

21 июля. Оккупация южных районов Французского Индокитая по соглашению с правительством Виши

26 июля. Замораживание японских активов в США

14 августа. Опубликование Атлантической хартии

6 сентября. Утверждение совещанием у императора "Основ проведения государственной политики"

18 октября. Формирование Кабинета Тодзё

1 декабря. Утверждение совещанием у императора решения о начале войны

8 декабря. Начало Тихоокеанской войны

ГЛАВА 1. Я становлюсь министром иностранных дел

В 1940 году я уже почти два года был послом в Москве и за это время достиг хороших результатов в урегулировании ряда острых споров между двумя странами. Мой отзыв был следствием одного из порывов "Урагана Мацуока", который пронесся по всей дипломатической службе Японии, когда осенью 1940 года готовилось заключение Трехстороннего союза Германии, Италии и Японии. По возвращении в Японию в ноябре 1940 года я не получил никакого назначения и оставался в ранге посла без должности. Министр иностранных дел Мацуока пару раз просил меня подать в отставку с дипломатической службы, но я отказывался. Я говорил ему, что такой поступок был бы равносилен согласию с его политикой и что, если он хочет избавиться от меня, то всегда может меня уволить. Но ничего подобного так и не произошло.

В докладах, поданных мною по возвращении премьеру принцу Коноэ, министру Мацуока и императору, я излагал свое видение ситуации в Европе и особо подчеркивал, что после подписания Трехстороннего пакта отношения между Германией и СССР становятся недружественными, в то время как наши переговоры о заключении советско-японского пакта о нейтралитете близятся к завершению. В частности, в докладе Мацуока я отмечал, что Трехсторонний пакт не будет способствовать урегулированию "Китайского инцидента” и что это урегулирование должно опираться главным образом на самосдерживание Японии. В докладе императору я представил внутреннюю ситуацию в СССР и сделал упор на возрастание там в ходе пятилеток производственных мощностей и на превращение коммунистической идеологии в религию, в основе которой лежит идея мировой революции.

В тот период мне приходилось от случая к случаю встречаться с высокопоставленными сотрудниками МИДа и других учреждений, но, как сказано выше, я лишь номинально сохранял пост посла и совершенно не был связан с делами нашего министерства. При отсутствии каких-либо обязанностей у меня было много свободного времени, и я использовал этот “отдых" для частых поездок по Японии и обновления знаний о своей стране.

За три года, миновавших после моего отъезда в Европу, ситуация в Японии претерпела большие изменения. В некоторых кругах ощущалось разочарование по поводу отсутствия каких-либо признаков завершения "Китайского инцидента", который длился уже три года. Тем не менее, были заметны и массовый энтузиазм в связи с заключением Трехстороннего союза, а признаки уважительного отношения к Германии и безграничное восхищение ею наблюдались на каждом шагу. Люди, не сведущие в международной политике, даже говорили о "вечности" союза стран "Оси". Сейчас, после войны, трудно вообразить подобное положение дел, но в те дни его наличие было легко продемонстрировать. Меня удивляло не только количество тех, кто доверился Трехстороннему пакту и положился на него, но и их взлет: они преобладали в политических, журналистских и даже интеллектуальных кругах. Возможно, в какой-то степени это явление явилось результатом германской пропаганды, но, думается, в основе его лежало главным образом опасение "опоздать на поезд" в то время, когда Германия одерживала блистательные военные победы в Европе.

Наибольшую озабоченность в тот период у меня вызывало очевидное стремление правительства опираться в своей политике на идею о том, что Япония легко может справиться со своими международными трудностями силой одного только Трехстороннего пакта. При любой возможности я высказывал свое мнение об этом заблуждении премьеру Коноэ и, более конкретно, — министру иностранных дел Мацуока, но вскоре понял, что упомянутая идея утвердилась в достаточно широких кругах. Кроме того, я видел, что в армии и на флоте многие, особенно молодые офицеры, заворожены растущей военной мощью Японии. Армия, которая с начала "Китайского инцидента" направляла значительную часть выделенных ей ассигнований на механизацию, ощущала огромное усиление своей боеспособности, а флот, уверенный в своих кораблях (в число их после отмены Договора об ограничении военно-морских вооружений вошли новые для Японии типы судов) считал себя непобедимым.

Таким образом, в то время как Япония испытывала раздражение в связи с затянувшимся "Китайским инцидентом", в ней едва ли просматривалось хоть какое-то намерение попытаться достичь разумного урегулирования с национальным правительством посредством добровольного отречения от своих требований. С другой стороны, было очевидно, что план объединения Китая под властью нанкинского режима Вана, за который цеплялись со времени первого Кабинета Коноэ, нереалистичен, ибо этот режим демонстрировал полную неспособность к такому объединению.

Именно в таких обстоятельствах можно было наблюдать все большую поддержку, которую получала идея сдерживания США угрозой применения Трехстороннего пакта и одновременно урегулирования "Китайского инцидента" посредством переговоров с американцами. Однако, как это с ясностью следовало из текста Трехстороннего пакта, в его основе лежала концепция раздела мира на три сферы господства каждой из сторон-участниц. Поскольку в этом смысле пакт отражал враждебное отношение к США, переговоры с ними об урегулировании "Китайского инцидента" были несовместимы с его духом, и следовало ожидать, что в ходе любых подобных переговоров США выдвинут возражения против пакта. Узнав, что примерно со времени назначения посла Номура[66] высокопоставленные представители правительства, армии и флота, а также другие официальные лица, которые отстаивали или приветствовали заключение пакта, рассматривают вопрос о вступлении в переговоры с США, я был поражен масштабом всеобщего непонимания международной политики в Японии. Я опасался, что, если переговоры начнутся при отсутствии перспективы успешного исхода и, в конечном счете, провалятся, отношения станут еще хуже, чем на их старте, и конечным итогом явится столкновение между США и Японией.

Имея в виду примеры такого рода, я, будучи послом в Москве, вступил в 1939 году в переговоры по поводу Номонханского инцидента только после того, как получил из Токио заверения в том, что правительство не допустит разрастания инцидента в войну даже в случае провала усилий, направленных на достижение перемирия. Что же касается переговоров с США, то вполне можно было ожидать, что в случае их провала разногласия выйдут из-под контроля, и тогда вероятность войны между двумя странами, бесспорно, станет вполне реальной. Поэтому, используя любую возможность, я настаивал на том, что нам не следует начинать переговоры, не будучи готовыми в случае необходимости пойти на большие уступки по двум главным пунктам разногласий, т.е. по Трехстороннему пакту и по "Китайскому инциденту”. Как бы там ни было, я не мог понять, почему подходы к решению "Китайского инцидента" с помощью США могут оказаться, как ожидалось, более плодотворными, нежели наш прямой контакт с режимом Чан Кайши. Наряду с этим мне было совершенно ясно, что Чан Кайши не станет иметь с нами дело до тех пор, пока существует нанкинское "правительство".

На этом этапе, в апреле 1941 года, до того, как я услышал что-либо еще о японо-американских переговорах, министр иностранных дел Мацуока вернулся в Японию после визита в столицы государств "Оси" и в Москву и был встречен рукоплесканиями за подписание советско-японского Пакта о нейтралитете. Сам Мацуока пребывал в состоянии кипучего энтузиазма, о чем свидетельствовало, помимо прочего, и его публичное выступление в зале Хибия, где он громко превозносил "Ось" и ее руководителей. Слухи о переговорах с Соединенными Штатами возобновились.

Вообще-то, они и начались примерно в это время, но мне об этом известно не было, поскольку все предприятие классифицировалось как "секрет государственной важности”, и любой, ответственный за подрыв безопасности в связи с ним, подлежал суровому наказанию. Я же не обладал ни точными знаниями о происходящем, ни правом расспрашивать тех, кто был осведомлен. Не имея информации о политике правительства, я питался лишь отрывочными сведениями из политических, деловых и журналистских кругов, которые проявляли живейший интерес к этому вопросу. В конце мая, узнав, что политика правительства предусматривает неукоснительное соблюдение обязательств по Трехстороннему пакту и сохранение достигнутого на континенте со времени "Маньчжурского инцидента", я испытывал большое беспокойство в связи с перспективами переговоров и мог лишь надеяться, что каким-то чудом они пройдут успешно. Весна сменилась летом, и я после долгого перерыва вновь поехал жить в горы, в Каруидзава^1, откуда периодически наезжал в Токио. В Каруидзава я иногда принимал гостей, и они, интересуясь японо-американскими переговорами, которые к тому времени стали главной национальной проблемой, спрашивали мое мнение о них. В ответ я лишь мог повторять, что не имею информации, но горячо молюсь о благополучном исходе.

1 Небольшой город в горах префектуры Нагано в 100 милях к северо-западу от Токио. С давних пор излюбленное место летнего отдыха дипломатов, иностранцев и состоятельных японцев. Во время войны многие представители этих кругов укрылись в Каруидзава, чтобы избежать трудностей городской жизни, а затем и воздушных налетов.

Как-то раз, когда я в очередной раз приехал в Токио, меня атаковали репортеры и принялись расспрашивать о возможности войны между Россией и Германией. Об этой возможности в то время уже поговаривали, и наше правительство, как считали репортеры, в нее всерьез не верило. Не надо было быть ясновидящим для того, чтобы предсказать, к чему шло дело, и я изложил репортерам причины, в силу которых считал войну вполне вероятной. Вскоре после ее начала репортеры пожаловали вновь. На этот раз их интересовали перспективы войны, ибо немцы хвастались, что через несколько недель возьмут Москву и свергнут советское правительство. Я ответил, что каким эффективным ни было бы вторжение, сомнительно, чтобы немцы смогли захватить Москву за несколько недель или чтобы советское правительство можно было с легкостью довести до развала даже в случае падения Москвы: русские готовы перенести столицу в промышленный регион к востоку от Урала и продолжать сопротивление оттуда.

Война между Россией и Германией началась 22 июня 1941 года. В первые дни поползли различные слухи: дескать, Мацуока, невзирая на Пакт о нейтралитете, настаивает на нападении на СССР; правительство и высшее военное командование совместно изучают идею нашего броска на север или на юг; наши силы в Маньчжурии в срочном порядке получают подкрепление, и т.д. Но ни один из таких слухов не получал подтверждения. Самую большую тревогу вызывал у меня, однако, ход японо-американских переговоров. Поначалу, как говорили, они были многообещающими, но к концу июня, когда началась война между Россией и Германией, стало ясно, что прогресс невелик. В начале июля стали даже говорить о том, что, пока Мацуока не оставит пост министра иностранных дел, переговоры продолжаться не могут. Действительно, вскоре последовала его отставка: 18 июля был сформирован третий Кабинет Коноэ, в состав которого вошли в основном те же лица, которые пребывали во втором Кабинете, но Мацуока среди них отсутствовал. Непосредственно перед этим я услышал, что японские войска двинутся на юг Индокитая. Известие меня изрядно удивило, но я полагал, что со сменой кабинета от этого плана откажутся. И все-таки к концу июля он был реализован, после чего президент Рузвельт немедленно приказал заморозить все японские активы в США и 26 июля ввел эмбарго на экспорт нефти в Японию.

Вскоре после этих событий один высокопоставленный представитель правительства конфиденциально поведал мне, что столь суровых последствий там не предвидели. Такая наивность меня просто обескуражила, но, как говорил мне один из директоров Иокогамского Банка, человек, который, казалось бы, должен разбираться в международных делах, даже он не ожидал, что США прибегнут к таким крайним мерам возмездия. После введения эмбарго ВМФ не без оснований стал испытывать острое беспокойство в связи с тем, что накопленный двухлетний запас топлива не получит пополнения и постепенно будет исчерпан. Теперь японо-американские переговоры уже не вращались только вокруг проблемы Китая, а подвели США и Японию к прямой конфронтации.

Периодически я встречался с новым министром иностранных дел адмиралом Тоёда^1, который сменил Мацуока, но ничего конкретного о переговорах, кроме того, что они не идут удовлетворительно, от него не услышал. Я пришел к выводу, что на деле переговоры зашли в тупик, и что предложение принца Коноэ о личной встрече с президентом Рузвельтом было отвергнуто. В дипломатических кругах воцарились пессимистические настроения. В то же время тон прессы в отношении Англии и Америки становился все более непримиримым. Пропаганда вооруженных сил, по всей видимости, успешно обманывала народ, призывая целиком и полностью положиться на могущество родины. Повсеместно можно было наблюдать проявления показной храбрости, звучали призывы "не упустить предоставляемую раз в тысячу лет возможность" прославить Японию, не уклоняясь от войны с Англией и Америкой. Я по-прежнему продолжал настаивать на необходимости предпринять все возможное для успеха переговоров, и вскоре представители жандармерии "Кэмпэй"[67] [68] стали регулярно навещать меня два-три раза в месяц, чтобы ознакомиться с моими взглядами. Сдается, они считали необходимым держать меня под наблюдением.

Маркиз Кидо Коити

Примерно в конце сентября один из высокопоставленных сотрудников МИДа сообщил мне о том, что правительство и высшее командование согласовали какой-то "крайний срок” для завершения переговоров. Ничего подобного я ранее не слышал, и потому сразу понял всю серьезность ситуации. В начале октября появились слухи о том, что, имея в виду этот "крайний срок,” военные настаивают на отказе от бесплодных переговоров. После 12 октября стали поговаривать о зыбком положении правительства, а 16 октября Кабинет Коноэ в полном составе подал в отставку "по причине внутренних разногласий".

После совещания с государственными старейшинами^1 лорд-хранитель печати Кидо[69] [70] рекомендовал императору назначить новым премьер-министром военного министра в Кабинете Коноэ генерала Тодзё[71], и 17 октября этот последний получил высочайший мандат на формирование нового Кабинета. В половине двенадцатого ночи Тодзё позвонил мне домой и попросил срочно приехать к нему в официальную резиденцию военного министра. Там он сообщил мне о своем вступлении в должность премьера и попросил занять в его кабинете пост министра иностранных дел и одновременно министра по делам заморских территорий.

Я ответил, что не имею точных сведений о сложившихся в последнее время политических условиях или о ходе японо-американских переговоров, но, как мне довелось слышать, причиной разногласий, которые привели к отставке последнего Кабинета, послужила несговорчивость армии в вопросе о переговорах. Поэтому, продолжал я, прежде чем решить, смогу ли я принять предложение, мне необходимо получить соответствующую информацию. Последовала получасовая беседа. Для начала Тодзё подтвердил, что отставка Кабинета Коноэ действительно была результатом бескомпромиссной позиции армии в отношении присутствия японских войск в Китае, которое явилось одним из главных спорных вопросов на японо-американских переговорах. Далее он сказал, что, коль скоро выбор императора пал на него, несмотря на его роль выразителя взглядов армии в предыдущем кабинете, он может продолжать и впредь сохранять решительную позицию на переговорах. На это я ответил, что вынужден буду отклонить предложенный им портфель министра иностранных дел, ибо, если премьер и армия собираются и дальше упорствовать, пусть только и по одному вопросу о присутствии войск в Китае, то переговоры несомненно будут прерваны. При такой установке нового Кабинета и дальнейшие усилия по поиску дипломатического решения, и мое вступление в должность министра иностранных дел будут бесполезными, и поэтому, сказал я, его предложение для меня неприемлемо.

Вслед за этим Тодзё объявил, что сказанное им отражает лишь его "чувства". Однако я заявил, что даже "чувства" премьера служат достаточным препятствием для переговоров. Я добавил, что, если бы мне предстояло стать министром иностранных дел, то вступил бы в эту должность с твердой решимостью добиться успеха в переговорах. Поэтому я не могу принять его предложение, если армия не согласится пойти на подлинные уступки при новом рассмотрении вопроса о присутствии наших войск, не будет возражать против повторного изучения других имеющихся вопросов и не откажется от необходимого смягчения требований с тем, чтобы позволить нам достичь урегулирования на разумной основе. Тодзё заявил, что, если возможность успеха переговоров существует, он соглашается с моим желанием довести их до завершения. Кроме того, заверил он меня, у него нет возражений против нового рассмотрения вопроса о присутствии наших войск и других вопросов, которые, как свидетельствуют сообщения из Вашингтона, фактически уже решены. Затем он потребовал, чтобы я немедленно дал ответ на его предложение, так как ранним утром хочет представить список министров императору.

Я знал, что на данной стадии японо-американских переговоров флот более, чем кто-либо, должен быть озабочен их исходом. Поэтому меня интересовала кандидатура нового министра военно-морского флота, и я спросил, правда ли, что, как говорили, этот портфель будет предложен адмиралу Тоёда Соэму^1. Тодзё ответил, что это не так и что министром военно-морского флота будет адмирал Симада[72]. Хотя я не был лично знаком с адмиралом, мне было известно, что он, по крайней мере, не принадлежит к "сильной фракции” флотских. Поэтому, как я надеялся, можно было рассчитывать на то, что ВМФ не будёт препятствовать дипломатическим усилиям.

1 Адмирал Тоёда Соэму (1X85-1957), самый выдающийся офицер ВМФ Японии, был в то время главнокомандующим военно-морским округом Курэ В ходе войны получал назначения на самые ответственные военно-морские посты главнокомандующего Объединенным флотом (1944-1945 гг) и начальника Генерального штаба ВМФ с мая 1945 года вплоть до окончания войны В 1948-1949 гг военный трибунал союзников в Токио предъявил адмиралу Тоеда, как члену высшего командования ВМФ, обвинение в ответственности за зверства военного времени, но он был оправдан, после чего пребывал на пенсии.

Заключив таким образом, что передо мной открывается поле деятельности с достаточными шансами на успех переговоров, я сообщил Тодзё о своем согласии принять портфели министра иностранных дел и министра по делам заморских территорий. Формальная церемония введения в должность состоялась на следующий день, 18 октября, и кабинет Тодзё приступил к работе.

Как по всей вероятности считали некоторые сторонние наблюдатели, Кабинет Тодзё с самых первых дней своего существования был преисполнен решимости вести войну. Как покажет дальнейшее повествование, это, разумеется, было далеко не так. Что же касается меня лично, то изложенная выше моя первая беседа с генералом Тодзё, даже при абстрагировании от моих дальнейших усилий, доказывает, что, принимая пост министра иностранных дел в его Кабинете, я преследовал цель не развязать войну, а, напротив, предотвратить ее. Моя ошибка состояла в убежденности, что я смогу решить проблему просто в рамках условий нашей договоренности с Тодзё. И это в момент, когда ни он, ни я не сознавали, что ухудшение наших отношений с Соединенными Штатами уже повлекло за собой принятие ими решения о войне. Тогда в Японии действительно никто не сознавал всей серьезности ситуации. Конечно, нет нужды и далее тратить время на утверждения, что Кабинет Тодзё не представлял собой "клику Тодзё”, о которой так часто говорили раньше: ведь на МВТДВ было представлено достаточно доказательств, отвергающих любые предположения о существовании какой-либо "клики". Вскоре после моего вступления в должность в кабинете Тодзё меня часто спрашивали, как это я согласился принять министерский пост. Я откровенно отвечал, что моя цель состоит в доведении переговоров с США до успешного завершения, и сообщал спрашивавшим о том, как торговался с Тодзё.

Приступая к работе, я, разумеется, знал об общем курсе развития нашей внешней политики в предыдущие годы. Вмешательство военных в дипломатическую сферу сначала стало заметным в вопросах, связанных с Китаем, а его распространение на отношения с Германией и Италией привело к рождению Трехстороннего союза. В атмосфере воинственности, которая царила в течение десяти лет после "Маньчжурского инцидента", престиж военных сильно возрос, и министру иностранных дел становилось все более затруднительно реализовывать свои взгляды в государственной политике. Именно поэтому, принимая назначение, я попросил Тодзё (за которым одновременно сохранялся портфель военного министра) дать мне заверения о его содействии моим дипломатическим усилиям и особо поинтересовался кандидатурой на пост министра военно-морского флота. Что касается японо-американских переговоров, то, как сказано выше, я располагал фрагментарной информацией, но точных данных об условиях и других деталях у меня не было.

Насколько я понимал, США, видимо, заняли весьма бескомпромиссную позицию, но не демонстрировали намерения полностью отвергнуть все наши пожелания. Поэтому я, будучи, возможно, слишком большим оптимистом, полагал, что у нас все еще есть некоторые основания возлагать надежды на переговоры, если Япония пойдет на значительные уступки. Далее, поскольку военные, казалось, желали успеха переговоров и, как уверял генерал Тодзё, были готовы пересмотреть занятую ими ранее позицию, то версия о склонности Кабинета с момента его формирования к войне представляется несостоятельной. Ну а я-то был полон решимости, невзирая на мрачные перспективы и вероятность провала, сделать все от меня зависящее для успеха переговоров. Несомненно, в тех обстоятельствах можно было бы уклониться от этой задачи и обеспечить свою личную безопасность, но такой поступок означал бы предательство дела своей страны и дела мира во всем мире. К моему горькому разочарованию, война-таки нахлынула на Японию, и сейчас, находясь в тюрьме, я сожалею о своих ошибочных суждениях, но и до сих пор у меня нет ни малейших сомнений в правильности принятого тогда решения принять пост министра иностранных дел.

Приступив к своим обязанностям, я немедленно провел комплексный обзор японо-американских переговоров. О результатах этой работы будет подробно рассказано в следующей главе, а здесь позволю себе остановиться на некоторых второстепенных вопросах.

Дела от своего предшественника я принял достаточно просто. Передавая министерские бразды правления, адмирал Тоёда поведал мне о деятельности МИДа и, видимо, желая намекнуть, что он, флотский офицер, чувствовал себя в министерстве не очень уютно, сказал: "Ну, Вы-то не чужак, будете вполне на месте". В связи с японо-американскими переговорами он сообщил мне, что Кабинет Коноэ вышел в отставку по причине несогласия армии с временном лимитом на пребывание наших войск в Китае, хотя установление такого лимита вполне могло иметь своим следствием завершение работы над соглашением. За деталями этой проблемы он отослал меня к документам. Далее, сообщил Тоёда, вопрос о пребывании войск являлся единственным камнем преткновения, остающимся на пути переговоров. Поскольку эта информация полностью соответствовала тому факту, что вопрос о присутствии войск был единственной причиной внутренних разногласий в третьем Кабинете Коноэ, приведшей к его отставке (и недавнему заявлению Тодзё о депешах посла Номура из Вашингтона, докладывавшего, что все остальные проблемы, кроме этой, в общем уже решены), я приободрился: коль скоро переговоры упирались в одну-единственную проблему, решение, казалось мне, может быть найдено (впоследствии, однако, постепенно выяснилось, что эти сообщения были неверными и что две другие главные проблемы также оставались нерешенными).

Я долго думал над выбором подчиненных, которые могли бы поддержать меня в исполнении моей миссии. На должность заместителя министра я назначил Ниси Харухико^1, который в бытность мою директором Европейско-Американского Бюро возглавлял сектор России и еще с тех времен был моим близким сотрудником. Директором отдела США, которому предстояло заниматься японо-американскими переговорами, я назначил шефа отдела Восточной Азии Ямамото Кумаити с сохранением за ним занимаемой должности (работая в отделе Восточной Азии, Ямамото курировал переговоры с самых ранних стадий, ибо в то время на них главным образом рассматривалась китайская проблема). Под его началом Касэ Тосикадзу, которого я знал еще в бытность его атташе, остался на посту заведующего Первым Американским сектором, который непосредственно отвечал за переговоры, получив одновременно должность секретаря министра. Вскоре после этого я обратился к бывшему министру иностранных дел Сато[73] [74] — старейшине министерства, проведшем долгие годы в Европе, а также к бывшему послу Кавагоэ, эксперту по китайским проблемам, с просьбой помочь нам своим опытом в качестве советников министерства.

Сознавая огромную необходимость ознакомления со всеми деталями японо-американских переговоров посредством изучения всех документов и иных материалов, я, отклоняя все приглашения и стараясь по мере возможности избегать всех прочих дел и визитеров, посвятил в первую неделю буквально все свое время (за исключением присутствия на заседаниях Кабинета и Совета по межведомственным связям) их анализу. Беспорядок, обнаруженный мной в документации министерства, отнюдь не способствовал этой работе. Что касается работы министерства по делам заморских территорий, то она меня интересовала, но, учитывая масштабы стоявшей передо мной главной задачи, я, разумеется, не мог уделять им внимания. Поэтому вскоре после вступления в должность я попросил освободить меня от обязанностей министра по делам заморских территорий. Моя просьба была принята без возражений, и я получил возможность сосредоточить всю энергию на японо-американских переговорах.

Степень вмешательства военных в нашу дипломатию и господства над ней стала мне шокирующе ясной, когда я узнал, что в то время копии чисто дипломатических корреспонденций рутинно переправлялись военным властям. По-видимому, эта процедура действовала со времен "Маньчжурского инцидента”. Разумеется, министерство иностранных дел, в свою очередь, не получало никаких копий телеграмм армии и флота, даже если их посылали военные или военно-морские атташе, работавшие в наших дипломатических миссиях за рубежом. С другой стороны, меня при вступлении в должность немедленно информировали о том, что все входящие и исходящие телеграммы, имевшие отношение к японо-американским переговорам, направлялись в военное и военно-морское министерства и в оба Генеральных штаба без специальных на то указаний со стороны руководства МИДа (важные сообщения подобным же образом направлялись и лорду-хранителю печати). Директор Бюро по военным делам генерал Муто[75]как-то рассказал мне, что каждое утро кипа телеграмм из МИДа скапливалась на столе военного министра Тодзё, который внимательно их прочитывал и, замечая по регистрационным номерам отсутствие какой-то телеграммы, требовал ее представить.

Наконец, следует упомянуть и о краже шифра министерства иностранных дел. Об этом стало известно в ходе слушаний в Комитете Конгресса США по расследованию инцидента в Перл-Харборе, когда был предан гласности факт перехвата и дешифровки телеграмм МИДа Японии со времен второго Кабинета Коноэ, т.е. с 1940 года. Став министром иностранных дел и помня, что наши шифры стали известны американскому правительству во время Вашингтонской конференции 1921-1922 годов, я немедленно осведомился у начальника телеграфного сектора относительно безопасности наших коммуникаций. Он заверил меня, что ”на этот раз все в порядке", ибо все технические специалисты хорошо знают свое дело. После войны, узнав об открытиях, сделанных во время расследования в Конгрессе, я позвонил г-ну Камэяма, который в период японо-американских переговоров возглавлял телеграфный сектор, и попросил его разобраться в этом вопросе. Он сказал, что такая дешифровка могла иметь место только в том случае, если противнику стал известен секрет приемо-передаточных аппаратов. Но каковыми бы ни были те средства, с помощью которых США заполучили наши шифры, сам этот факт был унизительным для министерства иностранных дел. И тем не менее, я не думаю, что утечка конфиденциальной информации нанесла серьезный ущерб переговорам в бытность мою министром, ибо, как мне представляется, на той последней стадии возможности достичь компромисса уже не было.

ГЛАВА 2. Японо-американские переговоры при кабинетах Коноэ

Изучая ход японо-американских переговоров, чему я посвятил первые недели своего пребывания на посту министра, я убедился в том, что, если требования Японии и были чрезмерными, то позиция США претерпела заметные изменения по сравнению с начальным Проектом соглашения о взаимопонимании, с которым они приступили к переговорам в апреле 1941 года. США не подавали намека на уступки и со второй половины июня просто продолжали повторять занятую тогда позицию, а после замораживания японских активов в июле стали особенно бескомпромиссными и, казалось, стремились, скорее, затянуть переговоры, чем достичь соглашения. У меня сложилось впечатление, что единственное, о чем свидетельствовала позиция американцев, так это о решимости пойти на риск провала переговоров, а затем — и на риск войны. В результате мне стали ясны призывы Мацуока к прекращению переговоров в преддверии их возможного краха, и я не мог понять оптимизма предыдущего Кабинета, который надеялся добиться успеха дипломатическими средствами при отсутствии ослабления требований с нашей стороны.

В любом случае мы в те дни в своих оценках учитывали решимость США начать войну, которая всерьез обсуждалась на совместных военных совещаниях "Держав ABCD” — Америки, Англии, Китая и Нидерландов. Я получил подтверждение правильности наших оценок из американских источников в 1942 году, когда прочел книгу Форреста Дэвиса и Эрнеста Линдли "Как началась война”. Признание авторов в том, что США преисполнились решимости начать войну еще во время августовской Атлантической конференции, укрепило мое подозрение. Дополнительное подтверждение было получено зимой 1945-1946 годов, когда я прочел опубликованные материалы Комиссии по расследованию инцидента в Перл-Харборе.

Изучая историю переговоров, я увидел множество двусмысленных и сомнительных моментов. Лично мне было бы наиболее интересно объяснить эти несуразности и сообщить в хронологическом порядке, как мне стали известны факты, но такой метод был бы скучным и утомительным для читателя. Поэтому ниже я лишь в общих чертах представлю эволюцию переговоров до моего вступления в должность министра иностранных дел, опираясь на сведения, которые я получил, изучая ход переговоров, а также на отрывочную информацию, полученную впоследствии из материалов Комиссии Конгресса США по расследованию событий в Перл-Харборе[76], материалы МВТДВ и другие источники. Документы, относящиеся к японо-американским переговорам, будут большей частью приведены в кратком изложении, ибо они уже публиковались в таких изданиях государственного департамента, как "Peace and War and Foreign Relations of the United States-Japan: 1931-1941” ("Мир, война и внешние сношения США—Япония: 19311941 гг.”) и в сборнике МИД Японии "Гайко Сирё: Нитибэй Косе Кироку” ("Справочно-дипломатические материалы: Протоколы японо-американских переговоров"). Кроме того, следует упомянуть о наличии многих других источников, которые я, находясь ныне в тюрьме и не имея к ним доступа, не могу процитировать: например, указанные выше материалы Комиссии по расследованию событий в Перл-Харборе и опубликованные мемуары различных высокопоставленных деятелей США.

Начало японо-американских переговоров следует отнести к 14 апреля 1941 года, когда государственный секретарь Хэлл обратился к послу Номура с просьбой получить инструкции японского правительства о возможности начать переговоры на основе так называемого Проекта соглашения о взаимопонимании между Японией и США. О происхождении этого документа в свое время шли широкие дебаты, но в любом случае он послужил основой последующих японо-американских переговоров. Чтобы дальнейшее описание хода переговоров было более понятным, здесь следует изложить его суть[77].

В преамбуле документа указывалось, что, руководствуясь стремлением установить справедливый мир на Тихом океане, два правительства считают необходимым достижение взаимопонимания по семи пунктам:

1. Концепции США и Японии относительно международных отношений и сущности государства.

2. Позиции двух стран в отношении войны в Европе.

3. "Китайский инцидент".

4. Отношения, касающиеся военно-морских и военно-воздушных сил и морских перевозок на Тихом океане.

5. Торговое и финансовое сотрудничество между двумя странами.

6. Экономическая деятельность в юго-западной части Тихого океана.

7. Политическая стабилизация в регионе Тихого океана.

В отношении этих вопросов предлагалось заключить соглашение, главные пункты которого сводились к следующему:

1. Обе страны должны были признать друг друга в качестве равно суверенных государств и соседних тихоокеанских держав и утвердить единство национальной политики каждой, нацеленной на утверждение прочного мира и наступление новой эры уважения, доверия и сотрудничества между нашими народами. Далее, они должны были заявить о своей убежденности в том, что нации и расы составляют, как члены одной семьи, одно домашнее хозяйство; каждая из них обладает равными правами и равной ответственностью, при взаимности интересов, регулируемой мирными средствами и направляемой на обеспечение морального и физического благосостояния, которое они обязаны защищать для себя и не разрушать для других.

2. Япония должна была заявить, что цель ее участия в союзе стран "Оси” носила и носит оборонительный характер и направлена на предотвращение расширения военных группировок, которых непосредственно не затрагивает война в Европе; однако, не имея намерения уклоняться от своих существующих договорных обязательств, она также должна была заявить, что ее военные обязательства по этому союзу вступят в силу только в том случае, если одна из сторон-участниц союза подвергнется агрессивному нападению державы, не вовлеченной в настоящее время в европейскую войну. США, в свою очередь, должны были заявить, что их позиция в отношении европейской войны определяется не каким-либо агрессивным союзом, нацеленным на оказание помощи одной стране против другой страны, а исключительно соображениями своей самообороны.

3. В отношении "Китайского инцидента" США должны были обратиться к Чан Кайши с просьбой вступить в прямые мирные переговоры с Японией на основе следующих условий:

(а) независимость Китая;

(б) вывод японских войск из Китая в соответствии с соглашением, которое должно быть достигнуто между Японией и Китаем;

(в) отказ от аннексии китайской территории;

(г) отказ от контрибуции;

(д) восстановление принципа "открытых дверей" и затем достижение договоренности между США и Японией о толковании этого принципа;

(е) слияние правительств Чан Кайши и Ван Цзинвэя;

(ж) недопущение крупномасштабной эмиграции японцев на территорию Китая;

(з) признание Маньчжоу-го.

В случае отказа режима Чан Кайши вступить в мирные переговоры США обязывались прекратить свою помощь этому режиму.

4. Каждая сторона должна была воздержаться от такой дислокации военно-морских или военно-воздушных сил, которая угрожала бы другой стороне. Япония в зависимости от своего желания могла оказать добрую услугу и предоставить в аренду США часть своего торгового флота.

5. Обе стороны должны были осуществлять взаимные поставки необходимых каждой и имеющихся в их распоряжении товаров и восстановить нормальные торговые отношения посредством заключения нового Договора о торговле и мореплавании. США должны были предоставить Японии кредит в золоте, достаточный для установления нормальных экономических условий на Дальнем Востоке и для обеспечения постоянного экономического сотрудничества между двумя странами.

6. Учитывая обязательство Японии осуществлять впредь свою деятельность в юго-западной части Тихого океана только мирными средствами, США должны были оказывать ей содействие в приобретении необходимых ей природных ресурсов.

7. В целях политической стабилизации в Тихоокеанском регионе обе страны обязывались не допускать в будущем передач тихоокеанских территорий европейским державам или завоеваний этих территорий европейскими державами, а также должны были совместно гарантировать независимость и оборону Филиппин. Япония высказывала просьбу о дружеской дипломатической помощи Соединенных Штатов в деле пресечения функций Гонконга и Сингапура как плацдармов дальнейшего политического проникновения Англии на Дальний Восток. Японская иммиграция в США и в юго-западный регион Тихого океана должна была встречать дружеский прием на недискриминационной основе.

И наконец, предусматривалось, что по достижении взаимопонимания президент Рузвельт и премьер Коноэ вместе с соответствующими помощниками проведут в Гонолулу конференцию по реализации такого соглашения.

Передавая этот документ в МИД, посол Номура в сопроводительном письме пояснял: "Для выяснения согласия США на представление этого Проекта был проведен неофициальный подготовительный зондаж. Получив подтверждение, что госсекретарь Хэлл в общем согласен на это представление, я в частном порядке принял участие в подготовке документа и поручил своим подчиненным поработать над ним. В результате был составлен данный Проект соглашения о взаимопонимании". В другом сообщении посол отмечал: "Я тщательно изучил этот документ с сотрудниками Посольства, с военным и военно-морским атташе, с полковником Ивакуро и другими”. Насколько я мог тогда судить, изначальная идея такого соглашения явилась следствием визита в Японию в конце 1940 года членов миссии Мэринолла — епископа Джеймса Эдварда Уолша и преподобного Джеймса М. Драута, а сам проект стал результатом деятельности, которую вели в США полковник Ивакуро — офицер, направленный из Бюро по военным делам военного министерства ”в помощь послу Номура”. а также г-н Икава Тадао, близкий к принцу Коноэ представитель министерства финансов, который работал под началом Номура. Мне также стало ясно, что госсекретарь Хэлл не только был согласен с представлением проекта, но принимал участие в его подготовке. Во всяком случае, когда документ был получен в Токио, японское правительство восприняло его как неформальное предложение со стороны США и даже, надеялось на возможность в ходе последующих переговоров изменить условия соглашения в нашу пользу.

С другой стороны, в письменных показаниях, представленных под присягой на МВТДВ[78], епископ Уолш свидетельствовал, что Мацуока обратился к нему с просьбой довести до сведения правительства США намерение японского правительства начать переговоры с целью урегулирования отношений. Мацуока, по словам епископа, не вполне ясно выразился о конкретных условиях, но другие представители правительства сообщили ему, что основные условия, которые готова принять Япония, предусматривают (1) негласное, но вполне определенное, немедленно вступающее в силу и полное аннулирование Трехстороннего пакта; и (2) вывод всех войск из Китая и восстановление его территориальной и политической целостности. Откуда епископ мог получить столь ошибочные сведения, мне не известно. Если бы сообщенные им условия составляли суть политики правительства Японии, то взаимопонимание с Соединенными Штатами могло бы быть легко достигнуто без каких-либо переговоров или обращения к услугам каких-либо посредников. В любом случае совершенно очевидно, что эта ложно понятая информация была передана правительству США и, возможно, заставила его поверить, что Япония, если на нее будет оказано давление, примет эти условия. Несомненно, что данное обстоятельство осложнило начатые в дальнейшем переговоры.

Как это следует из содержания и формулировок текста Проекта соглашения о взаимопонимании, над ним поработали американские специалисты. Тем не менее, наличие в тексте множества двусмысленных и расплывчатых формулировок могло привести к разногласию во мнениях, что и произошло на деле. Следует отметить, что во многих отношениях этот проект был более благоприятным для Японии, чем последующие предложения США. В качестве примера следует привести положения Статьи 1 о том, что нации и расы составляют, как члены одной семьи, одно домашнее хозяйство и обладают равными правами; положения Статьи 3 с призывом к слиянию правительств Чан Кайши и Ван Цзинвэя и признанию Маньчжоу-го; а также положения Статьи 7, предусматривавшие иммиграцию японцев в США и юго-западный регион Тихого океана на основе равенства с гражданами других стран и свободы от дискриминации. Однако при получении проекта госсекретарь Хэлл дал ясно понять, что он должен служить отправной точкой, попросив посла Номура получить полномочия вести дальнейшие переговоры на его основе. Кроме того, как показывают американские записи[79] бесед между Хэл-лом и Номура, сама идея о начале переговоров неоднократно выдвигалась президентом и государственным секретарем США. При оценке этого факта не следует забывать о том, что, хотя в то время наступление Германии на Англию несколько застопорилось, оно все еще представляло собой весьма серьезную угрозу.

По получении Проекта соглашения о взаимопонимании в Токио правительство немедленно приступило к его изучению. 18 апреля документ обсуждался в Совете по межведомственным связям с участием представителей правительства и высшего командования, и некоторые высказывались в пользу его немедленного принятия. Однако было решено направить запрос Номура относительно некоторых неясностей в условиях, касающихся Трехстороннего пакта, и отложить окончательный ответ до возвращения министра иностранных дел Мацуока, который в то время находился на пути домой после поездки в Европу.

В соответствии с этим решением, принц Коноэ, который в отсутствие Мацуока сам исполнял обязанности министра иностранных дел, обратился к послу Номура с вопросом о том, не противоречит ли предложенный проект духу Трехстороннего пакта в том смысле, что может избавить США от озабоченности по поводу тихоокеанских дел и таким образом позволить американцам сконцентрировать все усилия на оказании помощи Англии. Посол ответил, что, поскольку обязательство Японии по Статье 3 Трехстороннего пакта (пункт о военной помощи) остается в полной силе даже после заключения японо-американского соглашения о взаимопонимании, то сохраняется и любая подразумеваемая пактом угроза войны между США и Японией, и поэтому соглашение о взаимопонимании не отвлечет внимание США от Тихоокеанского региона. Кроме того, настаивал посол, японо-американское урегулирование не идет вразрез с духом пакта стран "Оси”, ибо, хотя США по заключении соглашения о взаимопонимании и могут увеличить свою помощь Англии, Япония, ссылаясь на это же соглашение, может удержать США от реального вмешательства в европейскую войну. Что же касается японо-американских отношений в случае провала усилий по достижению соглашения о взаимопонимании, указывал посол, то экономическое давление на Японию усилится и опасность войны возрастет. Принц Коноэ, в свою очередь, запросил мнение посла по вопросу о том, организуют ли англичане и американцы, невзирая на соглашение о взаимопонимании, давление на Японию в случае своей военной победы, как это произошло после первой мировой войны. Как ответил посол, наилучший метод действий в условиях развития послевоенной ситуации состоял бы в использовании соглашения о взаимопонимании для улучшения японо-американских отношений, урегулирования "Китайского инцидента" и обеспечения бесперебойных поставок сырья, что позволило бы нам беспрепятственно наращивать свою мощь.

Итак, концепция взаимопонимания в том виде, в котором она была представлена послом, должна была сохранить Трехсторонний пакт в силе и неприкосновенности и в то же время удержать США от вступления в европейскую войну. Все это не только абсолютно противоречило тому впечатлению, которое сложилось у епископа Уолша, но и ставило Японию на позицию категорического отрицания пожеланий США. Совершенно очевидно, что в таких обстоятельствах с самого начала переговоров едва ли приходилось надеяться на успешный исход. Как я понял, адмирал Номура давал свои разъяснения, руководствуясь искренним желанием начать переговоры, но в результате безо всякой необходимости только осложнил дальнейшие шаги.

Получив на пути в Токио телеграмму с сообщением о поступлении Проекта соглашения о взаимопонимании и с просьбой ускорить свое возвращение, министр иностранных дел Мацуока понял все происшедшее совсем не так, как оно было на самом деле. По словам одного из его помощников, он надеялся убедить президента Рузвельта выступить посредником между Японией и Китаем и, остановившись по пути в Европу в Москве, уговорил американского посла в СССР Штейнгардта направить Рузвельту телеграмму с соответствующим предложением. Узнав о встречном предложении американцев, Мацуока сперва был чрезвычайно доволен, ибо думал, что оно явилось откликом на его инициативу, направленную через посла Штейнгардта. Однако по мере того, как прояснялась ошибочность его впечатления, отношение министра Мацуока к Проекту соглашения о взаимопонимании становилось все более прохладным. Согласно многочисленным свидетельствам, он, узнав о содержании проекта, был недоволен тем, что переговоры начались на его основе, хотя, судя по показаниям епископа Уолша, о которых упоминалось выше, Мацуока ранее обращался к нему с просьбой довести до сведения Вашингтона намерение японского правительства начать дискуссии. Разумеется, у Мацуока не было никакой необходимости просить епископа выступить в качестве посредника, и если он действительно обратился с такой просьбой, то это следует отнести на счет некоторых странностей его характера. Мацуока был хитрым политиком, но довольно часто шел окольными путями, чему данный случай служит хорошим примером.

Как перед отъездом посла Номура в США, так и после его прибытия на место министр Мацуока в своих инструкциях всегда уделял особое внимание обязательствам Японии по Трехстороннему пакту и подчеркивал, что создание "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания ” подразумевает лишь выявление путей и средств для самообеспечения и опоры на собственные силы в этом регионе. Послу Номура было поручено всего-навсего сделать эту идею понятной в США, но не вступать в какие-либо переговоры. Мацуока намеревался использовать "величие” (каким оно ему представлялось) Трехстороннего пакта для того, чтобы заставить США пересмотреть свою политику и проявлять сдержанность. Как явствует из его "Устного заявления”, направленного по телеграфу послу Номура 3 мая, он, в соответствии с пактом, придерживался политики ненанесения ущерба позиции Германии и Италии.

Пожалуй, здесь нет необходимости давать какую-либо оценку Трехстороннему пакту, ибо мое давнее и недвусмысленное неприятие его зафиксировано в многочисленных документах. Следует, однако, отметить, что, поскольку Мацуока был одним из тех, кто подписал пакт и верил в него, отсутствие у него большого энтузиазма в отношении японо-американских переговоров выглядит вполне логично. Взгляды Мацуока были важны для их перспектив, ибо контрпредложение Японии Соединенным Штатам главным образом готовилось на основе этих взглядов. Следует отметить три наиболее важных положения в этом документе, который был передан госсекретарю Хэллу 12 мая. В связи с позициями двух правительств в отношении европейской войны в документе указывалось: "Япония подтверждает, что ее обязательства по оказанию военной помощи в рамках Трехстороннего пакта ... будут соблюдаться в соответствии с положениями Статьи 3 указанного пакта”.

Однако от Соединенных Штатов требовалось, чтобы их позиция в отношении европейской войны не предусматривала обращение ”к таким агрессивным мерам, как оказание помощи одной стране против другой”. Что касается проблемы Китая, то в документе содержалась ссылка на Заявление Коноэ[80], "Договор с об основах отношений между Японией и (Нанкинским) Китаем" и "Совместную Декларацию Японии, Маньчжоу-го и Китая" и предложение Соединенным Штатам признать зафиксированные в этих документах принципы и в знак доверия к японской политике дружбы и добрососедства "немедленно обратиться к режиму Чан Кайши с просьбой о проведении мирных переговоров с Японией". И наконец, в японском контрпредложении были опущены те положения Проекта соглашения о взаимопонимании, рассмотрение которых, как считали в Японии, было бы более целесообразным после ослабления напряженности, в частности, положения о размещении военно-морских и военно-воздушных сил (пункт IV-a), об аренде японских торговых судов (пункт IV-c), кредите в золоте (пункт V) и недопущении передачи дальневосточных территорий (пункт Vll-a). Гарантия Филиппинам также была в некоторой степени ослаблена.

В то время в Токио ситуацию в США оценивали, исходя в значительной мере из пространного доклада посла Номура от 8 мая. По словам посла, президент Рузвельт после принятия "Акта о национальной обороне" все больше и больше обнаруживал тенденцию к проявлению диктаторских замашек и на деле сам формировал так называемое общественное мнение: большинство американцев было убеждено в необходимости стоять на стороне Англии до самого конца, и англо-германская война, по всей видимости, должна была перерасти в войну между Америкой и Германией. Возможно, докладывал посол, США, даже рискуя войной, начнут помогать Англии своими конвоями. Кроме того, в Америке уже высказывались мнения о необходимости немедленно вступить в войну, чтобы помочь Англии восполнить потери, понесенные на Балканах и на Ближнем Востоке. Вполне понятно, заключал посол, что в столь деликатной международной ситуации Соединенные Штаты попытаются использовать Проект соглашения о взаимопонимании для того, чтобы урегулировать отношения с Японией, которая менее опасна, чем Германия, и тем самым избежать войны на два фронта.

В ответ на представленное послом Номура 12 мая японское контрпредложение госсекретарь Хэлл заявил, что больше никакой гарантии от продвижения Японии на юг не существует, а также расспрашивал о наших конкретных условиях заключения мира с Китаем. В своем неофициальном Устном заявлении 16 мая он отметил, что США рассматривают помощь Англии как часть мер по самообороне, и привел выдержки из своей речи от 24 апреля, в которой говорилось, что право на самооборону может осуществляться посредством сопротивления, где бы таковое ни являлось наиболее эффективным для США. Касаясь китайской проблемы, он вновь попросил, чтобы Япония четко изложила свои условия мира. Тем временем в Токио министр иностранных дел Мацуока информировал послов Германии и Италии о факте и ходе японо-американских переговоров. Министр иностранных дел Германии Риббентроп высказал сожаление по поводу вступления Японии в переговоры с США и выразил протест против их продолжения без предварительных консультаций с Германией.

21 мая госсекретарь Хэлл сообщил Номура, что, не имея возражений против ссылок на "Заявление Коноэ", предложенных в японском проекте от 12 мая, он, тем не менее, не может согласиться на признание Договора с Нанкинским правительством и Совместной декларации Японии, Маньчжоу-го и Китая. Хэлл также выразил готовность согласиться с принципом совместной обороны от коммунизма (хотя и не одобрил использование термина "коммунизм") и, по мнению посла, не отвергал идеи размещения с этой целью японских войск в специально отобранных пунктах Китая. 27 мая в своей радиобеседе с населением президент Рузвельт, подчеркнув необходимость предотвратить реализацию замыслов Гитлера, заявил, что вопрос о том, имеется ли угроза правам и интересам США, а также откуда и когда она исходит, есть вопрос самообороны, и решать его должны только сами Соединенные Штаты. Конкретно о Японии ничего сказано не было.

31 мая посольство получило от госдепартамента промежуточное предложение, в ответ на которое 4 июня представило американской стороне наш модифицированный вариант. Однако между позициями двух сторон, по-прежнему, сохранялись различия. Посол Номура самым серьезным образом стремился к тому, чтобы госсекретарь Хэлл разделил его взгляды, но прежде, чем эти усилия дали какие-то результаты, Японии было представлено предложение США от 21 июня.

В этом предложении излагалась позиция, которой упорно придерживались США в ходе всех последующих переговоров вплоть до ноты госсекретаря Хэлла от 26 ноября. Главные отличия нового проекта от предыдущих сводились к следующему:

1. Что касается отношения двух правительств к европейской войне, то следовало разъяснить, что Трехсторонний пакт преследует оборонительные цели и "направлен на предотвращение неспровоцированного разрастания европейской войны". Предлагалось произвести обмен нотами, причем Соединенные Штаты, сославшись на речь госсекретаря Хэлла от 24 апреля, должны были обратиться к Японии с просьбой подтвердить, что "в отношении мер, которые (США) могут быть вынуждены предпринять в защиту собственной безопасности", правительство Японии "не имеет никаких обязательств, которые потребовали бы от нее какого-либо действия, идущего вразрез с основной целью или подрывающего основную цель настоящего соглашения, направленного на установление и сохранение мира в Тихоокеанском регионе".

2. Что касается средств решения "Китайского инцидента", то правительство Японии должно было прежде всего сообщить Соединенным Штатам "общие условия, в рамках которых правительство Японии предложит переговоры о мирном урегулировании с правительством Китая и которые, как заявлено правительством Японии, будут гармонировать с принципами Коноэ ... и с практическим применением этих принципов", после чего Соединенные Штаты "предложат правительству Китая" вступить в мирные переговоры. К этому предлагалось присовокупить приложение и дополнение со стороны японского правительства с изложением основных условий японо-китайского мира. Однако в отношении Маньчжоу-го приложение и дополнение должны были предусматривать только “дружественные переговоры” о нем.

3. Проблемы торговли в Китае были выделены отдельно. Были сформулированы три вопроса: (1) "Подразумевает ли термин "экономическое сотрудничество" между Японией и Китаем предоставление правительством Китая правительству или гражданам Японии каких-либо преимущественных или монопольных прав, которые бы дискриминировали правительство и граждан США или других третьих стран в пользу правительства и граждан Японии?"; (2) Может ли правительство Японии указать примерное время, в течение которого будут отменены "существующие ограничения на свободу торговли и передвижения граждан третьих стран на оккупированной военными силами Японии территории Китая"?; (3) "Входит ли в намерение правительства Японии передать вопросы, связанные с торговлей, денежным обращением и валютным обменом. под полный и неограниченный контроль правительства Китая?".

4. В приложении и дополнении со стороны США указывалось: "При этом стороны исходят из того, что при существующей ныне чрезвычайной международной ситуации каждая из стран, Япония и США, разрешают экспорт в другую страну товаров в объемах, достигающих уровня обычной или довоенной торговли, за исключением товаров, которые необходимы каждой из сторон в целях обеспечения собственной безопасности и самообороны".

22 июня посол Номура, испросив разрешение на встречу с госсекретарем Хэллом, сообщил ему, что не может передать своему правительству предложенные госсекретарем к обмену ноты в отношении Трехстороннего пакта и условий мира между Японией и Китаем, поскольку эти ноты совершенно неприемлемы для Японии. На деле представленный 21 июня проект требовал, чтобы Япония, невзирая на положения Трехстороннего пакта, дала четкие заверения своего невмешательства в случае вступления США в войну в Европе под предлогом самообороны и чтобы были предложены условия заключения мира с Китаем, приемлемые для США (хотя американская позиция по Маньчжоу-го была слегка и смягчена). В проекте также недвусмысленно указывалось, что США не признают никакого преимущественного статуса Японии в области торговли и предпринимательства в Китае. Более того, проект давал Соединенным Штатам возможность после заключения соглашения в любой момент, когда это признавалось необходимым в интересах самообороны, устанавливать эмбарго на экспорт таких необходимых Японии товаров, как нефть и сталь.

Вместе с предложением госсекретарь Хэлл 21 июня передал послу Номура свое Устное заявление, в котором указывалось на наличие многочисленных свидетельств того, что некоторые японские лидеры, занимающие влиятельные официальные посты, вполне определенно придерживаются курса на поддержку нацистской Германии и на возможное участие Японии в войне на стороне Гитлера в случае вовлечения США в военные действия в Европе. Поэтому, отмечал Хэлл, он пришел к выводу о необходимости подождать, пока появятся более четкие признаки того, что японское правительство в целом готово следовать мирному курсу, который совпадал бы с целями предложенного Проекта соглашения о взаимопонимании. Ознакомившись с этим Устным заявлением, министр иностранных дел Мацуока поручил послу немедленно вернуть его госсекретарю на том основании, что "оно содержит критику официальных лиц суверенного государства и в почти беспрецедентной манере призывает внести изменения в организацию и политику правительства другой страны”. (По всей видимости, именно этот инцидент стал причиной враждебного отношения Мацуока к адмиралу Номура. Когда по прошествии многих лет я в мае 1946 года встретился с Мацуока в тюрьме Сугамо, он поразил меня тем, что немедленно, даже не поздоровавшись, воскликнул: "Должно быть, Номура и у Вас сидел в печенках! Он невыносим!". В ходе разговора он еще не раз отпускал резкие ремарки по адресу адмирала. ”Но ведь Вы сами его выбрали, разве не так?”, — спросил я, на что он заявил: ”Я не знал, что он такой”. До сих пор живо помню, с какой крайней антипатией он отзывался о Номура).

Поскольку, несмотря на настойчивость Японии, мы долго не получали благоприятного отклика на наши предложения, то еще до получения предложения США от 21 июня многие в правительстве и в военных кругах начали высказывать недовольство по поводу того, как посол Номура ведет переговоры в Вашингтоне. Некоторые заходили так далеко, что стали поговаривать о целесообразности прекращения наших дипломатических усилий. Как отмечает в своих мемуарах принц Коноэ’, правительство уже рассматривало вопрос о прекращении переговоров и объявлении войны Соединенным Штатам. Нижние эшелоны, особенно в армии, проявляли сильное нетерпение. После принятия решения об оккупации Французского Индокитая, пишет далее принц Коноэ, подготовка к войне против Англии и Америки началась всерьез, и по мере того как приготовления двигались вперед, они, в свою очередь, еще более усиливали оппозицию японо-американским переговорам. Мемуары Коноэ помогают понять, как активизация подготовки к войне укрепляла уверенность военной фракции в непобедимости Японии и побуждала ее с нарастающей безапелляционностью требовать отказа от дипломатии и начала войны. Во всяком случае, предложение от 21 июня было в целом совершенно несовместимо с позицией Японии (настолько явно, что наш посол даже испытывал колебания по поводу передачи одной его части правительству), и поэтому причина разочарования и недовольства Токио и появления призывов к прекращению переговоров представляется очевидной.

1 Часть мемуаров Коноэ была опубликована в Японии под названием "Хэй-ва-э-но Дорёку" ("Стремление к миру") в 1946 году. До того, как стала возможна публикация полного японского текста рукописи, он "затерялся" в штабе верховного командующего союзных держав. Перевод, озаглавленный как "The Progress of Japanese-American Negotiations during the Time of the Second and Third Konoe Cabinets" (“Ход японо-американских переговоров при втором и третьем Кабинетах Коноэ"), опубликован в "Pearl Harbor Attack", Part 20, Exhibit No. 173, Exhibit page 3985.

Тем временем неожиданно (по крайней мере, для правительства Японии) разразилась война между Германией и Советским Союзом. Кое-кто в армии настаивал на том, что Япония должна воспользоваться этим благоприятным обстоятельством и напасть на Россию с востока одновременно с наступлением Германии с запада. Однако командование ВМФ, учитывая состояние обороны на Тихоокеанском театре, не очень-то склонялось в пользу этой идеи. Сообщалось, что министр иностранных дел Мацуока, узнав о начале войны между Россией и Германией, представил императору свое мнение, в соответствии с которым Японии следовало совместно с Германией напасть на СССР и впоследствии быть готовой к войне с Россией, Америкой и Англией. Принц Коноэ, ошарашенный докладом Мацуока императору, пытался сдержать тех, кто ратовал за войну с Россией.

Однако остановить их было нелегко. Армия перебросила в Маньчжурию крупные воинские соединения, закодировав эту операцию как Специальные маневры Квантунской армии. В ходе обсуждений в Совете по межведомственным связям с участием представителей правительства и высшего командования были даже приняты Основы государственной политики в связи с меняющейся ситуацией, которые фактически представляли собой программу действий в зависимости от хода войны между СССР и Германией. Этот документ, принятый на совещании у императора 2 июля, включал в себя три "политические установки" и подробно изложенные условия их осуществления[81]. Вот эти политические установки:

1. Вне зависимости от изменений в мировой ситуации, Япония должна твердо придерживаться курса на создание "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания" и тем самым вносить вклад в поддержание мира во всем мире.

2. Япония должна продолжать свои настойчивые усилия, направленные на урегулирование "Китайского инцидента", продвижение на юг с целью обеспечения прочной основы для самообеспечения и самообороны. Северная проблема должна будет решаться в соответствии с изменениями в ситуации.

3 Япония должна преодолеть все препятствия на пути к достижению вышеуказанных целей.

Суть условий реализации этих установок состояла в том, что Японии в данный момент не следует начинать войну против СССР, но следует стремиться к военной победе над режимом Чан Кайши; что, даже идя на риск войны с Англией и Америкой, Японии следует продвигаться на юг и что необходимо всеми возможными дипломатическими и иными средствами предотвращать вступление Америки в европейскую войну, но в случае американского вмешательства Японии следует действовать в соответствии с Трехсторонним пактом. Четко указывалось, что Япония должна продолжать необходимые дипломатические переговоры со странами, имеющими интересы в южных регионах, и что с этой целью мы будем вести подготовку к войне с Англией и Соединенными Штатами. Общий тон Основ государственной политики свидетельствовал о фактическом отказе от японо-американских переговоров.

По принятии такого решения об общем курсе политики Японии Совет по межведомственным связям перешел к рассмотрению 10 и 12 июля японо-американских переговоров. Вот что пишет по этому поводу в своих мемуарах Коноэ:

"Позиция министра иностранных дел Мацуока делалась все более бескомпромиссной. и стало очевидным, что он склоняется к открытой оппозиции продолжению переговоров . По его мнению, американское предложение (от 21 июня) преследовало злонамеренную цель либо вынудить Японию к капитуляции, либо привести ее в замешательство. .. В довершение ко всему он потребовал, чтобы Устное заявление, приложенное к американскому предложению, было немедленно возвращено Соединенным Штатам. Он утверждал, что американо-японским переговорам следует положить конец и что единственный вопрос состоит в том, как и когда их следует прекратить".

Если Основы государственной политики действительно отражали таковую, то Мацуока в значительной степени был прав, ибо ввиду такой политики переговоры с Соединенными Штатами не имели никаких шансов на успех. Линию тех, кто выступал за продолжение дипломатических усилий, можно было и дальше проводить только в том случае, если бы Основы. невзирая на свою формальную значимость как документа, принятого совещанием у императора, были простым словоизвержением, упражнением в красноречии. Однако то, что это было не так, вскоре стало очевидным: предусмотренные Основами меры в отношении Юга вылились в реальное продвижение японских войск на юг Индокитая. В результате из-под ног дипломатии была выбита почва, и будущая война между Японией и США стала неизбежной.

Продолжение переговоров таким образом противоречило решению совещания у императора и, наоборот, казалось совершеннейшим парадоксом, что руководители армии и флота, которые столь рьяно выступали за продвижение на юг и добились принятия этого решения, одновременно настаивали на необходимости продолжать переговоры. Единственно возможное объяснение состоит в неверной оценке премьером, армией и флотом позиции США.

Несмотря на энергичные возражения Мацуока против дальнейших переговоров, многие выступали за их продолжение, и ему пришлось дать на это согласие. 15 июля послу Номура было направлено японское предложение, вносившее изменения в американский проект от 21 июня. Совпадая с мнением армии и ВМФ, это предложение включало следующие три пункта: (1) позиция Японии в отношении войны в Европе будет определяться в соответствии с ее договорными обязательствами и потребностями самообороны; (2) что касается "Китайского инцидента”, то Соединенные Штаты должны рекомендовать заключение мира на основе Принципов Коноэ, но при этом они не должны вмешиваться в определение условий заключения мира; и (3) Япония резервирует за собой право в случае необходимости применить силу в Тихоокеанском регионе.

Пока Мацуока был всецело поглощен Устным заявлением, полученным от США, принц Коноэ принялся лелеять мысль о том, что переговоры не будут иметь успеха до тех пор, пока Мацуока остается на посту министра иностранных дел. Поэтому, а также частично руководствуясь личными чувствами, принц задумал изменить состав Кабинета с целью избавиться от Мацуока. Вскоре его замыслы воплотились в реальность: 18 июля был сформирован Третий Кабинет Коноэ, в котором пост министра иностранных дел занял адмирал Тоёда Тэйдзи-ро. Поскольку провозглашенной целью создания нового кабинета было продолжение переговоров, то все ожидали, что новое правительство, по крайней мере, попытается ускорить их. Поэтому первая его акция, оккупация южной части Французского Индокитая 21 июля, вызвала всеобщее изумление. Однако эта акция всего-навсего отражала несоответствие между решением от 2 июля и продолжающимися переговорами. Мне приходилось слышать, как в защиту нового Кабинета говорили, что решение об этой мере было принято предыдущим правительством и поэтому не осуществить ее было невозможно: и премьер, и новый министр иностранных дел были членами второго Кабинета Коноэ (адмирал Тоёда занимал в нем посты министра торговли и промышленности и министра по делам заморских территорий) и, возможно, чувствовали себя не в состоянии нарушить верность принятой этим Кабинетом государственной политике.

Как выяснилось на МВТДВ, в то же самое время на другом берегу Тихого океана, в США, один сотрудник государственного департамента еще до 2 июля в конфиденциальной беседе разгласил решение США прекратить переговоры с Японией и заморозить японские активы[82]. Таким образом, план замораживания активов предшествовал оккупации южного Индокитая, т.е. был принят примерно тогда, когда в Японии после получения американского предложения от 21 июня стали высказываться требования о прекращении переговоров. Во всяком случае, американские планы экономических санкций против Японии не были абсолютной новинкой. Еще во время "Маньчжурского инцидента" в 1931 году госсекретарь Стим-сон предлагал, чтобы США совместно с Лигой Наций применили санкции против Японии. От этого плана отказались, ибо президент Гувер опасался, что такая акция приведет к войне. Однако в ходе встречи с госсекретарем Стимсоном 9 января 1933 года только что избранный президентом Рузвельт полностью согласился с его идеей. Кроме того, как выяснилось, в июле 1939 года президент Рузвельт объявил об отмене японо-американского торгового договора, а после сентября 1940 года ввел эмбарго на экспорт в Японию железного лома и других стратегических материалов, что нанесло серьезный ущерб ее внешней торговле.

Обращение к подобным мерам было вполне естественным, так как в США многие были уверены, что экономическое давление в конце концов сделает Японию более податливой, а многие склонялись в пользу жесткой политики в отношении Японии по всем линиям. К тому времени некоторые члены правительства США уже призывали ввести эмбарго на экспорт нефти, но президент Рузвельт не хотел заходить так далеко, ибо подобная мера должна была привести к войне. Свою позицию он разъяснил в речи 24 июля. Если бы он перекрыл поставки нефти японцам, сказал президент, "они возможно уже год назад двинулись бы в голландские территории Ост-Индии, и разразилась бы война”. Поэтому он позволил поставлять нефть в Японию "в надежде (которая оправдывалась в течение двух лет) избежать войны в южной части Тихого океана во имя нашего собственного блага, во имя защиты Великобритании и во имя свободы морей”.

Еще до продвижения японских сил на юг Французского Индокитая Япония вступила в переговоры с правительством Виши о совместной обороне этой колонии, и протокол о достигнутой договоренности был подписан 29 июля. США уже ранее получали из различных источников оперативную информацию о продвижении войск в южном направлении, и заведующий дальневосточным отделом госдепартамента г-н Гамильтон 5 июля поставил этот вопрос перед послом Номура, ссылаясь на сообщения прессы. Посол объяснил, что, поскольку США оказывают режиму Чан Кайши не только финансовую помощь, но также поставляют ему самолеты и другое военное снаряжение и направляют в Китай своих пилотов, Япония вынуждена предпринять необходимые контрмеры. Он обратил внимание и на факт военного окружения Японии: американский флот осуществляет заходы в Австралию, между представителями штабов США, Нидерландов и Англии на Дальнем Востоке проводятся совещания (и тематика их становится известной), появились слухи об американосоветской взаимопомощи. Сейчас, когда ему приходится слышать о вероятности нефтяного эмбарго, сказал Номура, он намеревается попросить соответствующие разъяснения со стороны американского правительства. Аналогичные ответы дал посол и на дальнейшие расспросы Гамильтона 15 июля о продвижении на юг Индокитая.

Японское контрпредложение, направленное послу Номура 15 июля в порядке ответа на предложение США от 21 июня, не было вручено. Поскольку оно не содержало признаков смягчения японской позиции, а также ввиду ухудшения атмосферы в США, Номура решил придержать депешу в надежде на благоприятный сдвиг в ситуации после смены кабинета в Токио. Впоследствии Номура даже говорил, что “продвижение на юг Французского Индокитая явилось величайшим кризисом в японо-американских переговорах". 23 июля он доложил министру иностранных дел Тоёда о реакции США на эту операцию и в тот же день подробно объяснил заместителю госсекретаря Уэллесу необходимость ее проведения, которая заключалась в том, чтобы ускорить урегулирование "Китайского инцидента", а также гарантировать бесперебойные поставки продовольствия и сырья в Японию.

Посол высказал заместителю госсекретаря свои опасения по поводу нефтяного эмбарго. которое, на его взгляд, могло бы весьма негативно сказаться на национальных чувствах японцев, а 24 июля выразил то же мнение президенту и произвел с ним обзор нерешенных вопросов на переговорах. В связи с проблемой Индокитая президент сказал послу, что он сопротивлялся массированному давлению, которое на него оказывалось с целью введения эмбарго, ради мира на Тихом океане, но при этом добавил, что если Япония вторгнется в голландские колонии в Ост-Индии, то Англия немедленно, а вслед за ней и Америка придут им на помощь. Одновременно президент внес предложение о нейтрализации Французского Индокитая. Если Япония выведет свои войска, сказал он, то он не пожалеет усилий для получения от заинтересованных стран твердых гарантий нейтралитета этой территории и прав Японии на поставки оттуда различных товаров и сырья на основе равенства.

26 июля Рузвельт отдал президентский приказ заморозить японские активы в США и ввести эмбарго на экспорт нефти в Японию. Японская пресса выразила по этому поводу удивление и возмущение, но больше всех этой акцией был потрясен ВМФ Японии. Его тревога имела веские основания, ибо при прекращении нефтяных поставок из США и Голландской Индии накопленный запас топлива постепенно был бы исчерпан, и корабли, построенные ценой отмены Договора об ограничении военно-морских вооружений, вскоре стали бы совершенно бесполезными. Последующие события ясно показали, что эта акция, как и предвидели в США, явилась решающим фактором начала войны.

В предложение президента США от 24 июля о нейтрализации Индокитая был впоследствии включен и Сиам. Японское правительство изучило эту идею, но наши войска не могли быть выведены из южного Индокитая без отказа от продвижения на юг в целом. Между тем в основе продвижения в Индокитай лежало решение совещания у императора от 2 июля, которое предписывало приступить к реализации политики продвижения на юг. Поэтому в Токио разработали очередное контрпредложение, которое было направлено послу Номура 5 августа. Его главные пункты сводились к следующему: Япония обязывалась не размещать свои войска в юго-западных зонах Тихого океана за исключением Французского Индокитая, а США, Великобритания и Нидерланды должны были прекратить свои военные приготовления; Япония и Нидерланды должны были урегулировать нерешенные вопросы своих взаимоотношений, в том числе вопрос о поставках сырья, а США и Япония должны были восстановить нормальные торговые отношения. Соединенным Штатам также надлежало оказать добрые услуги в интересах мирных переговоров между Японией и режимом Чан Кайши, а в будущем признать особое положение Японии во Французском Индокитае.

Конечно, американское предложение от 24 июля было эгоистичным, и Япония едва ли могла принять его во всей полноте. Оно всего лишь было нацелено на то, чтобы воспрепятствовать японскому продвижению на юг, для чего и была выдвинута идея о нейтрализации Индокитая. Но при этом США не предлагали никаких паллиатив, компенсирующих замораживание японских активов и нефтяное эмбарго, хотя обе эти меры были тесно связаны с продвижением Японии на юг Индокитая. Точно так же не следовало ожидать, что США сочтут приемлемым японское контрпредложение, поскольку из всего комплекса вопросов, не решенных на японо-американских переговорах, оно касалось только тех вопросов, которые могли бы быть решены к выгоде Японии, Поэтому не удивительно, что, когда посол Номура 6 августа представил японский план госсекретарю Хэллу, тот не проявил к нему большого интереса, и посол вынужден был заключить, что США готовы "к любой случайности”, т.е. к вступлению в войну.

При таком положении дел правительство Японии в качестве чрезвычайной меры разработало план, которому в Токио придавали исключительно важное значение и с которым в последовавшие недели связывали огромные надежды на урегулирование отношений с США. Этот план предусматривал организацию личной встречи между принцем Коноэ и президентом Рузвельтом с целью изучения возможностей избежать кризиса (местом встречи предполагалось избрать Гонолулу). Идея такой встречи содержалась еще в Проекте соглашения о взаимопонимании, но в ходе переговоров она не рассматривалась и теперь появилась с некоторым оттенком новизны. 8 августа посол Номура должным образом представил это предложение госсекретарю Хэллу, который, однако, не снизошел до выражения своего мнения по его поводу.

США рассматривали продвижение Японии в южный Индокитай как решающий поворот в ее политике и поэтому, вполне естественно, ощущали настоятельную необходимость определить свой курс действий. Случилось так, что именно в это время президент Рузвельт должен был встретиться с премьер-министром Черчиллем, и, начиная с 9 августа, они в течение недели проводили Атлантическую конференцию в открытом море. Детали этой "встречи на плаву” обнародованы еще не полностью, но, согласно меморандуму^1, представленному Комиссии по расследованию событий в Перл-Харборе участником Атлантической конференции заместителем госсекретаря Уэллесом, один из пунктов, согласованных президентом и премьер-министром, касался организации параллельной ультимативной акции в отношении Японии. Как свидетельствует меморандум Уэллеса, президент ознакомил Черчилля с японским вариантом соглашения, представленным послом Номура госсекретарю Хэллу 6 августа, и различные альтернативные варианты стратегии в отношении Японии были обсуждены. В конце концов, стороны пришли к решению не отвергать сразу и полностью предложение Японии, но сделать ей строгое предупреждение и в то же время продолжать переговоры. Как сообщал Уэллес, Рузвельт по этому поводу заявил о своей уверенности в возможности отложить таким образом начало войны с Японией на тридцать дней. Дэвис и Линдли высказываются по этому вопросу более конкретно[83] [84]: когда Черчилль выразил опасение относительно того, что едва ли можно будет надеяться на дальнейшую передышку, Рузвельт ответил: “Думаю, смогу подурачить их (японцев) еще месяца три" (согласно этим авторам, "дурачить" было любимым словечком президента).

В этой связи интересным представляется тот факт, что, принимая посла Номура 3 сентября, президент Рузвельт, как докладывал посол, категорически заявил (и даже обосновал свое заявление), что на его встрече с премьер-министром Черчиллем содержание японо-американских переговоров не затрагивалось[85]. По всей видимости, Рузвельт действительно сделал такое заявление, ибо в ином случае у посла Номура не было бы никаких оснований докладывать о нем. Значение, которое придавал Рузвельт этому не соответствующему действительности заявлению, не следует игнорировать. Так или иначе, предупреждение, о котором упоминал Уэллес, было зачитано президентом послу Номура 17 августа. Составленное в очень жестких выражениях, оно гласило, что, если Япония предпримет какие-либо дальнейшие шаги, следуя политике или программе установления посредством силы или угрозы силой своего военного господства в соседних странах, то США немедленно прибегнут к любым акциям, которые будут признаны необходимыми. Согласно послу Номура, президент, зачитав это предупреждение, заметил, что ему было неприятно говорить такие вещи, но он их говорит, ибо считает, что это пойдет на пользу обеим странам.

Второй документ, переданный президентом послу Номура 17 августа, касался предложенной послом встречи глав государств и возобновления переговоров. После детального изложения событий с того момента, как Япония начала продвижение на юг Индокитая, в документе заявлялось, что, если правительство Японии желает и может прекратить свои экспансионистские действия и взять на вооружение программу мира для Тихоокеанского региона, то правительство США "будет готово рассмотреть вопрос о возобновлении неофициальных дискуссий по изучению ситуации, которые были прерваны в июле". Однако, говорилось далее в документе, правительство США сочло бы полезным, если бы до возобновления таких дискуссий правительство Японии сделало более четкое, чем это делалось раньше, заявление о своих позициях и планах, "подобно тому, как Правительство (США) неоднократно доводило до сведения Правительства Японии свои позиции и планы”. Согласно докладу посла Номура, президент, передавая ему этот документ, заметил, что он не может, как предложил принц Коноэ, поехать в Гонолулу для встречи с глазу на глаз, но, может быть, смог бы поехать в Джуно.

В ответ на эти документы правительство Японии 26 августа направило послу Номура адресованное президенту Рузвельту послание премьера Коноэ, а также пространное изложение мирных намерений Японии. Когда посол 28 августа встретился с президентом для передачи этих сообщений, Рузвельт, как докладывал Номура, даже стал рассуждать о возможных сроках и местах встречи с премьером Коноэ, явно “дурача” Японию. (Если судить по докладам Номура, президент "дурачил” нас очень изящно, подобно великому актеру, играющему Мольера. Впоследствии обитатели Кремля в сходной манере через нашего посла морочили нам голову в связи с Тегеранской и Ялтинской конференциями, но в моих глазах Рузвельт остается актером более высокого класса). Кабинет Коноэ, окрыленный столь добрыми предзнаменованиями встречи, уже стал готовить свиту для сопровождения премьера на американскую территорию.

Однако вскоре возможность встречи глав государств стала представляться весьма сомнительной. 3 сентября президент передал послу Номура свой ответ принцу Коноэ, в котором указывалось, что он не может "не видеть признаков наличия в некоторых кругах Японии концепций, которые в случае своего широкого распространения могут поставить препятствия на пути успешного сотрудничества между Вами и мной”. При таких обстоятельствах, отмечал президент, он вынужден предположить, что в целях успеха предложенной встречи желательно предпринять меры предосторожности, а именно "попытаться немедленно приступить к предварительному обсуждению фундаментальных и важных вопросов, по которым мы стремимся достичь согласия".

Одновременно президент передал Устное заявление с критикой позиции японского правительства, о которой он был поставлен в известность 28 августа. Со ссылкой на заявление госсекретаря Хэлла, сделанное в начале переговоров, в Устном заявлении указывалось, что Соединенные Штаты рассматривают в качестве основополагающих принципов международных отношений следующие:

1. Уважение к территориальной целостности и суверенитету всех стран;

2. Поддержка принципа невмешательства во внутренние дела других стран;

3. Поддержка принципа равенства, в том числе равенства торговых возможностей;

4. Соблюдение status quo в Тихоокеанском регионе, не считая возможности его изменения мирными средствами.

В Устном заявлении подчеркивалось, что стабильность в зоне Тихого океана может быть достигнута только при соблюдении этих принципов, и высказывалась просьба в адрес Японии продемонстрировать согласие с позицией США.

На следующий день, 4 сентября, госсекретарь Хэлл сообщил послу Номура, что Япония должна подтвердить указанные четыре принципа до встречи глав государств. Согласно докладам Номура, на начальной стадии переговоров Соединенные Штаты упорно цеплялись за эти "четыре принципа", но поскольку Япония настаивала на том, чтобы не вовлекаться в дискуссии на абстрактные темы, переговоры продолжались без их разбора. Теперь же госсекретарь Хэлл не только вновь выдвинул эти принципы на авансцену и потребовал от Японии их безоговорочного принятия, но и обратился к ней с просьбой о выражении полного согласия с американской позицией по таким конкретным вопросам, как отношение к европейской войне, отсутствие дискриминации в торговле и вывод японских войск с континента.

Однако прежде, чем заявление госсекретаря Хэлла достигло Токио, посол Номура получил новые инструкции, которые полностью перечеркивали подготовленный им доклад. Ему поручалось предложить американской стороне заключить соглашение по трем пунктам: во-первых, Япония берет на себя обязательство не совершать неоправданного вооруженного продвижения ни на север, ни в районы, примыкающие к Французскому Индокитаю; во-вторых, в случае вступления США в европейскую войну характер интерпретации и условия применения Трехстороннего пакта будут самостоятельно определяться Японией; и, в-третьих, Япония выражала готовность, по достижении мира и восстановлении нормальных отношений с Китаем, к максимально скорому выводу своих вооруженных сил из этой страны в соответствии с соглашением, которое будет достигнуто между этими двумя странами. Соединенные Штаты, в свою очередь, должны немедленно отменить приказ о замораживании японских активов, прекратить оказание помощи Китаю, остановить военные приготовления на Дальнем Востоке и в юго-западной зоне Тихого океана и отменить запрет на проход японских судов через Панамский канал. Посол Номура, как ему и было предписано, представил это предложение 6 августа, попутно указав, что первый и второй пункты особенно хорошо соответствуют пожеланиям США. Кроме того, посол вновь настойчиво указал на необходимость скорейшего проведения встречи глав двух государств.

Примечательно, что примерно в то же самое время британский посол в Токио сэр Роберт Крейги докладывал своему правительству, что появилась лучшая за долгие годы возможность достичь справедливого решения дальневосточных проблем, но что политика проволочек со стороны США ("американцы, похоже, стремятся выиграть время") является барьером, затрудняющим японо-американские переговоры[86]. Однако японское предложение от 6 сентября не могло вызвать интереса у президента Рузвельта, который, смирившись с неизбежностью войны против Японии (если только последняя не примет весь пакет американских предложений), пытался выиграть еще несколько месяцев. Рузвельт был заинтересован лишь в том, чтобы посредством ловких маневров затянуть дипломатическую фазу. В таких условиях план проведения встречи глав государств был с самого начала обречен на провал.

К тому времени в военных кругах Токио стали сознавать бесперспективность японо-американских переговоров. Представители ВМФ, пребывая в тревоге после введения нефтяного эмбарго, особенно остро ощущали необходимость для Японии выступить, если переговорам суждено оказаться бесплодными, и выступить, пока не будет слишком поздно. Рост таких настроений привел к созыву 6 сентября еще одного совещания у императора, где была принята резолюция, в соответствии с которой перспектива войны стала неминуемой. Как будет показано ниже, новая политика в отношении японо-американских переговоров, сформулированная в одном из пунктов этой резолюции, в корне расходилась с "четырьмя принципами” Соединенных Штатов. Поэтому сделанное на совещании у императора заявление принца Коноэ о том, что он продолжает работать над скорейшим проведением встречи глав государств, шло вразрез с реалиями. Кроме того, действуя в разительном противоречии с резолюцией, он непосредственно в день проведения совещания у императора сообщил американскому послу о своем полном согласии с "четырьмя принципами” (а впоследствии направил своего секретаря Усиба к советнику Посольства США Думэну с информацией о том, что влиятельные элементы в Японии выразили согласие с передачей заверений премьера Рузвельту, которые удовлетворят его).

Искренность, с которой принц Коноэ стремился испробовать все средства для достижения мирного решения, достойна похвалы, но частая противоречивость его курса заслуживает порицания. В частности, если он намеревался согласиться с жестким решением в Токио, то после поездки за границу для того, чтобы "проглотить" требования другой стороны in toto, его позицию можно было бы квалифицировать как совершенно не мужественную в том смысле, что он был готов возложить все бремя на плечи остававшихся дома. Направлять рекомендации из-за рубежа достаточно легко. Послы часто шлют телеграммы с рекомендациями, не заботясь о том, насколько они уместны в данном конкретном случае. Проблема — в выполнимости планов. Изучая историю японо-американских переговоров, я ощутил, что в данном случае премьер должен был направиться на встречу только после определения в Токио основных условий Японии для достижения взаимопонимания с Соединенными Штатами.

Суть решения совещания у императора от 6 сентября состояла в следующем[87]. "Учитывая нынешнюю серьезную ситуацию и в особенности оскорбительные действия против Японии, предпринятые США, Великобританией, Нидерландами и другими странами, а также учитывая положение СССР и степень возможного использования нашей государственной мощи, Япония осуществит акцию в отношении Юга”, решение о которой было принято на совещании у императора 2 июля. "Будучи преисполнена решимости не уклоняться от войны" с Соединенными Штатами, Англией и Нидерландами, Япония должна завершить свои приготовления к концу октября. Наряду с этими приготовлениями Японии следует "использовать все дипломатические средства для реализации ее требований к США и Англии" (минимальные размеры требований и пределы возможных уступок Японии изложены в приложении). Если к началу октября не появится никаких надежд на удовлетворение требований Японии посредством переговоров, то "немедленно будет принято решение о войне". Предписывалось предпринять особые усилия для того, чтобы предотвратить образование советско-американского фронта против Японии.

В приложении подробно излагались минимальные требования и максимально возможные уступки Японии, в том числе невмешательство США и Англии в решение "Китайского инцидента" и заключение мира на базе Договора об основах взаимоотношений между Японией и (Нанкинским) Китаем и Совместной декларации Японии, Маньчжоу-го и Китая; прекращение помощи режиму Чан Кайши; отказ США и Англии от дальнейшего наращивания вооружений на Дальнем Востоке и признание ими "особых отношений" между Японией и Францией; восстановление торговых отношений с Японией и оказание ей содействия в получении жизненно необходимых для нее материалов. В свою очередь, Япония могла бы пойти на согласие не перемещать свои войска, базирующиеся в Индокитае, на другие территории за исключением Китая, а по достижении справедливого мира на Дальнем Востоке вывести их из Индокитая и гарантировать нейтралитет Филиппин. Трехсторонний пакт не подлежал спонтанному обсуждению на переговорах, а на все запросы другой стороны следовало отвечать, что обязательства Японии по этому пакту остаются в неизменном виде. На запросы об отношении Японии к СССР следовало отвечать, что Япония не предпримет по собственной инициативе военную акцию до тех пор, пока СССР будет соблюдать Пакт о нейтралитете и не будет угрожать ей или Маньчжоу-го.

Было решено, что после принятия этого решения высшее командование армии и ВМФ значительно ускорит военные приготовления. В то же время, как докладывало наше посольство из Вашингтона, опросы общественного мнения, проводившиеся Институтом Гэллапа, показывали, во-первых, что доля американцев, выступающих за то, чтобы, невзирая на риск войны, остановить Японию, возросла с 51% в июле до 70% в сентябре, и, во-вторых, что перспектива войны с Японией была в Америке более популярна, чем перспектива войны против Германии.

Несмотря на неоднократные запросы посла Номура, даже к 19 сентября на японское предложение от 4 сентября не поступило никакого существенного отклика от госсекретаря Хэлла, который лишь продолжал задавать вопросы. Поэтому министр иностранных дел Тоёда, расценив это как возможность продолжения переговоров, 22 сентября представил послу США в Токио Грю основные условия мира между Японией и Китаем и попросил передать их госсекретарю. Вот эти условия:

1. Добрососедские дружественные отношения.

2. Уважение суверенитета и территориальной целостности

3 Сотрудничество в вопросах обороны между Японией и Китаем.

Сотрудничество между Японией и Китаем в целях предотвращения коммунистической и иной подрывной деятельности, которая может представлять угрозу безопасности обеих стран, а также в целях поддержания общественного порядка в Китае.

Размещение японских войск и военно-морских сил в определенных зонах на территории Китая на необходимый период в вышеуказанных целях и в соответствии с существующими соглашениями и практикой.

4. Вывод японских вооруженных сил.

Японские вооруженные силы, которые были направлены в Китай для исполнения китайских дел (sic), после урегулирования этих дел будут выведены из Китая, за исключением войск, размещенных в соответствии с пунктом 3.

5. Экономическое сотрудничество.

(а) Япония и Китай будут осуществлять экономическое сотрудничество, главной целью которого станет освоение и использование материалов, жизненно необходимых для национальной обороны в Китае;

(б) предыдущий пункт не означает ограничения экономической деятельности третьих держав в Китае, коль скоро эта деятельность осуществляется на равной основе.

6. Слияние режима Чан Кайши и правительства Ван Цзинвэя.

7. Отказ от аннексий.

8. Отказ от контрибуции.

9. Признание Маньчжоу-го.

Общее предложение с изложением этих основных условий мира было подготовлено 25 сентября и представлено правительству США в Вашингтоне 28 сентября. Однако оно мало чем отличалось от предыдущих предложений, и 2 октября США направили Японии меморандум, в котором вновь выражали свою уже высказанную точку зрения. Правительство Японии, как через посла США в Токио, так и через нашего посла в Вашингтоне, сделало целый ряд разъяснений своей позиции. Примерно в это же время американский и британский послы в Токио настойчиво убеждали свои правительства в том, что настало подходящее время либо для восстановления нормальных японо-американских отношений, либо для побуждения Японии к переходу на сторону Англии и Америки^1. Тем не менее, позиция США не претерпела никаких изменений.

1 Телеграмма Грю в адрес Хэлла, 29 сентября 1941 г.. Foreign Relations, Vol 2, р. 645; Телеграмма Крэйги в адрес Идена, 30 сентября 1941 г., МВТДВ, Вещественное доказательство № 2908, Протоколы заседаний, стр. 25847 См также- Телеграмма Грю в адрес Хэлла от 18 августа 1941 г.. Foreign Relations, Vol 2, р. 565; для сравнения см. Grew, Turbulent Era, 1952, Vol. 2, Chapter XXXIV.

Решение совещания у императора от 6 сентября (пункт 3) предусматривало, что "при отсутствии к началу октября перспектив принятия наших требований в ходе ... переговоров, будет немедленно принято решение о войне против Соединенных Штатов (а также против Англии и Нидерландов)”. В решении совещания у императора от 2 июля перспектива Тихоокеанской войны квалифицировалась как неминуемая. Решение же от 6 сентября сделало ее вполне определенной. Поэтому противники продолжения японо-американских переговоров по истечении второй половины сентября прониклись к ним еще большим антагонизмом и настаивали на том, что Япония должна немедленно принять решение о войне, ибо военные действия необходимо начать не позднее конца октября.

Однако, по мнению правительства, дипломатические усилия не являлись столь уж безнадежными. Поэтому после 5 октября на вилле принца Коноэ в токийском пригороде Оги-кубо состоялась целая серия "огикубоских совещаний”, посвященных изучению связанных с переговорами проблем силами премьера, министра иностранных дел, военного министра и министра военно-морского флота. В связи с этими совещаниями стоит упомянуть о телеграмме посла Номура от 3 октября. Номура писал, что, хотя японо-американские переговоры зашли в "тупик”, он не обязательно безвыходен. По его мнению, взгляды Японии на США стали бы благосклонными, если бы был заключен сепаратный мир между Германией и СССР или если бы США сочли безопасным взять на себя серьезные обязательства в Атлантике. Но при существующих обстоятельствах США будут стремиться к достижению целей, ради которых была бы необходима война с Японией всего-навсего средствами войны экономической. И наконец, отмечал Номура, два или три остающиеся вопроса в отношениях между двумя странами фактически уже решены. Не решен лишь вопрос о присутствии войск в Китае, однако учитывая реальные условия в этой стране, о полном их выводе в течение нескольких лет нечего и думать.

На совещании в Огикубо 12 октября вопрос "война или мир” обсуждался практически в последний раз. Если верить мемуарам Коноэ, министр военно-морского флота Оикава заявил тогда, что, коль скоро Япония встала перед выбором "воевать или не воевать", он бы предоставил решение этого вопроса премьеру. Принц Коноэ тут же ответил, что, если решать вопрос немедленно на месте, он бы проголосовал за продолжение переговоров. В разговор вступил военный министр Тодзё. Премьер, сказал он, слишком спешит: в первую очередь следует выяснить, есть ли у дипломатии шансы на успех, ибо Япония не может себе позволить упустить благоприятный момент для войны, тратя время на бесполезную болтовню. Министр иностранных дел Тоёда указал, что, поскольку главным препятствием на пути к соглашению является признание права на присутствие войск в Китае, переговоры не будут безнадежными в случае согласия армии пойти на некоторые, хотя бы и небольшие уступки по этому вопросу. В ответ на это, согласно мемуарам Коноэ, Тодзё заявил, что армия не может идти на уступки в вопросе о размещении войск, ибо для нее это вопрос жизни или смерти.

Таким образом, по всей видимости, из-за упомянутой выше телеграммы адмирала Номура, который докладывал о том, что два-три других острых вопроса по сути решены, на совещаниях в Огикубо рассматривался почти исключительно вопрос о присутствии войск. Как будет показано ниже, доклад Номура был не точным, — два других вопроса урегулированы не были. — и поэтому участники совещаний в Огикубо, должно быть, совершали большую ошибку, ограничиваясь обсуждением лишь одного вопроса. Как бы то ни было, на этих совещаниях не удалось принять какое-либо решение относительно присутствия войск, и поэтому 14 октября премьер попросил военного министра еще раз изучить эту проблему. Тодзё не только отказался выполнить просьбу, но и в тот же день на заседании Кабинета обосновал министрам необходимость прекращения японо-американских переговоров. Именно его выступление заставило принца Коноэ 16 октября подать прошение об отставке своего кабинета. На следующее утро состоялось заседание государственных старейшин, где лорд-хранитель печати Кидо отклонил кандидатуры принца Хигасикуни и генерала Угаки, после чего было решено рекомендовать на пост нового премьера Тодзё.

Именно таким образом, как я впоследствии узнал, изучая документы и другие источники информации, развивались события от начала японо-американских переговоров до формирования Кабинета Тодзё и моего вступления на пост министра иностранных дел.

Курс, который проводил принц Коноэ на посту премьера в тот период, и черты его характера, во многом определившие этот курс, дают обильную пищу для размышлений. Несомненно, он был чрезвычайно искренним в своем желании улучшить отношения между Японией и Соединенными Штатами, но его действия после начала переговоров были во многом непоследовательными. Предпринимая дипломатические усилия, нацеленные на улучшение японо-американских отношений, он довольно легко соглашался с выдвижением условий переговоров, резко расходящихся с позицией США. Приняв решение совещания у императора от 2 июля, он сделал войну неизбежной, а добиваясь личной встречи с президентом Рузвельтом и видя в ней выход из тупика, вызванного проведением политики, основанной на решении июльского совещания, он тем временем солидаризировался с решением совещания у императора от 6 сентября и, следовательно, придал возможности войны вполне определенные контуры. Вообще-то, как в Японии, так и в США едва ли кто-нибудь, за исключением ультра-милитаристов, желал войны, но совершенно бессмысленно заявлять о приверженности миру и говорить об отвращении к войне, настаивая в то же время на своих требованиях и не идя ни на какие уступки. И разумеется, прежде всего следует думать о том, насколько твои требования соответствуют справедливости и международному благу, ибо забота только о собственных преимуществах без желания учитывать позицию другой стороны не может служить делу мира.

Даже мемуары принца Коноэ не помогают лучше понять его внутреннюю противоречивость. Мне вспоминаются наши нередкие беседы во время войны, когда мы оба были не у дел и проводили много времени в Каруидзава. Как-то раз принц упомянул о безответственной позиции флотского командования, о том, как она его поразила. С возмущением он сообщил мне о том, что, между тем как продвижение на юг, которым, в конечном счете, ведал ВМФ, обернулось такими необратимо пагубными результатами, его руководители во время кризиса Кабинета в октябре 1941 года переложили на плечи премьера принятие решения о войне, хотя в действительности, это было их дело. Тогда я сказал принцу: "Вы правы, флот действовал безответственно, но и Вы сами проявляли не меньшую безответственность. Выйдя в отставку, Вы оставили после себя мину замедленного действия: Вы создали все препятствия на пути к японо-американскому соглашению, Вы впутали Японию в беду походом на юг Французского Индокитая и Вы замешаны в решении от 6 сентября, которое привело к развертыванию военных приготовлений. Тем самым Вы, так сказать, подожгли бикфордов шнур. Хотя после отставки третьего Кабинета Коноэ стало ясно, что необходимо пересмотреть решение о войне, меня мучила неспособность прикоснуться к мине, запал которой продолжал тлеть все то время, пока мы пересматривали свою позицию.”

Принц с холодной и несвойственной для него сдержанностью ответил: ”3а это я приношу свои извинения государству и императору”.

ГЛАВА 3. Исторический фон переговоров

Когда третий Кабинет Коноэ, оставив после себя зловещее наследие, о котором говорилось выше, вышел в отставку, отношения между Японией и США находились на грани такой развязки, которая исключала дальнейшие дипломатические переговоры. В предыдущей главе подробно рассматривались и ход японо-американских переговоров в 1941 году, и кризис, в котором оказались отношения между двумя странами ко времени моего вступления на пост министра в октябре 1941 года. Но зародился ли этот кризис только после начала переговоров?

Ведя переговоры с Америкой, Япония преследовала цель добиться посредничества США в урегулировании "Китайского инцидента” и прекращения их помощи режиму Чан Кайши, с тем чтобы ускорить японо-китайское урегулирование. Однако Соединенные Штаты не просто стремились помочь Китаю и Японии выпутаться из бушевавшей в то время войны — они твердо встали на сторону Китая. Иначе говоря, проблема состояла не только в нарушении Японией Договора девяти держав или несоблюдения ею принципа "открытых дверей” в Китае. Как свидетельствует история, заключение самого Договора девяти держав было изначально направлено на сдерживание Японии после первой мировой войны. Таким образом, ухудшение японо-американских отношений произошло не одномоментно в течение нескольких месяцев 1941 года. Оно уходит своими корнями в гораздо более давний конфликт Японии с внешним миром, вызванный ее экспансией на азиатский континент. Нельзя вскрыть истоки войны за "Великую Восточную Азию” без исчерпывающего и правильного понимания событий на международной арене со времени русско-японской войны 1904-1905 годов и учета отношений Японии не только с Китаем, но и Англией, Россией и другими странами.

Сейчас, когда война на Тихом океане окончена, критический анализ японо-американских отношений в прошлом может показаться бесполезным или даже вредным для дела дружбы между Японией и Соединенными Штатами. Я никогда не стал бы заниматься подобным анализом, если бы он не решал никаких конструктивных задач. Однако, для реализации наших надежд на неповторение таких трагедий, как Тихоокеанская война, необходимо воздать должное истинным фактам истории. Коль скоро государственный департамент США поручил своему эксперту по Японии господину Боллэн-тайну засвидетельствовать на МВТДВ^1, что Япония с момента своего превращения в современное государство неуклонно проводила политику обмана и милитаризации, я считаю своим долгом изложить истинные факты в назидание потомкам.

Контакты между Японией и США начались во время дальневосточной экспедиции командора Перри в 1853-1854 годах. Как явствует из американских источников[88] [89], его цель состояла в создании американских баз на архипелагах Рюкю (Окинава) и Огасавара (Бонин). В свете важного стратегического значения этих островов в последней войне предвидение Перри представляется окрашенным поистине в пророческие тона. За "открытием” Японии командором последовал период, в рамках которого добрые отношения между обеими странами культивировались усилиями таких достойных людей, как первый генеральный консул Америки Таунсенд Харрис[90], который неустанно трудился на благо японо-американской дружбы, и его преемники. Однако, став открытой для общения с внешним миром, Япония была вынуждена пойти на договоры с мировыми державами, которые предоставляли их гражданам право экстерриториальности и так или иначе ограничивали японский суверенитет. Таким образом, первые годы периода Мэйдзи, примерно от "Реставрации” 1867 года до конца столетия, были посвящены обеспечению пересмотра "неравных договоров" и достижению национальной независимости и свободы. В итоге даже после японо-китайской войны 18941895 годов промышленная структура Японии еще не обрела капиталистических очертаний, а ее внешняя политика еще не олицетворяла собой реализацию империалистических целей.

В 1899 году государственный секретарь США Джон Хэй выступил со своей доктриной "открытых” дверей в Китае[91] [92]. Эта акция была направлена не столько на сдерживание Японии, сколько на предотвращение любого политического и экономического раздела Китая, который замышлялся Англией, Францией, Россией и Германией в связи с "боксерским восстанием". В то время США в результате войны с Испанией уже получили во владение Филиппинские острова в Тихом океане и активизировали империалистическую экспансию на Дальнем Востоке. Поскольку европейские державы прежде других завладели доступными базами в Китае, политика "открытых дверей", которую отстаивали США в целях получения необходимых рынков в Китае, весьма сильно отличалась от их политики на Филиппинах. Поэтому тогда у США не было необходимости в непосредственном сдерживании Японии. И тем не менее, китайская проблема оказалась самой крупной проблемой японо-американских переговоров. Дело в том, что Россия в те годы продвинулась на юг Маньчжурии, и русско-японская война началась, когда Япония решила избавиться от давления, вызванного этим продвижением, а Англия стала помогать Японии, чтобы защитить собственные права и интересы в собственно Китае.

Обусловленный победой в русско-японской войне неожиданный подъем Японии как новой тихоокеанской державы представлял угрозу, скорее, для США, чем для царской России. В результате между внешней политикой США и России стало отмечаться все большее совпадение. Это — не выдуманная мной теория, а вывод, к которому пришли такие американские авторитеты, как Биэрд^1 и Даллес[93] [94]. Во время русско-японской войны президент Рузвельт поначалу открыто радовался успехам Японии, но по мере того, как они без перерыва следовали один за другим, его начали обуревать сомнения: не повредит ли слишком уж полная победа Японии интересам США? Именно под воздействием этих сомнений он и маневрировал на Портсмутской мирной конференции с целью заключения такого мира, который должен был сбалансировать влияние России и Японии в Китае.

Таким образом, следует отметить, что русско-японская война ознаменовала собой поворотный пункт в японо-американских отношениях, начало эпохи, в которую политика США развивалась в направлении сдерживания японской экспансии на континенте. Новый твердый курс нашел отражение в “железнодорожной политике” США в Маньчжурии: сначала железнодорожный магнат Гарриман с молчаливого одобрения госдепартамента разработал план взятия под свой контроль Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), которой Япония овладела в результате войны с Россией; затем американские и английские компании приобрели концессию на строительство железной дороги между Цзиньчжоу и Айгунем (план впоследствии был отменен ввиду протестов Японии по поводу того, что эта дорога должна была проходить параллельно ЮМЖД); и наконец, госсекретарь Нокс в 1909 году выдвинул предложение об интернационализации и нейтрализации всех железных дорог в Маньчжурии, включая ЮМЖД. Американская политика привела к установлению дружеских отношений между Россией и Японией, и когда они договорились о признании северной и южной Маньчжурии соответственно как российской и японской сфер влияния, конкуренция держав в этой части мира временно затихла. В 1913-1916 годах, работая на своем первом дипломатическом посту в консульстве в Мукдене, я с изумлением наблюдал за все более активным российско-японским сближением.

Во время первой мировой войны японо-американские отношения осложнялись двумя спорными вопросами. Первый был связан с так называемым "Двадцать одним требованием к Китаю", а второй — с действиями японских сил, направленных в Сибирь в составе "Союзного экспедиционного корпуса". Со временем эти инциденты были исчерпаны, но на послевоенной Вашингтонской конференции Соединенные Штаты, стремясь увековечить политику "открытых дверей" в Китае, сумели добиться отмены англо-японского союза, замены его Договором девяти держав и ограничения японской мощи на Тихом океане посредством Договора об ограничении военно-морских вооружений.

С тех пор японо-американские отношения вступили в полосу непрерывного ухудшения. Можно с уверенностью утверждать, что в период между двумя мировыми войнами главная цель Японии состояла в том, чтобы освободиться от обязательств по договорам, подписанным на Вашингтонской конференции. Договор девяти держав оказал особенно большое влияние на последующую эволюцию японо-американских отношений. У Договора об ограничении военно-морских вооружений был фиксированный срок действия. По истечении этого срока Япония воспрепятствовала его продлению (вопреки моим настойчивым протестам, которые я высказывал, будучи директором соответствующего бюро МИДа), и в результате отношения между США и Японией стали еще хуже. Однако Договор девяти держав имел еще более далеко идущие последствия, ибо срок его действия определен не был, и он оставался в силе на протяжении длительного периода, включавшего и японо-американские переговоры, в ходе которых он оказался источником острых противоречий. Япония и особенно японский МИД никогда не понимали, насколько сильной была приверженность США обязательствам по Договору девяти держав и заложенному в его основу принципу "открытых дверей”, насколько упорным было американское намерение отстаивать их до конца, даже идя на риск войны. Несомненно. такое положение сложилось еще до "Маньчжурского инцидента” и сохранялось как при Мацуока, так и впоследствии.

По мере того, как Япония стремилась и действовать, и рассматриваться как стабилизирующая сила на Дальнем Востоке, трения усиливались, и она все чаще вступала в конфликты с Соединенными Штатами и другими странами. После русско-японской войны Япония, невзирая на свое запоздалое появление на мировой арене, стала в спешном порядке создавать капиталистическую промышленную структуру. Однако при ее небольшой и бедной ресурсами территории внешняя экспансия была единственным средством получить сырье и рынки, а объективные географические соображения требовали направить эту экспансию на азиатский континент. Такой путь развития — исторически неизбежный спутник капиталистического и империалистического “созревания”. Ошибка (или беда) Японии состояла в том, что ее прогресс был слишком быстрым и привел ее к конфликту с крупным бизнесом других держав. Любая страна во все времена должна непрерывно меняться и развиваться, ибо застой всегда ведет только к упадку. Но и слишком быстрая трансформация или слишком стремительный подъем страны не менее губительны. История знает массу примеров (особенно связанных с многими революциями прошлого) того, как внушительная структура государства начинала стремительно крошиться, ибо не имела под собой прочного фундамента. В данном случае именно вынужденное стремление Японии к экспансии и попытки США и Англии помешать такой экспансии явились основной причиной враждебности, которая переросла в войну.

В частности, дополнительным импульсом к ориентации Японии на континент послужила тарифная политика Британской империи, сформулированная на конференции в Оттаве в 1932 году и ограничивавшая импорт японских товаров. В то же время с подъемом Гоминьдана в Китае возобладали националистические тенденции, и китайцы начали требовать восстановления своего суверенитета. Антияпонское движение, набирая силу в Китае и распространяясь на Маньчжурию, угрожало лишить Японию сферы влияния, обретенной в русско-японской войне, что и привело к "Маньчжурскому инциденту” в 1931 году.

Как уже говорилось выше, в то время госсекретарь Стимсон проявил живейший интерес к "Маньчжурскому инциденту", призвал Лигу Наций применить к Японии экономические санкции и официально заявил о готовности США принять участие в таких санкциях с тем, чтобы воспрепятствовать дальнейшей континентальной экспансии Японии. Президент Гувер, опасаясь, что такие меры вымостят "дорогу к войне", наложил на них вето, и этот план не был реализован. Однако США продолжали занимать позицию непризнания "плодов агрессии", и с течением времени антагонизм между ними и Японией становился все более серьезным.

Вступив на пост президента США в 1933 году, Рузвельт безоговорочно поддержал доктрину Стимсона и попытался сдерживать рост политического влияния Японии на континенте, которое расценивалось им как опасное нарушение столь любимой американцами политики "открытых дверей". Некоторые даже полагали, что главная цель, которой руководствовались США, признавая в ноябре 1933 года советское правительство после многих лет отказа от признания, состояла в подрыве дружбы между Россией и Японией[95]. Во всяком случае, признание СССР явилось первым шагом на долгом пути к Ялте.

Все эти обстоятельства, естественно, находили резонанс в Японии. Поскольку, выходя в нормальном процессе своего капиталистического развития на континент, она на каждом шагу сталкивалась с противодействием со стороны Англии и Америки, милитаристы и прочие элементы, несшиеся на гребне вздымавшейся волны экспансионизма, принялись воспринимать идею необходимости подготовки страны к войне как к неизбежному исходу конфронтации с западными державами. Часто даже те, кто хотели избежать конфликта с Западом, с энтузиазмом поддерживали твердую политику в отношении Китая. Тенденция к жесткой политике в отношении Америки и Англии проявлялась в разговорах о стабилизирующей роли Японии в Восточной Азии или о "Доктрине Монро для Восточной Азии”. Но она была не менее очевидной, когда речь заходила о проблеме Договора об ограничении военно-морских вооружений, подписанного на Вашингтонской конференции в 1922 году, который устанавливал соотношение американских, английских и японских линкоров и авианосцев на уровне 5:5:3.

Договор действовал до 1936 года и мог оставаться в силе и в последующем, если ни одна из стран-участниц не денонсировала бы его до истечения срока. Япония — таки денонсировала этот договор, в результате чего и он, и Лондонский договор 1930 года (подтверждавший и расширявший Договор девяти держав), который был ратифицирован ею, несмотря на массовые демонстрации воинствующих националистов, в конце 1936 года утратили силу. Отмечу, что представители ВМФ Японии, имея в виду подготовку к возможному столкновению с Соединенными Штатами, намечавшемуся из-за “китайской проблемы”, настаивали на Лондонской конференции 1935-1936 годов на замене соотношения 5:5:3 новой формулой "общего максимального лимита”, а когда США и Великобритания отказались принять эту формулу, Япония хлопнула дверью.

Соединенные Штаты, наблюдая с середины тридцатых годов за крепнущими связями между Японией и державами "Оси", стали воспринимать ее как страну, которую необходимо подвергнуть "карантину". Они не предпринимали особых попыток понять предлагавшиеся Японией объяснения своих устремлений и нужд, которые ей самой представлялись вполне естественными и разумными. В частности, когда разразился "Китайский инцидент", США, желая усилить сопротивление, оказывавшееся Японии режимом Чан Кайши, стали предоставлять ему не только экономическую и финансовую, но и военную помощь. И, наконец, заключение Трехстороннего пакта нанесло смертельный удар японо-американским отношениям. Этот договор осложнил американскую политику помощи Англии и, по всей видимости, заставил Америку опасаться того, что Германия, если ей каким-то образом удастся покорить Англию, сможет в сотрудничестве с Японией оказывать давление на сами Соединенные Штаты. Поэтому после заключения Трехстороннего пакта США развернули пропагандистское наступление, суть которого сводилась к тому, что Германия и Япония вступили в заговор с целью установления мирового господства. США также объявили Германию и Японию двумя мировыми агрессорами и осудили все действия Японии, предпринятые ею со времени "Маньчжурского инцидента". Военные и другие буйные элементы в Японии восприняли такое отношение со стороны США как вызов. С течением времени усиление борьбы, при том, что стороны со все более острым антагонизмом реагировали на действия друг друга, представлялось неизбежным, и следует помнить: именно такое положение дел привело к краху японо-американских переговоров и, следовательно, к Тихоокеанской войне.

Война и причины войны всегда дают обильную пищу для споров и размышлений. Следует ли рассматривать войны только как следствие социальных условий? А если какую-то роль при этом играют и личностные элементы, то какая связь между ними и волей индивида? (Разумеется, вопрос о том, что концепция свободной воли, так же как и концепция справедливости, еще не разработана или, если говорить точнее, не разрабатывается человечеством, есть спорный вопрос философии). Кроме того, заслуживают изучения отношения между главной заповедью международного права — принципом невмешательства во внутренние дела — и идеологической войной. Особенно тщательного изучения требуют войны между тоталитаризмом и демократией, а также между коммунизмом и капитализмом. Однако столь интересное исследование выходит за пределы моей темы, и мне лишь хочется указать на несколько моментов.

Причины войн изменяются от эпохи к эпохе, но войны эти редко являются результатом желаний отдельных личностей и почти всегда сопутствуют установлению национальных суверенитетов и развитию капиталистической экономики. Многие войны возникали вследствие приобретения колоний в целях получения сырья и обеспечения рынков. Современные войны обусловливаются главным образом экономическими причинами и являются непременными спутниками текущего капиталистического развития и экономической конкуренции между державами.

Такого рода войны разражались вновь и вновь, и, по мере того, как с развитием науки и техники они становились все более масштабными, стали предприниматься усилия, направленные на их предотвращение. Предлагалось такое превентивное средство, как арбитражное рассмотрение причин конфликта. Однако усилия, приложенные на этом направлении, не дали сколько-нибудь существенных результатов, ибо очень немногие страны были готовы принять безоговорочные обязательства по арбитражу. Не более успешным был и отказ от войны посредством многостороннего договора (такого, как Пакт Келлога-Бриана), ибо настояния стран на исключении из сферы его действия военных акций в целях самообороны создавали хитрую лазейку для его обхода. Такие инструменты предотвращения войны, как Лига Наций и другие механизмы коллективной безопасности, посредством которых можно применять санкции к нападающей стороне, или союзы, обязывающие одну сторону оказывать помощь другой стороне, если последняя подвергнется нападению, также доказали свою неэффективность или даже способствовали развязыванию войны. Столь же безуспешными в деле предотвращения войны оказались и системы равновесия сил.

С другой стороны, имеется множество факторов, срывающих попытки предотвратить войну, ибо державы все более и более склонны к взаимным подозрениям и к опоре на одну только военную мощь в целях самообороны. По мере установления государственных границ во всем мире страны с надежно защищенными владениями стали заботиться главным образом о сохранении своих законных интересов и уделяли не слишком большое внимание потребностям тех, кто волей обстоятельств оказался в менее удачном положении. Договоры дискриминационного характера или ставшие неадекватными либо неразумными не подвергались никаким поправкам, которые могли бы привести их в соответствие с меняющимися условиями, и становились причинами войн. Процесс создания современных государств сопровождался повышенным вниманием к вопросам национального суверенитета. В этой связи в международное право был введен принцип, согласно которому каждая страна сама должна принимать решение о своих правах на самооборону. Однако, когда в последнее время такие сильные державы, как Соединенные Штаты, утверждают, что право на самооборону может применяться в такое время и в таких местах, когда и где это необходимо для наиболее эффективной обороны, почти любая акция любого государства может быть оправдана как осуществленная в рамках такого права. Тем самым сводятся на нет все усилия, направленные на предотвращение войны. Поскольку современные войны стали войнами тотальными, беспредельно расширена концепция стратегических материалов, и данное обстоятельство вкупе с гитлеровской практикой блицкрига превращает соблюдение международного права в чрезвычайно затруднительное дело.

Поэтому, хотя первая мировая война была "войной за изничтожение войн", за ней довольно скоро последовала мировая война номер два. Пока страны после второй мировой войны стремились сделать мир более совершенным, человечество было ввергнуто в пучину "холодной войны”, и еще до заключения мира по завершении второй мировой войны появились предсказания о третьей. Следует признать, что сохранение мира невозможно, если причины войны не будут серьезно и добросовестно изучены и если страны не смогут подавить свой эгоизм и в гармонии пойти по пути независимости. Не исключено, что для достижения гармонии между людьми и сотрудничества между странами неизбежно потребуется еще много времени, ибо прошло всего-навсего около двух тысяч лет (очень мало по сравнению со всей историей человечества!) с тех пор, как такие мудрецы, как Будда, Христос и Конфуций осознали идею мира. И тем не менее, людям следует не только заниматься формальными аспектами предотвращения войны и глушить ее симптомы, но и безотлагательно измыслить условия, способствующие искоренению ее исходных причин. Это следует сделать в самом срочном порядке, поскольку мы живем в мире, мораль которого просто в целях ускоренного завершения войны допускает применение столь антигуманного оружия, как атомная бомба, и не исключает применения еще более ужасного оружия —водородной бомбы.

И наконец, тот, кто действительно желает мира, должен целиком и полностью посвятить себя борьбе за него. Быть сторонним наблюдателем событий, а потом, когда все кончено, говорить о том, что ты хотел мира, значит выставлять себя на посмешище, и уж совершенно ни к чему, заняв безопасную позицию, выражать свои мирные намерения только в речах и посланиях. Тот, кто действительно стремится к миру, должен использовать любую возможность для пробуждения общественного мнения и, если надо, то и с риском для жизни, посвятить себя борьбе с противниками мира. Действия сторонников мира должны исключать любое обвинение в том, что в критический момент истории они проявили нерешительность или отступничество, но именно в нерешительности и отступничестве часто бывали и бывают повинны слишком многие из так называемых государственных деятелей во всем мире.

Те же рассуждения приложимы и к международным контактам. Если на переговорах страна заявляет о своих мирных намерениях, но с начала и до конца этих переговоров только и делает, что надоедливо повторяет свои аргументы и, не идя ни на какие уступки по конкретным вопросам, независимо от их существа, требует от другой стороны полной капитуляции, то трудно усмотреть в ее позиции истинное стремление к миру. Переговоры подразумевают необходимость взаимных компромиссов.

ГЛАВА 4. Кабинет Тодзё определяет свою политику

Как я уже отмечал, третий Кабинет Коноэ вышел в отставку, оставив после себя в виде мины с подожженным запалом японо-американские переговоры. Вслед за продвижением Японии на юг Французского Индокитая США заняли настолько непреклонную позицию, что их решимость пойти на риск войны стала очевидной. Отношения между двумя странами находились в кризисном состоянии, и какие-либо возможности дипломатического диалога выглядели призрачными. Усилия, прилагавшиеся Кабинетом Тодзё с первого дня своего прихода к власти в поисках решения, сводились к дискуссиям в Совете по межведомственным связям, о котором несколько раз уже упоминалось. Прежде чем рассказать об этих усилиях, представляется необходимым разъяснить сущность Совета, и отношения между правительством и высшим военным командованием, которые послужили поводом к его созданию.

Совет по межведомственным связям являлся абсолютно внеконституционным органом, созданным при втором Кабинете Коноэ в июле 1940 года в целях обеспечения координации между правительством и высшим командованием. Согласно японской конституции, высшее командование вооруженных сил и государственные органы власти теоретически были отделены и независимы друг от друга. Военные операции и связанные с ними вопросы являлись исключительной прерогативой высшего командования, и правительство не имело права голоса в этой сфере. В то же время правительство, по крайней мере номинально, полностью контролировало невоенные дела, и обладало, в лице министров родов войск, определенной властью даже в отношении административных аспектов военных проблем (будучи военными, упомянутые министры представляли тем не менее не высшее командование, а правительство).

Единственным субъектом верховной власти и над высшем командованием, и над правительством был император, и вплоть до определенного момента после первой мировой войны от его имени в качестве таких субъектов действовали "Гэн-ро” — "Государственные старейшины”, которые, обладая большим влиянием, но не четко определенными полномочиями, отправляли контрольные и координационные функции в отношении правительства и высшего военного командования. Но на места умиравших государственных старейшин никто не назначался, и по мере их ухода со сцены отношения между военным командованием и гражданским правительством становились весьма серьезной проблемой.

Кабинет Тодзё

Впрочем, на деле независимость правительства и высшего командования была односторонней. В то время как правительство не имело полномочий вмешиваться в оперативную деятельность военных, на практике оно не могло принимать решения даже по безусловно входившим в его компетенцию невоенным вопросам без согласования с высшим командованием, и со временем степень вмешательства военных в государственные дела стала весьма значительной. После "Маньчжурского инцидента" 1931 года, когда работа правительства существенно осложнилась, сложился обычай определять общие направления государственной политики на Совещаниях пяти министров, в которых принимали участие премьер, военный министр, министр военно-морского флота, министр иностранных дел и министр финансов. Когда разразился "Китайский инцидент" и война в Китае стала принимать все более серьезный характер, а вмешательство военных в политические дела становилось все более и более очевидным.

Совещания пяти министров продемонстрировали своё несоответствие задаче выработки единой государственной политики. Поэтому в 1940 году принц и в то время премьер Коноэ организовал Совет по межведомственным связям, который, по его замыслу, должен был обеспечивать достижение такого единства посредством "дискуссий за круглым столом” между высшими представителями правительства и военного командования. Учреждение такого института явилось уступкой со стороны правительства, которое таким образом открыто признало прямое вмешательство военных в выработку государственной политики. Степень такого вмешательства после создания Совета еще более возросла. Положение Японии к тому времени стало настолько тяжелым, что все важные политические вопросы приходилось рассматривать в плане их соотношения с войной. Мнение военных, естественно, обретало все большую весомость, и орган такого рода становился незаменимым.

С течением времени господство мнений военных стало оказывать серьезное парализующее влияние на действия правительства. Развитие концепции тотальной войны усилило тенденцию к вторжению военных в политические вопросы. Данные о военной мощи были окутаны завесой секретности, и ни государственные финансовые учреждения, ни парламент не удостаивались чести получать какие-либо касающиеся их разъяснения. Во имя тотальной войны не только промышленность, но и сфера культуры подвергались давлению военных. В середине тридцатых годов было вновь введено прежнее положение (отмененное в период действия партийных кабинетов после первой мировой войны), согласно которому члены Кабинета — министры родов войск должны были назначаться из числа офицеров действительной службы, после чего армия и ВМФ, получили возможность отклонять кандидатуры или распоряжаться об отзыве соответствующих министров и тем самым диктовать состав и смену кабинетов. Они стали хвастливо называть себя "движущей силой нации" и распространять свое вмешательство на сферу дипломатии. Такое вмешательство было очевидно в связи с "Маньчжурским инцидентом", "Китайским инцидентом", заключением Трехстороннего союза и многими другими случаями, когда умерить амбиции военных оказывалось совершенно невозможным. Более того, поскольку "Маньчжурский инцидент" в то время представлялся прибыльным предприятием, у некоторых офицеров появилось ощущение, что они преуспеют, когда бы им решительно ни двинуться к своим целям. Находились и поддакивавшие военным представители гражданских кругов. Такая позиция нанесла немалый вред будущему Японии.

Ярким примером вмешательства военных в дипломатические дела служат события в период японо-американских переговоров. Продвижение на юг Французского Индокитая, которое вело к краху переговоров, было спланировано военными. По мере того, как в соответствии с июльским и сентябрьским решениями совещания у императора наращивались военные приготовления и активизировались усилия по их завершению, военные принялись культивировать в себе непоколебимую уверенность в победе и, как показывали цитаты из мемуаров Коноэ, —настаивать на прекращении переговоров и скорейшем принятии решения о войне. После того, как США ввели нефтяное эмбарго, лихорадочную активность в вопросе о необходимости быстрого принятия решения о войне, если дипломатия не сулит никаких надежд, стало проявлять командование ВМФ. Военные постоянно противодействовали смягчению выдвигавшихся нами на переговорах условий и таким образом всячески препятствовали их успешному завершению.

Масштабы тирании власти военных нетрудно уяснить из того факта, что накануне Тихоокеанской войны такие фундаментальные данные, как общий тоннаж военных кораблей Японии, не говоря уж о месте дислокации гигантских линкоров "Ямато” и "Мусаси” или о плане нападения на Перл-Харбор, были бдительно скрыты от членов гражданского Кабинета. Более того, как поведал мне генерал Тодзё в тюрьме Сугамо, только на МВТДВ он впервые услышал о том, что японские силы, которые осуществили нападение на Перл-Харбор, были сосредоточены в заливе Хитокаппу 10 ноября и взяли курс на Гавайи утром 26-го! Высшее командование не разглашало своих секретов даже полному генералу, который занимал посты премьера и военного министра. Можно легко представить, как оно обращалось с остальными министрами.

Чтобы пояснить, какую силу и власть обрел голос военных после "Маньчжурского инцидента” и как он доминировал в Совете по межведомственным связям, где разрабатывалась государственная политика, можно ознакомить читателя с его составом. Правительство было представлено премьером, военным министром, министром военно-морского флота, министром иностранных дел, министром финансов и председателем Планового бюро. Другие министры принимали участие в работе Совета по мере необходимости (во времена Кабинета Тодзё один или два раза на заседаниях присутствовали министр сельского хозяйства и лесоводства и министр связи). От имени высшего командования выступали начальники и заместители начальников Генеральных штабов армии и ВМФ.

В секретариат совещания входили шеф-секретарь Кабинета, а также директора Бюро по военным и военно-морским делам. Так как в период моего первого срока работы на посту министра иностранных дел в Совете по межведомственным связям обсуждались внешнеполитические вопросы, я договорился о том, чтобы на заседаниях всегда присутствовал директор Американского и Восточноазиатского бюро МИД Ямамото и периодически — заместитель министра Ниси. Однако они формально не являлись секретарями Совета и поэтому не могли присутствовать на официальных заседаниях в присутствии императора. Поскольку правительство и два военных командования являлись равноправными членами Совета, доклады императору представлялись ими по отдельности. Ни председательство в Совете, ни какой-либо порядок выступлений предусмотрены не были. Секретари готовили повестку дня на основе проектов, заранее готовившихся сотрудниками соответствующих ведомств, но обсуждения часто носили спонтанный характер, хотя при малом количестве участников всеобщее внимание с легкостью сосредоточивалось на том или ином важном вопросе.

Таковой была сущность органа, который с 23 октября, сразу же после создания Кабинета Тодзё, в течение десяти дней обсуждал нашу государственную политику. В течение этих десяти дней Совет по межведомственным связям заседал почти ежедневно. При обсуждении особенно важных вопросов заседания нередко длились с утра до глубокой ночи и зачастую проходили в весьма накаленной атмосфере. Большинство решений Совета затем выносилось на рассмотрение Кабинета, а некоторые, более важные, представлялись на одобрение совещаний у императора, где собирались, в сущности, те же лица, но в присутствии его величества. Я не помню ни одного решения Совета по межведомственным связям, которое не было бы утверждено Кабинетом. Следует отметить, что при Кабинете Тодзё, в соответствии с практикой, которая сложилась во времена Кабинетов Коноэ, доклады императору о дискуссиях и решениях Совета по всем важным вопросам государственной политики, в том числе по вопросам войны или мира, делал от имени Кабинета только премьер. Министр иностранных дел мог докладывать императору только по вопросам дипломатических переговоров как таковых.

На заседании 23 октября Совет по межведомственным связям начал всестороннее рассмотрение нашей политики в связи с японо-американскими переговорами. Из документов МИД, которые я изучал с момента вступления на пост министра, т.е. с 18 октября, следовало, что дипломатия зашла в тупик и возможность сохранения мира между двумя странами повисла на волоске. С самого начала было очевидно, что переговоры практически ничего не обещают. Передо мной стояла двойная задача: во-первых, выторговать у США смягчение их позиции, но это было лишь полдела и, во-вторых, убедить наше собственное военное командование в необходимости пойти на уступки. Достижение этих целей, как мне верилось, давало хоть какую-то, пусть и малую возможность сохранить мир.

Попробую хотя бы вкратце обрисовать ситуацию, как она мне представлялась в то время. Формулируя свое суждение, я опирался в основном на телеграмму посла Номура от 3 октября, в которой он докладывал, что проблемы, связанные с Трехсторонним пактом и установлением недискриминационного режима торговли, в общем решены, и единственным нерешенным вопросом остается присутствие наших войск в Китае. Что касается Трехстороннего пакта, то Япония не могла предоставить Соединенным Штатам полномочия на свободу действий, но пошла на уступки, выразив готовность, в случае вступления США в европейскую войну, поступать в соответствии с собственным толкованием этого пакта, т.е. независимо от Германии и Италии.

Поэтому я полагал, что, как докладывал посол Номура, молчаливое взаимопонимание по этому вопросу достигнуто. Что же касается недискриминационного режима в торговле, то я, также исходя из его доклада, считал, что после того, как Япония дала обещание учитывать интересы США, все серьезные разногласия между двумя странами урегулированы. Во всяком случае, я не боялся того, что при достижении взаимопонимания по другим пунктам одна только торговая проблема сможет сорвать переговоры и вызвать войну, с каким бы упорством господин Хэлл ни призывал к соблюдению принципа свободной торговли.

Поэтому я действительно полагал, что единственным препятствием на пути к соглашению оставался вопрос о присутствии наших войск в Китае. В этой связи я также принимал во внимание письменное заключение моего предшественника адмирала Тоёда с изложением условий, при соблюдении которых, на его взгляд, открывалась возможность довести переговоры до конца. По мнению адмирала Тоёда, нам следовало согласиться на следующие три условия: (1) Япония должна была прекратить наращивание своих сил во Французском Индокитае; (2) положение о присутствии войск в Китае должно было быть исключено из перечня условий мира, а согласно секретному японо-китайскому соглашению войска эти подлежали выводу из Китая в течение двух лет после установления мира между обеими странами. Однако в этот пункт включалась оговорка, согласно которой японские войска могли оставаться в определенных районах Северного Китая, в Мэнцзяне (Внутренняя Монголия) и на Хайнане в течение пяти лет после восстановления мира, по истечении которых срок этот мог быть продлен посредством консультаций между сторонами; (3) японские войска, расквартированные в Индокитае, подлежали выводу оттуда, когда их дальнейшее присутствие переставало быть необходимым в целях совместной обороны, но не позже, чем по урегулировании "Китайского инцидента".

Исходя из таких докладов и заключений высших представителей японского руководства, связанных с японо-американскими переговорами, я, естественно, лелеял надежду на какую-нибудь возможность достижения соглашения. Но в то же время мне казалось само собой разумеющимся, что Япония должна пойти на существенные уступки, ибо, изучая документы, я убедился в готовности США в случае необходимости начать войну. В этих обстоятельствах, я еще до обсуждений в Совете по межведомственным связям выработал собственные условия решения проблемы, суть которых в общих чертах состояла в следующем. Во-первых, японские войска, размещенные в Китае, в том числе в особых районах Северного Китая и в других местах, подлежали выводу в течение пяти лет. Во-вторых, Японии следовало подтвердить отсутствие у нее намерений препятствовать честной экономической деятельности третьих держав в Китае на основе справедливости, заявить об отсутствии возражений против применения принципа свободной торговли во всем мире, в том числе в Китае, и таким образом решить основную связанную с Китаем проблему в своих отношениях с США. Далее, в связи с "южной” проблемой, возникшей вследствие продвижения японских войск на юг Французского Индокитая, я предлагал вывести оттуда наши войска и таким образом продемонстрировать отсутствие у Японии агрессивных замыслов в отношении этого региона, доказав тем самым нашу искренность и стремление способствовать успеху переговоров. Что касается Трехстороннего пакта, то я полагал, что негласное взаимопонимание уже достигнуто и что, если другие проблемы будут решены, то для одной этой потребуется лишь найти форму выражения, ибо, в сущности, Япония уже согласилась пойти на уступки.

Предварительно я 21 октября сообщил послу Номура, что новый Кабинет относится к справедливому урегулированию японо-американских отношений не менее серьезно, чем предыдущее правительство, и что по получении более подробных инструкций послу следует попытаться получить от американцев ответ на наше предложение от 25 сентября.

Таковы были мои настроения, когда я 23 октября впервые принял участие в работе Совета по межведомственным связям. Заседание началось с выступления премьера Тодзё, который заявил, что при формировании нового Кабинета его информировали о желании его величества вернуться к изучению решения совещания у императора от 6 сентября, и поэтому сейчас Совету предстоит "с чистого листа" пересмотреть это решение во всей его полноте. Однако начальник Генерального штаба армии генерал Сугияма[96] не замедлил напомнить нам о том, что, согласно решению от 6 сентября, дипломатии отводилась первостепенная, а военным приготовлениям - второстепенная роль только до конца сентября, а с наступлением октября, напротив, военные приготовления должны были играть главную, а дипломатия — подчиненную роль. Об этом, сказал Сугияма, было известно бывшему министру иностранных дел Тоёда. Следовательно, продолжал он, учитывая приближение сезона муссонов и другие обстоятельства, нам необходимо быстро принять решение, чтобы не упустить благоприятную возможность. Затем еще более пессимистически и непримиримо настроенный заместитель начальника Генерального штаба армии Цукада заявил, что японо-американские переговоры показали банкротство дипломатии, что Америка и Англия уже порвали экономические отношения с Японией и сжимают кольцо вокруг нее и что поэтому страна должна немедленно прибегнуть к мерам самообороны. Заместитель начальника Генерального штаба ВМФ адмирал Ито также выступил с настойчивым призывом не медлить с решением относительно будущего переговоров, ибо потеря времени недопустима.

Мне, таким образом, сразу стало ясно, что, хотя решение совещания у императора от 6 сентября и подлежало пересмотру, военные приготовления, развернутые высшим командованием после совещания у императора от 2 июля, продолжались без каких-либо помех, и, будучи миной, заложенной под дипломатические усилия, поощряли роды войск к занятию воинственной позиции и создавали серьезные препятствия на пути какого бы то ни было прогресса на переговорах. Более того, поскольку министр военно-морского флота Симада, министр финансов Кая и я были единственными "новичками" в Совете по межведомственным связям, а все остальные участвовали в совещании у императора 6 сентября, "ограничения", установленные сентябрьским решением, похоже, неизбежно воспринимались в качестве отправного пункта при любом новом рассмотрении вопроса, а проистекающая отсюда психологическая инерция сильно затрудняла попытки смягчить эти ограничения. Тем не менее, я поставил под серьезное сомнение исходные посылки высшего командования, заявив, что следует испробовать все пути, обещающие какие-нибудь шансы на успех, и что для Японии было бы совершенно неоправданным считать компромисс невозможным и поспешно ввергать себя в военные действия. Поскольку премьер также настаивал на необходимости в момент начала деятельности нового кабинета заново изучить нашу позицию, в конце концов было решено поручить секретарям подготовить конкретный перечень вопросов и методику их повторного изучения. Насколько мне помнится, секретари представили нашему вниманию следующие основные вопросы:

1. Имеется ли перспектива добиться от США быстрого принятия наших требований, согласованных 6 сентября?

2. Какие последствия для Японии имело бы принятие американского меморандума от 2 октября?

3. Каковы возможные масштабы отступления Японии от решения, принятого 6 сентября?

4. Каковы перспективы войны в Европе?

5. Возможно ли, что Японии придется воевать либо только с Англией, либо только с Америкой?

6. Каким военным потенциалом и какими возможностями вести войну обладают США?

7. Как нарастить военный потенциал Японии (увеличение производства стали, судов и различных других видов вооружений и боеприпасов, добычи нефти, усиление финансового могущества).

На рассмотрение этих вопросов ушло несколько часов. По первому из них было довольно быстро достигнуто единодушное мнение, согласно которому не следовало надеяться на возможность склонить США к принятию требований, изложенных в решении от 6 сентября. Рассмотрев второй вопрос, все согласились с тем, что принятие Японией американского меморандума от 2 октября сведет на нет все достигнутое со времени "Маньчжурского инцидента” и поставит под угрозу утвердившиеся японские позиции в Маньчжурии и Корее, в результате чего Японии, в конце концов, придется полностью уйти с континента. Об обсуждении третьего вопроса будет рассказано ниже, ибо оно непосредственно связано с решением о новых предложениях "А” и "Б”, специально подготовленных для передачи Соединенным Штатам, а подробный рассказ об этих предложениях еще впереди. Перспективы европейской войны, о необходимости оценки которых говорилось в четвертом пункте, представлялись по наблюдениям министерства иностранных дел, весьма неутешительными: германское вторжение в Англию выглядело маловероятным; война, по всей видимости, собиралась быть долгой, и Германия могла потерпеть в ней неудачи. По пятому пункту без возражений было принято мнение МИД: в случае войны между Японией и либо Англией, либо Америкой одна из этих стран придет на помощь другой.

При рассмотрении шестого пункта участники от военных и других ведомств представили подробный и конкретный анализ военного потенциала США. Сведения о размерах вооруженных сил США публиковались, и обсуждать было нечего. Приняв на веру многочисленные опубликованные показатели производственных мощностей США, Совет безоговорочно признал, что американский потенциал несравненно больше японского. Некоторые участники усомнились в том, смогут ли США обеспечить достаточные поставки каучука, но, по общему мнению, эта задача могла быть решена путем использования вторичного сырья и синтетических материалов, а также импортом из Южной Америки. Чтобы выполнять функции арсенала, удовлетворяющего потребности европейской войны, требовались огромные производственные мощности, но создание их к осени 1941 года было почти завершено, и, поскольку этот потенциал можно было в любой момент быстро мобилизовать для ведения войны против Японии, то, по единодушному мнению участников, возможностей тотального разгрома США в случае войны с ними не существовало.

Именно по этой причине генеральная стратегия нашей страны, как мне тогда представлялось, должна была предусматривать не неограниченные наступательные операции, а занятие юго-западной зоны Тихоокеанского региона и подготовку к долгой войне на основе сохранения и наращивания нашей боевой мощи посредством поставок военных материалов с юга. Поэтому я был поражен, когда Япония, действуя вразрез с основными исходными принципами этой стратегии, в самом начале войны атаковала Гавайи, а затем нанесла удар в районе Мидуэя и по таким отдаленным пунктам, как Рабаул. Сейчас, когда война уже окончена, я все еще полагаю, что наше поражение было обусловлено не столько недооценкой военного потенциала США, сколько нарушением стратегических принципов. С другой стороны, несомненно, что недальновидный подход к мобилизации науки на разработку вооружений создавал для нас огромные препятствия на многих направлениях. Например, что касается атомной бомбы, то, по убеждению одного из наших авторитетов в этой области, высказанному за несколько месяцев до уничтожения Хиросима, завершить создание такой бомбы для использования в войне не должны были успеть. Подобная ситуация, на мой взгляд, была следствием общего уровня научных знаний в Японии, повысить который за один день было невозможно.

И наконец, в Совете по межведомственным связям были рассмотрены вопросы, связанные с наращиванием военного потенциала Японии: производство каких видов продукции и какими средствами необходимо было увеличить. При этом меня удивило отсутствие статистических данных, требовавшихся для изучения подобных вопросов. Еще более остро ощущал я абсурдность положения, при котором приходилось строить работу на основе предположений, ибо высшее командование отказывалось разглашать данные о численности наших сил или любые факты, касавшиеся военных операций. Так, например, в Совете шли довольно долгие дебаты о судоходстве, и я отмечал, что, вопреки оценкам, изложенным в представленном нам плане, количество судов, затонувших в море, будет во второй год войны большим, чем в первый ввиду ускоренного строительства и расширения сферы действия американских подводных лодок. Однако представители ВМФ, не вдаваясь в детали, заявили, что у них запланированы меры, которые помогут справиться с угрозой подводных лодок, и я, не имея точных данных для продолжения спора, вынужден был прекратить его. Объемы производства стали обещали быть недостаточными, но было заявлено, что они будут увеличиваться по мере постепенного от года к году выправления положения с судоходством. Было сказано, что возрастет транспортировка нефти с юга. Проблема судоходства, совершенно очевидно, являлась одной из самых важных, но соответствующие министерства утверждали, что она может быть решена.

Далее те, кто отвечал за финансирование, за обеспечение поставок продовольствия и за моральный дух нации во время войны, заверили нас, что на этих участках нет причин для беспокойства. Многие вопросы, которые рассматривались в Совете, требовали технической экспертизы, но все участники подходили к изучению и обсуждению ситуации очень серьезно. Тодзё и военные (особенно представители армии) с самого начала твердо стояли на своем, но подходили к работе с большой искренностью, и я не могу согласиться с мнением, согласно которому он и другие якобы замышляли войну с момента формирования Кабинета.

В таких-то обстоятельствах я представил Совету по межведомственным связям свои альтернативные предложения "А” и "Б” для японо-американских переговоров. В тот момент стороны были "на ножах" друг с другом. Переговоры зашли в такой тупик, что их провал в той ситуации почти неизбежно привел бы к войне. Я был полон решимости предотвратить такой исход, столь бедственный и для обеих стран и для всего человечества, но был убежден, что не допустить войну и привести переговоры к успеху можно только путем взаимных уступок. Моя основная позиция была изложена выше, при описании подготовки к участию в работе Совета. Эту позицию отражало предложение "А", в котором смягчалось японское предложение от 25 сентября. Иначе говоря, оно представляло собой модификацию решения совещания у императора от 6 сентября в той степени, в какой это следует из его нижеследующего воспроизведения (мои соображения в связи с некоторыми вопросами переговоров даются в скобках).

1 Недискриминационный режим в торговле

Наша позиция в этом вопросе должна быть модифицирована таким образом, чтобы она предусматривала согласие правительства Японии на применение принципа недискриминации ко всему Тихоокеанскому региону, включая Китай, при условии, что этот принцип будет применяться во всем мире. (Эта модификация являлась откликом на настойчивые требования об универсальном применении данного принципа, которые высказывал госсекретарь Хэлл, и представляла собой отказ Японии от претензий на торговые преимущества в Китае по причине географической близости Неоднократно разъясненное намерение Японии не ограничивать справедливую экономическую деятельность третьих держав в Китае на основе’ справедливости при этом не менялось).

2. Толкование и выполнение Трехстороннего пакта

(С учетом доклада нашего посольства из Вашингтона о достижении общего взаимопонимания в этот пункт не было внесено никаких изменений. Имелось в виду продолжить поиск подходящей формы для выражения такого взаимопонимания до урегулировании всех остальных вопросов)

3. Вывод войск.

(а) Вывод войск из Китая.

Войска будут размещены в обозначенных районах Северного Китая, в Мэнцзяне и на острове Хайнань в течение необходимого периода времени после установления мира между Японией и Китаем, а все другие войска будут выведены в течение двух лет. ("Необходимый период” - пять лет. Что касается Хайнаня, который упоминался в письменном заключении бывшего министра иностранных дел Тоёда. то Соединенным Штатам должно было быть известно о наших пожеланиях в отношении этого острова, ибо он упоминался в японо-китайском Договоре об основах взаимоотношений. В предложении "А” отсутствовало положение о размещении войск в шанхайской "треугольной зоне" и в Амос. Ранее США неоднократно признавали, что для вывода войск потребуется некоторое время)

(б) Вывод войск из Французского Индокитая.

(Так как согласно предложению от 25 сентября Япония обязывалась не передвигать войска из Индокитая в прилегающие регионы, США нс должны были испытывать опасений по поводу японских военных акций, если только они понимали искренние намерения Японии Однако сентябрьское предложение поставило вывод войск в зависимость от "установления справедливого мира в Тихоокеанском регионе" Такая формулировка была весьма туманной, и поэтому в предложении "А" сроком для вывода войск устанавливался момент урегулирования "Китайского инцидента" Мой подход к вывод} войск hj Французского Индокитая отражен в пункте 5, предложен и я "Б", которое приводится ниже. Я полагал, что, если США продемонстрируют большую склонность к переговорам, мне удастся выработать окончательный план, куда бы вошли те положения из двух моих предложений, которые были благоприятны для американцев).

В Совете по межведомственным связям я столкнулся с резкой критикой этого предложения, которое, как утверждали мои оппоненты, содержало в себе слишком большие уступки.

Даже в министерстве иностранных дел возражали против положений о недискриминационной торговле и об отказе Японии от давних претензий на особые позиции в Китае по причине географической близости. Мне довольно легко удалось убедить Совет согласиться на вывод наших войск из Французского Индокитая по заключении мира между Японией и Китаем. Однако положение о выводе войск из Китая оказалось, как и следовало ожидать, наиболее взрывоопасным и вызвало яростную критику со стороны военных ведомств.

Высшее командование армии четко и недвусмысленно заявило, что установление временных ограничений на размещение наших войск в Китае совершенно неприемлемо на том основании, что оно, в конечном итоге, лишило бы Японию всех выигрышей от "Китайского инцидента" и подорвало бы моральный дух вооруженных сил. Тодзё косвенно поддержал высшее командование, заявив, что вопрос требует тщательного изучения и поэтому он не может с ходу одобрить мой план. Аналогичную позицию занял и председатель Планового бюро, министр без портфеля (а также и генерал) Судзуки. Министр военно-морского флота Симада высказался за оставление войск в Китае на том основании, что, по его наблюдениям, сделанным во время недавней службы на посту командующего флотом в китайских водах, японские предприятия в Китае не могли бы в отсутствие наших войск спокойно вести свои операции или даже просто чувствовать себя в безопасности. Особенно горячо Симада говорил о том, что он ни при каких обстоятельствах не может согласиться с выводом наших сил с острова Хайнань. Их позицию поддержал даже известный своей умеренностью министр финансов Кая, который сказал, что, как он понял, работая на посту президента Корпорации по развитию Северного Китая, продолжающееся военное присутствие совершенно необходимо ради нормального функционирования наших предприятий в Китае. Никто меня не поддержал.

Учитывая, что проблема размещения войск в Китае послужила причиной падения третьего Кабинета Коноэ, я и не надеялся на сговорчивость военных представителей в этом вопросе. Однако с момента вступления на пост министра иностранных дел в Кабинете Тодзё я, со своей стороны, решил, что не останусь на этом посту, если мне не удастся реализовать план установления временных ограничений. Поэтому я упорно оспаривал требование не устанавливать никаких ограничений на сроки присутствия наших сил в Китае и указывал, что содержать войска на территории других стран в течение неопределенного времени просто неразумно и что поэтому аргумент о вредном воздействии таких ограничений на моральный дух вооруженных сил ошибочен. Даже с точки зрения защиты наших граждан, указывал я, военная оккупация, в конце концов, принесет больше вреда, чем пользы, ибо, оказывая военное давление на своего соседа в течение длительного периода, Япония никак не будет способствовать постоянному миру на Дальнем Востоке, а от предприятий, которые не могут функционировать без военной поддержки армии, лучше отказаться.

Дискуссия по этому вопросу накалила атмосферу и, казалось, будет длиться вечно. Однако, в конце концов, один из секретарей предложил ограничить пребывание наших войск в Китае периодом в девяносто девять лет. С этим я, разумеется, согласиться не мог, ибо ограничение таким сроком означало отсутствие каких бы то ни было ограничений. Однако сам факт предложения свидетельствовал о том, что военные представители, раздраженные моей настойчивостью, ощутили невозможность уклонения от согласия хоть на какое-то ограничение. После моего отказа принять срок протяженностью в девяносто девять лет многие стали настаивать на не менее, чем пятидесятилетием лимите, но я отверг и этот срок, заявив, что говорить о пятидесяти годах бессмысленно, ибо никому не дано предвидеть событий, которые могут произойти в течение полувека. Итак, я продолжал настаивать на изначально предложенных мною пяти годах. Участники заседания пошли на уступку и предложили двадцать пять лет. Казалось, большее сокращение невозможно. Я предложил восьмилетний, а затем десятилетний срок, но все остальные упрямо стояли на двадцатипятилетием и требовали дальнейших уступок с моей стороны. Столь долгий период меня не устраивал, ибо возможность успеха переговоров в этом случае представлялась сомнительной, однако ничего лучшего атмосфера заседания не сулила. Кроме того, я учитывал, что, коль скоро ограничение во времени будет установлено, его, возможно, удастся пересмотреть, если США выскажут свои возражения против чрезмерной протяженности. Именно эта оговорка явилась одним из пунктов взаимопонимания, достигнутого между мною и премьером Тодзё утром 2 ноября. Поэтому я смирился с мнением Совета по межведомственным связям.

Именно таким образом впервые в ходе японо-американских переговоров был поднят вопрос об установлении срока присутствия японских войск в Китае. При всей своей неудовлетворенности заявленным двадцатипятилетним периодом я отнюдь не стремился возбуждать антагонизм США, с самого начала требуя их согласия на наше четвертьвековое присутствие в Китае, но, напротив, намеревался в первую очередь дать американцам понять, что военная оккупация не растянется на неопределенное время, а затем придти к компромиссу относительно ее продолжительности.

Однако прием, оказанный Соединенными Штатами моему предложению "А”, в конце концов, расстроил мои намерения. Возможно, мои инструкции послу Номура о передаче предложения были сформулированы недостаточно тщательно, но как бы там ни было, телеграмма, к сожалению,, была перехвачена властями США и истолкована ими в чрезвычайно злонамеренной манере, что значительно осложнило дальнейший ход событий. К этому эпизоду я еще вернусь. На предложение "А" Соединенные Штаты в любом случае отреагировали бы прохладно, ибо, как выяснилось из свидетельства господина Боллэнтайна на МВТДВ, они, особенно после продвижения наших сил на юг Французского Индокитая, не испытывали доверия к заверениям Японии. Вне зависимости от того, носила ли индокитайская акция Японии агрессивный или какой-то иной характер, совершенно очевидно, что при отсутствии у американцев доверия к другой стороне переговоры могли привести к плодотворным результатам только в том случае, если бы Япония безоговорочно приняла все требования США, а любая уступка меньшего размера рассматривалась бы как недостаточная. Однако некоторые пункты в предложениях Соединенных Штатов были необоснованными, и Япония в то время не могла принять их позицию in toto и безоговорочно.

Было совсем нелегко добиться согласия даже Совета по межведомственным связям на предложение "А”. А мне еще нужно было подготовиться к тому, что предложение ”А” не сможет решить проблему, ибо США со всей очевидностью, невзирая на риск войны, продолжали отстаивать свою позицию. Для того, чтобы застраховаться от возможного провала, я подготовил второй план, предложение "Б" — своего рода modus vivendi. к которому следовало прибегнуть как к последнему средству достичь соглашения по некоторым вопросам, важным с точки зрения необходимости предотвратить войну. Предложение "Б" сводилось к следующему:

1. Правительства Японии и Соединенных Штатов обязуются не предпринимать никаких передвижений войск в регионы Юго-Восточной Азии и южной части Тихоокеанского бассейна, за исключением Французского Индокитая.

2. Правительства Японии и Соединенных Штатов будут сотрудничать в целях получения таких товаров, которые требуются двум странам получать из Голландской Индии.

3. Правительства Японии и Соединенных Штатов взаимно обязуются восстановить свои торговые отношения до уровня, который существовал до замораживания активов.

Правительство Соединенных Штатов будет поставлять в Японию необходимые количества нефти.

4. Правительство Соединенных Штатов обязуется воздерживаться от мер и действий, которые могут нанести ущерб начинаниям, направленным на восстановление мира между Японией и Китаем.

5. Правительство Японии обязуется вывести войска, размещенные ныне во Французском Индокитае, либо по восстановлении мира между Японией и Китаем, либо по установлении справедливого мира в Тихоокеанском регионе.

Правительство Японии заявляет, что по заключении настоящего соглашения оно готово отвести свои войска, размещенные ныне на юге Французского Индокитая, в северную его часть.

Примечания

I В случае необходимости в момент заключения настоящего соглашения может быть дано обещание о выводе японских войск либо по восстановлении мира между Японией и Китаем, либо по установлении справедливого мира в Тихоокеанском регионе.

2. В случае необходимости к настоящему соглашению могут быть добавлены положения предложения "А” о недискриминационном режиме торговли и толковании и выполнении Трехстороннего пакта.

Пункт 1 был призван развеять подозрения США относительно дальнейшего продвижения Японии на юг. Пункт 2, в котором не было ничего нового, предусматривал сотрудничество в получении таких необходимых материалов, как нефть, олово и т.п. Пункт 3 имел в виду восстановление торговых отношений до уровня, который существовал перед замораживанием активов в июле, а специальная оговорка о нефтяных поставках была сделана с учетом позиции США и условий, в которых находилась Япония в то время. Что касается пункта 4, который предусматривал прекращение американской помощи враждебному Японии режиму Чан Кайши, то идея состояла в том, что в то время, как Япония прилагала усилия, направленные на достижение мира с Китаем, продолжение помощи США этому режиму было бы неуместным. Япония намеревалась урегулировать "Китайский инцидент” посредством прямых переговоров, но готова была согласиться и с посредничеством США (свидетельством чему впоследствии явилось ее благоприятное отношение к предложению президента Рузвельта от 17 ноября). На случай прямых переговоров у меня имелся собственный план урегулирования отношений между Японией и Китаем на взаимоприемлемой основе умеренных условий. Пункт 5, содержащий заявление о готовности Японии немедленно по заключении соглашения отвести войска с юга на север Французского Индокитая, представлял собой совершенно новое предложение, которое не могло расцениваться иначе, как доказательство отказа Японии от продвижения на юг и проявление искреннего стремления японского правительства к миру.

Таким образом, как я разъяснил в телеграмме от 20 ноября, содержавшей инструкции послу Номура о передаче предложения ”Б”, общая его концепция заключалась в том, чтобы вернуть отношения, достигшие в то время критической точки, к состоянию, которое существовало до июля, а также, показав на деле, что Япония не замышляет экспансию на юг, развеять подозрения США и таким образом сделать атмосферу более спокойной и избежать войны. Представитель Государственного департамента господин Боллэнтайн засвидетельствовал на МВТДВ, что отсутствие у Соединенных Штатов интереса к предложению ”Б” было обусловлено их недоверием к нашим обещаниям. Согласно его показаниям, вывод войск с юга Французского Индокитая ничего не означал, ибо лаже если бы он состоялся, войска вновь могли занять эти территории в течение одного-двух дней. Очевидно, и сами переговоры утрачивали смысл, если одна из сторон твердо решила не доверять другой стороне. Между тем необоснованность подозрений США доказывается тем фактом, что в Совете по межведомственным связям предложение "Б” вызвало отчаянную оппозицию со стороны военных ведомств, и бурные дебаты, из-за которых чуть было не пришлось закрыть заседание, разгорелись именно потому, что военные считали это предложение слишком большой уступкой Соединенным Штатам.

При обсуждении предложения "Б" я настаивал на том, что войну необходимо избежать любой ценой, а для этого прежде всего требуется восстановить положение, которое существовало до продвижения в южный Индокитай и последующего замораживания активов, и таким образом ослабить напряженность. Высшее командование оказало мне яростное сопротивление. Особенно резко выступал начальник штаба Сугияма: по его словам, армейское руководство не могло согласиться с такой из ряда вон выходящей уступкой Соединенным Штатам, как вывод войск из южного Индокитая, в тот момент, когда в отношениях между двумя странами остается множество важных нерешенных проблем. Я и на этот раз упорно отстаивал свою позицию и выдвигал самые различные доводы в противовес позиции Сугияма. При этом я был готов к уходу в отставку в случае неудачи с одобрением предложения "Б” Советом. В конце концов, после долгих, едких и утомительных препирательств оно было принято. Директор Бюро по военным делам генерал Муто, который присутствовал на совещании в качестве секретаря, впоследствии говорил мне, что он и некоторые другие участники испытывали большое беспокойство при виде того, как министр иностранных дел явно идет на риск отставки. Когда, вспоминал он, перспективы принятия предложения ”Б" выглядели совершенно неопределенными, он убедил начальника штаба уступить, задав следующий вопрос: "Если переговоры сорвутся из-за армейской оппозиции предложению министра иностранных дел, сможет ли армия взять на себя ответственность?" Муто также сообщил мне, что в случае успешного завершения переговоров на основе предложения "Б" перед командованием встала бы чрезвычайно трудная задача справиться с проявлениями недовольства в рядах наших сил на фронтах. Весьма прискорбно, что предложение "Б", выработанное и принятое с таким трудом, в конце концов, оказалось неиспользованным.

Одобрение предложений "А" и "Б" заложило основу, на которой Кабинету Тодзё предстояло развивать японо-американские переговоры. Если бы наши предложения поспособствовали их успешному завершению, это было бы весьма благоприятным для дела мира, но ввиду негибкой позиции Соединенных Штатов, наличествовала очевидная возможность того, что такого не произойдет. Учитывая эту возможность, Совет по межведомственным связям, наряду с обсуждением предложений "А" и "Б", рассматривал и другие перспективы, и, наконец, подошел к неумолимо требовавшему решения вопросу: какие меры должна будет предпринять Япония в случае краха переговоров. Представители военных ведомств, настаивая на необходимости разработать планы в предвидении такого поворота событий, представили три альтернативных курса действий: (1) немедленно принять решение о начале войны; (2) проявлять терпение в ожидании изменений обстоятельств; (3) продолжать переговоры и при этом быть готовыми начать войну в случае их провала. По этому вопросу в Совете снова разгорелась острая дискуссия, которая длилась с 1 ноября до раннего утра следующего дня. Я относил его к числу вопросов, которые должны были возникнуть, особенно принимая во внимание решение от 6 сентября. Предвидел я (и об этом говорилось в связи с моим вступлением на пост министра в Кабинете Тодзё) и то, что армия будет и дальше упрямо стоять на своем. Но в своих планах я рассчитывал на умеренность ВМФ. Поэтому позиция его командования, о которой я уже упоминал в связи с проблемой размещения войск и другими проблемами, вызвала у меня изрядное удивление. Теперь, стремясь сделать все возможное для смягчения этой позиции, я обратился за помощью к бывшему премьеру адмиралу Окада, который имел большое влияние во флотских кругах. Как меня впоследствии информировали, он сумел довести свое мнение до командования ВМФ, но ему доверительно дали понять, что вмешательство со стороны не приветствуется.

Утром 1 ноября Совет по межведомственным связям собрался на очередное заседание. Высшее командование армии в обычных для себя резких тонах потребовало немедленного прекращения переговоров в соответствии с приведенной выше альтернативой /1/ на том основании, что США сжимают кольцо окружения Японии, ввели экономические санкции и, более того, не имеют серьезного намерения довести переговоры до конца. В подобных обстоятельствах, заявили они, со стороны Японии было бы глупо откладывать решение и упускать выгодный момент для начала войны. Я возразил, что мы не оправдаем доверия нации, если, при сохранении даже малейшей возможности продолжать переговоры, ввергнем страну в пучину войны, предварительно не приложив всех мыслимых усилий для достижения мирного исхода. Неожиданно сильную поддержку оказал мне премьер Тодзё, и от альтернативы /1/ решено было отказаться. Затем наступила очередь принятия поистине судьбоносного решения: следует ли Японии в случае провала переговоров стойко переносить трудности или немедленно пойти на войну.

Работая в Европе во время первой мировой войны, я воочию мог наблюдать последствия современной войны не только для побежденных стран, но и для всего человечества. Я пришел к твердому убеждению (и оно нашло четкое отражение в моей работе, подготовленной для министра иностранных дел Утида в 1933 году[97]), что развитие и прогресс любой страны должны базироваться на уверенности в направленности предпринятых в их интересах мер на здоровый рост. Более того, учитывая соотношение ресурсов и уровней технического развития Японии и Англии и США, а также уровень нашей обеспеченности сталью и нефтью, я предвидел, что война против них, скорее всего, окончится не в пользу Японии. Именно поэтому с самого начала работы в Кабинете министров я делал все от меня зависящее, чтобы предотвратить войну. Для этого требовалось решить тройную задачу. Во-первых, перетянув на свою сторону тех, кто считал, что переговоры без лишнего шума должны прекратиться и Японии необходимо предпринять действия в порядке самообороны,, я убедил Совет по межведомственным связям дать согласие на продолжение дипломатических усилий. Во-вторых, стремясь добиться включения в японские предложения Соединенным Штатам максимально возможных уступок, я добился согласия в принципе не только на вывод войск из Китая в фиксированный срок (именно разногласия по этому вопросу привели к падению -третьего Кабинета Коноэ), но на немедленный вывод войск из южной части Французского Индокитая, чему яростно, сопротивлялось высшее армейское командование. И, наконец, в-третьих, что касается проблемы мер, которые следовало предпринять Японии в случае провала переговоров, то я до самого конца призывал проявлять выдержку и понаблюдать за развитием событий, по крайней мере, до тех пор, пока США не вступят в европейскую войну.

Аргументы представителей военных ведомств по этой проблеме сводились к следующему. В случае продолжения экономической блокады со стороны Америки, Англии, Нидерландов и других стран Япония при ее объемах потребления жизненно необходимых материалов будет обречена на "постепенное истощение" своих запасов. В частности, утверждали военные, если говорить о нефти, то даже при установлении всеохватывающего контроля "военного времени" над потреблением гражданские запасы нефти будут исчерпаны к середине 1942 года, а военные резервы в течение полутора лет истощатся настолько, что военно-морские силы просто не смогут функционировать. В свете наращивания военных приготовлений Америки, Англии и Нидерландов в южных зонах, следует ожидать, что в случае провала переговоров эти страны окажут на Японию еще большее давление. С прекращением поставок различных материалов Япония не будет иметь сил для сопротивления давлению, и ей придется полностью покориться, ибо даже при наличии желания сражаться возможностей для этого у нее не будет. Учитывая все эти обстоятельства, заявляли военные, Японии следует принять решение о войне, пока преимущества на ее стороне. Более того, в силу стратегических соображений необходимо принять решение о начале войны к концу ноября.

В связи с этими утверждениями мы с особой тщательностью проанализировали возможности получения адекватных нефтяных поставок. В результате этого анализа было установлено, что поставки с Карафуто (Южный Сахалин) были совершенно недостаточными для удовлетворения нашего спроса. Были рассмотрены возможности производства синтетического горючего, но, по заключению Планового бюро, даже при инвестировании с этой целью двух миллиардов иен объем производства будет сильно отставать от спроса, если выпуск вооружений и прочей продукции будет поддерживаться на достигнутом уровне. Таким образом выяснилось, что даже если бы мы в то время и запланировали производство синтетической нефти за счет сокращения производства в других отраслях, мы бы не только получили иррациональную структуру всей промышленности, но и не сумели обеспечить необходимые поставки нефти, то есть не достигли искомой цели.

В заключение этих дискуссий в Совете по межведомственным связям был достигнут общий консенсус относительно начала войны в случае провала переговоров. Итак, нам следовало продолжать переговоры с перспективой войны при их неудаче. Такого рода консенсус не мог не вызывать возражений с моей стороны. Я считал и утверждал, что принимать решение о войне в случае провала переговоров, которые еще должны были начаться, преждевременно, а установление временного лимита на переговоры еще более сузит возможности их успешного завершения. Однако большинство участников, по-прежнему, упорно цеплялось за свои аргументы о "постепенном истощении", усилении давления со стороны США в случае провала переговоров и недопустимости дальнейших проволочек в свете развития ситуации после решения от 6 сентября.

Тогда я потребовал от высшего командования представить Совету свой прогноз о перспективах войны. Начальник Генерального штаба ВМФ адмирал Нагано’ заявил, что, если переговоры не будут завершены к концу ноября, то войну следует начать незамедлительно, иначе будет поздно. Если Япония, продолжал он, не вступит на сей раз в бой с Англией и Америкой, она навсегда лишится благоприятной возможности сделать это и будет вынуждена капитулировать. И, напротив, если она решит сражаться немедля, это гарантирует ей совершенно определенный успех на начальной стадии военных действий, а дальнейшие перспективы будут зависеть главным образом от национальной мощи и событий на международной арене. Но при этом, поскольку командование ВМФ уверено в своей стратегии "перехвата” сил противника или "заманивания их в засаду”, то оно считает возможным посредством занятия стратегических пунктов в южных зонах создать неуязвимые позиции.

1 Адмирал флота Нагано Осами (1880-1947) был начальником Генерального штаба ВМФ с начала 1941 по февраль 1944 года Хотя в 1943 году Нагано удостоили звания адмирала флота, ему пришлось оставить свой пост в то же самое время, что и начальнику Штаба армии Сугияма. Нагано стал известен на Западе как глава японской делегации на Лондонской конференции об ограничении военно-морских вооружений в 1935-1936 годах, с которой демонстративно ушла Япония. После увольнения с должности начальника Генерального штаба никаких официальных постов не занимал, был предан суду МВТДВ и умер от болезни в начале судебного процесса.

Высшее командование армии было настроено еще оптимистичнее и повторило требования о как можно более быстром принятии решения о начале войны. В ответ я заявил. что война против Англии и Америки будет долгой, что американцы и англичане отличаются неистощимым упорством и обладают огромным военным потенциалом, в то время как Япония не может рассчитывать на помощь Германии и Италии, а цена обещанным успехам на ранних стадиях войны в дальнейшем будет далеко не столь высока. Было бы глупо, подчеркнул я, принимать решение о войне, исходя при этом только из перспектив ее начальных стадий — в конце концов, победа в девяноста девяти первых сражениях и проигрыш в сотом будет означать поражение в войне. Я отметил, что мы сослужим плохую службу японскому народу, если ввергнем страну в воину при отсутствии уверенности в окончательной победе, и призвал военных откровенно сказать, чего они ждут от войны в целом. Военный министр ответил, что в окончательной победе можно не сомневаться, а мне следует утихомирить опасения и довериться высшему командованию. Министр военно-морского флота повторил свой тезис об отсутствии оснований для пессимизма, а начальник Штаба ВМФ вновь выразил уверенность в эффективности "засадных" операций и сказал, что наш ВМФ потопит американский флот во время похода последнего из центральной части Тихого океана на север в направлении подмандатных территорий.

Итак, 1 ноября участники заседания энергично отстаивали необходимость немедленно принять решение о войне в случае провала переговоров. Некоторые пытались убедить меня в личных беседах, даже запугать, намекая, что, "если министр иностранных дел выступает против войны, то дело лишь в его замене”. Так или иначе, я испытывал серьезные опасения, ибо видел, что почти все сторонники такого курса неспособны должным образом оценить разрушительный характер войны, и, по-прежнему, не мог полностью доверять оценкам нашего военного потенциала, которые были сделаны Плановым бюро и представителями военных ведомств. И. самое главное, я не мог побороть свое нежелание принять на веру предсказания высшего командования об исходе войны. Поэтому я, так же как и министр финансов Кая, который занимал осторожную позицию, отказался немедленно поддержать общее мнение участников заседания и в целях тщательного изучения ситуации попросил отложить решение на один день. С моим предложением согласились, и заседание было закрыто.

Было уже около двух часов ночи 2 ноября, и я, не теряя времени. приступил к обзору всей проблемы. Учитывая бескомпромиссную позицию США. я не испытывал большого оптимизма в отношении переговоров. В то же время было очевидно, что Япония столкнется с проблемой прекращения нефтяных поставок, и беспокойство армии и ВМФ по поводу того, что США в этом случае усилят давление на Японию, было не безосновательным. Заверения военных ведомств не казались мне столь уж достоверными, но я не мог опровергнуть их. поскольку не имел доступа к информации о размерах или положении наших вооруженных сил или о состоянии нашей военной науки, ибо информация эта была окутана завесой секретности. С другой стороны, все мои аргументы, построенные на основе текущего международного положения, были исчерпаны. В итоге я пришел к выводу, что мне остается только положиться на заверения военных ведомств о перспективах войны.

Надо было лишь решить, смогу ли я воздействовать на ситуацию отставкой с поста министра иностранных дел. Ранним утром 2 ноября я позвонил ветерану МИДа и бывшему премьеру Хирота[98]. пол началом которого я проработал долгие годы и с которым периодически советовался по важным вопросам. Как один из государственных старейшин, господин Хирота имел отношение к формированию Кабинета Тодзё и был в курсе событий. Рассказав ему о неожиданно ставшим критическим положении дел и указав на опасность войны, я добавил, что, если моя отставка поможет сохранить мир. мне бы очень хотелось сделать это немедленно, когда я обескуражен, обнаружив большую беспечность и меньшую податливость позиции Японии, чем я предполагал. Господин Хирота настойчиво призвал меня остаться на своем посту и продолжать работать ради успеха переговоров и отметил, что моя отставка приведет лишь к назначению более сговорчивого министра иностранных дел, который будет поддерживать сторонников войны.

Я также узнал, что к тому времени министр финансов Кая уже сообщил премьеру о своем согласии с общим мнением Совета по межведомственным связям. Учитывая все эти обстоятельства, я в полдень позвонил премьеру и оповестил его о том, что тоже принимаю курс действий, предложенный предыдущей ночью. Вместе с тем, однако, мне удалось получить от премьера несколько твердых обязательств.

Во-первых, в случае благоприятной реакции США на предложение "А" или предложение "Б" премьер обещал мне поддержку в том, чтобы убедить заинтересованных лиц пойти на дальнейшие уступки в целях завершения переговоров. Во-вторых, он подтвердил достигнутую по моей просьбе в Совете по межведомственным связям и согласованную с высшим командованием договоренность о том. что по завершении переговоров все оперативные действия (на какой бы стадии они ни находились) будут прекращены и исходное положение восстановлено. В-третьих, премьер принял к сведению мое предупреждение о том, что в случае провала переговоров на основе предложений "А" и "Б" я буду готов подать в отставку. При этом, однако, премьер не преминул заметить, что в любом случае в моей отставке не возникнет необходимости.

Итак, суть решения Совета по межведомственным связям от 1 ноября состояла в том, чтобы: (1) вести переговоры с Соединенными Штатами на основе предложений "А” и "Б" и (2) в случае, если переговоры к концу ноября не придут к успешному завершению, принять решение о начале войны против США, Англии и Нидерландов. Это решение было затем доложено Кабинету, который, заслушав мои подробные разъяснения о сущности предложений и методике проведения переговоров, одобрил его.

5 ноября решение Совета было представлено и принято на совещании у императора, где присутствовали члены Кабинета. начальники и заместители начальников двух Штабов, а также шеф-секретарь Кабинета и директора Бюро по военным и военно-морским делам. По особому пожеланию императора присутствовал и председатель Тайного Совета. В своем выступлении премьер Тодзё рассказал о решении Совета по межведомственным связям и причинах, в силу которых было необходимо его принять. Затем с кратким обзором японо-американских переговоров выступил я. Сущность моих ремарок сводилась к тому, что переговоры достигли опасного поворотного пункта с малыми возможностями для дипломатического маневрирования, и, как это ни прискорбно, мы не можем с большой уверенностью рассчитывать на их успех. Однако. продолжал я, мы будем прилагать все усилия для завершения переговоров на основе наших новых предложений "А" и "Б", которые были выработаны с целью удовлетворить пожелания США в той мере, в какой это возможно без ущерба /достоинству и безопасности империи. После меня с некоторыми дополнительными разъяснениями выступили несколько министров. Задал два или три вопроса председатель Тайного Совета Хара. Один из них звучал так: "Было заявлено, что вероятность успеха переговоров очень мала. Насколько она мала?” Я ответил, что с учетом позиции США и содержания наших предложений шансы на успех не превышают 10 процентов.

По мнению вмешавшегося в диалог премьера Тодзё, шансы на успех равнялись сорока процентам, ибо США будут стремиться избежать войны на два фронта, а данные о размещении вооруженных сил Японии им вскоре станут известны. Председатель Хара сказал, что он согласен с министром иностранных дел относительно малых шансов на успех переговоров. но в данных обстоятельствах, когда, с одной стороны, США занимают жесткую позицию, а, с другой стороны, Япония должна учитывать свои оперативные потребности, достигнутое решение было неизбежным. Император удалился, не высказав никаких замечаний, а впоследствии дал санкцию на утверждение решения Совета но межведомственным связям.

Итак, передо мной был открыт путь к продолжению японо-американских переговоров, ради которых я и принял назначение на ноет министра.

ГЛАВА 5. Переговоры в Вашингтоне

Поскольку время поджимало, я направил предложения "А” и ”Б" послу Номура 4 ноября еще до начала совещания у императора. Сразу после того, как они были утверждены этим совещанием, посол получил инструкцию продолжать переговоры на основе Предложения "А”.

Посылая послу Номура телеграмму с предложениями, я сопроводил их пространными инструкциями следующего содержания:

”1. Днём и ночью прилагаются энергичные усилия, направленные на урегулирование японо-американских отношений, которые находятся на грани разрыва. В целях определения фундаментальных принципов нашей государственной политики правительство ежедневно проводило заседания Совета по межведомственным связям с участием высшего командования. После длительных и исчерпывающих дискуссий правительство и высшее командование единодушно согласились на предложения, касающиеся японо-американских переговоров (отдельные телеграммы № 726 и № 727). Эти предложения. так же как и другие основополагающие политические установки, ожидают окончательного утверждения на совещании у императора, которое состоится пятого ноября.

2. В свете чрезвычайно напряженной внутренней и международной ситуации мы не можем допустить каких-либо проволочек. Руководствуясь искренним стремлением сохранить мирные отношения с Соединенными Штатами, императорское правительство продолжает переговоры после досконального изучения связанных с ними проблем. Нынешние переговоры знаменуют собой наше последнее усилие, и Вы должны понимать, что предложения "А” и "Б" являются действительно окончательными. Если даже на основе этих предложений мы не сможем обеспечить скорейшее завершение переговоров, то, как это ни прискорбно, их крах станет неизбежным. В этом случае отношения между двумя странами окажутся под угрозой разрыва. Будущее нашей страны самым тесным образом связано с исходом нынешних переговоров и от него зависит безопасность империи.

3. Японо-американские переговоры тянутся уже более полугола. Несмотря на трудности, наше правительство делало одну уступку за другой в целях скорейшего достижения соглашения, но Соединенные Штаты стоят на тех же позициях, с которых они начинали переговоры, и не дают какого-либо отклика на наши предложения. В нашей стране немало людей, испытывающих подозрения в отношении истинных намерений США. В подобных обстоятельствах только jiaine горячее желание сохранить, мир на Тихом океане побуждает нас предложить дальнейшие уступки и тем самым выразить искренность наших устремлений. Эти уступки, хотя они являются односторонними, продиктованы не недостатком силы или уверенности в способности справиться с трудностями, как то ошибочно истолковывается некоторыми американцами. Нашему терпению есть предел, и в случае необходимости мы должны будем защитить свою жизнь и свое достоинство любой ценой. Если Соединенные Штаты будут и далее не считаться с нашей позицией, нам останется лишь заявить, что переговоры продолжаться не могут: Сейчас, когда мы, действуя в истинно дружеском духе, идем на чрезвычайные уступки в целях мирного решения имеющихся проблем, мы серьезно надеемся, что Соединенные Штаты, приступая к заключительной стадии переговоров, пересмотрят свои позиции и подойдут к нынешнему кризису должным образом, с позиций сохранения японо-американских отношений

4. С учетом этих обстоятельств Вам доверяется миссия, имеющая огромное значение для судьбы нашей страны. Мы прекрасно понимаем, насколько трудна Ваша задача, и мы надеемся, что Вы, руководствуясь сказанным выше, сделаете все, что в Ваших силах. Когда совещание у императора закончит работу, мы немедленно сообщим Вам его результат, после чего Вы встретитесь с президентом Рузвельтом и госсекретарем Хэллом и сделаете все от Вас зависящее, чтобы заставить их в полной, мере осознать нашу решимость и чтобы привести переговоры к скорейшему завершению.

5. Учитывая серьезный характер переговоров, я, параллельно с Вашими переговорами в Вашингтоне, намереваюсь провести переговоры с американским послом в Токио. В этой связи желательно, чтобы мы были информированы о любых встречах с американским руководством, как только таковые будут назначены, чтобы нам оперативно докладывали о ходе будущих переговоров и чтобы Вы поддерживали с нами тесный контакт каждый раз, когда будете предпринимать новые шаги. Во избежание каких-либо неожиданных осложнений Вам надлежит строго придерживаться инструкций и ни в коем случае не действовать по своему усмотрению".

Одновременно с этой инструкцией послу Номура было сообщено, что в данных обстоятельствах соглашение необходимо заключить к 25 ноября. Кроме того, ему поручалось договориться с Соединенными Штатами о необходимых с их стороны мерах к тому, чтобы по заключении соглашения к нему присоединились Англия и Нидерланды, которые фактически являлись участниками текущих переговоров.

Мне было известно о том, что не только Мацуока, но и военно-морские круги были крайне недовольны тем, как посол Номура вел переговоры в Вашингтоне. О замене нашего посла на столь критическом этапе не могло быть и речи, но и игнорировать далее наличие реальной проблемы я тоже не мог. Поэтому я детально консультировал поела по таким не знакомым ему вопросам, как формы соглашения, а учитывая прошлые жалобы в его адрес, я в своих инструкциях употреблял выражения которые при других обстоятельствах могли бы показаться неоправданно сильными. В Скобках следует отметить, что государственный департамент, по-видимому, расценивал мои формулировки как свидетельство отсутствия у нас искреннего желания придти к урегулированию. Такие выражения в моих инструкциях, как "это наше окончательное предложение" или "абсолютно необходимо сделать то-то и то-то" обыгрывались обвинителями на МВТДВ как великие открытия: Япония, видите ли, выдвигала "ультиматум"! Разумеется, такая оценка абсурдна. Даже в обычной деловой корреспонденции "окончательное предложение" не обязательно значит, что оно действительно "самое последнее", а уж в дипломатии тем более. Работая за границей и участвуя в различных переговорах, я не раз получал из Токио инструкции с требованием учитывать, что данное предложение окончательное, но за ним следовало еще одно, потом другое, и каждое квалифицировалось как окончательное. Для тех, кто знаком с подобными процедурами, такие формулировки - вещь совершенно обычная.

Прежде чем перейти к рассказу о переговорах в Вашингтоне, будет, пожалуй, полезно пояснить, для чего и каким образом по моей собственной инициативе в Вашингтон был направлен посол Курусу. Приступив в октябре к работе в должности министра, я был так занят изучением истории переговоров, выработкой новой политики и почти ежедневными заседаниями Совета по межведомственным связям, что у меня не оставалось времени посетить Великие храмы Исэ’, что полагалось делать каждому, кто вступал в должность того или иного государственного министра. Как я в конце концов понял, в некоторых кругах меня осуждали за несоблюдение формальных ритуалов. 2 ноября Совет принял решение о новом курсе Японии, других срочных дел у меня в тот момент не было, и я той же ночью выехал из Токио в Исэ. 3 ноября, когда в ярком свете осеннего солнца отмечался национальный праздник, день рождения императора Мэйдзи, я помолился у внутреннего и внешнего храмов Исэ и вечерним поездом отправился назад в Токио.

1 Самая главная святыня синтоистской религии, расположенная в Удзи-Ямада на полуострове Кии. Как того требовала национальная традиция, у этого храма следовало докладывать национальным богам о всех важных событиях, имевших значение для государства или династии.

Несмотря на усталость от напряженной работы в тяжелые предшествующие дни, я не мог и в поезде отвлечься от мыслей о японо-американских переговорах и о поисках путей и средств, которые помогли бы отвратить катастрофу. Именно тогда меня осенила мысль направить в США посла Курусу[99]. Мысль эта пришла мне на ум потому, что, с одной стороны, работа посольства в Вашингтоне вызывала озабоченность в Токио, а, с другой стороны, посол Номура давно просил прислать ему в помощь Курусу.

Однако было необходимо заручиться согласием Курусу, — ведь в столь критическое время, когда того и гляди могла разразиться война, поездка в Америку могла обернуться для него непредсказуемыми злоключениями. Поэтому, вернувшись в Токио, я в тот же вечер пригласил его в свою официальную резиденцию. Я в деталях разъяснил ему, что японо-американские отношения находятся на грани разрыва, что мои чрезвычайные усилия оказались не вполне успешными и что, хотя мне удалось добиться одобрения двух предложений, которые существенно смягчают нынешнюю позицию Японии по сравнению с прежней, возможность успеха переговоров следует считать весьма эфемерной. Затем я сказал, что, намереваясь до конца испробовать все возможные средства, я хочу, чтобы он поехал в Вашингтон и передал послу Номура ощущение кризиса и чтобы, работая во взаимодействии с ним, уговорил Соединенные Штаты пойти на изменение их позиции. Поначалу господин Курусу колебался, но, когда я подчеркнул, что долг требует от нас приложить в этот момент все усилия для успеха переговоров, каким бы ни был их исход, он, наконец, внял моей просьбе.

Далее я рассказал Курусу и о своих стараниях не допустить войны даже при провале дипломатических усилий и о выводе относительно неизбежности войны вследствие такого провала, поскольку в ином случае.Японию ждет "постепенное истощение”. Поэтому, растолковывал я ему, я упорно,трудился в поисках путей к плодотворному завершению переговоров, но вынужден был признать, что у нас остается единственная надежда — убедить Соединенные Штаты на основе предложений "А" и "Б", а затем, если они благоприятно отреагируют на эти предложения, Япония могла бы рассмотреть вопрос о дополнительных уступках со своей стороны. Однако я недвусмысленно дал понять Курусу, что любые усилия, направленные на решение проблемы, но отклоняющиеся от общих установок предложений "А" и "Б", не принесут никакой пользы, и внушил ему, что он должен заставить посла Номура осознать как этот факт, так и факт неизбежности войны в случае краха переговоров.

В заключение я сказал, что его главная задача состоит в том, чтобы отправиться в Вашингтон, правильно понимая ситуацию, и довести это понимание до посла Номура. На последний пункт я обратил особое внимание, ибо по долгому опыту дипломатической работы знал, что, когда в переговорах возникают, казалось бы, неразрешимые осложнения, посол, находящийся за рубежом, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности и убеждать другую сторону в соответствии с инструкциями, которые вырабатывались в его стране на основе досконального изучения всех аспектов данного вопроса, начинает вносить рекомендации на основе поверхностных суждений или выдвигать неосуществимые предложения, которые лишь затягивают и усиливают трудности. Именно во избежание такого поворота дела я столь четко и недвусмысленно проинструктировал Курусу. Поскольку он прекрасно понял общую суть моих намерений, я поручил соответствующим сотрудникам министерства предоставить ему необходимую информацию, относящуюся к переговорам.

На следующее утро до начала заседания Кабинета я поговорил с премьером. Тодзё и попросил его получить санкцию императора на поездку посла Курусу. Кроме того, я попросил министра военно-морского флота Симада оказать содействие в организации полета Курусу на самолете ВМФ до Гонконга или Гуама, на что Симада дал свое согласие. Одновременно я направил своего секретаря к послу Грю с тем, чтобы договориться о содействии правительства США в техническом обеспечении поездки Курусу. Такая договоренность была достигнута, и в Гонконге Курусу ждала летающая лодка, готовая взять его на борт.

Утром 4 ноября, накануне отбытия Курусу, я принял его еще раз. Посол мрачно сообщил мне, что материалы переговоров и информация, полученная из других источников, склоняют его к мысли о неминуемости войны. Он также выразил надежду, что я позабочусь о его семье во время его отсутствия, ибо, если разразится война, совершенно неизвестно, когда он сможет вернуться домой (я, разумеется, с готовностью согласился на это). Курусу попросил меня разрешить именно ему представить предложение "Б" Соединенным Штатам, поскольку он хотел испытать себя, узнав, сумеет ли он заключить соглашение на основе этого предложения. Я согласился и в своей инструкции, направленной послу Номура после совещания у императора, приказал ему воздержаться от передачи предложения ”Б” вплоть до дальнейших указаний.

Миссия в Вашингтон обернулась для господина Курусу большими неприятностями в связи с МВТДВ, где прокуроры грозили ему “обвинением” У меня самого результаты поездки Курусу вызвали не меньшее раздражение, и сейчас, когда выяснилась тщета всех усилий, связанных с этой поездкой, я даже сожалею о том, что организовал ее. Так, ходили упорные слухи о том, что поездка Курусу была “камуфляжем". Я же своевременно телеграфировал Номура, что Курусу не везет никаких новых инструкций, что едет он просто для ознакомления его, посла Номура, с обстановкой в Токио и помощи ему на решающей стадии переговоров. То же самое я откровенно сообщил английскому и американскому послам в Токио, а информируя Номура, приказал ему учитывать это обстоятельство при общении с прессой. Цель поездки Курусу была далека от “камуфляжа” и состояла в том, чтобы довести истинное положение дел до сведения правительства США и всех, кого это могло заинтересовать. Считать ее "камуфляжем” — абсолютная чепуха, в какие бы подозрения или злостные намерения ни желай поверить.

Посол Номура, следуя инструкциям, возобновил переговоры в Вашингтоне, представив 7 ноября предложение "А" госсекретарю Хэллу. Ознакомившись с предложением, последний заметил, что предлагаемое положение о недискриминационном режиме торговли соответствует интересам не только США, но и Японии. В связи с проблемой размещения войск он поинтересовался, каково соотношение между подлежащими и не подлежащими выводу частями. Как докладывал посол, в ответе он указал, что львиная доля войск будет выведена, а останется лишь их небольшое количество. Посол также докладывал, что госсекретарь Хэлл спросил (и попросил выяснить мнение японского правительство по этому вопросу), какова будет реакция Японии, если высшее руководство Китая заверит ее в своей дружбе и доверии и выразит желание восстановить дружественные отношения. Получив эту телеграмму посла Номура, я тут же ответил, что мы приветствуем это предложение госсекретаря и рассматриваем его как конструктивную идею, способствующую делу мира между Японией и Китаем..

10 ноября посол Номура встретился также с президентом Рузвельтом, чтобы объяснить ему сущность нового предложения. Прежде чем посол смог представить свои разъяснения, президент, сославшись на какую-то ноту, заявил, что США хотели бы, чтобы Япония прояснила свое стремление следовать мирному, а не противоположному курсу, и что США стремятся предотвратить разрастание войны и содействовать установлению прочного мира. Далее, согласно докладу Номура, президент добавил, что он надеется на применение принципа недискриминационной торговли во всем мире, после чего перешел к пространным рассуждениям о значении термина ”modus vivendi'.

Доклад посла свидетельствовал о том, что реакция на предложение ”А” со стороны США не была полностью отрицательной. Поэтому я поручил ему конкретизировать предложение госсекретаря Хэлла, а также продолжить переговоры по другим вопросам. В то же время, стремясь ускорить переговоры, я прилагал энергичные усилия в Токио. Позволю себе небольшое отступление для рассказа о некоторых шагах, которые я предпринял.

С момента вступления на пост министра иностранных дел я два-три раза пользовался случаем, чтобы заявить послу Грю о жгучей необходимости уберечь японо-американские отношения от катастрофы. На сей раз я 10 ноября специально пригласил его к себе с целью заверить в искренности и серьезности попыток, предпринимаемых японским правительством для завершения переговоров на взаимоприемлемой основе. Я подробно рассказал послу о предложении "А" и настойчиво призвал его сделать все возможное для достижения нашей обшей цели. Я также подчеркнул, что правительству США следует предпринять необходимые меры, чтобы одновременно с заключением соглашения между Японией и Соединенными Штатами соглашение с Японией заключило бы и правительство Англии. В последовавшей затем беседе я указал, что экономическое давление порой может приводить к еще более удручающим результатам, чем давление военное, а в связи с проблемой Китая отметил, что японский народ не может принять никаких условий, которые бы лишали его плодов жертв, принесенных за четыре с половиной года. По нашему мнению, сказал я. правительство США, как видно, в достаточной мере понимает реалии, существующие на Дальнем Востоке.

Я также подчеркнул, что наши переговоры находятся на завершающей стадии. И до, и даже после этой беседы все американские предложения характеризовались ими как "предварительные и примерные” или ”не влекущие за собой взятия обязательств”. Даже заключительная нота США от 26 ноября имела пометку "строго конфиденциально, в предварительном порядке и без взятия обязательств". Похоже, США тем самым хотели показать, что даже их последняя нота не содержала окончательные предложения, а оставляла возможность для дальнейших переговоров. Именно ввиду столь обычного для США использования приведенных характеристик я напрямую заявил послу Грю, что переговоры, которые возобновились в начале ноября, находятся на решающей стадии. Во избежание недоразумений мы неоднократно и в Токио, и в Вашингтоне обращали внимание правительства США на это обстоятельство.

Я также обсуждал проблему переговоров с британским послом сэром Робертом Крейги. Начиная с 1940 года, Англия, Америка. Нидерланды и Китай неоднократно проводили совещания по военной тематике, связанной с Японией и со сжатием кольца вокруг нее. Более того, премьер-министр Великобритании и президент США на своей Атлантической встрече наверняка обсуждали подготовку к совместной войне против Японии. Таким образом, Англию и Америку можно было рассматривать как фактических союзников. Тем не менее, поскольку главной проблемой на японо-американских переговорах была проблема Китая, который представлял большой интерес для Англии, я считал вполне уместным ее непосредственное участие в наших переговорах с Америкой. Я настойчиво высказывал эту идею послу Крейги и 29 октября, и впоследствии, и, как я понял, он направил соответствующие рекомендации своему правительству (позднее он поведал мне, что, как ему сообщили из Лондона, прямое участие в переговорах не было признано необходимым, ибо Англия доверила ведение переговоров правительству США).

Когда сэр Крейги посетил меня 12 ноября, я сообщил ему, что послу Номура уже поручено передать госсекретарю Хэллу наше пожелание об одновременном заключении соглашений с Великобританией и Нидерландами, которые являются фактическими участниками переговоров. Я также подчеркнул, что переговоры близятся к развязке, и спросил, не стоит ли британскому правительству самому ознакомиться с содержанием переговоров и сотрудничать в усилиях по их завершению. Посол Крейги внимательно слушал мой рассказ о ходе переговоров. Видимо, впервые осознав в полной мере серьезность ситуации, он пообещал довести свои впечатления до сведения своего правительства и со своей стороны приложить усилия к решению проблемы.

В этой связи следует сказать несколько слов о наших тогдашних отношения с Германией. Как говорилось выше, министр иностранных дел Мацуока ранее сообщил правительствам Германии и Италии через их послов в Токио о начале японо-американских переговоров. Обе стороны ответили протестами. При третьем Кабинете Коноэ министр иностранных дел Тоёда занимал негативную позицию в отношении Германии и Италии, ибо в то время Япония придерживалась мнения о самостоятельном толковании и выполнении своих обязательств по оказанию помощи этим странам в противовес Соединенным Штатам. Подобный подход к Трехстороннему пакту сохранялся в неизменном виде и при Кабинете Тодзё. Таким образом, Япония не то чтобы неукоснительно соблюдала Трехсторонний пакт, но тем не менее ощущала необходимость сотрудничать с Германией и Италией и поддерживать с ними союзнические отношения на случай неудачи с урегулированием отношений с Соединенными Штатами. В такой обстановке мы не могли информировать правительства Германии и Италии об истинном положении дел, и поэтому мои ответы на неоднократные запросы посла Отта давались лишь в абстрактной форме. Немцы, по всей видимости, испытывали изрядное неудовольствие. В то же время я не обращал внимания на льстивые уговоры, с которыми они подступались ко мне через своего посла и по другим каналам, так что никакого влияния на наши переговоры с США Германия не оказывала.

В Вашингтоне, тем временем, переговоры набирали силу. 12 ноября госсекретарь Хэлл вручил послу Номура два Устных заявления. В одном из них содержалась цитата из документа правительства Японии от 28 августа с изложением нашей позиции в отношении следования по мирному пути и высказывалась просьба о дополнительных заявлениях, касающихся вывода войск из Индокитая и наших мирных намерений в отношении Советского Союза. Второе заявление развивало уже известное предложение господина Хэлла об обмене взаимными обещаниями в целях мира между Китаем и Японией. Номура был недоволен тем, что госсекретарь, не взяв никаких конкретных обязательств, просто заявил о готовности США содействовать установлению мира между двумя странами, коль скоро будут урегулированы такие вопросы, как ликвидация дискриминации в торговле. Посольство было разочаровано позицией Хэлла, которая весьма отличалась от позиции, занятой госсекретарем и президентом на предыдущей встрече. Разочарование было тем более глубоким, что предложение госсекретаря о достижении мира между Японией и Китаем в свое время воспринималось как намек на возможность каких-то конструктивных действий со стороны США. (Как выяснилось впоследствии, одна из причин такой индифферентности состояла в том, что в США наша корреспонденция читалась и толковалась с большими искажениями).

14 ноября посол Номура направил в Токио телеграмму с обзором ситуации и своими рекомендациями. В Америке, писал посол, наращивают военные приготовления и планируют военные операции на случай продвижения японских сил в северном или южном направлении. В настоящее время, когда в европейской войне у Англии появились более радужные перспективы, Соединенные Штаты готовы скорее принять бой с Японией, чем пойти на компромисс по основополагающим принципам. Поэтому посол считал вполне реальной вероятность вступления США в войну на Тихом океане (тем более, что это вызывало меньшее противодействие со стороны общественного мнения, чем вступление в европейскую войну) и рекомендовал, что Японии, если это позволяет внутренняя ситуация, следует, невзирая на какой бы то ни было критический характер отношений с Соединенными Штатами и какую бы то ни было возбужденность японского народа, набраться терпения и еще некоторое время наблюдать за ходом событий в мировой войне и не спешить принимать решение в течение одного-двух месяцев.

15 ноября госсекретарь Хэлл поднял вопрос о Трехстороннем пакте и, впервые приоткрыв свои истинные намерения, заявил послу Номура, что ему хотелось бы, чтобы по заключении мирного соглашения с США этот пакт был либо аннулирован, либо превращен в чисто номинальный документ. На той же встрече он в Устном заявлении отверг предложение Японии о недискриминационной торговле и предложил принять совместную декларацию об экономической политике, в которой повторялись прежние требования Соединенных Штатов. Кроме того, Хэлл вновь указал, что Япония должна выступить с декларацией, из которой бы стало ясно, собирается ли она "следовать курсом мира".

Ранее в Совете по межведомственным связям я отстаивал необходимость проявлять именно такое терпение, к которому призывал Номура, но, как сказано выше, меня пересилила оппозиция, чей главный аргумент гласил, что Японию ожидает "постепенное истощение". Поэтому в своих инструкциях послу Номура в ответ на его телеграмму от 14 ноября я указал, что после тщательного обсуждения представленных им соображений мы с сожалением пришли к выводу, что Япония не может терпеливо ждать и наблюдать за развитием событий на войне и что необходимо оперативно завершить переговоры к концу ноября. Кроме того, в ответ на доклад посла о беседе с государственным секретарем я поручил ему известить Хэлла о полной готовности Японии подтвердить свои мирные намерения. Однако позиция США в отношении недискриминационной торговли была сочтена неприемлемой, и в этой связи я проинструктировал посла обратиться к США с просьбой отозвать совместную декларацию об экономической политике, в которой мы усматривали абсолютное игнорирование интересов Японии. Инструкция также содержала разъяснения нашей позиции по каждому из этих вопросов.

Посол Курусу прибыл в Вашингтон 16 ноября, а 17 ноября он и посол Номура были приняты президентом Рузвельтом. Во время беседы Курусу сообщил президенту, что Япония искренне стремится к успешному завершению японо-американских переговоров, но в случае затягивания дипломатических усилий ее экономическое и военное положение ухудшится, а тотальная капитуляция, к которой могут привести дальнейшие проволочки, для нее непереносима. В связи с китайской проблемой президент указал, что США не намереваются ни "вмешиваться", ни "посредничать", а только "представить" стороны друг другу. Когда разговор перешел на Трехсторонний пакт, Курусу отметил, что, поскольку Япония ярко продемонстрировала намерение действовать в соответствии с собственной и самостоятельной точкой зрения, общее взаимопонимание между Японией и США, естественно, "затмит" пакт, и при таких обстоятельствах опасения США развеются. В этот момент присутствовавший на встрече госсекретарь Хэлл критически высказался в адрес Гитлера и заявил, что в то время как идет война между Англией и Германией, любые усилия США, преследующие цель застраховаться от опасности, исходящей от Германии, представляют собой просто меры самообороны.

18 ноября госсекретарь Хэлл выдвинул новые аргументы, заявив, что, пока Япония связана с Гитлером узами Трехстороннего пакта, урегулировать японо-американские отношения будет затруднительно. Когда посол Номура представил совершенно новое предложение о выводе войск из южной части Французского Индокитая и одновременном размораживании активов, госсекретарь ответил, что при наличии разногласий по фундаментальным вопросам такой паллиатив бесполезен. Касаясь недискриминационного режима торговли господин Хэлл сказал, что он боролся за этот принцип, имея в виду послевоенную ситуацию, и что Англия склоняется к принятию его мнения об имперских прерогативах, против которых он так долго возражал.

Таким образом, с течением времени позиция США становилась все более бескомпромиссной. В противовес прежним докладам посла Номура о достижении общего согласия по всем пунктам, кроме пункта о размещении войск, США требовали теперь от Японии полностью воспринять их позицию по всем трем главным вопросам и при этом в последние дни ужесточили свою позицию в отношении недискриминационной торговли. Достижение соглашения выглядело весьма отдаленной перспективой. На обозримом временном отрезке я не видел иной возможности, кроме попытки поддержать modus vivendi посредством достижения договоренности по существующему минимуму вопросов с целью отвести неминуемую угрозу войны. 20 ноября я приказал послам в Вашингтоне представить американцам предложение "Б”.

К тому времени я уже заметил, что наши послы уклоняются от обязанности неукоснительно соблюдать инструкции. В связи с этим я самым строгим образом предупредил их о том, что, если Соединенные Штаты не примут предложение "Б”, переговорам не избежать краха. Поскольку тогда же премьер Тодзё в разговоре со мной тоже указал на нежелательность выдвижения нашими дипломатическими представителями своих частных предложений, я недвусмысленно дал послам понять, что любое решение, выходящее за рамки предложения "Б”, будет для Японии неприемлемым и что точно такого же мнения придерживается и премьер. Отклонения послов от инструкций были весьма прискорбными в том отношении, что они порождали тенденцию к осложнению и затягиванию всего дела. В частности, с точки зрения техники ведения переговоров со стороны послов было абсурдным представлять американцам предложение "Б” по частям (его новое важное положение о немедленном выводе войск из южного Индокитая уже было раскрыто Хэллу 18 ноября) и таким образом подрывать шансы на его принятие. Подобными средствами завершить какие бы то ни было переговоры было невозможно. С другой стороны, даже при разрыве дипломатических отношений или начале войны в то время, когда посол исполняет свои обязанности или ведет переговоры, на него, если он неукоснительно соблюдал инструкции, не может быть возложено никакой вины или ответственности.

20 ноября стороны перешли к обсуждению предложения "Б". Когда предложение было представлено, госсекретарь Хэлл стал распространяться о трудностях прекращения помощи режиму Чан Кайши и вновь изложил свою прежнюю позицию в отношении Трехстороннего пакта. Когда же послы, возражая, указали на нерезонность продолжения американской помощи Чан Кайши, являющейся препятствием на пути к восстановлению мира между Японией и Китаем, в то время как президент США собирается "представить” стороны друг другу, госсекретарь уклонился от ответа, заявив, что предложение президента было сделано, исходя из предпосылки о в общем-то мирном характере будущей политики Японии. Тем не менее Хэлл обещал доброжелательно изучить наше предложение и затем продолжить его обсуждение с послами.

22 ноября госсекретарь информировал наших послов о своих консультациях по поводу предложения Японии с послом Великобритании и министрами-посланниками Австралии и Нидерландов и о том, что, по их мнению, правительства этих стран с готовностью будут сотрудничать с Японией в таких вопросах, как восстановление нормальных торговых отношений, если только намерения Японии носят действительно мирный характер. Однако, отметил госсекретарь, тональность публикаций японской прессы и выступлений руководства Японии свидетельствовала как раз об обратном. Он также сказал, что смягчение эмбарго, если таковое вообще возможно, должно осуществляться лишь очень постепенно, учитывая существенный рост японского импорта нефти до замораживания поставок ввиду накопления ее запасов военноморским флотом. Госсекретарь добавил, что по получении ответа от других правительств, с которыми были проведены консультации, он соответствующим образом информирует наших послов. Отвечая на их вопросы, он сказал, что. хотя "в действительности мы делаем очень немногое для помощи Китаю”, Соединенные Штаты не могут согласиться с просьбой Японии о прекращении такой помощи. Во всяком случае, сказал Хэлл, ситуация еще не созрела для того, чтобы Рузвельт "представил” друг другу Японию и Китай.

Получив доклад об этой беседе, я указал нашим представителям в Вашингтоне на то, что до полной проработки всех пунктов предложения ”Б” никакое решение состояться не может и что они должны сделать все от них зависящее, чтобы убедить США заключить соглашение к 29 ноября. Аналогичное представление я сделал и послу Грю в Токио. В то время некоторые из наиболее непримиримых элементов в высшем армейском командовании, по-видимому, пытались внести сумятицу в переговоры, ибо, несмотря на нежелание США отменить нефтяное эмбарго, они направили в МИД для передачи Соединенным Штатам при достижении урегулирования требование о чрезмерно крупном количестве нефти. Я приказал вернуть этот документ армейскому командованию и направил послам инструкцию, согласно которой следовало запросить столько нефти, сколько ее импортировалось в момент установления эмбарго, что соответствовало основной идее предложения ”Б”. Кроме того, я направил в Вашингтон несколько проектов текста соглашения, которые должны были помочь Номура и Курусу в их работе.

22 ноября госсекретарь заявил, что американская помощь в адрес Чан Кайши была менее значительной, чем о том сообщалось. Однако согласно послевоенным публикациям правительства США, оно еще до 1941 года предоставило Чан Кайши значительные кредиты, множество самолетов и летчиков, а также большое количество боеприпасов и военного снаряжения. В те дни правительство США также опровергало утверждение о создании вокруг Японии кольца окружения, но посол Номура докладывал, что с 1940 года Америка приступила к ускоренному планированию войны и что военные приготовления против Японии были практически завершены к лету 1941 года. Как сообщалось в прессе, с января 1941 года в Сингапуре проходили англо-американские или англо-американо-голландские совещания по военным вопросам, и их антияпонская направленность не составляла тайны. Как установила Комиссия Конгресса США по расследованию событий в Перл-Харборе, к моменту своей "карантинной" речи, произнесенной в Чикаго в 1937 году, президент Рузвельт уже пришел к выводу о том, что, по всей вероятности, Соединенным Штатам рано или поздно придется воевать с Японией.

Кроме того, было доказано, что на совместных англо-американских штабных совещаниях, которые проводились с января по март и в апреле 1941 года, был разработан генеральный стратегический план на случай войны против Японии, Германии и Италии. впоследствии официально утвержденный военным министром и министром военно-морского флота США и неофициально — президентом Рузвельтом*. В частности, в меморандумах от 5 и 27 ноября, направленных президенту начальником Штаба армии и командующим военно-морскими операциями, указывалось на практическое завершение мероприятий по созданию кольца окружения вокруг Японии и подробно излагались различные планы войны против нее. Открытой демонстрацией военных приготовлений явился разведывательный полет американского самолета над южной частью Формозы 20 ноября.

1 См Charles A Beard, "President Roosevelt and the Coming of the War, 1941”, 1948, pp. 442-448.

Примерно в это же время правительство США стало высказывать недовольство по поводу того, что лидеры и пресса Японии, выражая "сильные" взгляды, возбуждают общественность и что это свидетельствует об отсутствии искреннего стремления к миру. Но именно тогда один из американских лидеров, министр ВМФ Нокс зашел настолько далеко, что заявил о готовности американского флота справиться с любым развитием событий, а публикации американской прессы носили не менее провокационный характер. Я не мог не сознавать, что, критикуя позицию официальных лиц и прессы Японии и зная, что аналогичная позиция имеет место в самих Соединенных Штатах, американское правительство просто искало удобные предлоги. Поэтому, когда американский посол обратил мое внимание на радикальное заявление о переговорах. опубликованное в "Джапан Таймс”, я немедленно сделал этой газете предупреждение (и получил заверение в том, что впредь ее публикации будут более осмотрительными), но одновременно высказал послу предложение правительству США проследить за тем, чтобы и американская пресса проявляла благоразумие. Как гласит древнее изречение: "Кто гусь, кто гусак — не скажешь никак". Достоин самого глубокого сожаления тот факт, что наши военные, испытывая жгучее стремление к "контролю над мыслями", оказывали через пресс-службы армии и ВМФ неуклюжее, но энергичное давление на все японские средства массовой информации.

Тем временем, начиная с 22 ноября, государственный секретарь США проводил в Вашингтоне интенсивные консультации с послами и министрами-посланниками Великобритании, Нидерландов, Австралии и Китая. Пресса публиковала самую различную информацию об этих совещаниях. Один раз телеграфные агентства сообщили о том, что имеются планы избежать войны посредством договоренности о modus vivendi. Поскольку сообщение вроде бы базировалось на идеях предложения "Б", оно нас обрадовало и пробудило слабую надежду на благоприятный исход переговоров, который, разумеется, зависел от ответного предложения США. Но по мере того, как становилось очевидным, что противники такого исхода в Вашингтоне набирают силу, я все менее верил в приемлемость для Японии modus vivendi. который могли бы предложить США.

Так обстояли дела, когда я получил от послов Номура и Курусу телеграмму от 26 ноября, в которой они выдвигали свой план предотвращения срыва переговоров, казавшегося им неизбежным, судя по ходу событий. Суть плана сводилась к тому, чтобы побудить президента Рузвельта обратиться к императору с заявлением о своем стремлении к сотрудничеству двух стран в интересах сохранения мира в Тихоокеанском регионе, в ответ на которое император направил бы личное послание президенту. Это позволило бы оздоровить атмосферу и выиграть время для достижения урегулирования. Между тем мы бы выступили с предложением о создании нейтрализованной зоны, включающей Французский Индокитай, Голландскую Индию и Таиланд. Послы просили довести их план до сведения "по крайней мере лорда-хранителя печати Кидо" и затем незамедлительно снабдить их соответствующими инструкциями. Ну вот, подумал я. начинаются поверхностные рекомендации, которых я так опасался. Посол, ведущий переговоры, должен использовать свое личное влияние и энергию для убеждения другой стороны, но делать это следует только на основе полученных им инструкций. Нашим послам в Вашингтоне следовало знать, что выдвижение любого неосуществимого плана, не учитывающего решимость другой стороны и игнорирующего нашу собственную экстремальную ситуацию, не могло ничем помочь делу. Особенно это справедливо в отношении Курусу, у которого были все возможности в полной мере усвоить эти соображения и который, как гласит пословица, пошел искать мумии и сам превратился в мумию.

Так получилось, что телеграмма послов пришла одновременно с другой их телеграммой, помеченной той же датой и извещавшей о получении ими ноты Хэлла и о ее содержании. Не теряя времени, я понес обе телеграммы заинтересованным лицам для консультации. Их мнение совпало с моим и Тодзё, и министр военно-морского флота Симада полагали совершенно невозможным обеспечить решение по предложенной послами схеме, а лорд-хранитель печати Кидо счел ее недостойной внимания и добавил, что "такой план приведет к восстанию". Излишне говорить о том, что в то время Япония не могла связывать себя по рукам и ногам, не получая при этом никаких гарантий от другой стороны.

Поэтому 28 ноября послам было сообщено, что их план доведен до сведения заинтересованных кругов, в том числе до упомянутых ими лиц, но все сочли его в данный момент неподходящим. Послы, находясь, очевидно, под впечатлением врученной им к тому времени ноты Хэлла, в дальнейшем на свои рекомендации не ссылались. По получении ноты Хэлла 26 ноября и до получения моего сообщения от 28 ноября они прислали еще одну телеграмму, где говорилось о том, что, поскольку нельзя считать законным обращение к "свободе действий" без официального прекращения переговоров, уведомление об этом прекращении, имеющее прямое отношение к секретности военных операций, было бы правильным сделать в Токио, но одновременно его следует сделать и в Вашингтоне.

Прежде чем закончить эту главу, необходимо сказать о том, какие вредные последствия имели перехват и перевод американскими властями телеграфных сообщений между МИД Японии и посольством в Вашингтоне. Как засвидетельствовал на МВТДВ господин Боллэнтайн, США без какого-либо серьезного рассмотрения отбросили предложения "А” и "Б" главным образом потому, что, исходя из своего понимания перехватывавшейся дипломатической корреспонденции, правительство США не верило в искренность Японии. Я уже говорил о том, что, когда одна сторона не доверяет торжественным обещаниям другой, переговоры бессмысленны. Когда же при этом для недоверия нет никаких оснований, ситуация становится трагичной.

К ноябрю 1941 года, когда японо-американские отношения оказались в кризисе, возможностей для тактики маневрирования не существовало, и я усматривал в переговорах средство достижения компромисса между двумя странами без такой тактики. Поскольку все исходившие от меня инструкции четко отражали наши намерения, перехват наших телеграмм не мог бы меня смутить, ибо противнику должны были становиться известными мои истинные намерения. Однако в силу каких-то причин, которые не укладываются в рамки моего понимания, при перехвате наших телеграмм американскими властями сообщения при переводах искажались самым фантастическим образом. На МВТДВ мой защитник обратил особое внимание на проблему неверных переводов, выявил содержавшиеся в них ошибки и опроверг основанные на них утверждения обвинителей и показания Боллэнтайна. Те, кого это заинтересует, могут обратиться к протоколам заседаний МВТДВ[100], где проблема получила детальное освещение. Я же приведу лишь один пример неверного перевода — перевода моей инструкции от 4 ноября с разъяснением предложения "А”, которая имела особое значение, ибо заключала в себе основную идею предстоящих переговоров. В параллельных колонках приводятся выдержки из двух версий — оригинальной и перехваченной:

Оригинал: Настоящее представляет собой наше предложение, в котором излагаются практически наши окончательные уступки.

Мы идем на следующее послабление.

(Примечание) В случае, если Соединенные Штаты будут интересоваться длительностью “необходимого периода", следует ответить, что предусматривается примерно двадцать пять лет.

Ввиду того, что Америка резко возражает против размещения войск на неопределенный период, предлагается снять ее подозрения определением зоны и продолжительности размещения

В данный момент Вам надлежит придерживаться абстрактного термина "необходимый период" и предпринимать усилия к тому, чтобы произвести впечатление на Соединенные Штаты тем фактом, что войска нс подлежат размещению ни на постоянной основе, ни на неопределенный период

Перехват: Настоящее предложение есть наш пересмотренный ультиматум.

Мы умерили свою настойчивость следующим образом.

(Примечание: Если американские власти зададут Вам вопрос относительно "подходящего" периода, ответьте туманно, что такой период должен охватывать лет двадцать пять).

В свете того факта, что Соединенные Штаты так возражают против размещения наших войск в не определенных зонах, наша цель состоит в том, чтобы сменить районы оккупации и наших официальных лиц и таким образом попытаться развеять их подозрения.

До сих пор мы формулировали наши ответы в туманных выражениях. Я хочу, чтобы Вы, используя по возможности неопределенные и в то же время любезные выражения, высказывались иносказательно и попытались довести до их сознания, что неограниченная оккупация нс означает вечной оккупации.

С первого взгляда становится очевидно, что такой "перевод” перехваченных телеграмм — это не перевод, но, вполне возможно, злонамеренное искажение послания, цель которого состояла в том, чтобы создать впечатление вероломства.

ГЛАВА 6. Нота Хэлла

Нота государственного секретаря США Хэлла, которая, по существу, означала конец японо-американских переговоров, была вручена нашему послу в Вашингтоне 26 ноября (Устное заявление, сделанное одновременно, не содержало ничего нового, кроме подведения итогов предшествовавшего хода событий). Полный текст Ноты Хэлла приводится ниже:

Строго конфиденциально.

В предварительном порядке и без взятия обязательств. ВАШИНГТОН. 26 НОЯБРЯ 1941 Г.

Общие положения предлагаемой основы для соглашения между Соединенными Штатами и Японией

Часть 1

Проект совместной декларации о политическом курсе

Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии, преисполненные стремлением к сохранению мира на Тихом океане, подтверждают, что их государственная политика направлена на сохранение прочного и всеобщего мира во всем Тихоокеанском регионе, что оба государства не имеют каких-либо территориальных претензий в этом регионе, что они не имеют намерений угрожать другим странам или использовать вооруженные силы для агрессии против соседних государств, что в своей национальной политике они будут активно поддерживать и применять на практике нижеследующие принципы, на которых строятся их отношения между собой и с правительствами других стран:

(I) Принцип сохранения территориальной целостности и суверенитета всех государств.

(2) Принцип невмешательства во внутренние дела других государств.

(3) Принцип равноправия, включая равноправие коммерческих возможностей и отношений.

(4) Принцип опоры на международное сотрудничество и международное посредничество для предотвращения и мирного разрешения конфликтов и для улучшения международной обстановки мирными путями и средствами.

Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии согласились, что для ликвидации хронической политической неустойчивости, для предотвращения периодически повторяющихся экономических катастроф и создания основы для достижения мира они будут активно поддерживать и применять на практике нижеследующие принципы в экономических отношениях между собой и с другими государствами и народами:

(1) Принцип отказа от дискриминации в международных торговых отношениях.

(2) Принцип международного экономического сотрудничества и отказа от крайнего национализма, выраженного в торговых ограничениях

(3) Принцип отказа от дискриминации при доступе всех государств к поставкам сырьевых материалов.

(4) Принцип надежной защиты интересов потребляющих государств и народов при применении международных торговых соглашений.

(5) Принцип создания таких международных финансовых институтов и организаций, которые способствовали бы постоянному развитию важнейших отраслей - промышленности всех государств и позволили бы осуществлять платежи посредством торговых операций, способствующих благосостоянию всех стран.

Часть 2

Мероприятия, которые должны предпринять правительство Соединенных Штатов и правительство Японии

Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии предлагают предпринять следующие шаги:

1. Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии приложат усилия к заключению многостороннего пакта о ненападении между Британской империей, Китаем, Японией, Нидерландами, Советским Союзом, Таиландом и Соединенными Штатами.

2. Оба правительства приложат усилия к заключению между правительствами Америки, Англии, Китая, Японии, Нидерландов и Таиланда соглашения, по которому правительство каждого из этих государств будет уважать территориальную целостность Французского Индокитая и в случае возникновения угрозы территориальной целостности Индокитая немедленно начнут консультации, имеющие целью принять такие меры, которые могут оказаться необходимыми и целесообразными для предотвращения этой угрозы. Указанное соглашение предусматривало бы также, что каждое из правительств, присоединившихся к соглашению, не будет требовать и получать привилегированного положения в торговых или экономических отношениях с Индокитаем и будет использовать свое влияние для обеспечения каждому государству, подписавшему соглашение, равных прав в торговых и коммерческих операциях с Французским Индокитаем.

3. Правительство Японии выведет из Китая и Индокитая все свои сухопутные, морские, авиационные и полицейские силы.

4. Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии не будут оказывать военной, политической и экономической помощи ни одному из правительств или режимов в Китае, кроме национального правительства Китайской Республики, временная столица которого находится в Чунцине.

5. Оба правительства откажутся от прав экстерриториальности в Китае, включая права и интересы в международных сеттльментах, а также в концессиях, и права, предусмотренные Боксерским протоколом 1901 года

Оба правительства будут прилагать усилия к тому, чтобы добиться согласия правительства Англии и правительств других государств отказаться от всех прав экстерриториальности в Китае, включая права и интересы в международных сеттльментах, а также в концессиях, и права, предусмотренные Боксерским протоколом 1901 года.

6. Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии вступят в переговоры для заключения между Соединенными Штатами и Японией торгового соглашения, основывающегося на обоюдовыгодных и наиболее благоприятных для обеих стран условиях и на снижение между ними торговых барьеров с учетом предложения США о включении шелка-сырца в список необлагаемых пошлиной товаров.

7. Правительство Соединенных Штатов и правительство Японии отменят замораживание соответственно японских капиталов в Соединенных Штатах и американских капиталов в Японии

8. Оба правительства согласятся с планом стабилизации курса иены и доллара, для чего будет выделен необходимый фонд, половина суммы которого будет покрыта за счет Японии, а другая половина — за счет Соединенных Штатов.

9. Оба правительства согласятся, что ни одно соглашение, которое каждое из них односторонне заключило с третьими державами, не будет толковаться таким образом, чтобы противоречить основной цели настоящего соглашения — установлению и сохранению мира во всем районе Тихого океана.

10. Оба правительства используют свое влияние с целью добиться от других правительств уважения и претворения в жизнь основных политических и экономических принципов, предусмотренных настоящим соглашением

Как докладывали наши послы, при вручении им этой ноты они заявили госсекретарю Хэллу, что считают ее неприемлемой, ибо она идет вразрез со смыслом предшествовавшей дискуссии, и они едва ли смогут заставить себя передать ее своему правительству.

При рассмотрении сущности ноты Хэлла представляет интерес последовательность событий, которые происходили в Вашингтоне с 20 ноября до момента вручения ноты и о которых я узнал позднее. Как указывалось выше, в то время обсуждался вопрос о modus vivendi. Согласно доктору Чарльзу Биэрду^1, который на основе американских источников детально проанализировал период накануне начала Тихоокеанской войны, госсекретарь Хэлл в сотрудничестве с президентом и высшими военными руководителями подготовил план урегулирования отношений с японским предложением в качестве основы. Эта работа велась 21 ноября и в последующие дни: Военный министр Стимсон одобрил окончательный вариант плана и заявил, что он в достаточной степени защитит интересы США. Кроме того, американцы провели совещания с послами или министрами-посланниками других заинтересованных стран. Однако китайцы выступили с резкими протестами против любой формы modus vivendi (особенно активно выражал несогласие Китая посол Ху Ши), а Чан Кайши направлял нескольким лидерам США многочисленные “истерические” телеграммы. В поддержку китайской позиции выступил даже премьер-министр Черчилль, что, по всей очевидности, создало для госсекретаря Хэлла большие неудобства. Внезапно (как пишет доктор Биэрд, причины такого поворота нигде не называются) после консультаций с президентом Рузвельтом Хэлл отказался от предложенного modus vivendi и 26 ноября вручил японским послам ноту, текст которой был приведен выше.

Следует напомнить, что в августе президент Рузвельт пообещал премьер-министру Черчиллю постараться оттянуть войну с Японией на один-три месяца. В дневнике министра Стимсона[101] [102] под датой 25 ноября записано, что в тот день с 12.00 до 13.30 в Белом Доме заседал Военный кабинет, т.е. президент, Хэлл, Стимсон, министр ВМФ Нокс, начальник Штаба Маршалл и командующий военно-морскими операциями Старк. Президент объявил о явной неминуемости нападения Японии и спросил, что, по мнению участников заседания, следует делать. Вопрос этот предполагал весьма серьезную дилемму, ибо поставленная задача имела в виду свести к минимуму ущерб от нападения, к началу которого должна была быть подведена Япония. В ходе последовавшего обсуждения Стимсон сказал, что, поскольку президент еще в ав^сте сделал Японии предостережение о недопустимости ее военной экспансии, в настоящее время достаточно лишь указать японцам на серьезность проступка, которым может явиться их продвижение в Таиланд. Подготовку такого послания решили поручить госсекретарю. Выступая с показаниями на слушаниях в Конгрессе, Стимсон, сославшись на принятое в тот день решение, сделал следующее признание: поскольку, с точки зрения обычной логики, глупо дожидаться, пока враг ”на тебя наскочит”, если ты знаешь, что он собирается нанести удар, участники совещания понимали, что, заставив Японию первой совершить открытую акцию, правительство США. несмотря на определенную рискованность такого курса. может получить полную поддержку американского народа. Главная забота участников заседания совершенно очевидно состояла в том. как обманным путем заставить Японию нанести первый удар. Вся атмосфера совещания отнюдь не предполагала работу в целях успешного завершения переговоров с Японией посредством ноты, которую предстояло вручить ее представителям на следующий день.

В этой связи нелишне рассказать и о том, что происходило в Вашингтоне после передачи ноты Хэлла японским послам. Согласно дневнику Стимсона. на следующий день после вручения ноты Хэлл сообщил ему, что он "вышел из игры", что теперь все дело "в руках армии и флота" и что война, конечно же. начнется. 27 ноября начальники Штабов армии и ВМФ предупредили свои аванпосты в Тихоокеанском регионе, сообщив им после консультаций с Хэллом, что переговоры с Японией прекращены или практически прекращены. В те дни госсекретарь Хэлл сообщил британскому послу о фактическом разрыве дипломатических отношений с Японией, а австралийскому министру-посланнику, который 28 ноября предложил посредничество Австралии в урегулировании отношений между США и Японией, он сказал, что вообще-то возражений против этого у него нет, но дипломатическая фаза закончилась и подобный шаг ни к чему не приведет. Эти факты установлены на основе многочисленных свидетельств, занесенных в досье Комиссии Конгресса по Перл-Харбору и проанализированных доктором Биэрдом’. И они не оставляют ни малейших сомнений в том, что нота Хэлла была вручена Японии в расчете на то, что она ни в коем случае не будет принята и переговоры будут прерваны, после чего начнется война, и что нота эта, судя по времени ее передачи, была тщательно подготовлена с целью заставить Японию первой совершить открытый акт нападения.

1 См. Charles A. Beard, op. cit.. Chapter XVII.

Разумеется, в те дни, когда шли переговоры, мы ко всем этим сведениям доступа не имели, но по высказываниям американских лидеров и по наращиванию военных приготовлений, о которых сообщала пресса, я ощущал крепнущую решимость США начать войну, и в ноте Хэлла это намерение прочитывалось четко и недвусмысленно. Получив телеграмму с докладом наших послов о содержании ноты и присланный вдогонку ее полный текст, я впал в полное уныние и почувствовал себя как человек, который пытается нащупать дорогу впотьмах. Бескомпромиссный тон ноты не был столь уж неожиданным, но крайне радикальный характер содержания меня просто поразил.

В этой связи было бы поучительным сравнить ноту Хэлла с прежними предложениями Соединенных Штатов. Даже абстрагируясь от того факта, что в ноту Хэлла не вошли несколько благоприятных для Японии положений японо-американского Проекта о взаимопонимании от 16 апреля, можно все равно осуществить ее многое объясняющее сопоставление с американским предложением от 21 июня, на котором все это время настаивали США и на основе которого, как заявил госсекретарь Хэлл, она была составлена.

Нота Хэлла:

1. Многосторонний пакт о ненападении.

2. Многостороннее соглашение о Французском Индокитае.

3. Безусловный вывод всех сухопутных, военно-морских, военно-воздушных и полицейских сил Японии из Китая и Индокитая.

4. Неприятие режимов в Китае за исключением режима Чан Кайши

5. Отмена Трехстороннего пакта.

6.Отказ от всех прав экстерриториальности и всех прав и интересов, связанных с международными сеттльментами и концессиями, а также от прав, предусмотренных Боксерским Протоколом.

Предложение от 21 июня:

(Эквивалент отсутствует)

(Эквивалент отсутствует)

Время и условия вывода японских сил из Китая подлежат рассмотрению в будущем (ссылки на Французский Индокитай отсутствуют).

Дружественные переговоры о Маньчжоу-го

Обязательство Японии, в связи с Трехсторонним пактом, не действовать в соответствии с ним, если со стороны США будут предприняты действия в порядке самообороны.

Как видно из этого сравнения, нота Хэлла выставляла на переговоры требования, вопрос о которых ранее не поднимался. Хоть господин Хэлл и уверял, что эти требования всего-навсего отражали принципы, которые последовательно отстаивали Соединенные Штаты, не может быть ни малейших сомнений в том, что на самом деле его нота во многих отношениях выходила за рамки той позиции, которой придерживались США в ходе переговоров[103]. Не требовалось большой проницательности для вывода о том, что США намеренно выдвинули предложения, содержание которых было для Японии заведомо неприемлемым. Совершенно неприемлемой была и их форма.

К тому времени, когда доклад послов с кратким изложением ноты Хэлла был получен в министерстве иностранных дел, армия и ВМФ уже получили из Вашингтона рапорты своих атташе, и 27 ноября в срочном порядке было созвано заседание Совета по межведомственным связям. Все участники выразили крайнее изумление по поводу представленной в ноте позиции США. Некоторые сторонники войны из военных, казалось, испытывали чувство облегчения от такого поворота событий, но было очевидно, что большинство присутствующих обескуражено. По получении полного текста ноты я провел специальные консультации с премьером, министром военно-морского флота и лордом-хранителем печати, и все сошлись в том, что ничего более мы сделать не можем.

Общее мнение сводилось к следующему: США, игнорируя предшествующее развитие переговоров и достигнутое на них взаимопонимание, выдвинули требования, которые выходят за рамки самой жесткой позиции из занимавшимися ими до сих пор. Такие требования выдвинуты Соединенными Штатами потому, что они не испытывают искреннего желания достичь мирного урегулирования и хотят навязать Японии полную капитуляцию. Намерение США, которые безразлично относятся к жертвам, принесенным Японией за длинный ряд минувших лет, состоит в том, чтобы вынудить ее отказаться от статуса мощной дальневосточной державы. С одной стороны, капитуляция перед такими требованиями была бы для Японии равносильна самоубийству; с другой стороны, экономическая блокада и военное окружение Японии, ужесточаясь день ото дня под руководством США, угрожают ее существованию. Таким образом, Японию подвели к выводу, что у нее остается только один выход — обороняться.

Наши настроения в связи с позицией США, воплощенной в ноте Хэлла, выражены в моем заявлении, сделанном 1 декабря на совещании у императора, которое было созвано для определения курса действий в данной ситуации. Обрисовав предшествующий ход переговоров, я воспроизвел содержание ноты (в том числе дословно процитировал ее Часть 2) и продолжал:

”В связи с вышеприведенным предложением наши послы указали на его несправедливый характер и выразили по этому поводу серьезный протест государственному секретарю Хэллу. Однако госсекретарь, как они докладывают, не проявил никакой готовности к уступкам 27 ноября президент в беседе с обоими послами сказал им, что, хотя он по-прежнему надеется на дружественное завершение японо-американских переговоров, он, исходя из самой последней информации, видит опасность того, что на США вновь могут вылить ушат холодной воды, как это было в июле, когда японские силы продвинулись на юг Французского Индокитая. Было бы бесполезным, добавил он, пытаться преодолеть кризис посредством modus vivendi при расхождении фундаментальных политических курсов обеих стран.

Американское предложение действительно содержит некоторые приемлемые пункты, например, связанные с международной торговлей (параграфы 6, 7 и 8) и отменой прав экстерриториальности в Китае (параграф 5). С другой стороны, положения, подобные тем, что содержатся в параграфах 2 и 3 относительно Китая и Французского Индокитая, или относящиеся к непризнанию Национального правительства Китая[104] (параграф 4), осуждению Трехстороннего пакта (параграф 9) и заключению многостороннего пакта о ненападении (параграф 1), оскорбительны для Японии. В целом данное предложение неразумно, означает явный отход от достигнутого ранее взаимопонимания и полностью игнорирует более чем полугодовой процесс переговоров.

Коротко говоря, Соединенные Штаты упрямо цепляются за традиционные идеи и принципы, игнорируя реальные условия Восточной Азии и пытаясь заставить Японию действовать на основе принципов, которым сами они не стали бы подчиняться. В течение всех семи месяцев переговоров Соединенные Штаты, несмотря на разнообразные и многочисленные уступки со стороны Японии, ни на йоту не отступили от своей исходной позиции.

Соединенные Штаты проводили и проводят последовательную политику, преследующую цель воспрепятствовать усилиям Японии по установлению нового порядка в Восточной Азии, которое представляет неизменную государственную политику нашей страны Если мы уступим теперешним требованиям США, позиции Японии на международной арене будут слабее даже тех, которые она занимала до "Маньчжурского инцидента", и само существование Японии окажется под угрозой. В частности:

(I) Китай под господством Чан Кайши попадет в большую, чем когда-либо, зависимость от Англии и США, а Японии придется нарушить слово, данное Национальному правительству Китая Дружественные отношения между Японией и Китаем станут невозможными на много лет вперед Япония будет вынуждена полностью уйти с континента, существование Маньчжоу-го, соответственно, неизбежно окажется под угрозой, и, разумеется, у нас не останется никаких возможностей довести до логического завершения "Китайский инцидент"

(2) В этих районах будут править Англия и США И авторитет Японии, и ее роль стабилизирующей силы в Восточной Азии будут полностью подорваны, а работа по установлению нового порядка в Восточной Азии прекратится на полпути

(3) Трехсторонний пакт станет ничего нс значащим листком бумаги, а Япония утратит право называться добросовестной страной

(4) План сдерживания Японии путем создания коллективного механизма держав с участием нового члена - Советского Союза усилит угрозу нашим северным границам

(5) Что касается таких принципов, как отказ от дискриминации в торговле, то отвергать их нет необходимости Однако предлагая применять эти принципы исключительно в Тихоокеанском регионе, Англия и США преследуют лишь собственные эгоистические цели, а Японии придется столкнуться с непреодолимыми препятствиями в получении жизненно необходимых товаров и материалов

В свете всех этих обстоятельств вышеуказанное предложение совершенно неприемлемо для Японии, и мы должны сознавать, что если США не отзовут его практически в полном объеме, возможности реализовать наши цели путем переговоров нс будет На основе настоящего предложения перс говоры невозможны".

После окончания войны предлагались различные интерпретации ноты Хэлла, а правительства двух стран подвергались критике за то, как они управляли своими отношениями. Революция может изменить ценностные нормы, но поражение в войне не может перекроить факты. Как указывал в своем отчете по возвращении домой после службы за рубежом один японский дипломат, серьезность стремления США к действительному урегулированию отношений с Японией в то время представляется весьма сомнительной. Скорее, были основания заключить, что не позднее, чем с июля 1941 года, США уже были твердо уверены в неизбежности войны. В докладе Комиссии Робертса[105], писал этот дипломат, вопреки пропагандистским утверждениям указывалось, что катастрофа в Перл-Харбор явилась следствием не вероломства Японии, а халатности самих Соединенных Штатов. И тот же самый дипломат сейчас, когда война окончена, заявляет, что утверждения об отсутствии у США каких бы то ни было намерений привести переговоры к успешному завершению были бы слишком поспешными и что при большей дипломатической настойчивости китайская и другие острые проблемы, вполне возможно, могли бы постепенно найти свое решение. Цель подобных заявлений состоит в том, чтобы осудить тогдашнее руководство правительства за неудачу с продолжением переговоров. Однако, коль скоро США были преисполнены решимости начать войну против Японии (о чем говорилось и в отчете посла Номура, представленном по возвращении на родину, и в его телеграммах), не было сомнений в том, что хотя США и дипломатично заявляли о сохраняющемся у них стремлении к мирному урегулированию или о нежелании прекращать переговоры, перед Японией стояли лишь две альтернативы - либо война, либо полная капитуляция.

Естественно, Япония в то время не могла продолжать переговоры, руководствуясь лишь надеждой на возможность решения и не имея конкретных перспектив, тем более, что военные настойчиво утверждали тогда, что потеря даже одного-двух месяцев недопустима, ибо политика США, в предвидении поворота европейской войны в пользу союзников, исходила из предположения, что Япония постепенно погрузится в состояние экономического хаоса. Столь же очевидно, что, откладывая принятие решения, Япония никак не могла улучшить свои позиции относительно позиций США. Поэтому не удивительно, что в Токио отвергли различные предложения, нацеленные на то, чтобы в последний момент отложить решение. Объективное и доскональное изучение переговоров убеждает, что их успех зависел не от решения одного или двух вопросов, не от небезупречных выступлений японских лидеров, и т.д. и т.п., но от ответа на один и только на один вопрос: будет ли Япония раболепствовать перед Соединенными Штатами? Принять такую перспективу значило бы для Японии не только сделать напрасными все жертвы, принесенные еще со времен, предшествовавших "Маньчжурскому инциденту”, но и смириться с изгнанием с континента. В конечном итоге это означало бы безропотное согласие с низведением Японии до того состояния, в котором она находится сейчас, после поражения.

Совершенно неоспоримо, что Япония в то время не была готова вынести это. Во всяком случае ни в официальных, ни в неофициальных кругах никто не склонялся к покорной капитуляции. Ни так называемый лагерь либералов, ни государственные старейшины не выступали за принятие американского предложения in toto.

Разумеется, по окончании войны некоторые стали утверждать, что не было причин, в силу которых Япония не могла принять ноту Хэлла. Согласно их аргументации, Япония не согласилась с предложением о многостороннем пакте о ненападении только потому, что была заражена идеологией агрессии и что принцип экономического равенства во Французском Индокитае был само собой разумеющимся. Возражения против вывода военных и полицейских сил из Китая, утверждают сторонники такой аргументации, были типично армейской идеей, которая не имела под собой никаких оснований. Кроме того, обязательство не оказывать режиму Вана военную, экономическую и политическую поддержку вовсе не означало бы предательство со стороны Японии. Она могла бы пообещать, что ни при каких обстоятельствах не будет воевать против США, ибо цель самого Трехстороннего пакта состояла в предотвращении их вступления в войну. И, наконец, основания принять условия ноты Хэлла были тем большими потому, что она предусматривала экономические меры, благоприятные для Японии.

Однако тот самый человек, который сейчас выдвигает подобные доводы, до войны был самым горячим сторонником аннулирования Договора девяти держав. Он громко призывал к установлению режима чрезвычайных преференций для Японии в южных зонах, особенно в Голландской Индии. И именно он был главным “толкачом” Антикоминтерновского пакта, который явился предтечей Трехстороннего пакта. Более того, во время японо-американских переговоров этот человек писал премьеру Коноэ, что он, упорно боровшийся, как известно премьеру, за новый порядок в Восточной Азии, испытывает огорчение в связи с уступками Соединенным Штатам, на которые должна пойти Япония в этом вопросе. "Обязательства Японии по Трехстороннему пакту, — писал он далее, — затрагивают ее честь, и отказ от них запятнает добродетель империи. Урегулирование отношений с США путем вступления в соглашение, предусматривающее уклонение от договорных обязательств, было бы для Японии в международном плане равносильно акту самоубийства". Воистину, не знаешь, чему верить: то ли действиям этого человека до войны, то ли его словам после войны.

Сейчас, после нашего поражения, те, кто не был информирован о фактах, связанных с началом войны, вполне могут задаться вопросом, действительно ли не было никакой возможности предотвратить ее. Именно поэтому я столь подробно описываю события тех дней. Но едва ли можно усмотреть проявление хорошего тона в поведении тех, кто был в гуще событий, либо так или иначе был знаком со всеми обстоятельствами дела, а теперь пускается в пустые рассуждения и забывает о своих собственных деяниях или высказываниях в прошлом.

Для того, чтобы еще более прояснить ситуацию того времени, следует осветить еще несколько моментов. Очевидно, что нота Хэлла явилась воплощением концепции, заложенной в основу Договора девяти держав и доктрины Стимсона, с добавлением в виде вымогательства наших заверений относительно Трехстороннего пакта и экономических проблем. Что касается Договора девяти держав, то в памяти общественности еще свежи воспоминания о том, как неофициальная и официальная Япония выступали против этого договора. Всем известно, что пересмотра договора жаждали даже те, кто воспринимал его предпосылки, не говоря уж о сторонниках его отмены. При строгом толковании Договора девяти держав конечно нельзя было бы оправдать ни независимость Маньчжоу-го, ни наличие нанкинского правительства, но кто в Японии осуждал тогда их существование? Можно изучить протоколы заседаний парламента, можно перелистать все газеты того времени и убедиться, что никто этого не делал.

Главная цель Договора девяти держав состояла в том, чтобы гарантировать территориальную и административную целостность Китая, во имя чего, якобы, и разгорелась Тихоокеанская война. Но разве Англия, США и их союзники заключили этот договор и вели Тихоокеанскую войну только в интересах мира или целостности Китая? А если это так, то как объяснить, почему 11 февраля 1945 года в Ялте Англия и Америка, вопреки всей концепции Договора девяти держав, согласились передать Маньчжурию под исключительный контроль СССР? И почему они не могли допустить для Японии то, на что с такой готовностью согласились для России? Как я указывал американскому послу во время переговоров, совершенно несправедливо, что США осуждают присутствие японских войск в Китае и в то же время не высказывают никаких протестов против присутствия советских войск во Внешней Монголии. Такой подход не свидетельствует о верности принципам. Если какая-то страна применяет один и тот же принцип по-разному, в зависимости от того, как ей удобно действовать в данный момент, то ей не следует утверждать, что она руководствуется приверженностью к справедливости или любовью к миру, ибо в этом случае она действует, исходя лишь из своего каприза. Странно ли, что Япония не смогла столь безропотно подчиниться требованию подобного рода?

Предложенный господином Хэллом многосторонний пакт о ненападении преследовал цель заставить Японию взять обязательство воздерживаться от войны против союзников. В этом случае пункт 9 ноты Хэлла превратил бы Трехсторонний пакт в пустой звук, ибо Япония не могла бы вступить в европейскую войну даже если бы ее участником стали США, а пункт 4, обязывавший Японию отказаться от Маньчжоу-го и Нанкинского правительства, заставил бы ее и в будущем действовать в соответствии с многосторонним пактом. Ни одна страна не может подчиниться требованию, которое выдвигается во имя мира, но является вздорным и призывает к отказу от всех завоеваний, добытых с огромными трудностями в течение более десяти лет и жизненно необходимых для защиты национальных интересов. Возможность такого подчинения мог предположить только фантазер, не имеющий никакого опыта практической политики.

О формулировках ноты Хэлла, касавшихся Французского Индокитая, говорить не стоит, ибо они лишь развивали соответствующие положения Договора девяти держав. Разумеется, я лично не возражал против требования вывести войска из Китая, ибо с самого начала выступал за эту меру, но, как было сказано выше, не только в армии, но и в других кругах противники вывода войск оказались сильнее. Если же говорить о том, что, отвергая ноту Хэлла и прекращая переговоры, мы вставали на дорогу войны без надежды на победу, то следует помнить, что в то время военное командование выступало с совершенно иными предсказаниями.

В связи с принципом экономического равенства предлагалось гарантировать его применение в Китае посредством Договора девяти держав (для Французского Индокитая предусматривались отдельные гарантии). Однако непонятно, почему этот принцип не мог быть установлен в Китае и одновременно во всем мире, что, как утверждал госсекретарь Хэлл, будет сделано в близком будущем (разумеется, как оказалось, и сейчас, после войны, невзирая на заверения господина Хэлла, свободной торговли не существует). Навязать одному только Китаю принцип, который не применяется в других регионах мира, значит обойтись с этой страной, как с колонией, то есть ущемить ее суверенитет. Если же суверенитет Китая уважается, то почему он не должен иметь свободы по своему желанию заключать соглашения о тарифных преференциях или даже вступать в таможенные союзы?

Кое-кому, возможно, захочется порассуждать о гипотетических выгодах, которые могла бы получить Япония в случае принятия ноты Хэлла. Любые такие выгоды, несомненно, были бы просто мизерными по сравнению с уже упомянутыми потерями. Выполнение указаний ноты Хэлла, бесспорно, поставило бы Японию примерно в такое же положение, как то, в котором она пребывает ныне вследствие поражения. Те же, кто заявляет, что для Японии все же было бы лучше подчиниться диктату Америки и таким образом избежать ужасов войны, при всей правдоподобности таких утверждений, тем не менее грешат софистикой, ибо не придают никакого значения таким факторам, как честь или престиж нации. Совершенно не вдаваясь в вопрос о том, занималась или не занималась Япония в течение долгого времени агрессией, нарушала или не нарушала она права и интересы других стран, следует помнить, что Япония боролась тогда за сохранение статуса великой державы и что японские солдаты - единственно, кому дано право на подкрепленное информацией суждение — были уверены в ее непобедимости.

Именно сила этих названных мной обстоятельств убедила даже американских лидеров в том, что Япония не сможет подчиниться их требованиям, сформулированным в ноте Хэлла. Признание этого факта президентом Рузвельтом, госсекретарем Хэллом и другими высокопоставленными лицами в Вашингтоне подтверждается целым рядом объективных мнений, которые высказывались и тогда, и впоследствии. Приведу некоторые их них. Так, посол Грю, в то время работавший в Токио, позднее указывал[106], что при вручении ноты от 26 ноября была включена "кнопка войны”. 26 и 27 ноября госсекретарь Хэлл проводил специальные пресс-конференции, где выступал с полным отчетом о японо-американских переговорах, после чего все американские средства массовой информации почти единодушно сообщили, что у Японии был выбор — либо принять ноту Хэлла, либо пойти на войну. Впоследствии, уже во время войны, один американский хроникер писал, что даже Монако или Люксембург выступили бы с оружием против США, если бы им вручили меморандум, подобный тому, который Государственный департамент представил правительству Японии[107].

В июне 1944 г. капитан Оливер Литтлтон, министр промышленности и один из ведущих членов Военного кабинета Англии, произвел фурор, заявив в своей речи в Американской Торговой Палате в Лондоне, что разговоры о том, будто США были втянуты в войну с Японией, искажают историю, а на самом деле США бросили Японии такой вызов, который, в конце концов, вынудил ее встать и сражаться. И, наконец, как даже записано в письменном отчете моего тогдашнего секретаря Касэ о его визите к послу Крейги накануне отъезда последнего на родину 29 июля 1942 года, посол сказал ему, что он впервые узнал о ноте Хэлла из прессы, когда война уже началась, и только тогда он осознал неизбежность краха переговоров, ибо нота эта полностью игнорировала национальные чувства Японии.

Поэтому сейчас уже невозможно отрицать, что американские власти, осуществив все необходимые приготовления в ожидании краха переговоров и начала вслед за этим войны, вручили ноту Хэлла, предвидя отказ Японии от принятия содержащихся в ней условий и вынуждая ее тем самым на выбор между полной капитуляцией и войной. Действительно, если вспомнить, что вопрос о том, как заставить Японию нанести первый удар, стоял в центре дискуссий в вашингтонском Военном кабинете, покажется не столь уж недопустимым истолковать ноту Хэлла как документ, идущий дальше навязывания выбора. Не будет преувеличением сказать, что эта нота была вызовом, брошенным Японии, или, по меньшей мере, ультиматумом без временного лимита. Мы в Токио знали об этом, судя по жестким условиям ноты и включению в их число условий, которые до тех пор никогда не выдвигались, хотя в то время нам не могли быть известны слова и действия высокопоставленных деятелей США, подтверждавших наши заключения. Правильность нашей интерпретации подкреплялась и реакцией на откровения Хэлла со стороны американской прессы, которая, словно по заказу правительства, обыгрывала выбор между условиями ноты и войной, и отчетливо наблюдавшимся сжатием кольца вокруг Японии.

Что же касается моего собственного настроения при получении ноты Хэлла, то я никогда не забуду охватившего меня отчаяния. До того момента я боролся, работал с неослабным рвением, но сражаться дальше у меня не было никакого энтузиазма. Я пытался закрыть глаза на истинный характер ноты Хэлла и отнестись к ней как к альтернативе войне, но у меня ничего не получалось. Если я был крайне удручен, то многих военных бескомпромиссная позиция США, напротив, привела в восторг. На их лицах читалось: "А что мы Вам говорили!” Быть с ними терпеливым являлось куда как нелегким делом.

С приближением катастрофы, которой была война, и крахом всех надежд, с которыми я принимал назначение, мои мысли вновь обратились к отставке. Я спрашивал советника МИД Сато и некоторых других, не знают ли они, кто мог бы заменить меня и направить ход событий в сторону от войны, но все они дружно посоветовали мне во что бы ни стало оставаться на посту, поскольку едва ли от кого-нибудь можно было ожидать большего. Даже если бы моя отставка привела к отставке всего кабинета, положение осталось бы неизменным. В условиях ноября 1941 года сама мысль о том, что может быть сформирован кабинет, который смиренно капитулирует под давлением США, выглядела невероятной. Еще меньший смысл, с точки зрения воздействия на сложившуюся обстановку имела бы моя личная отставка, как бы она ни обеспечивала мою личную безопасность и позволяла избежать ответственности. Поэтому я решил остаться на посту, чтобы попытаться добиться от США пересмотра их позиции и до последней минуты бороться за мир, а в случае войны приложить все силы к ее скорейшему прекращению на благо Японии и всего мира.

На наступившем этапе значение имело только время. Поскольку затягивание царившей тогда неопределенности отвечало интересам США, но шло вразрез с интересами Японии, необходимо было прояснить ситуацию. Решение этой задачи явилось, пожалуй, единственным достижением Кабинета Тодзё.

Как я уже говорил, нота Хэлла была представлена Совету по межведомственным связям 27 ноября. Она также рассматривалась на заседании Кабинета 28 ноября и на других совещаниях, о которых подробно будет рассказано в следующей главе. Обсуждение в Совете было недолгим, ибо все выражали одинаковое мнение. 30 ноября им было принято следующее решение. Посредством ноты Хэлла США намереваются изгнать Японию с континента, и следует ожидать, что если Япония полностью не уйдет оттуда, рано или поздно начнется война с Соединенными Штатами и Англией. Согласно оценкам военных, после поражения Германии и Италии США усилят давление на Японию, которая к тому времени постепенно будет истощена и не сможет оказывать сопротивление. Поэтому Японии следует принять вызов Америки и сражаться сейчас, пока у нее есть ресурсы и пока общие перспективы не стали абсолютно неблагоприятными. Если Голландская Индия будет оккупирована Соединенными Штатами и Англией, о чем намекает в своей телеграмме посол Номура, то Япония окажется отрезанной от крайне необходимого ей источника поставок нефти, что поставит под угрозу выживание нации.

С каждым днем сжимается кольцо окружения Японии, американские и австралийские силы на Филиппинах и в Голландской Индии получают подкрепления, а могучий британский флот, по всей видимости, в спешном порядке перебрасывается к Малайе. Япония должна теперь срочно принять решение о войне, ибо, позволив событиям развиваться в нынешнем направлении, она будет лишь способствовать собственной гибели. Признав, что Япония не может полностью отказаться от своей континентальной политики, все участники пришли к единому мнению: поскольку Соединенные Штаты, несмотря на чрезвычайные усилия Японии по обеспечению успеха японо-американских переговоров, бросили ей вызов в виде такого ультиматума, как нота Хэлла, и оказывают на нее военное давление, у нас нет иного выхода, кроме борьбы в целях самообороны.

В этой связи необходимо добавить несколько слов о масштабах права на самооборону. Определение его международным правом на основе мнений ученых и с учетом прецедентов, ограничивается случаями, когда на территорию какой-то данной страны совершено реальное вторжение или когда угроза вторжения настолько непосредственна, что не остается времени на размышления. Однако на японо-американских переговорах Соединенные Штаты отстаивали иной тезис, утверждая, что их право на самооборону простирается вплоть до оказания сопротивления любой угрозе их интересам, когда бы и где бы ни возникала такая угроза как на их территории, так и за ее пределами. Правительство США, упорно отстаивая свою позицию, не обращало ни малейшего внимания на неоднократные возражения Японии против столь широкой интерпретации понятия "самооборона”. Поскольку дипломатия есть процесс двусторонний, Япония, что бы там ни гласили научные теории, не могла не учесть американские утверждения.

Часто бывает, что подобные произвольные действия великих держав ведут к признанию изменений международного права. Так, когда-то стало общепринятой практикой "признавать” новое правительство, коль скоро оно продемонстрирует свою долговечность. Но признание это стало актом политического значения после того, как президент Вильсон отказался признать Советское правительство. Если говорить о нейтралитете, то опять-таки можно указать на массу нарушений общепринятой практики международного права во время первой мировой войны, а нарушения Соединенными Штатами своих обязательств нейтрального государства с началом европейской войны в 1939 году приняли вопиющий характер. США, которые во время первой мировой войны выступали за свободу морей и пытались удержать Англию от некоторых крайностей, не проявляли к этому вопросу никакого внимания в годы второй мировой войны, когда они обладали мощными военно-морскими и военно-воздушными силами. Очень немногие страны поднимали вопрос о нарушениях международного права со стороны США, и масштабы признания правовых норм, касающихся нейтральных стран, по сей день не ясны.

Коль скоро таким образом международное право было отдано на милость одной или нескольких великих держав, вполне естественно, что Япония, определяя свое право на самооборону, приняла американское толкование этого понятия, по крайней мере, в сфере своих отношений с США. Соединенные Штаты постулировали далее, что каждая страна сама окончательно определяет, находятся ли ее действия в пределах самообороны. Но любой принцип или положение закона, которые применяются к одной стране, должны в равной степени применяться и к другим, и, следуя логике самих Соединенных Штатов, решимость Японии действовать в целях самообороны нельзя подвергать сомнению как нечто, выходящее за рамки ее законных прав.

По получении ноты Хэлла я поручил нашим послам в Вашингтоне, во-первых, указать американским властям, что отсутствие какого-либо отклика на проникнутую духом сотрудничества позицию Японии, которую она заняла, пойдя на огромные жертвы, чрезвычайно затрудняет переговоры, и во-вторых, попросить США пересмотреть свою позицию. Тем не менее. Соединенные Штаты, хотя впоследствии они и выступали с жалобами по поводу весьма радикальной речи премьера Тодзё или по поводу явного продвижения японских войск на юг, в то время не обнаружили намерения еще раз рассмотреть спорные вопросы переговоров, и их продолжение таким образом сделалось невозможным. Однако министерство иностранных дел само не имело полномочий прекратить переговоры до тех пор, пока соответствующее решение не будет принято совещанием у императора. На это обстоятельство было указано нашим представителям в Вашингтоне, предписав им не делать ничего, что могло бы быть воспринято как отказ от переговоров.

ГЛАВА 7. Начало войны

По мнению как Совета по межведомственным связям, так и Кабинета, война в сложившейся ситуации стала неизбежной. Однако прежде чем дать санкцию на объявление войны, император пожелал узнать мнение государственных старейшин. и на заседании Совета 28 ноября премьер Тодзё поставил на обсуждение вопрос о подготовке для них соответствующих разъяснений. Как считали некоторые участники заседания, в подготовке детальной информации для государственных старейшин не было необходимости, ибо их полномочия в части советов императору были весьма ограниченными по сравнению с полномочиями Гэнро прошлых лет. Однако я был не согласен с такой точкой зрения и заявил, что в данный момент, когда страна стоит на грани величайшего кризиса, было бы целесообразно ознакомить с фактами по возможности большее число людей, и уж тем более, коль скоро император желает заслушать мнение государственных деятелей-ветеранов. правительству следует предоставить им все находящиеся в его распоряжении детали, чтобы помочь выработать четкое понимание ситуации. На основе моего предложения было принято соответствующее решение, и на следующее утро членам Кабинета предстояло выступить с разъяснениями перед государственными старейшинами, которые затем должны были получить аудиенцию у императора.

Итак, 29 ноября перед государственными старейшинами сперва выступил премьер, который рассказал о причинах, вынуждающих нас начать войну, после чего я подробно обрисовал весь ход японо-американских переговоров. Барон Вакацуки[108] и господин Хирота задали несколько вопросов и выслушали мои исчерпывающие ответы. Никто из старейшин не предложил принять предложение Соединенных Штатов. Последовали различные вопросы о проблемах поставок (в частности, о судоходстве, самолетах, нефти), государственных финансах, продовольствии, настроениях и моральном духе народа и т.д. Ответы на эти вопросы были даны другими министрами. Обсуждение так затянулось, что завтрак, который император давал для участников, пришлось перенести на более позднее время.

Во второй половине дня государственные старейшины были приняты императором, и он попросил каждого высказать свое мнение. Принц Коноэ выразил высокую оценку усилий, приложенных правительством на японо-американских переговорах, и при этом добавил, что, хотя ввиду последнего американского предложения переговоры, как представляется, оказались бесплодными, ему хотелось бы знать, возможно ли, тем не менее, в данный момент набраться терпения, подождать и посмотреть, как будут разворачиваться события. Премьер ответил: "Мы это столько перемалывали, что у меня голова начинала болеть, но каждый раз приходили к выводу, что войны не избежать”. Далее этот вопрос не обсуждался. Двое или трое государственных старейшин четко высказали свое мнение о том, что альтернативы войне нет. Несколько человек выразили опасения в связи с перспективами войны. Тодзё отвечал каждому. Некоторые ответы, как мне помнится, были краткими и резкими, но в целом обсуждение проходило спокойно.

На следующий день, 30 ноября, на заседании Совета по межведомственным связям было принято решение о войне и о проведении 1 декабря совещания у императора. Была определена повестка дня этого совещания. Примерно в это же время Совету был представлен и рассмотрен самым тщательным образом проект императорского рескрипта, который подлежал обнародованию сразу после начала военных действий. Наш ответ на ноту Хэлла однако еще не был доложен Совету. Он находился в стадии подготовки, которая была поручена соответствующему бюро МИДа. Я неоднократно просил передать проект документа как можно быстрее, но мне каждый раз отвечали, что подготовка затягивается ввиду необходимости многочисленных согласований с армией и ВМФ. Поэтому на совещании у императора 1 декабря ответ на ноту Хэлла не обсуждался.

На повестку дня совещания были вынесены два вопроса:

Об окончательном провале переговоров с Соединенными Штатами;

О начале военных действий против Великобритании, Соединенных Штатов и Нидерландов.

На Совещании присутствовали все члены Кабинета, начальники и заместители начальников Генеральных Штабов армии и ВМФ, шеф-секретарь Кабинета, директора Бюро по военным и военно-морским делам, а также, по особому желанию императора, Председатель Тайного Совета Хара. Премьер открыл Совещание следующим заявлением:

"С разрешения Его Величества сегодняшнее заседание буду вести я. Действуя на основе решения совещания у императора от 5 ноября, наши армия и ВМФ направляли все усилия на завершение приготовлений к своим операциям, в то время как правительство прилагало все возможные усилия для урегулирования дипломатических отношений с Соединенными Штатами. Однако Соединенные Штаты не только ни на шаг не отступают от своих прежних позиций, но и начали сейчас требовать односторонних уступок с нашей стороны, добавляя такие новые требования, как полная и безоговорочная эвакуация вооруженных сил из Китая, отзыв признания нанкинского правительства и отмена Трехстороннего пакта Японии, Германии и Италии. Наше подчинение этим требованиям не только лишило бы чести империю, не только ликвидировало бы любые перспективы успешного исхода "Китайского инцидента", но и поставило бы под угрозу само наше существование Следовательно, ясно, что мы не можем добиться наших целей дипломатическими средствами. С другой стороны. Соединенные Штаты, Великобритания, Нидерланды и Китай в последнее время еще более усилили свое экономическое и военное давление на нашу страну. Этот факт, если учитывать состояние нашего могучего национального потенциала и нашу стратегию, создал ситуацию, при которой мы не можем пассивно наблюдать за развитием событий. На этой стадии нам не остается ничего иного, кроме начала войны с Соединенными Штатами, Великобританией и Нидерландами, чтобы преодолеть нынешний кризис и обеспечить наше существование.

Крайне прискорбно, что сейчас, когда "Китайский инцидент" тянется уже более четырех лет, приходится беспокоить этой войной Его Величество. Однако, когда мы думаем о том, что наш национальный потенциал стал в несколько раз сильнее, чем он был до "Китайского инцидента", что наш народ стал сплоченнее, а дух сражающихся солдат армии и ВМФ высок и силен как никогда, представляется несомненным, что мы справимся с этим кризисом, ибо вся нация, как один человек, посвятит свою жизнь своей стране.

Поэтому сейчас я хотел бы попросить участников обсудить представленную Вам повестку дня Что касается дипломатических переговоров, оперативных и других вопросов, то необходимые разъяснения будут сделаны соответствующими министрами и представителями штабов"

Выступив вслед за премьером, я вкратце рассказал о ходе переговоров и о том, как последнее предложение Соединенных Штатов сделало их продолжение невозможным. Заключительная часть моего выступления приведена выше. Затем выступили министр сельского хозяйства и лесоводства, министр финансов, и вновь, на этот раз в качестве министра внутренних дел, Тодзё, а также начальники Генеральных штабов армии и ВМФ. Задав несколько вопросов, председатель Хара сказал: ”В подобных условиях, думаю, единственное, что нам остается, так это прибегнуть к оружию”. Совещание вынесло единодушное решение по вынесенным на повестку дня вопросам. Впоследствии Тодзё сообщил мне о полученной санкции императора.

Итак, решение о войне было принято, а различные проблемы, которым предстояло возникнуть ввиду начала войны, должны были быть отнесены к компетенции Совета по межведомственным связям. Само собой разумеется, один вопрос, а именно, оперативные аспекты будущих военных действий, в Совете не обсуждался. Как установил МВТДВ, группа кораблей ВМФ под командованием адмирала Нагумо 26 ноября вышла из залива Хитокаппу (о. Кунашир), имея приказ атаковать Перл-Харбор, причем трибунал в своих суждениях пришел к абсурдному выводу о том, что запланированное нападение было предметом открытой дискуссии на заседании Совета 30 ноября. Конечно же, мы об этом плане ничего не знали. В соответствии со своей неизменной практикой, высшее командование не разглашало гражданским официальным лицам, вроде нас, абсолютно никакой информации, связанной с подобными, совершенно секретными операциями, и любой, знакомый с этой системой, прекрасно поймет, что мы пребывали в полном неведении. (Это обстоятельство достаточно хорошо иллюстрируется фактом, о котором я упоминал: как говорил мне Тодзё, только на МВТДВ он впервые узнал об оперативных деталях нападения на Перл-Харбор. На суде приводилась масса дополнительных свидетельств того, что гражданские члены Кабинета не были заранее извещены даже о самом существовании плана нападения на Гавайи).

Проект Императорского рескрипта об объявлении войны был представлен заседанию Совета по межведомственным связям сразу по завершении совещания у императора. На этом заседании я почувствовал, что высшее командование пребывает в каком-то непривычно расслабленном состоянии, которое контрастировало с их прежней напористостью, когда речь шла о скорейшем начале войны. Такое состояние казалось мне странным, и, тем более, что нам еще предстояло определиться с уведомлением об объявлении войны, я поинтересовался у них, когда должны начаться военные действия. Начальник Штаба армии Сугияма туманно ответил, что это произойдет "где-то в следующее воскресенье”. Поскольку этот ответ усилил и без того имевшиеся у меня подозрения в отношении высшего командования, я указал, что мы, естественно, должны сообщить другой стороне о начале военных действий посредством обычной процедуры. На это, однако, начальник Штаба ВМФ адмирал Нагано ответил: "Мы собираемся напасть внезапно”. Вступивший затем в разговор заместитель начальника Штаба адмирал Ито сказал, что ВМФ желает, чтобы переговоры не прекращались до начала военных действий ради максимально возможного эффекта первой атаки.

Тут-то я и понял, что означала расслабленность высшего командования. Я был в равной степени и удивлен тем, что предложение о внезапном нападении исходит от ВМФ, который ранее был столь уверен в свои "перехватных” операциях, и озабочен по поводу дальнейшего хода войны, поскольку это предложение было равнозначно признанию, что даже на начальной стадии ВМФ не надеялся на успех и считал его возможным только при обеспечении внезапности. Во всяком случае я подчеркнул, что уведомление об объявлении войны совершенно необходимо с точки зрения международной порядочности. Акция, предлагаемая флотским командованием, указал я, противоречит общепринятым процедурам и потому совершенно недопустима, и безответственные действия в начале войны, которые нанесут урон чести и престижу нации, не сулят Японии ничего хорошего. В подтверждение естественного и нормального характера своей позиции я напомнил, что посол Номура и ранее настаивал на необходимости прекратить переговоры перед переходом к "свободе действий" и уведомить Вашингтон. Я был настолько возмущен поведением военного командования, которое уже после принятия решения о войне стало настаивать на внезапном нападении и пытаться склонить меня к согласию с подобной тактикой, что позволил себе прервать заседание и под предлогом ранее назначенной встречи вознамерился покинуть зал.

Когда я двинулся к выходу, заместитель начальника Штаба Ито подошел ко мне, попросил отнестись снисходительно к желанию ВМФ и спросил, нельзя ли, по крайней мере, передать уведомление о прекращении переговоров, если оно так уж необходимо, через американского посла в Токио, а не в Вашингтоне. Почувствовав какое-то недоверие к этому предложению, я отказался, на чем мы и расстались. Однако, как мне показалось, флотское командование осознало, что ему придется согласиться с передачей уведомления в той или иной форме, будь то в Токио или в Вашингтоне.

В начале следующего заседания Совета по межведомственным связям адмирал Ито неожиданно заявил, что ВМФ не имеют возражений против того, чтобы уведомление о прекращении переговоров было передано в Вашингтоне. Это следует сделать, сказал он, 7 декабря в 12.30 дня по вашингтонскому времени. Все другие участники встречи одобрили это предложение. Я потребовал, чтобы Ито сообщил, будет ли соблюден необходимый интервал между уведомлением и нападением? Он ответил утвердительно. Поэтому я удовлетворил его просьбу, и соответствующее решение было принято. Я считал, что мне удалось преодолеть разногласия по этому вопросу и ввести требования ВМФ в необходимые рамки законности, установленные международным правом.

Первый раз проект уведомления, адресованного Соединенным Штатам, был представлен Совету 4 декабря. Как засвидетельствовал его автор директор бюро Ямамото, проект был составлен на основе обсуждения, которое состоялось на заседании Совета, и откорректирован в соответствии с мнением соответствующих представителей командования армии и ВМФ. При вынесении проекта на заседание Совета каждый участник получил экземпляр текста, и он был одобрен.

Документ начинался с изложения взглядов правительства Японии на поддержание мира, а затем подводил итоги переговоров за последние несколько месяцев. Перечислялись американские утверждения и указывалось, что последняя нота США представляет угрозу существованию Японии и подрывает ее престиж как великой державы, а поэтому является неприемлемой. Отмечалось, что Великобритания, Австралия и Нидерланды действуют заодно с Соединенными Штатами и так же, как США, игнорируют позицию Японии. Таким образом, говорилось в уведомлении, надежда на "сохранение и укрепление мира на Тихом океане путем сотрудничества" Японии и США, окончательно утрачена, и поэтому сейчас остается лишь прекратить переговоры. Ниже приводится полный текст документа.

”1. Правительство Японии, руководствуясь искренним желанием установить дружественное взаимопонимание с правительством Соединенных Штатов с тем, чтобы две страны совместными усилиями могли бы обеспечить мир в Тихоокеанском регионе и таким образом способствовать установлению мира во всем мире, с апреля сего года со всей серьезностью продолжало переговоры с правительством Соединенных Штатов об урегулировании и развитии японо-американских отношений и стабилизации положения в Тихоокеанском регионе.

Правительство Японии имеет честь откровенно изложить свои взгляды на претензии, которых настойчиво придерживается американское правительство, а также на меры, которые были предприняты США и Великобританией в отношении Японии в течение этих восьми месяцев.

2. Неизменная политика японского правительства состоит в обеспечении стабильности в Восточной Азии, в укреплении мира во всем мире и, таким образом, в создании возможности для всех стран найти свое достойное место в мире.

С тех пор, как из-за неспособности Китая понять истинные намерения Японии разразился "Китайский инцидент", японское правительство стремится к восстановлению мира и постоянно прилагает максимально возможные усилия к тому, чтобы предотвратить распространение [sic| волнений военного характера. Именно с этой целью Япония в сентябре прошлого года заключила Трехсторонний пакт с Германией и Италией

Однако и Соединенные Штаты, и Великобритания прибегают к любым возможным мерам по оказанию помощи чунцинскому режиму с тем, чтобы помешать установлению общего мира между Японией и Китаем, что затрудняет конструктивные усилия Японии, направленные на стабилизацию положения в Восточной Азии. Оказывая давление на Голландскую Индию или угрожая Французскому Индокитаю, они пытаются подорвать стремление Японии к достижению в сотрудничестве с этими регионами идеала общего процветания. Более того, когда Япония в соответствии с японо-французским протоколом предприняла меры для совместной обороны Французского Индокитая, и американское, и британское правительства намеренно неверно толкуют эти меры как угрозу их собственным владениям, и, побудив правительство Нидерландов последовать их примеру, объявили о замораживании активов и тем самым прервали экономические отношения с Японией. Демонстрируя таким образом явно враждебную позицию, эти страны усилили свои военные приготовления, сжимая кольцо окружения Японии, и создали ситуацию, которая угрожает самому существованию империи.

Тем не менее, стремясь способствовать скорейшему урегулированию, премьер Японии в августе сего года предложил встретиться с президентом Соединенных Штатов и обсудить важные проблемы, существующие между двумя странами в связи со всем Тихоокеанским регионом. Однако американское правительство, в принципе принимая японское предложение, настаивало на том. что такая встреча должна состояться после достижения согласия по фундаментальным и существенным вопросам.

3. Вследствие этого. 25 сентября, японское правительство представило предложение на основе формулы, предложенной правительством США, в котором полностью учтены прежние американские претензии, а также изложены взгляды Японии Продолжительные дискуссии оказались бессильными достичь согласования точек зрения Поэтому нынешний кабинет представил пересмотренное предложение, которое еще более умеряет претензии Японии по принципиальным вопросам, затрудняющим переговоры, и активно стремился к достижению урегулирования. Однако американское правительство, стойко придерживаясь своих исходных утверждений, ни в малейшей степени нс продемонстрировало духа примирения. Переговоры топтались на месте.

Поэтому японское правительство, имея в виду сделать все возможное, чтобы избежать кризиса в японо-американских отношениях, 20 ноября представило еще одно предложение, направленное на справедливое решение наиболее существенных и неотложных вопросов, которое, упрощая предыдущее предложение, предусматривало следующие условия:

(1) Правительства Японии и Соединенных Штатов обязуются нс направлять вооруженные силы в любой из регионов Юго-Восточной Азии и южной части Тихого океана, за исключением Французского Индокитая.

(2) Оба правительства будут сотрудничать в целях получения в Голландской Индии тех товаров, которые необходимы двум странам.

(3) Оба правительства взаимно обязуются восстановить торговые отношения до уровня, существовавшего до замораживания активов. Правительство Соединенных Штатов будет поставлять в Японию необходимое количество нефти

(4) Правительство Соединенных Штатов обязуется нс прибегать к мерам и действиям, наносящим ущерб стремлению к восстановлению общего мира между Японией и Китаем.

(5) Японское правительство обязуется вывести войска, ныне находящиеся во Французском Индокитае, либо по восстановлении мира между Японией и Китаем, либо по установлении справедливого мира в Тихоокеанском регионе, и по заключении настоящего соглашения готово передвинуть японские войска из южной части Французского Индокитая в его северную часть. Что касается Китая, то японское правительство, выражая готовность принять предложение президента Соединенных Штатов "представить" Японию и Китай друг другу в интересах мира, которое он выдвигал ранее, высказало просьбу об обязательстве со стороны Соединенных Штатов не делать ничего, могущего нанести ущерб восстановлению мира между Китаем и Японией, после того как эти две стороны начнут прямые переговоры.

Американское правительство не только отвергло вышеупомянутое новое предложение, но и объявило о своем намерении продолжать оказание помощи Чан Кайши, и, невзирая на указанное выше, отозвало предложение президента "представить" Японию и Китай друг другу в интересах мира, заявив, что время для этого еще не настало. И наконец, 26 ноября, стремясь навязать японскому правительству свои упорно отстаиваемые принципы, американское правительство выступило с предложением, которое полностью игнорирует законные требования Японии, что служит источником глубокого сожаления японского правительства.

4. С начала нынешних переговоров японское правительство неизменно придерживалось справедливой и умеренной позиции и делало все от него зависящее для достижения урегулирования, в связи с чем оно, часто невзирая на большие трудности, шло на всевозможные уступки. Что касается проблемы Китая, которая представляла собой важный объект переговоров, то японское правительство демонстрировало в высшей степени примирительную позицию Что касается принципа отказа от дискриминации в международной торговле, за который выступает американское правительство, то японское правительство выразило свое желание, чтобы этот принцип применялся во всем мире, а также заявило, что при действительном его применении в мире оно начнет применять его в Тихоокеанском регионе, включая и Китай, и ясно дало понять, что Япония не имеет намерения исключить Китай из сферы экономической деятельности третьих держав, если она основана на принципе равенства Далее, что касается проблемы вывода войск из Французского Индокитая, то японское правительство, как упоминалось выше, в целях смягчения ситуации даже вызвалось осуществить немедленную их эвакуацию с юга Французского Индокитая.

Предполагалось, что дух примирения, в максимальной степени продемонстрированный японским правительством в связи со всеми этими проблемами, будет в полной мере оценен американским правительством.

С другой стороны, американское правительство, неизменно придерживаясь не учитывающих реалии теорий и отказываясь хоть на йоту отступить от своих неосуществимых принципов, вызывало необоснованное затягивание переговоров. Трудно понять подобную позицию американского правительства, и японское правительство желает привлечь внимание американского правительства, в частности, к следующим моментам:

1. Американское правительство отстаивает во имя мира во всем мире выгодные для него принципы и призывает японское правительство принять их. Мир во всем мире может быть достигнут только путем выработки взаимно приемлемой формулы на основе признания реальности сложившейся ситуации и взаимного учета позиций друг друга. Позиция игнорирования реалий и навязывания собственной эгоистической точки зрения другим едва ли поможет ускорить завершение переговоров.

Японское правительство вообще-то готово принять некоторые из различных принципов, выдвигаемых американским правительством в качестве основы для японо-американского соглашения, но в свете реальных условий, существующих в мире, попытки навязать их немедленное принятие представляются утопическим идеализмом со стороны американского правительства.

Кроме того, предложение о заключении многостороннего пакта о ненападении между Японией, Соединенными Штатами, Великобританией, Китаем, Советским Союзом, Нидерландами и Таиландом, которое построено по образцу старой концепции коллективной безопасности, не имеет ничего общего с реалиями Восточной Азии.

2. В американском предложении содержится положение, которое гласит "Оба правительства согласятся, что ни одно соглашение, которое каждое из них односторонне заключило с третьими державами, не будет толковаться таким образом, чтобы противоречить основной цели настоящего соглашения — установлению и сохранению мира во всем районе Тихого океана". Предполагается, что такое положение имеет в виду удержать Японию от выполнения ее обязательств по Трехстороннему пакту, когда Соединенные Штаты примут участие в войне в Европе, и как таковое не может быть принято японским правительством.

Можно сказать, что американское правительство, одержимое собственными воззрениями и мнениями, стремится к расширению масштабов войны. С одной стороны, оно пытается обеспечить свои тылы посредством стабилизации Тихоокеанского региона, а, с другой стороны, оказывает помощь Великобритании и под предлогом самообороны готовится напасть на Германию и Италию, т.е. на две державы, которые борются за установление нового порядка в Европе. Такая политика совершенно не соответствует многим принципам, которые американское правительство предлагает заложить в основу установления стабильности в Тихоокеанском регионе мирными средствами

3. В то время как американское правительство в соответствии с жестко поддерживаемыми им принципами возражает против урегулирования международных вопросов посредством военного давления, оно, действуя совместно с Великобританией и другими странами, оказывает экономическое давление. Обращение к такому давлению как к средству урегулирования международных отношений заслуживает осуждения, ибо оно порой носит более негуманный характер, чем давление военное.

4. Нельзя не придти к заключению, что американское правительство, действуя в коалиции с Великобританией и другими державами, стремится сохранить и упрочить свои доминирующие позиции, которые оно до сих пор занимало не только в Китае, но и в других районах Восточной Азии. Это исторический факт, что страны Восточной Азии в течение последних ста или более лет были вынуждены соблюдать status quo в условиях англо-американской политики империалистической эксплуатации и приносить себя в жертву ради процветания этих двух стран. Японское правительство не может смириться с увековечиванием такой ситуации, ибо она прямо противоречит фундаментальной политике Японии, направленной на предоставление всем странам возможности занимать достойное место в мире Условия, предложенные американским правительством в отношении Французского Индокитая, служат хорошим примером вышеупомянутой политики США. Они подразумевают, что шесть стран, Япония, Соединенные Штаты, Великобритания, Нидерланды, Китай и Таиланд (Франция исключается), должны взять на себя обязательство уважать территориальную целостность и суверенитет Французского Индокитая, а равенство торговых и экономических возможностей означало бы охват этой территории совместными гарантиями правительств указанных шести стран. Помимо того факта, что такое предложение полностью игнорирует позицию Франции, оно неприемлемо для японского правительства и потому, что такая договоренность не может не считаться распространением на Французский Индокитай системы, аналогичной системе Договора девяти держав, которая является главным фактором, обусловившим нынешние осложнения в Восточной Азии.

5. Все требования, американского правительства к Японии, касающиеся Китая, как, например, полный вывод войск или безоговорочное применение принципа отказа от дискриминации в международной торговле, игнорируют реальные условия Китая и рассчитаны на то, чтобы подорвать занимаемую Японией позицию стабилизирующего фактора в Восточной Азии. Позиция американского правительства, которое требует от Японии не оказывать военной, политической или экономической поддержки никакому иному режиму, кроме чунцинского, и таким образом полностью игнорирует существование нанкинского правительства, подрывает сами основы нынешних переговоров. Это требование американского правительства, вполне соответствуя его вышеупомянутому отказу прекратить помощь чунцинскому режиму, ясно показывает намерение американского правительства помешать восстановлению нормальных отношений между Японией и Китаем и воцарению мира в Восточной Азии.

5. Коротко говоря, американское предложение содержит определенные приемлемые пункты, связанные, в частности, с торговлей и заключением торгового соглашения, взаимным упразднением замораживающих ограничений, стабилизацией обменного курса иены и доллара или отменой прав экстерриториальности в Китае. Однако, с другой стороны, данное предложение игнорирует жертвы, понесенные Японией за четыре года "китайского инцидента”, угрожает самому существованию империи и подрывает ее честь и престиж. Поэтому, рассматривая это предложение в целом, японское правительство, к сожалению, не может принять его в качестве основы для переговоров.

6. Японское правительство, стремясь к скорому завершению переговоров, предлагало одновременно с завершением японо-американских переговоров подписать соглашения с Великобританией и другими заинтересованными странами. Это предложение было принято американским правительством. Однако, поскольку американское правительство выдвинуло предложение от 26 ноября после частых консультаций с Великобританией, Австралией. Нидерландами и Чунцином и, по-видимому, потакая чунцинскому режиму в вопросах, касающихся Китая, следует заключить, что все эти страны едины с Соединенными Штатами в игнорировании позиции Японии.

7. Очевидно, намерение американского правительства состоит в том, чтобы в заговоре с Великобританией и другими странами помешать усилиям Японии, направленным на установление мира посредством создания нового порядка в Восточной Азии, и, в частности, сохранить англо-американские права и интересы, поддерживая состояние войны между Японией и Китаем. Это намерение четко выявилось в ходе нынешних переговоров. Таким образом искренняя надежда японского правительства на урегулирование японо-американских отношений и на сотрудничество с американским правительством в целях сохранения и укрепления мира, в конце концов, утрачена.

Японское правительство с сожалением вынуждено настоящим уведомить американское правительство, что ввиду такой позиции американского правительства оно не может не считать, что достижение соглашения посредством дальнейших переговоров невозможно".

Очевидно, что это уведомление по форме отличалось от объявления войны. Оно приняло форму извещения только о прекращении переговоров, что не совпадало с моим исходным предложением об объявлении войны, но соответствовало решению Совета по межведомственным связям. Однако тот факт, что оно в любом случае было равносильно объявлению войны, достаточно веско подтверждается восклицанием президента США при первом прочтении, когда у него еще не было последней части: "Это — война!”1, а также немедленным изданием генералом Маршаллом, истолковавшим документ как объявление Японией начала военных действий, военных предупреждений американским базам на Тихом океане[109] [110].

Проблема уведомления об объявлении войны, которая столь активно дебатируется в последние годы, впервые была поставлена в связи с Третьей Гаагской конвенцией 1907 года, которая содержала соответствующее положение[111]. Однако на Гаагской конференции, где была принята конвенция, американский представитель генерал Портер заявил, что, в соответствии с толкованием его правительства, данное положение конвенции не подлежит применению в тех случаях, когда война преследует цели самообороны, причем никто из делегатов других стран-участниц конференции не оспорил такую точку зрения. Поэтому, если Япония рассматривала эту войну как войну в целях самообороны, она, в соответствии с утверждением американского делегата, не должна была направлять никакого уведомления.

Существует и множество других свидетельств несоблюдения на практике различными странами указанного положения Гаагской конвенции[112]. В качестве самого недавнего примера можно привести тот факт, что "военная” нота, направленная Францией в адрес Германии в 1939 году, гласила лишь, что Франция выполнит свои обязательства по отношению к Польше, и по форме не являлась уведомлением о начале военных действий. Японский меморандум не только был составлен в соответствии с прецедентами уведомления об объявлении войны, но и не оставлял руководству страны-противника ни малейших сомнений в том, что он означает войну. Поскольку данные из американских источников, ссылки на которые приведены в предыдущей главе, ясно показывают, что Соединенные Штаты замышляли заставить Японию нанести первый удар, их поведение по отношению к ней нельзя расценить иначе, как провокацию. В моральном плане лицемерно и трусливо занимать позицию, сводящуюся к тому, что одна сторона свободна с безнаказанностью провоцировать своего противника сколько угодно, коль скоро сторона эта воздерживается от нанесения удара первой. Такая позиция не имеет оправданий не только с точки зрения восточной морали, но и с точки зрения западной этики с ее акцентом на побуждающие мотивы.

Теперь следует рассказать о дальнейшей судьбе ноты, которая представляла собой декларацию об объявлении войны. Как сказано выше, на заседании Совета по межведомственным связям было принято решение вручить ее правительству Соединенных Штатов 7 декабря в 12.30 дня по вашингтонскому времени. Однако 5 декабря заместители начальников Штабов армии и ВМФ Танабэ и Ито приехали к мне в министерство, и Ито заявил, что высшее командование считает необходимым отложить вручение документа на тридцать минут по сравнению с ранее согласованным временем, и они просят меня дать на то свое согласие. Я поинтересовался, в силу каких причин они просят перенести время, и Ито ответил, что он ошибся в расчетах, а Танабэ добавил, что армия также заинтересована в таком изменении, ибо она приступит к своим операциям после того, как начнутся действия ВМФ. Тогда я спросил, сколько времени пройдет с момента уведомления до нападения, но Ито уклонился от ответа, сославшись на необходимость сохранения секретности операции. Я продолжал упорствовать, требуя заверений в том, что даже при переносе времени вручения ноты с 12.30 на 13.00 останется достаточно времени до начала атаки. Ито заверил меня, что так оно и будет, и я, не имея возможности узнать что-либо еще, согласился удовлетворить его просьбу. Уходя, Ито сказал: "Мы хотим, чтобы Вы не передавали уведомление в посольство в Вашингтоне слишком рано”. Я ответил, что должен послать телеграмму с таким расчетом, чтобы уведомление было непременно передано Соединенным Штатам точно в назначенное время.

Заместитель начальника Штаба Ито доложил о переносе времени вручения ноты на заседании Совета по межведомственным связям 6 декабря. Никто не возражал, и перенос был одобрен. На этом заседании начальник Штаба ВМФ Нагано предложил направить нашим послам инструкцию с тем, чтобы они, учитывая исключительную важность ноты, вручили ее лично государственному секретарю. Указав, что вручение ноты назначено на воскресный день, когда у госсекретаря может быть запланирован какой-нибудь обед, и что в этом случае послы не смогут вручить ноту лично ему, я, тем не менее, пообещал направить послам соответствующую инструкцию с просьбой выполнить ее, если это окажется возможным. Такая инструкция послам была направлена.

Третья Гаагская Конвенция не предписывает соблюдения какого-либо минимума времени, которое должно пройти с момента предварительного уведомления до момента нападения. Зная, что некоторые авторитеты в сфере международного права считают достаточным уведомление даже за одну минуту до нападения, я полагал, что в современную эпоху высокоразвитых средств связи одного часа будет достаточно для полного соблюдения требований конвенции. Мне было приятно убедиться в правильности своих оценок, когда я впоследствии узнал, что, по расчетам американских властей, на оповещение тихоокеанских баз им требовалось от тридцати до сорока минут. Стоит отметить, что даже МВТДВ, несмотря на то, что обвинение уделило особое внимание проблемам, связанным с Третьей Гаагской Конвенцией, в своем решении предпочел не вдаваться в них слишком глубоко и, как кажется, признал несовершенство самой конвенции.

На МВТДВ обвинение квалифицировало содержание и время вручения нашего уведомления Соединенным Штатам как важные факторы установление виновности в "военных преступлениях”. Я же в своем рассказе намереваюсь, насколько это возможно, воздержаться от обсуждения хода процедур МВТДВ и ограничиться изложением хроники событий тех дней в канун войны. Поэтому, не вдаваясь в детали, просто упоминаю тот факт, что из-за такой позиции обвинения далеко не один обвиняемый из числа тех, кто действительно участвовал в обсуждении этого вопроса на заседании Совета по межведомственным связям, в стремлении облегчить свое положение принялся утверждать, что он не присутствовал на тех заседаниях, не видел тех документов или не имел отношения к этим вопросам. Вследствие таких заявлений в ходе судебного процесса имели место некоторые неприятные эпизоды, но я не буду останавливаться на них, ибо точный фактический анализ ситуации и убедительное опровержение доводов моих противников содержится в заключительном выступлении моего защитника.

Однако обойти вниманием другой неприятный инцидент, а именно, — задержку с вручением нашей последней ноты, нельзя. Поскольку время вручения было определено на заседании Совета по межведомственным связям, я поручил директору соответствующего бюро и начальнику Телеграфного сектора МИДа принять все меры к тому, чтобы наши послы в Вашингтоне могли бы обязательно получить уведомление для вручения его в назначенное время. Тот факт, что эти меры были действительно предприняты в соответствии с моими указаниями, становится очевидным, если мы проследим все фазы этого процесса. Последовательность событий была такова. Во второй половине дня 6 декабря министерство иностранных дел передало в посольство в Вашингтоне инструкцию, согласно которой посольство сразу же по получении длинной ноты, которая идет следом, должно провести всю необходимую подготовку технического и иного характера для того, чтобы иметь возможность вручить ее правительству США в любое время после поступления дальнейших инструкций.

Текст ноты был разделен для передачи на четырнадцать частей, и все они, за исключением четырнадцатой, которая содержала несколько последних строк ноты, были отправлены с токийского Центрального телеграфа между 6.30 и 10.20 утра 6 декабря (здесь и далее для удобства указывается вашингтонское время). Четырнадцатая часть была передана между 3.00 и 4.00 утра 7 декабря, причем, чтобы гарантировать прием, ее послали по двум маршрутам. И наконец, инструкция о вручении ноты в 13.00 пополудни 7 декабря была передана в 3.30 утра того же дня и также по двум маршрутам. Все эти телеграммы благополучно достигли Вашингтона и были приняты японским посольством. Тот факт, что у посольства было достаточно времени на дешифровку и перепечатку, был подтвержден расследованием , проведенным впоследствии министерством иностранных дел, а также многочисленными свидетельствами, представленными на МВТДВ[113]. Однако перепечатка была закончена уже после назначенного времени вручения ноты из-за халатности персонала посольства, халатности. которая проявилась в задержке дешифровки телеграмм, полученных ранним утром 7 декабря, и, несколько ранее, в неспособности организовать немедленную перепечатку частей текста, приходивших в течение вечера 6 декабря.

Послы, как им и было поручено, договорились о встрече с государственным секретарем в 13.00 пополудни. Однако, когда нота была полностью отпечатана и они прибыли в государственный департамент, было уже больше двух часов дня, и встреча с госсекретарем Хэллом состоялась лишь в 14.20, то есть час спустя после нападения на Перл-Харбор. Вина персонала посольства за такой исход сомнению не подлежит. Многолетняя подготовка кадров в МИД Японии предусматривала соблюдение постоянно действующей процедуры, согласно которой в периоды особой напряженности несколько сотрудников оставались на дежурстве всю ночь, и все телеграммы подлежали немедленной дешифровке и вручению главе миссии даже глубокой ночью. Между тем, пока наше посольство столь легкомысленно относилось к своим обязанностям, каждая часть текста нашей последней ноты перехватывалась, дешифровывалась и доставлялась американским военным властям, государственному секретарю и даже президенту США. Президент уже успел прочесть тринадцать частей ноты и заявить: "Это — война!”. Так что, японские послы не прочли 6 декабря большую часть ноты, которая, как известно, была дешифрована в посольстве поздним вечером того же дня? Или могли ли они уже после прочтения не уловить ее серьезность, не понять ее значения?

Соединенные Штаты, не теряя времени, умело обыграли задержку с вручением ноты в своей пропаганде. Выступая в Конгрессе 8 декабря, президент объявил, что армия и ВМФ Японии напали на США, что это нападение было внезапным и тщательно спланированным и что оно совершено в то время, когда еще продолжались переговоры с Японией, начатые по ее просьбе и направленные на сохранение мира на Тихом океане. Только час спустя после нападения, заявил президент, японские послы вручили государственному секретарю ответ Японии на последнее послание Соединенных Штатов, и в этом ответе, сказал он, не содержится никакой угрозы или намека на военную акцию. В своей речи президент, естественно, осудил и содержание ноты Японии в адрес США, но для этого осуждения было столько же оснований, сколько для того, чтобы называть начало военных действий со стороны Японии неожиданным. Ведь вынуждая Японию нанести первый удар и зная содержание наших перехваченных телеграмм, он предвидел все, что должно было случиться. Тем не менее, это, конечно, правда, что переговоры не были формально прекращены, когда начались военные действия, и не приходится удивляться умелому использованию президентом такого поворота событий, который, должно быть, оказался более выгодным, чем он ожидал. Крайне прискорбно, что непредвиденное осложнение с несвоевременным вручением нашей ноты нанесло такой ущерб делу Японии.

Сразу после начала войны я из американских радиопередач узнал, что США активно эксплуатируют факт нападения на них в то время, как еще шли переговоры, и поделился своими наблюдениями с Тодзё. Тот, чрезвычайно удивленный, спросил: "А может быть США намеренно задержали прохождение нашей телеграммы?" Я ответил, что не имею ни малейшего представления о причинах происшедшего и для проведения расследования придется дождаться возвращения посла Номура и его сотрудников. Я также доложил о содержании американской пропаганды императору, сообщил ему о необходимости назначить расследование, а затем поручил такое расследование заместителю министра и начальнику телеграфного сектора МИДа. В августе 1942 года, незадолго до возвращения посла Номура, в Японию прибыл советник Игути, который привез текст доклада посла для императора. Когда я спросил его о причинах задержки с вручением ноты, Игути уклонился от ответа, сказав, что он этим делом не занимался, и факты ему не известны. Я намеревался опросить и самого посла, но вскоре после его возвращения я оставил министерский пост. Мне так и не удалось поговорить с послом, если не считать светской беседы на приеме под открытым небом, который я дал в честь вернувшихся домой дипломатов. Однако впоследствии мне представилась возможность узнать об обстоятельствах дела от Курусу.

Как отмечалось выше, я не сообщал послу Германии никаких существенных сведений о японо-американских переговорах, ибо чувствовал, что это помешает их успешному завершению. Однако с получением ноты Хэлла не осталось никаких надежд на успех переговоров. Поэтому 30 ноября, получив согласие Совета по межведомственным связям, я впервые поручил японским послам в Берлине и Риме представить общую картину переговоров правительствам стран их аккредитации. Они должны были сообщить этим правительствам, что Соединенные Штаты и Великобритания заняли вызывающую позицию и укрепляют свои силы на Дальнем Востоке и что в случае войны Япония надеется на немедленное вступление в нее Германии и Италии и считает целесообразным, чтобы три страны подписали соглашение, обязывающее их не заключать сепаратный мир с противником. Так появился на свет Договор о недопустимости сепаратного мира, подписанный 11 декабря.

Следует сказать несколько слов о Таиланде. Когда война стала неизбежной, я поручил послу Цубогами обратиться к тайскому правительству с просьбой оказать содействие в продвижении японских войск и принять меры во избежание любых стычек между японскими и тайскими силами. Посол передал эту просьбу премьеру Фибуну рано утром 8 декабря, и в 10.30 утра того же дня было подписано соглашение о транзите японских сил через территорию Таиланда. 11 декабря был заключен союз между Японией и Таиландом.

Хотя решение совещания у императора предусматривало объявление войны и Нидерландам, позднее, на заседании Совета по межведомственным связям участники согласились этого не делать из-за отсутствия необходимости (к тому же считалось желательным обрести территорию Голландской Индии не тронутой военными действиями). Однако Нидерланды сами поспешили объявить войну Японии 8 декабря.

В связи с объявлением войны необходимо пояснить еще один момент — отношение к Англии. Думается, здесь уже более чем ясно было показано, что Великобритания и Соединенные Штаты были связаны союзническими узами. Они были не просто союзниками — премьер-министр Черчилль заявил, что Англия объявит войну Японии "в течение часа”, если США будут вовлечены в военные действия с ней. Имея в виду процедуру, предваряющую начало военных действий, я сражался с высшим командованием на заседаниях Совета по межведомственным связям пока оно не пошло на уступки, согласившись с необходимостью уведомления о прекращении переговоров. Однако Англия формально не являлась участником дипломатических переговоров, и поэтому прямо уведомлять ее об их прекращении было бы нецелесообразно. С другой стороны, поскольку мы неоднократно указывали Соединенным Штатам, что рассматриваем Англию в качестве участника переговоров de facto, США имели полное право немедленно уведомить ее об их крахе. При таких обстоятельствах, учитывая международные прецеденты, у Японии не было юридической необходимости объявлять войну Великобритании.

Утром 8 декабря у меня состоялись беседы с американским и британским послами. Цель этих встреч не состояла в объявлении им о состоянии войны. Официально уведомление об этом было сделано в Вашингтоне, а послам были просто переданы копии нашего заявления "для их сведения”, как сообщил им я. Состояние войны между Японией и этими двумя странами должно было наступить 8 декабря с 3.00 утра по токийскому времени, т.е. в момент вручения уведомления в Вашингтоне. Я намеревался встретиться с Грю и Крейги для того, чтобы лично выразить свою признательность за предпринятые ими усилия и вручить копии нашей последней ноты, проясняющей позицию Японии. Моему секретарю было поручено организовать беседы с ними рано утром 8 декабря. (Я также должен был встретиться с американским послом в связи с телеграммой президента императору, рассказ о которой последует ниже). Однако послы приехали довольно поздно, ибо к тому времени, когда мой секретарь пытался им дозвониться, городское полицейское управление уже отключило их телефоны.

Тем временем, еще до прибытия послов, мои подчиненные сообщили мне о том, что по радио объявлено о начале войны против США и Англии и о нападении Японии на Гавайи. Когда послы приехали, я, естественно, полагал, что они уже слышали это сообщение. Поэтому, думая, что затрагивать болезненные вопросы нет необходимости, я приветствовал их, исходя из того, что начало войны — уже известный факт. Между прочим, на МВТДВ прокуроры использовали эти беседы для обоснования обвинений против меня. Так мои дружеские чувства к послам оказались причиной серьезного недоразумения, и сейчас я думаю, что лучше бы я тогда с ними вообще не встречался.

Поскольку мои беседы с послами были отложены, я не мог присутствовать на заседании Кабинета, которое состоялось ранним утром 8 декабря, и с опозданием приехал только на заседание Аналитической комиссии Тайного Совета[114], которое началось в 7.30 утра. Я понял, что участники заседания обсуждали несколько вопросов. Разумеется, ранее я часто докладывал Тайному Совету о ходе японо-американских переговоров. Комиссия высказалась в пользу предложения об объявлении войны Соединенным Штатам и Англии, и ее рекомендации были впоследствии единодушно одобрены на официальном заседании Тайного Совета. Императорский рескрипт об объявлении войны был обнародован 8 декабря в 11.40 утра.

Остается еще рассказать о телеграмме президента Рузвельта императору. Это послание привлекло к себе особое внимание, когда на МВТДВ обвинение использовало его для шумных пропагандистских утверждений об искреннем стремлении президента Рузвельта к миру и обыграло его как документ исключительного значения. Даже сейчас еще кое-кто заявляет, что войны можно было бы избежать, приди эта телеграмма немного раньше, и при этом обычно воздают хвалу ее автору. Ввиду подобных обстоятельств вниманию читателя предлагается подробный рассказ, который поможет устранить любые недоразумения.

Впервые я увидел эту телеграмму в 12.30 дня 8 декабря, когда копию ее привез мне посол Грю. Прежде чем перейти к дальнейшему описанию, нелишне рассмотреть кое-какие обстоятельства, связанные с ее передачей. Послание было длинным. В нем вспоминалась давняя дружба между Японией и Америкой, говорилось об искренности Америки на протяжении нескольких минувших месяцев японо-американских переговоров, указывалось на крупное пополнение японских военных и военно-морских сил на юге Французского Индокитая и предлагалось, что в случае, если Япония выведет свои войска оттуда. Соединенные Штаты не только не вторгнутся в этот регион, но и смогут получить аналогичные заверения от правительств Голландской Индии, Малайи, Таиланда и Китая. Предложение о выводе войск из Индокитая (единственный конкретный пункт в послании президента) было не новым: в июле, во время продвижения Японии в Индокитай, Рузвельт выдвинул предложение о нейтрализации этой территории, на что правительство Японии ответило детальным контрпредложением от 5 августа. Поэтому в содержании телеграммы президента ничего нового не было.

Что же касается самой идеи личного послания президента императору, то, как уже отмечалось, ее выдвинули 26 ноября послы Номура и Курусу. После соответствующих консультаций в Токио их план был отвергнут, и сами они в дальнейшем о нем не упоминали. По возвращении в Японию посол Курусу в своем докладе отмечал, что в Америке было две группы (в центре одной стоял сенатор Томас, а в центре другой, религиозной — отец Джонс), которые стремились заинтересовать президента планами такого рода, но, разумеется, посольству не могли быть известны реальные факты, связанные с решением направить эту телеграмму.

Впоследствии, в ходе расследования событий в Перл-Харборе в Конгрессе, эти факты получили определенную огласку. Как выяснилось, на очередном заседании Военного кабинета министр Стимсон поначалу предложил, что Соединенным Штатам следует немедленно, без дальнейших оповещений, напасть на Японию, ибо она проигнорировала предупреждение от 17 августа. Разумеется, предложение Стимсона не получило поддержки, ибо участники встречи считали более выгодным заставить Японию первой вступить в бой. Затем президент предложил свой план направить императору письменное предостережение, но Стимсон возразил, отметив, что президенту лучше выступить с обращением к Конгрессу и народу, сообщить им об опасности и о том, что будет сделано для ее достойной встречи, если она станет реальностью.

В конце концов президент поручил Хэллу, Стимсону и Ноксу подготовить соответствующие тексты[115]. Однако послание Конгрессу так и не было направлено. Что же касается личного послания императору, то госсекретарь Хэлл 29 ноября сказал президенту, что такая телеграмма едва ли может послужить какой-либо цели, если не считать регистрации факта для будущего и может даже вызвать осложнения, о чем они говорили со Стимсоном накануне. Мнение этих высокопоставленных лиц о бесполезности послания в адрес императора подтвердил в своих показаниях для МВТДВ представитель государственного департамента господин Боллэнтайн, который заявил, что госдепартамент не связывал с таким посланием ни малейших ожиданий[116]. Вот в такой ситуации, невзирая на возражения государственного секретаря и военного министра, президент приказал государственному департаменту направить его личное послание императору, что и было сделано 6 декабря в 6 часов вечера по вашингтонскому времени.

Об этом факте мне стало известно 7 декабря, когда я получил информацию от посла Номура о появлении в американской прессе сообщения госдепартамента об отправке президентского послания. Поскольку такая телеграмма, будучи личным посланием, требовала особенно внимательного подхода, я, несмотря на воскресный день, приказал своему секретарю поддерживать тесный контакт с министерством двора, куда она предположительно могла быть адресована. Когда к вечеру ни в министерстве иностранных дел, ни в министерстве двора никаких сообщений получено не было, мы рассудили, что в Вашингтоне, по-видимому, от этого плана отказались.

Однако в 10.15 вечера моему секретарю позвонили из американского посольства и сказали, что посол получил срочную телеграмму, которая сейчас дешифруется, и хотел бы встретиться со мной, как только текст будет готов. Я ответил, что буду ждать. Наконец, в 00.30 8 декабря посол Грю приехал в мою официальную резиденцию, сообщил о получении личной телеграммы президента в адрес императора и попросил организовать аудиенцию у Его Величества. Я ответил, что в столь поздний час на подготовку аудиенции потребуется время, и поинтересовался содержанием послания. Посол передал мне копию телеграммы, повторил просьбу об аудиенции и откланялся.

Прочитав телеграмму, я счел целесообразным при докладе императору присовокупить к ней мнение правительства. Во-первых, потому, что аналогичное предложение было в июле отвергнуто третьим Кабинетом Коноэ, и, во-вторых, потому, что, хотя в данный момент времени уже почти не оставалось, президент не касался никаких иных вопросов японо-американских переговоров за исключением нейтрализации Индокитая и не предлагал никаких гарантий или уступок, которые помогли бы избежать кризиса. Прежде всего я связался с министром двора Мацудайра и спросил, сможет ли меня принять император. Он отослал меня к лорду-хранителю печати Кидо, Я позвонил Кидо, рассказал о получении президентского послания и попросил организовать для меня аудиенцию. Кидо ответил, что при наличии срочных дел государственные министры могут получать аудиенцию в любое время, даже глубокой ночью, и пообещал быть во дворце ко времени моего прибытия.

Как только был готов перевод телеграммы, я направился к премьеру, доложил ему о визите посла Грю и подробно изложил содержание послания. Тодзё лишь спросил: "А каких-нибудь уступок от них вдобавок к этому не имеется?” и добавил, что такое предложение ни к чему не приведет.

Он предложил мне сделать доклад императору, а затем мы перешли к обсуждению ответа императора президенту. При расставании я шутливо заметил: "Жаль, что приходится будить людей среди ночи”, на что он ответил: "Хорошо, что телеграмма пришла поздно. Приди она парой дней раньше, у нас было бы больше работы”. Попрощавшись с премьером, я поспешил во дворец. Кидо был уже там, и за несколько минут до аудиенции я рассказал ему о содержании президентского послания. Лорд был лаконичен: "Но это ведь без толку, так? Что думает Тодзё?” "То же самое, что и Вы”, — ответил я. Тут настало время аудиенции, и я был принят императором. Я зачитал ему полный текст телеграммы, а также разъяснил суть событий, связанных с аналогичным предложением, которое было выдвинуто президентом в июле. Затем я представил проект императорского ответа президенту, подготовленного мной по согласованию с Тодзё. Император его одобрил, и в 3.15 ночи аудиенция закончилась. Я вернулся в свою официальную резиденцию, а в 4.30 утра получил из министерства военно-морского флота телефонограмму об успешном нападении нашего ВМФ на американский флот в Перл-Харборе.

Следующим утром во время беседы с Грю я информировал его о том, что доложил императору о получении послом личного послания президента и о его содержании, и добавил, что император выражает свою признательность за это послание и поручил мне передать его ответ. Этот ответ, который я изложил устно, а затем направил в письменном виде, гласил:

"В связи с недавним вопросом президента о наращивании японских сил во Французском Индокитае, я поручил японскому правительству дать ответ. Вывод японских сил из Французского Индокитая был одним из объектов японо-американских переговоров. По этой проблеме я также поручил своему правительству изложить его мнение правительству Соединенных Штатов. Поэтому я надеюсь, что президент любезно обратится к этому ответу. Установление мира во всем Тихоокеанском регионе, а. следовательно, и во всем мире суть мое горячее желание, и до нынешнего момента я требовал от своего правительства прилагать все усилия к его реализации. Я уверен, что президент полностью в курсе этого факта".

В ходе заседаний МВТДВ я, поражаясь подробностям, до которых доходил Генеральный штаб армии, впервые узнал о том, что доставка телеграммы президента в американское посольство была задержана токийским Центральным телеграфом более, чем на десять часов по требованию офицера Генерального штаба и что таким образом задерживались все телеграммы из-за рубежа. По-видимому, в то время даже военные, вроде Тодзё, не знали о том, что Генеральный штаб предпринимает подобные меры. Что же касается процитированного выше замечания Тодзё ("Хорошо, что телеграмма пришла поздно. Приди она парой дней раньше, у нас было бы больше работы”), то на второй день суда над нами он пояснил мне, что именно он имел в виду: если бы телеграмма прибыла раньше, некоторые, несмотря на очевидность полного провала, наверняка стали бы утверждать, что следует попытаться продолжить переговоры, и тем самым создали бы ненужные осложнения. Он, по его словам, и представить себе не мог возможность достижения решения при помощи такого послания. Слишком многое должно было быть очевидным всем и каждому.

Как мы видели, президент предложил только нейтрализацию Индокитая и ни слова не сказал ни о других проблемах протекавших тогда переговоров, ни об основе дальнейших обсуждений, ни об уступках со стороны Соединенных Штатов. Нейтрализация Индокитая была бы, конечно, выгодна для США, ибо она отводила угрозу присутствия японских войск в этом регионе, но она никак не изменила бы ситуацию для Японии, которая считала, что у нее не было иной альтернативы, кроме выступления в интересах самообороны и своего существования. Поэтому высокопоставленные лица в Вашингтоне (не говоря уж о таковых в Токио) совершенно верно рассудили, что такое послание президента будет абсолютно бесполезным, и совершенно верно квалифицировали отправку телеграммы как акцию, предпринятую только ради регистрации мирного намерения.

Заседание Генерального штаба Японии

Прежде чем завершить эту главу, следует рассказать о чувствах, которые я испытал в ночь начала войны. Возвращаясь с аудиенции, глубоко тронутый самообладанием императора, проявленным им чувством братства со всем народом и вместе с тем — его непоколебимой позицией, которая ощущалась даже в том, что он принял меня буквально на грани войны, я в сопровождении придворного миновал длинные, тихие и спокойные коридоры полночного Дворца. Выйдя к стоянке экипажа у ворот Сакасита, я воздел свой взор к ярким звездам и испытал чувство священного благоговения. Проезжая в полной тишине по Дворцовой площади, беззвучно спящей столице и слыша лишь хруст гравия под колесами машины, я думал о том, что всего через несколько часов наступит рассвет одного из самых знаменательных дней в мировой истории.

Разные мысли обуревали меня. В минувшие полтора месяца я всем сердцем, всей душой трудился ради человечества и своей страны и в тот момент был убежден, что курс, который мы взяли только тогда, когда со всей определенностью стало ясным отсутствие альтернативы, будет одобрен высшим судом Неба.

В моей общественной жизни было много памятных моментов. Мне пришлось выдержать много словесных баталий: вспоминаются острые споры, которые приходилось вести с Литвиновым с зимы 1939 года до следующей весны о продлении рыболовных концессий в российских водах; горячие дебаты с милитаристами в преддверии войны, особенно с ночи 1 ноября 1941 года до предрассветных часов 2 ноября; и уже после начала войны — трехчасовые препирательства с Тодзё на заседании Кабинета 1 сентября 1942 года. Среди наиболее интересных эпизодов вспоминаются моя беседа с Гитлером на горной вилле в Бертехсгадене и тост за Новый 1940 год, поднятый в Кремле после совещания, которое длилось всю ночь. Но только дважды в жизни — один раз, когда я возвращался домой из императорского дворца при начале войны, и второй раз, когда завершалось совещание у императора 14 августа при ее окончании, — я был преисполнен уверенности в том, что, участвуя в столь знаменательном событии, исчерпал все свои силы и возможности, зная, что Небу известно сердце, преданное своей стране и всему человечеству. И даже сейчас, думая о тех временах, я не могу удержаться от слез.

Часть третья

В ПОИСКАХ МИРА

ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ, ПРИВЕДШИХ К ОКОНЧАНИЮ ТИХООКЕАНСКОЙ ВОЙНЫ

(События на Дальнем Востоке приводятся по датам восточной долготы)

1943 год

3 сентября. Капитуляция Италии

23-25 ноября. Каирская конференция

28 ноября - 1 декабря. Тегеранская конференция

1944 год

18 июля. Отставка Кабинета Тодзё

22 июля. Формирование Кабинета Койсо

20 октября. Высадка американских сил на о. Лейте

1945 год

8 января. Высадка американских сил на о. Лусон

5-11 февраля. Ялтинская конференция

19 февраля. Высадка американских сил на о. Иводзима

1 апреля. Высадка американских сил на о. Окинава

5 апреля. Уведомление со стороны СССР о непродлении Пакта о нейтралитете после апреля 1945 года. Отставка Кабинета Койсо

7 апреля. Формирование Кабинета Судзуки

7 мая. Капитуляция Германии

13 июля. Обращение Японии к СССР с просьбой о посредничестве, представленное в Москве

26 июля. Обнародование Потсдамской декларации

6 августа. Атомная бомбардировка Хиросима

9 августа. Нападение СССР на Японию

9-10 августа. Согласие совещания у императора на принятие Потсдамской декларации

14 августа. Согласие совещания у императора на принятие ответа со стороны США о сохранении национального достоинства

15 августа. Обнародование Императорского рескрипта об окончании войны. Отставка Кабинета Судзуки

ГЛАВА 1. Дипломатия военного времени

Императорский рескрипт об объявлении войны был обнародован в 11.40 утра 8 декабря 1941 года. Мне сообщили, что еще до этого часа начались бомбардировки и десантные операции наших сил в Перл-Харборе и в районе Котабару в Малайе, а затем — в Шанхае и Гонконге. Во второй половине дня я принял послов Германии и Италии и сообщил им об объявлении войны и о переговорах, касавшихся недопущения сепаратного мира, в Берлине и Риме. Я также вызвал на беседу советского посла и, разъяснив ему, какие события вынудили Японию объявить войну Соединенным Штатам и Великобритании, заявил о нашем намерении строго придерживаться своих обязательств, предусмотренных Пактом о нейтралитете, и о наших надеждах на аналогичное поведение со стороны СССР.

В первые дни войны японцы были опьянены победами. Широкое хождение получила вера в то, что годы страданий смогут быть навсегда преданы забвению. Многие из тех, кто сейчас, после войны, оказался в числе проповедников "либерализма”, в те дни лично или письменно поздравляли меня с военными успехами. Как я узнал, были и такие (в том числе и связанные с министерством иностранных дел), кто старался мне навредить, распространяя сообщения о том, что я выступал против войны. Когда такие сообщения доходили до моих ушей, я указывал, что для министра иностранных дел только естественно стремиться к сохранению мира, и я действительно делал все от меня зависящее, чтобы избежать войны. Но, с другой стороны, даже министр иностранных дел встанет и пойдет сражаться, когда под угрозой окажутся честь и само существование его страны.

После начала военных действий Совет по межведомственным связям собирался реже, чем прежде. С заключением в начале войны Договора с Германией и Италией о недопущении сепаратного мира и Договора о союзе с Таиландом важных дипломатических дел почти не оставалось, и после напряженных усилий предыдущих недель я ощущал себя каким-то безработным. В той атмосфере довольно часто в обществе и даже в самом МИДе можно было слышать, что, дескать, во время войны нет места дипломатии — мнение, явно обусловленное эйфорией непредвиденно грандиозных побед, которые создавали ощущение, что скорый мир будет, скорее, невыгоден, чем выгоден для Японии. Видя популярность подобных воззрений, я воспользовался церемониями по случаю Нового, 1942 года, и выступил перед сотрудниками министерства по указанной выше проблеме — о том, как соотносятся позиция министра иностранных дел и война, и о важности дипломатии в военное время. Я напомнил своим сотрудникам, что министерство обязано уже сейчас вести подготовку к прекращению войны, чтобы, когда представится такая возможность, она не была упущена.

В тот же день, 1 января, ко мне с новогодними поздравлениями прибыл директор Бюро по военным делам генерал Муто. Рассказав об общем ходе войны, он поделился со мной своей надеждой на что, что я буду работать в интересах скорейшего окончания войны, ибо, чем быстрее она закончится, тем лучше для Японии, и, добавил он, в этих целях необходимо заменить Тодзё на посту премьера. Уходя, он объявил, что направляется к адмиралу Окада[117] и собирается довести до его сведения те же соображения. (Вскоре стали поговаривать о том, что Тодзё, узнав о настроениях Муто, вознамерился перевести его из министерства на юг, что и произошло на самом деле). Муто действительно отвечал за деятельность милитаристов, но он был одним из тех милитаристов, кто обладал относительно неплохим политическим чутьем.

Тем временем продолжалось триумфальное шествие наших армий. 11 января наши войска высадились в Таракане (Голландская Индия), 15 февраля пал Сингапур, были захвачены нефтяные месторождения Суматры и Борнео. Не только солдаты на фронтах, но и все слои населения Японии восторгались победами и твердо верили в непобедимость Японии. Ни о чем ином, кроме как о разгроме противника, никто и не задумывался, а утверждения о ненужности дипломатии в военное время становились все более резкими. Мировая история знает много примеров того, как рост влияния военных во время войны, в конце концов, приводил к предательству дела нации, и это с особой силой проявилось в Японии, где высшее командование уже к началу войны играло главенствующую роль. Во время русско-японской войны 1904-1905 годов Япония имела в своем военном руководстве таких проницательных людей, как генералы Ояма и Кодама и адмиралы Ямамото и Того’, которые видели необходимость подготовки к скорому окончанию конфликта. Поскольку среди моих современников-военных найти столь мудрых государственных деятелей едва ли было возможно, я рекомендовал министру двора и другим, чтобы придворные круги были начеку и не допустили возникновения в Японии военного времени положения дел, угрожающего государству.

Как показывает один из многих примеров, опьянение победой с не меньшей очевидностью проявлялось и в парламенте. В феврале 1942 года, на заседании бюджетной комиссии Палаты представителей член парламента Уэхара потребовал, чтобы министр иностранных дел представил свою позицию в отношении мира. Я ответил, что прекращение войны и восстановление мира есть дело естественное и необходимое, и, следовательно, я абсолютно готов и полон решимости действовать в интересах достижения этой цели. Это вызвало протесты со стороны членов комиссии, которые усматривали цели войны в разгроме противника, считали, что от министра иностранных дел не подобает слышать о подготовке к миру, и потребовали, чтобы я взял назад свое заявление. Я отказался на том основании, что для взятия заявления назад нет никакой причины, ибо сказанное мною есть лишь аксиома. Тем не менее, даже в Кабинете сложилось мнение о правоте парламентариев. Его сторонники заявляли, что, если Япония и дальше будет двигаться теперешними темпами, она вполне сможет занять Вашингтон. Поэтому премьер предложил найти какой-то компромисс, и, в конце концов, было решено изъять мое заявление из протоколов парламента. К такой практике в те дни прибегали довольно часто.

Сразу после падения Сингапура стали циркулировать слухи о том, что Великобритания предложила мир. Аналогичные слухи распространялись в некоторых кругах и перед окончанием войны. Поскольку в них до сих пор кое-кто верит, я хочу категорически заявить, что японское правительство в то время никаких подобных предложений не получало. Доказать отрицательное положение можно только косвенно, но, на мой взгляд, полная несостоятельность таких слухов становится достаточно очевидной в силу хотя бы того факта, что на протяжении всей Тихоокеанской войны британское правительство полностью солидаризировалось с замыслами Соединенных Штатов. Невозможно поэтому поверить, что оно стало бы пытаться заключить сепаратный мир с Японией. Думается, отсутствие любых оснований для слухов о британском мирном предложении подтверждается и следующим эпизодом. Когда посол Крейги вскоре после начала войны покидал Японию, я направил своего личного секретаря передать ему мои сожаления по поводу краха японо-американских переговоров и начала войны. Я также направил ему послание с просьбой, если он сочтет это возможным, передать британскому правительству, что сейчас, когда началась война, обе стороны только выиграли бы от ее прекращения в любой момент, когда одна из сторон потеряет надежду на победу. Как мне доложили, посол ответил, что в данное время, когда война принимает неблагоприятный для Великобритании оборот, он не может передать мое предложение своему правительству, но при этом ценит такое намерение министра иностранных дел Японии. В то время я принял слова посла за вполне естественное выражение неукротимой гордыни англичанина.

Как я уже отмечал, успехи на начальной стадии войны были поистине блестящими. Обзор ситуации на заседании Совета по межведомственным связям в феврале 1942 года показал, что в дипломатической сфере дела продвигаются гладко и в соответствии с планом: Япония, Германия и Италия подписали Договор о недопущении сепаратного мира, Япония заключила Договор о союзе с Таиландом, а СССР подтвердил, что будет и впредь сохранять нейтралитет. При рассмотрении положения на фронтах высшее командование доложило, что стратегические пункты на юге были заняты на три-шесть месяцев раньше запланированного срока, чем в огромной степени ускорены дальнейшие операции. На почве столь всеобъемлющих побед стала произрастать идея посылки наших армий против Бирмы, Индии и даже Австралии. Эта идея получила поддержку некоторых государственных старейшин и бывших министров, не говоря уж об отставных генералах и адмиралах. Но еще во время изучения вопроса о целесообразности начала войны я обогатился некоторыми знаниями о принципах тылового обеспечения и особенно о наших проблемах с судоходством. В результате у меня сложилось мнение, что наша стратегия должна, по преимуществу, быть удерживающей, и поэтому возражал против направления японских войск даже в Бирму, а уж тем более — в Австралию.

Я не соглашался с военными и по другому вопросу. Они настолько высоко оценивали успех в Перл-Харборе, что при обсуждении мер ведения войны на заседании Совета по межведомственным связям, который занимался этой проблемой с февраля по март, заявляли о неспособности Соединенных Штатов перейти в наступление до второй половины 1943 года. Я напомнил военным о размерах индустриального потенциала США и предсказал, что они оправятся от удара и смогут нарастить свою мощь гораздо скорее, чем это следует из приведенных оценок. В этой связи я вновь настойчиво призвал к продолжению дипломатических усилий в целях достижения мира между Россией и Германией и решения "Китайского инцидента”, о чем будет рассказано на следующих страницах.

Главной темой на заседаниях Совета по межведомственным связям стало судоходство. До начала войны считалось, что большая часть судов, реквизированных армией и ВМФ, по завершении начальной фазы военных операций будет возвращена в гражданский сектор, где в дальнейшем их можно будет использовать для перевозок сырьевых материалов и продовольствия. Наступил март, но армия и флот не только не вернули реквизированные суда, но, напротив, шумно требовали новых. Гражданские участники Совета, и я в их числе, настаивали на выполнении начальной договоренности, поскольку в противном случае поставки продовольствия и одежды сократились бы, и даже производство военной продукции со временем оказалось бы под угрозой. Однако поскольку военные упорно стояли на своем, было решено передать этот вопрос на совместное рассмотрение министерству транспорта и командованию армии и ВМФ. Таким образом, он вышел из-под нашего контроля.

Тем временем на авансцене появился вопрос о военнопленных и проживающих в Японии иностранных гражданах. Впервые этот вопрос возник в самом начале войны, когда американское и британское правительство через Швейцарию и Аргентину, которые, соответственно, представляли их интересы, запросили японское правительство о том, будет ли Япония соблюдать Конвенцию об обращении с военнопленными, заключенную в Женеве в июле 1929 года. Япония подписала Конвенцию, но не ратифицировала ее. Получая этот запрос, я знал, что, хотя и ходили слухи о недисциплинированности японских войск в ходе "Сибирской экспедиции”, до того, и во время русско-японской войны, и во время кампании 1914 года в Циндао, гуманное обращение японских войск с военнопленными снискало восхищение всего мира. Хотя бы по этой причине Япония в ходе этой войны должна была не запятнать себя поведением, которое вызвало бы осуждение мирового сообщества. К тому же на территориях противника проживали несколько сот тысяч японцев, и в случае, если бы Япония нарушила свой долг по отношению к находящимся в ее власти гражданам враждебных государств, можно было ожидать, что пострадают и проживающие за рубежом граждане Японии. Именно ввиду этих соображений я поручил директору Договорного бюро Мацумото договориться с военным руководством о применении Женевской конвенции с необходимыми изменениями (mutatis mutandis) в целях обеспечения справедливого обращения с военнопленными и интернированными гражданами враждебных государств.

В ответ на мою просьбу заместители военного министра и министра военно-морского флота сообщили заместителю министра иностранных дел, что у армии и ВМФ нет возражений ни против применения конвенции о военнопленных mutatis mutandis, ни против надлежащего учета национальных обычаев военнопленных в связи с обеспечением их продовольствием и одеждой. Соответствующее уведомление об этом было направлено Соединенным Штатам и Великобритании. В дальнейшем, после консультаций с представителями военного командования, мы уведомили их о том, что принципы конвенции по мере возможности будут mutatis mutandis соблюдаться и в обращении с гражданскими интернированными лицами. Как мне докладывал в то время заведующий соответствующим сектором МИД, ни военное министерство, ни министерство военно-морского флота не выразили ни малейших возражений против гуманного обращения.

Однако вскоре я получил от Соединенных Штатов запрос и протест в связи с обращением с военнопленными и интернированными гражданами США на Гуаме. Я незамедлительно передал эти документы командованию ВМФ, а протест, полученный из Великобритании в связи со зверствами, якобы имевшими место в Гонконге, был аналогичным образом передан армейскому командованию. Затем я узнал, что, выступая на заседании парламента, министр иностранных дел Иден осудил японское обращение с военнопленными. Я направился к премьеру Тодзё, доложил ему об этом факте и попросил обеспечить строгое наблюдение за обращением с военнопленными.

Тодзё сразу же внял моей просьбе, и вскоре я узнал, что министр иностранных дел Иден заявил о существенном улучшении условий для военнопленных в Гонконге. Тем не менее, поскольку я рассматривал обращение с военнопленными и интернированными лицами как важную гуманитарную проблему, заслуживающую первостепенного внимания, я поручил заместителю министра Ниси взять этот вопрос под личный контроль и одновременно попросил советника Сато поддерживать тесный контакт с представителями держав, обеспечивающих интересы противника. Несмотря на принятые меры, до того, как я оставил свой пост в сентябре, пришло еще несколько протестов против неподобающего обращения с военнопленными в различных регионах.

В свете позиции армейского командования, о которой министерству иностранных дел было известно из контактов с ним, эти протесты вызвали у меня изрядное удивление, и, немедленно передавая их военным властям по мере поступления, я каждый раз настойчиво призывал их произвести быстрое расследование и представить ответы. В то время поднимался также вопрос о посещении лагерей военнопленных представителями Международного Красного Креста, и поэтому я поручил своим подчиненным договориться с военным министерством об обеспечении всех возможных условий для таких посещений. Согласно полученному тогда докладу, представители Красного Креста были удовлетворены тем, как Япония обращается с военнопленными. Во всяком случае, мне и в голову не могло придти, что до сентября, пока я оставался на своем посту, имели место какие-либо серьезные случаи зверств, и по всем протестам, которые поступали в мой адрес, министерство иностранных дел предпринимало оперативные меры. Разумеется, в министерстве ничего не знали о таких инцидентах, как "марш смерти" на полуострове Батаан, убийства спасавшихся с торпедированных судов членами экипажей подводных лодок или использование военнопленных на строительстве железной дороги в Бирме. Пока я продолжал работать, ни один протест в связи с этими инцидентами ко мне не поступал, и, естественно, я не мог даже вообразить, что такие зверства имели место.

Бомбежка Токио самолетами генерала Дулитла 18 апреля 1942 года вызвала в Японии серьезный шок, ибо вскрыла фальшь заверений военных о неприкосновенности столицы империи. Я узнал, что два самолета из эскадрильи Дулитла совершили посадку в Китае, что их экипажи были схвачены, и высшее командование намеревалось подвергнуть их суровому наказанию. Узнав об этом, я указал начальнику Штаба армии Сугияма, что в любом случае необходимо соблюсти требования международного права и что к тому же наказание, скорее, укрепит, чем подорвет боевой дух американцев. Впоследствии армейское командование уведомило соответствующий отдел министерства иностранных дел, что определит наказание для экипажей исключительно под свою ответственность, но при этом запросило мнение МИДа относительно обнародования этого случая. Я поручил своим подчиненным подготовить ответ в духе своей беседы с начальником Штаба Сугияма. Насколько мне известно, пока я оставался на посту, экипажи американских самолетов наказанию подвергнуты не были.

С началом войны защиту интересов и граждан Японии в Соединенных Штатах и Великобритании взяли на себя, соответственно, правительства Швейцарии и Испании. Однако вскоре США и Англия предложили нам провести взаимную репатриацию дипломатических и консульских работников, а также максимально возможного количества граждан, и я с радостью принял это предложение. Число проживающих в США японских граждан было очень велико, и помимо того, что репатриировать их всех было бы невозможно, многие не имели желания возвращаться в Японию. Поэтому была достигнута договоренность о репатриации не только американских и британских граждан, но и граждан других союзных держав, которые проживали в Японии, а также в Маньчжоу-го, Китае, Французском Индокитае и Таиланде, и о возвращении примерно эквивалентного количества японцев в Японию.

Претворение этого проекта в жизнь было поручено Ота Сабуро, заведующему Третьим сектором Европейско-Азиатского бюро. Задача была сложной и трудной: высшее командование, и особенно ВМФ не испытывало энтузиазма по поводу предложенного обмена, так как суда, занятые его осуществлением, должны были следовать через районы боевых действий, и кроме того, военным не хотелось отвлекать суда на эти цели, ибо спрос на них был весьма велик. Чтобы добиться выделения судов, мне часто приходилось вступать в переговоры с начальником и заместителем начальника Генерального штаба ВМФ. Император уделял этому обмену большое внимание и неоднократно требовал от меня ускорить дело. Наконец, ВМФ побудили к отзыву его последней просьбы о перенесении обмена на возможно более поздние сроки, и было принято решение в период между 25 июня и 10 августа 1942 года вернуть первую группу на "Асама-мару” и "Конте Верде", а вторую — на "Тацута-мару" и "Камакура-мару". Суда, погрузив репатриантов на борт в Иокогаме, Кобэ, Шанхае, Гонконге, Сайгоне и Сингапуре, должны были взять курс на Лоренцо Маркеш в португальской Восточной Африке, где был организован перевалочный пункт.

Некоторым гражданам вражеских стран были в свое время предъявлены обвинения в преступлениях, и дела их находились в стадии рассмотрения. Добиться их освобождения в целях репатриации было непросто. Поскольку судебно-правовые органы освобождать их не желали, мне пришлось обратиться за содействием к министру юстиции, чтобы он дал указание выпустить эти людей на свободу. Еще одно осложнение возникло из-за Соединенных Штатов, которые в последний момент стали угрожать удержанием двух японских граждан, подлежащих возвращению. Тем не менее, в августе, после всех этих волнений, мне, непосредственно перед отставкой, удалось принять в своей официальной резиденции первую группу репатриантов, в составе которой находился и посол Номура. Принять вторую группу я уже не успел. Согласно договоренности, обмены должны были продолжаться, но, насколько мне известно, после моей отставки состоялся еще только один, когда в сентябре 1943 года "Тэйа-мару" доставил группу в порт Гоа в Португальской Индии.

Я неоднократно указывал соответствующим сотрудникам министерства на необходимость следить за тем, чтобы граждане вражеских стран, и особенно их дипломатические представители, получали все необходимое, а также поддерживать связь с военными, министерством внутренних дел и другими органами с целью убедиться в осуществлении соответствующих мер. Когда я впервые узнал о жалобах, касающихся защиты, рациона и других правил обращения с сотрудниками дипломатических миссий Америки и Англии, я немедленно приказал принять необходимые меры для выправления ситуации. В итоге в течение своего первого срока на посту министра иностранных дел я больше не получал от кого бы то ни было почти никаких сообщений о жалобах аналогичного характера.

В самом начале войны правительство Маньчжоу-го выразило желание принять в ней участие. Я пытался убедить его отказаться от этой идеи. Во-первых, было бы предпочтительнее, если бы Маньчжоу-го оставалось в стороне и не осложняло отношений со своими соседями — СССР и Китаем. А во-вторых, я считал, что в интересах гуманности и скорого окончания войны целесообразно свести количество воюющих стран до минимума. Однако внешними делами Маньчжоу-го в течение многих лет руководило из Токио бюро по делам Маньчжурии, орган, находившийся под юрисдикцией военного министра. С этим бюро у меня не было никаких отношений, и поэтому я не мог помешать Маньчжоу-го стать участницей войны. Единственной внешнеполитической областью функционирования Маньчжоу-го, которая была оставлена в компетенции японского министерства иностранных дел, являлись переговоры с СССР. И здесь-то в августе 1942 года, наконец, завершилась демаркация (под эгидой Советского Союза и Японии) спорных участков границы между Маньчжоу-го и Монголией, которые обменялись соответствующими нотами. Так были решены последствия Номонханского инцидента, урегулирования которого мне, в то время послу в СССР, удалось достичь в 1939 году. Других достойных упоминания дипломатических дел в связи с Маньчжоу-го у нас не было, а отношения этого государства с СССР после начала войны оставались спокойными.

После заключения между Японией и Германией Договора о недопущении сепаратного мира у нас также не оставалось каких-либо крупных дипломатических проблем, и характер отношений в целом был удовлетворительным. Небольшая проблема все-таки существовала: те, кто поддался оптимистическому заблуждению насчет того, что первые победы Японии гарантируют ей полный триумф, казалось, стали видеть в Германии потенциального соперника и не очень-то старались снабжать ее оловом и хинином из региона Южных морей, вольфрамом из Китая и другим необходимым сырьем. В своих инструкциях нашим представителям в Нанкине и в других пунктах я указывал на необходимость следить за тем, чтобы Япония не создавала трений с союзником из-за этого необоснованного оптимизма.

Гораздо более серьезной проблемой, которая занимала мои мысли во время пребывания на посту министра, была проблема СССР и его отношения к войне. Соединенные Штаты и Великобритания оказывали СССР крупномасштабную помощь, а в мае 1942 года Англия заключила с ним договор о союзе, нацеленным на укрепление установленных годом раньше отношений взаимопомощи. С самого начала военные перспективы Германии вызывали у меня немалую тревогу, и я никак не мог отделаться от опасений, что эта война закончится для нее так же, как война 1914-1918 годов. В частности, я считал, что в текущем конфликте его участники вели дипломатическую битву за то, чтобы склонить Россию на свою сторону, и, по моим оценкам, этой битве суждено было стать дипломатическом Ватерлоо второй мировой войны. Далее, до тех пор, пока между Японией и Германией стоял СССР, а Германия воевала с ним, японо-германская взаимопомощь могла носить не более чем номинальный характер.

Пока шла война между СССР и Германией, склонить первый на сторону Японии* было бы, безусловно, трудно, но важно для победы в нашей войне. Более того, чтобы поскорее прекратить мировую войну, необходимо было начать с водворения мира на советско-германском участке. Именно в силу этих причин при обсуждении планов окончания войны (на случай, если представится такая возможность) на заседании Совета по межведомственным связям в середине ноября 1941 года я заявил, что задача Японии в дипломатической сфере состоит в содействии установлению мира между Германией и СССР. Когда советский посол Сметанин покидал Токио в январе 1942 года, я попросил его передать наркому по иностранным делам Молотову, что в мире, охваченном войной, советско-японские отношения подобны лучу солнца, который пробивается сквозь грозовые тучи, что я надеюсь увидеть, как этот луч озарит весь земной шар, и что, если в будущем у Советского правительства появится желание установить мир, Япония будет готова сделать все от нее зависящее в роли посредника.

Но мир между Россией и Германией мог наступить либо при дальнейших немецких победах и восприятия Россией идеи перемирия, либо в прямо противоположной ситуации. Поэтому, выступая в Совете, я предложил, чтобы мы побудили Гитлера заключить мир до летнего наступления 1942 года. Однако большинство военных участников заседания Совета были твердо уверены в победе Германии и на такой случай даже планировали нападение на СССР с востока, а начальник Генерального штаба армии сказал, что нам следует дать предложенный мной совет Германии, только если ее летнее наступление закончится неудачей. Японские представители в Берлине в своих рекомендациях возражали против каких бы то ни было усилий в интересах русско-германского мира, чем и воспользовались мои оппоненты на заседании Совета для того, чтобы отвергнуть мое предложение.

В этой обстановке Германия обратилась в июле к Японии с просьбой о проведении совместных операций против СССР. Это предложение было отвергнуто Японией на том основании, что мы не только не готовы, но и не способны вести войну на два фронта и что вторжение в европейскую Россию с востока — задача отнюдь не простая. Однако на мой "внешнеполитический” взгляд, причина, по которой было отвергнуто германское предложение, объяснялась тем соображением, что Японии следовало не ввязываться в войну против СССР, а, напротив, работать в интересах восстановления мира между ним и Германией, поскольку такой курс был бы наиболее перспективным средством приблизить всеобщий мир. Примерно в то же время я поручил послу Сато, который вместе со всем дипломатическим корпусом был эвакуирован из Москвы в Куйбышев, периодически наезжать в Москву и готовить почву для того, чтобы по получении соответствующих инструкций немедленно приступить к посредническим функциям. Посол Сато сообщил, что он уверен в возможности поддерживать нейтральные отношения межу Японией и СССР, но возможности осуществить посредничество между СССР и Германией у нас не имеется. Я чувствовал, что без безотлагательного налаживания российско-японских отношений поддержание их на основе нейтралитета окажется весьма затруднительным, если ход войны обернется против Японии. Поскольку японо-советские отношения были неотделимы от отношений между Россией и Германией, Япония стояла перед очевидной необходимостью сделать все возможное для установления мира между Германией и Россией. Я направил телеграмму такого содержания послу Сато, и он наконец-то со мной согласился.

Как я уже говорил, проблема мира между Советским Союзом и Германией была исключительно трудной для обеих сторон. Ее чрезвычайно важное значение для хода нашей войны становилось совершенно очевидным в свете того факта, что с самого начала войны между СССР и Германией Соединенные Штаты оказывали первому крупномасштабную помощь с целью усилить его способность к сопротивлению и что государственный секретарь США и британский министр иностранных дел, не останавливаясь ни перед чем, наносили визиты в Москву, чтобы завоевать расположение России. Поэтому Японии было крайне необходимо “подтолкнуть” Германию и, насколько это было возможно, попытаться побудить ее к заключению мира с Россией. В июле, непосредственно перед тем, как довести до сведения Германии наш отказ принять ее предложение о вступлении Японии в войну против СССР, я доложил о нашем решении императору. Император вновь повторил свое пожелание закончить войну как можно скорее и указал, что наш отказ должен быть передан правительству Германии не только через японского посла в Берлине, но также и по более надежному каналу.

Когда я был послом в Берлине, мне приходилось слышать от итальянского посла Аттолико, что Муссолини обеспокоен беззаботностью Гитлера в отношении России. Поскольку Муссолини был единственным, кто мог повлиять на Гитлера (если это вообще было возможно), я подумал теперь, что было бы очень полезно направить в Италию специального посланника и попытаться добиться ее сотрудничества в усилиях, направленных на установление мира между Германией и Россией. Я избрал для этой миссии отставного адмирала Кобаяси Сэйдзо и в августе через министра военно-морского флота Симада обратился к нему с просьбой отправиться в Европу. Однако утром 1 сентября, в день моей отставки, Симада сообщил об отказе Кобаяси от этой миссии. Итак, я покинул свой пост, не успев предпринять каких-либо мер для реализации плана достижения мира между Россией и Германией или всеобщего мира таким путем.

Китайская проблема была еще более сложной, чем европейские. Несколькими годами ранее был создан Совет развития Азии, в полномочия которого входили все вопросы политики, экономики и культуры, связанные с Китаем, после чего министерству иностранных дел была оставлена только сфера "чистой дипломатии" (странная формулировка!), защита японских граждан, проживающих на территории Китая, а также другие консульские функции. Премьер являлся президентом этого Совета (его местные отделения располагали полномочиями вести переговоры с региональными китайскими режимами), а военный министр и министр военно-морского флота, министр иностранных дел и министр финансов — вице-президентами. Масштабы влияния министра иностранных дел как вице-президента Совета развития Азии можно легко представить себе по тому факту, что сам Совет создали именно потому, что либеральная позиция министерства иностранных дел в отношении зарубежных государств была анафемой для милитаристов, и они стремились изъять китайские дела из зоны компетенции министерства и передать их органу, находящемуся у них под контролем. Но подобно тому, как японским силам, размещенным в Китае, не удавалось в должной мере поддерживать порядок и обеспечивать безопасность, так и Совет развития Азии оказался неспособным к успешному функционированию.

В частности, Совет много критиковали за захват различных материалов в Китае; поступали и сообщения о жалобах китайцев, связанных с закупкой продовольствия нашими гарнизонами. Я указывал Тодзё, который одновременно являлся и военным министром, и президентом Совета, что неспособность армии и Совета удовлетворить запросы китайцев даже в этой сфере делает для Японии невозможным успешное проведение генерального курса в отношении Китая и что необходимо предусмотреть в бюджете ассигнования для создания закупочных фондов, чтобы не вызывать враждебного отношения со стороны китайцев. Тодзё отвечал, что в Токио составляются необходимые планы, а злоупотребления допускают местные органы, которых он пообещал должным образом проинструктировать.

Положение с оккупацией Китая обстояло наиболее неудовлетворительно. Я понимал, что необходимо, по крайней мере, урегулировать "Китайский инцидент", даже невзирая на вспышку войны еще большего масштаба, и на заседании Совета по межведомственным связям в марте 1942 года предложил изучить пути такого урегулирования. Сейчас, когда Япония достигла таких военных успехов, а чунцинский режим пребывает в трудном положении, заявил я, появилась возможность урегулировать "Китайский инцидент" на разумной основе. Сторонники постоянного присутствия наших войск в Китае и сохранения прибыльных предприятий под защитой наших штыков выдвинули разные доводы в противовес моей позиции, но, в конце концов, по моему настоянию было решено выработать меры в отношении чунцинского режима. В развитие этого решения договорились о том, что следует поискать средства оказания усиленного военного давления на Чунцин и, если таковых не обнаружится, попытаться найти компромисс. В заключение было принято решение поручить высшему армейскому командованию рассмотреть все возможности, а затем продолжить обсуждение этого вопроса.

В ликованиях по поводу наших военных триумфов и в сопутствовавших им представлениях о непобедимости Японии и об отсутствии у нее причин для беспокойства был еще один тревожный аспект. Речь идет о начале в то время разработки таких долгосрочных программ, как перестройка предприятий, реформа системы образования и расходование материалов на строительство заводов, которые могли бы вступить в эксплуатацию только через десять лет. Идея состояла в том, что война против США будет долгой и Япония должна ковать свою боевую мощь на двадцать-тридцать лет вперед. Когда планы реформы системы образования и перестройки предприятий были представлены Кабинету, я высказал свои возражения, заявив, что на такие начинания можно пускаться только по окончании войны, а сейчас необходимо сконцентрировать все усилия на достижении победы, ибо в противном случае мы ее, конечно, проиграем. Однако ни премьер, ни другие министры меня не слушали.

Был созван Парламент, состоявший из депутатов, которые были избраны на "Выборах по рекомендации"’ и которые, кроме изъявления восторгов по поводу побед, ничем иным практически не занимались. Был сформирован Совет по созданию Великой Восточной Азии, который под предлогом изучения проектов, не связанных с военными и дипломатическими целями, и их рекомендаций правительству, принимал разнообразные поверхностные и своекорыстные резолюции, готовившиеся заинтересованными группировками. Премьер Тодзё предложил принять многие из этих резолюций в неизменном виде в качестве решений Кабинета, но я воспротивился на том основании, что Кабинет должен принимать решения о политике, которые с достаточной вескостью можно рассматривать как осуществимые, в то время как большинство из представленных нам проектов выглядели нереальными. Подспудная идея этих резолюций заключалась в распространении системы, олицетворяемой Советом развития Азии, на всю "Великую Восточную Азию" и создании в этих целях какой-то постоянно действующей организации. После того, как я выступил против принятия резолюций в качестве решений Кабинета, они обсуждались только для протокола. Но как раз примерно с того времени часть членов Кабинета и Совет развития Азии начали подготовку к созданию министерства по делам Великой Восточной Азии, в результате чего вскоре возникли серьезные разногласия по поводу политики, которые привели к моей отставке.

Что касается моей надежды на урегулирование "Китайского инцидента" (о чем говорилось выше), то я неоднократно призывал армейское командование представить доклад о результатах обещанного им изучения ситуации, но начальник Второго (разведывательного) Управления Генерального Штаба извинялся за задержку, утверждая, что доклад, дескать, не завершен ввиду особой сложности одного только военного аспекта урегулирования с Чунцином. В то время как решение все еще пребывало в подвешенном состоянии, бывший посол

1 Всеобщие выборы 1942 года были на деле однопартийными выборами, поскольку считалось непатриотичным голосовать за каких-либо других кандидатов, кроме "рекомендованных” новой тоталитарной “политической партией", те "Политической ассоциацией помощи трону"

в СССР Ота Тамэкити доложил мне, что в ходе поездки в Китай он получил в Нанкине от Ван Цзинвэя предложение о немедленном прекращении военных действий и о заключении всестороннего мира между Японией и Китаем. Я понимал (и сказал о том Ота), что в данный момент, когда мы воюем с Соединенными Штатами и Великобританией, в силу оперативных причин вывести немедленно все японские войска из Китая будет трудно, но реалистические методы такого вывода можно было бы проработать. Соответственно, я попытался ускорить урегулирование "Китайского инцидента”, представив полученное предложение для совместного изучения на упомянутом выше заседании Совета по межведомственным связям. Тодзё не оказывал мне особого сопротивления в этом вопросе, но так как Генеральный штаб армии противился идее вывода войск, любой план, включавший такую меру, немедленно отвергался, и возможности прорыва к решению проблемы не предвиделось. По этой причине в первый срок моего пребывания на посту министра иностранных дел никакого прогресса в решении китайской проблемы достичь не удалось. Поскольку сложившееся положение послужило питательной средой для появления более позднего плана создания министерства по делам Великой Восточной Азии, нельзя считать случайным, что при вынесении его на рассмотрение Тайного Совета политика правительства по отношению к Китаю была подвергнута критике и что император, утверждая законопроект о создании нового министерства, указал, что отношениям с Китаем следует уделять надлежащее внимание. В результате правительство решило скорректировать прежнюю политику в отношении Китая, но это произошло уже после того, как я покинул кресло министра.

Районы "Великой Восточной Азии”, не считая Китая, больших дипломатических хлопот не доставляли. Единственной сколько-нибудь важной акцией в связи с Французским Индокитаем было заключение с ним военного соглашения 9 декабря 1941 года. Однако, поскольку оно было подготовлено и подписано армейским командующим на месте, министерству иностранных дел заниматься им не пришлось. Что касается Филиппин, то Япония в январе 1942 года объявила о своей готовности предоставить им независимость. Этой мерой выполнилось унаследованное нами американское обещание о независимости Филиппин, но в то же время я поддерживал эту политическую акцию еще и по другим причинам. Я намеревался подчеркнуть отсутствие у Японии территориальных притязаний на юге, одновременно показать филиппинцам, что Япония проводит в отношении них политику, идентичную политике США, и таким образом удалить препятствия на пути дальнейших усилий, нацеленных на достижение мира между Японией и Америкой.

ГЛАВА 2. Министерство по делам Великой Восточной Азии

КАК ЯСНО СЛЕДУЕТ ИЗ ВЫШЕСКАЗАННОГО, моя восточноазиатская политика базировалась на верности принципу установления отношений согласия и добрососедства со странами Восточной Азии, причем главным элементом таких отношений я считал взаимное уважение суверенитета и экономическое сотрудничество. Япония, как передовая страна Восточной Азии, должна была оказывать помощь в развитии других стран и территорий этого региона и таким образом мирными средствами способствовать всеобщему процветанию.

Идея взаимопомощи не оставляла места никаким помыслам о контроле посредством военной силы. Эти принципы, а также намерение Японии не исключать, а вовлекать неазиатские страны в развитие Восточной Азии нашли выражение в моей речи о внешней политике, произнесенной в парламенте 21 января 1942 года, когда я разъяснил цели Японии в текущей войне. Естественно, при подготовке этого выступления мне приходилась учитывать и военную атмосферу в Японии (а это было выступление военного времени), и взгляды моих коллег-министров Кабинета. Но, разумеется, высказанные мною мысли не соответствовали ни философии военного господства, ни концепциям блоковой экономики или "Lebensraum". Моя позиция явно диссонировала с идеей "нового порядка в Восточной Азии", основанной на концепции "жизненного пространства", а стало быть, и с планами создания "Великой Восточной Азии", которые проповедовали в то время Тодзё и его сторонники.

Того Сигэнори — министр иностранных дел Японии, 1942 г.

Я обратил внимание на эти расхождения по вопросам нашей политики в Восточной Азии вскоре после вступления на пост министра, но, естественно, разрыв во мнениях становился все шире по мере того, как проповедники "нового порядка" все более и более опьянялись военными успехами. Однако сам Тодзё даже после начала войны в течение некоторого времени проявлял достаточную осторожность. Так, вскоре после того, как вспыхнула война, высшее командование предложило немедленно решить вопрос о будущем статусе южных территорий, что, на его взгляд, было необходимо для удобства военного управления ими после оккупации. Когда же я возразил, что не следует принимать столь важное решение, когда война еще в самом разгаре и ситуация подвержена изменениям, Тодзё выступил в мою поддержку, и Совет по межведомственным связям прислушался к моему мнению.

При наличии этих двух подходов к Восточной Азии мне приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы руководство нашей политикой не попало в руки тех, кто подстрекал к установлению "нового порядка". Для этого важно было сохранить управление нашими отношениями с Восточной Азией в юрисдикции министерства иностранных дел. Однако примерно в мае-июне 1942 года до меня дошли слухи о планах создания нового министерства, которое должно было заниматься регионом "Великой Восточной Азии". С течением времени этот план приобрел четкие очертания. Предусматривалось, что все наши зарубежные учреждения в этом регионе (исключались только Корея, Формоза и Сахалин) перейдут под управление и контроль нового министерства по делам Великой Восточной Азии и что все вопросы политики, экономики и культуры (т.е. все, за исключением так называемой "чистой дипломатии"), связанные с Маньчжоу-го, Китаем, Таиландом, Французским Индокитаем и другими территориями (в том числе "Квантунской арендованной территорией" и подмандатными островами Южных морей), будут переведены под его юрисдикцию. Бюро по делам Маньчжурии, Совет развития Азии и министерство по делам заморских территорий подлежали ликвидации. Говорили, что суть концепции, заложенной в основу этого плана, состояла в обращении со странами Восточной Азии, как с братьями, во всеобщей мобилизации материальной мощи Великой Восточной Азии и, таким образом, в содействии успешному ходу войны.

Узнав обо всем этом, я заявил Тодзё, что я против любого подобного плана, ибо нам необходимо мобилизовать весь наш потенциал на ведение войны и утвердиться на неприступных позициях, и что сейчас не время играть в игры и заниматься организационными манипуляциями. Далее я заявил, что план, о котором мне стало известно, не только исключает министерство иностранных дел из самых важных сфер японской дипломатии и тем самым подрывает ее целостность, но и ущемляет национальную гордость государств Восточной Азии как независимых субъектов и, следовательно, подрывает возможность поддерживать отношения сотрудничества с ними. Тодзё пообещал внимательно изучить мое мнение.

Прежде чем я узнал что-то новое о министерстве по делам Великой Восточной Азии, поступили плохие новости с фронта: как выяснилось, в июне наш флот, который хвастался своей непобедимостью, потерпел поражение у Мидуэя. Хотя в докладе высшего военно-морского командования Совету по межведомственным связям говорилось о небольших потерях, я в доверительном порядке узнал, что, помимо всего прочего, мы потеряли несколько авианосцев, надеяться на возможность замены которых едва ли приходилось. Мое и без того острое недоверие к флоту усилилось, и я стал испытывать еще более серьезные опасения за будущее войны. Последовавшая через небольшой срок высадка противника на Гвадалканале, которая показала всю энергичность контрнаступления, отнюдь не убавила мои опасения.

Затем, 29 августа шеф-секретарь Кабинета Хосино по указанию премьера явился ко мне и показал проект предложения о создании министерства по делам Великой Восточной Азии, который, как сказал Хосино, премьер намеревался принять на заседании Кабинета 1 сентября. Взглянув на этот документ и убедившись в его общем совпадении с моими представлениями о его содержании, я поинтересовался у Хосино, что означает "чистая дипломатия", которую предполагалось оставить для министерства иностранных дел. Он заявил, что это подразумевает международный протокол и формальности, связанные с заключением договоров. Я отметил, что считаю проект совершенно нецелесообразным, и попросил перенести его рассмотрение в Кабинете на 5 сентября, чтобы успеть изучить сей документ. Хосино ушел, но вскоре снова явился и сообщил, что премьер хочет принять решение безотлагательно, т.е. 1 сентября. 31 августа после официального обеда я встретился с Тодзё, изложил ему свои доводы против проекта и попросил отложить решение Кабинета, но он отказался.

Итак, проект по созданию министерства по делам Великой Восточной Азии был представлен на заседании Кабинета 1 сентября. В течение трех часов, начиная с 10.00 утра, продолжались мои препирательства (в основном с Тодзё) по его поводу, но ни к какому согласию мы так и не пришли.

Мои возражения базировались на пяти пунктах:

1. Согласно проекту, японская дипломатия должна была оказаться под юрисдикцией двух независимых министерств, одного для Восточной Азии, а другого — для всего остального мира, что сделало бы невозможным проведение единой и последовательной внешней политики.

2. Концепция “чистой дипломатии” была крайне странной, и сам факт, что она должна была остаться в ведении министерства иностранных дел, свидетельствовал о наличии в проекте серьезных правовых дефектов.

3. Если обращаться со странами Восточной Азии не так, как с другими странами, они потеряют доверие к Японии и станут испытывать подозрение в отношении ее мотивов, а их гордости будет нанесен ущерб. Таким образом, проект противоречил идее уважения независимости стран Восточной Азии.

4. Очевидно, что деятельность Совета развития Азии вызывала антипатию со стороны китайцев и оказалась попросту неудачной. Однако проект создания министерства по делам Великой Восточной Азии подразумевает не только сохранение Совета под новой вывеской, но и расширение его организационной структуры и распространение его деятельности на постоянной основе на всю территорию Восточной Азии. Поэтому провал нового министерства предрешен.

5. Перед Японией стоит насущная задача наращивания военного потенциала и создания неприступных позиций. Япония не может позволить себе тратить время на такие меры, как административная реорганизация.

Суть доводов премьера Тодзё, высказанных в ходе нашего долгого спора на этом заседании Кабинета, сводилась к тому, что к странам Восточной Азии действительно следует подходить иначе, чем к другим, ибо они — родственники Японии. Президент Планового бюро генерал Судзуки заявил, что, вопреки моим утверждениям, работу Совета развития Азии ни в коем случае нельзя рассматривать как провал. Я ответил ему, что о провале Совета говорят на каждом углу. Помимо других, в поддержку проекта выступили министр по делам заморских территорий Ино и министр военно-морского флота Симада, так что пришлось сражаться и с ними. Не сумев достичь согласия, Кабинет прервал заседание.

Во время перерыва Тодзё предложил мне подать в отставку. Я отказался, добавив, что это премьеру и сторонникам реорганизации следует пересмотреть проект, и, если в связи с ним должны последовать отставки, то сделать это надлежит им. Наиболее серьезная причина моей оппозиции созданию министерства по делам Великой Восточной Азии (на причину эту указывал первый из пяти представленных выше пунктов) была связана с опасениями, что с созданием нового министерства японскую политику в отношении стран Восточной Азии будут определять проповедники "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания" и "Нового порядка" на основе блоковой экономики, что абсолютно противоречило моим представлениям о внешней политике Японии. Однако, помимо этих узких соображений, я считал необходимым заявить свою позицию еще и для того, чтобы, если удастся, вынудить к отставке весь Кабинет Тодзё. Ведь перед страной представало зрелище правительства во главе с премьером, который, придерживаясь указанных принципов ведения войны, усердно рекламировал первые военные успехи, но был повинен в вопиющем нарушении долга при принятии срочных мер, направленных на повышение боеспособности страны. При таком премьере надеяться на полную победу в войне не приходилось.

После того, как заседание Кабинета было прервано, я вернулся в свою официальную резиденцию. Вскоре ко мне явился министр финансов Кая, который по-дружески спросил, почему бы мне не передумать. Затем с аналогичным вопросом пришли директор Бюро по военным делам генерал Сато и директор Бюро по военно-морским делам адмирал Ока, которые сообщили, что и армия, и ВМФ поддерживают создание нового министерства. На все эти уговоры я не поддался. Наконец, появился министр военно-морского флота Симада и сообщил, что его вызывали во дворец и что император желает достижения какого-нибудь компромисса, ибо в данный момент при дворе не хотят смены кабинета. Я предложил Симада компромисс. Суть его заключалась в том, чтобы отказаться от создания нового министерства, и, если уж управление экономическими делами только одной Великой Восточной Азии должен был осуществлять новый орган, создать таковой предпочтительно в виде министерского комитета. Я бы даже согласился с созданием министерства с такими ограниченными функциями, если мои коллеги по Кабинету полагали это более целесообразным. Однако контроль над внешнеполитическими вопросами, касавшимися Восточной Азии, следовало сохранить за министерством иностранных дел. Симада отправился докладывать о моем предложении Тодзё, но вскоре вернулся ни с чем: как выяснилось, премьер не согласился с моим предложением, и компромисс в какой бы то ни было форме был для него неприемлем.

Хотя к тому времени, когда заседание Кабинета было прервано, дискуссия еще не завершилась, было очевидно, что общее мнение склонялось в пользу создания нового министерства. Чувствуя невозможность предпринять что-то еще для того, чтобы заблокировать такое решение, и заключив, что мне не следует беспокоить императора дальнейшими осложнениями, я подал в отставку. Я оставил свой пост в тот самый день, 1 сентября, когда Кабинет утвердил план Тодзё. На следующий день я в его присутствии обрисовал ход событий сотрудникам министерства иностранных дел. Портфель министра иностранных дел временно перешел к Тодзё.

Кое-кто, плохо разбираясь в политике, рассматривал эти противоречия по поводу министерства по делам Великой Восточной Азии просто как проявления ревностного отношения министерства иностранных дел к границам своей юрисдикции. Это неверное суждение опровергается множеством фактов. Так, сообщение Симада о нежелании императорского двора доводить дело до смены кабинета доказывает, что вопрос касался самых основ государственной политики, ибо споры о юрисдикции не могут грозить свержением кабинетов. Среди других доказательств можно сослаться как на пожелание императора о необходимости уделять особое внимание политике в отношении Китая, выраженное в связи с обсуждением в Тайном Совете проекта создания нового министерства, так и на ход дискуссии в нем, о чем говорилось выше.

Как мне стало известно, Тодзё и его фракции моя отставка далась нелегко. Им пришлось давать о ней апологетические разъяснения на высоком уровне, и они даже заявили, что я вышел в отставку по личным причинам. Тем временем проект императорского указа о создании нового министерства был оперативно представлен Тайному Совету, и предполагалось, что после утверждения его там министерство откроет двери 1 октября. Однако моя отставка настолько взбудоражила общественное мнение, что Тайный Совет отложил даже рассмотрение этого вопроса на более позднюю дату. Некоторые хотели, чтобы я продолжал работать и таким образом мешал бы Тодзё осуществлять характерный для него авторитарный стиль руководства правительством. Но я, тем не менее, решил на время воздержаться от любой подобного рода деятельности, учитывая, что непосредственной причиной моего ухода был этот конкретный и узкий политический вопрос. Те из сотрудников министерства иностранных дел, кто резко не одобрял создание нового министерства, настойчиво уговаривали меня представить членам Тайного Совета материалы, которые усилили бы оппозицию, но я посоветовал им отказаться от идеи подобных интриг и, стремясь избежать дальнейших волнений, уехал в Каруидзава.

При всем при том правительственный план был встречен в штыки на заседании Тайного Совета, где состоялась весьма нелицеприятная дискуссия, в ходе которой некоторые члены Совета даже призвали правительство отозвать проект. Адмирал Судзуки, вице-председатель Тайного Совета и председатель его Аналитической комиссии, в частности, сказал: "Это предложение основано не на справедливости, а на голой силе”. Но позиция Тодзё была настолько бескомпромиссной, что, в конце концов, большинство участников заседания поддержало проект. Однако на официальном заседании не удалось обеспечить привычное единогласие, ибо советники Исии и Минами проголосовали против. Действия большинства членов Тайного Совета объяснялись тем, что их дальнейшее сопротивление могло бы привести к смене кабинета, а вмешательство Тайного Совета в политику считалось нежелательным. Объяснение это не выглядит слишком убедительным. Похоже, проект был одобрен весьма неохотно и одобрен по различным соображениям. Учитывая эти обстоятельства, император, санкционируя создание нового министерства, приказал уделять особое внимание политике по отношению к Китаю. После всех этих проволочек министерство по делам Великой Восточной Азии приступило к работе в ноябре.

ГЛАВА 3. Частное лицо

После выхода из Кабинета Тодзё я не занимал никаких официальных постов, если не считать места в Палате пэров, и до апреля 1945 года, когда я стал членом Кабинета Судзуки, в основном проводил время в сельской тиши Каруидзава. В этот период я несколько раз навещал свою престарелую мать на родине в Кагосима, а в конце 1944 года вновь наведался туда, чтобы оплакать ее кончину. Но так как из-за усиления воздушных налетов и нехватки продовольствия поездки становились Все более затруднительными, мне, в конце концов, пришлось делить свое время только между Токио и Каруидзава.

Став обычным частным гражданином, я, тем не менее, с неизменным интересом следил за ходом войны. Высадка американцев на Гвадалканале в августе 1942 года знаменовала собой начало их первой наступательной операции. В то время, убедившись в правоте своих частых рекомендаций о необходимости укреплять боевую мощь Японии, я вновь и вновь повторял свои аргументы Тодзё, на которые он обращал мало внимания. Высшее командование, по всей видимости, рассудило, что с вторжением на Гвадалканал можно легко покончить, но наши операции неизменно проваливались одна за другой, и 31 декабря было принято решение оставить остров. Дальнейшая хроника военных действий представляла собой сплошную череду наших отступлений. Причины их были достаточно просты. Именно из-за того, что военное командование недооценило противника, Япония в сражении у Мидуэя в июне 1942 года потеряла четыре из шести крупных авианосцев и большое число опытных летчиков. Именно из-за того, что военное командование считало само собой разумеющейся возможность заполучить достаточное количество транспортов, оно раскидало сухопутные силы по многим отдаленным островам за пределами нашей зоны притяжения, т.е. по периметру, явившемуся результатом многолетних стратегических штудий и представленному нам перед началом войны. Но противник не только в максимальной степени использовал достижения научного прогресса в сфере авиации, радиолокации, определения подводными лодками дистанции по звуковому методу и других областях, но и научно спланировал свое продвижение, медленно, но верно одерживая верх в столкновениях с нашими силами. Причину неудач с японской стороны я видел в том, что все рода наших войск, опьяненные первым успехом на Гавайях, полагались на безудержно безрассудные рывки, главную роль в которых играла просто личная храбрость.

После сентября 1942 года я не имел возможности получать официальные доклады о ходе войны или о нашей боевой мощи и не мог знать конкретных фактов во всех их подробностях, если не считать доступа к цифрам о потерях судов. Еще до начала военных действий, участвуя в работе Совета по межведомственным связям, я тщательно изучал проблему судоходства и, в конце концов, пришел к выводу, что ключом к победе в современной войне окажется, скорее, не количество мобилизованных солдат, а тоннаж транспортных судов. Именно поэтому я внимательно следил за данными о наших потерях. До сентября 1942 года эти данные, в общем-то, соответствовали изначальным оценкам военного командования, но с октября потери стали нарастать, опровергая прежние предположения об их сокращении. Этот факт вызывал у меня серьезную озабоченность, и летом 1943 года мне представился случай на каком-то приеме обратить на него внимание начальника Штаба ВМФ Нагано. Значительно позднее в Каруидзава принц Коноэ рассказал мне, что на обратном пути из Нагоя, куда он ездил осенью 1944 года на похороны Ван Цзинвэя, у него состоялся разговор с Тодзё, и, по мнению премьера, причина неудовлетворительного для Японии хода войны коренилась в прекращении поставок с юга, в надежности которых он, Тодзё, в начале войны был уверен.

Я не мог понять, почему Тодзё, имея доступ к статистике потерь судов, понесенных нами с конца 1942 года, по-прежнему, считал обеспеченным доступ к ресурсам юга. Как бы там ни было, в течение всего 1943 года боевые действия шли в основном в районах вокруг Рабаула, контрнаступление противника развивалось не слишком высокими темпами, и предполагалось, что американцам понадобятся годы для того, чтобы своими прыжками "от острова к острову" приблизиться к территории собственно Японии. Мало того, что широкая общественность, по-прежнему, испытывала оптимизм в отношении войны, но и правительство не прилагало никаких серьезных усилий для укрепления боевой мощи Японии или обновления ее международных отношений.

В европейской войне наш союзник, Германия, по всей видимости, выпустила инициативу из своих рук. Фельдмаршал Роммель сперва одержал в Африке такие победы, что он, казалось, вот-вот оккупирует Каир и выйдет к стратегически важному Суэцкому каналу, но с высадкой Эйзенхауэра в Марокко и Алжире в ноябре 1942 года перспективы дальнейших операций Роммеля стали весьма туманными. Что же касается русско-немецкой войны, то, как я отмечал ранее, японское правительство в июне 1942 года отклонило просьбу Германии о вступлении в войну против России, и примерно в то время я начал подготовку к заключению мира между воюющими сторонами. Однако за день до моей отставки германские войска пробились к Сталинграду. Они следовали стратегии Гитлера, которая состояла в том, чтобы вместо повторения провалившегося годом раньше наступления на Москву на севере взять Сталинград, продвинуться в южном направлении на Кавказ, захватить нефтяные промыслы Баку и выйти к Персидскому заливу, открыв таким образом путь к соединению с японскими силами (как сообщалось, японский военно-морской атташе в Берлине попросил немцев о таком соединении). Однако Советская армия упорно защищала Сталинград от захватчиков, и, в конце концов, 31 января 1943 года четвертьмиллионная германская армия под командованием фельдмаршала Паулюса была ликвидирована как боевая единица, что явилось предтечей общего разгрома немецких сил.

После того как в мае 1942 года на заседании Совета по межведомственным связям предложение о посредничестве с целью заключения мира между Германией и СССР было отвергнуто. я считал, что нам следует склонить Гитлера к заключению мира до того, как станет очевидным успех или провал второго наступления, а затем предложить мир и Москве. Сдавая дела новому министру иностранных дел Тодзё, я обстоятельно изложил ему эту идею, а в течение зимы 1942-1943 годов часто говорил об этом с сотрудниками МИДа. Однако ничего не было сделано. Я много говорил о том, что глупо терять наилучшую возможность изменить общее соотношение сил на войне, но, поскольку решение этой задачи требовало исключительно серьезного к себе отношения, поскольку подходить к ней как к ординарному делу было нельзя (ведь результаты во многом зависели от того, кто именно занимался этой проблемой), оставалось лишь с сожалением констатировать, что соответствующие официальные лица ничего не предпринимали и, следовательно, из этой идеи ничего не вышло. Неудача была тем более достойна сожаления и осуждения, что, как я узнал впоследствии, после сталинградского поражения, когда Гитлер был полностью деморализован и даже не хотел продолжать войну, наш военный атташе превзошел самого себя, чтобы подбодрить его. Отступление германских сил продолжалось и достигло наибольшего размаха в сентябре, когда немцы оставили Брянскую область в центральной части европейской России. Тем временем очевидным стал надвигающийся крах Италии. 10 июля американские силы высадились на Сицилии, и их вторжение на полуостров стало неминуемым. 25 июля Великий фашистский совет постановил лишить Муссолини занимаемых постов, а 3 сентября, когда силы союзников высадились в Италии, новый глава правительства маршал Бадольо сдался командующему союзными войсками.

США и Великобритания воспользовались своими военными успехами и для начала дипломатического наступления. Поползли слухи о встрече глав правительств этих двух стран и СССР. Судя по прежнему курсу действий президента Рузвельта, я ожидал, что он, естественно, заплатит любую цену за доброе расположение русских. Поэтому, считал я, Японии следует активно продвигать собственные дипломатические инициативы до того, как состоится встреча глав трех союзных держав, после которой нам уже делать было бы попросту нечего. Действительно, использовав капитуляцию Италии, президент Рузвельт в ноябре 1943 года убедил премьер-министра Черчилля сначала встретиться с Чан Кайши в Каире и принять решения, нацеленные на разгром Японии, а затем даже отправиться в Тегеран,' находящийся на задворках России, на встречу со Сталиным. Так Рузвельт обхаживал русских. В октябре 1943 года, когда Япония наконец-то предложила Москве принять специального посланника, предложение было отвергнуто. Не составляло труда понять, что в то время, в преддверии встречи трех глав государств, оно было для Москвы неприемлемо. Насколько мне известно, предложение о направлении специального посланника выдвигалось еще раз при Тодзё и затем вновь Кабинетом Койсо, но каждый раз СССР его отклонял. Как поведал мне один из наших ведущих представителей, который занимался этой проблемой, хотя все сознавали, что Японии придется дорого заплатить за урегулирование отношений с СССР, к тому времени, когда встал вопрос о конкретной величине компенсации, возможность решить его так и не представилась. Во всяком случае, настала уже весна 1945 года, но никакие переговоры с СССР не начинались.

В 1943 году дела на тихоокеанских фронтах шли плохо. После всестороннего изучения ситуации военное командование определило крайний оборонительный периметр, прорвать который противнику не должно было быть позволено. Как я слышал, эти выкладки были представлены на утверждение Совета по межведомственным связям 30 сентября 1943 года. Насколько мне было известно, этот периметр проходил от Курильских островов через внутренние южные моря, Маршалловы острова, западную часть Новой Гвинеи, Яву, Суматру и далее через Андаманские и Никобарские острова до Бирмы. Однако, узнав о неуклонном росте потерь судов после октября 1942 года, я уже тогда пришел к убеждению, что, если ситуация будет развиваться в том же духе, Японии не избежать поражения. Осенью и зимой 1943 года я внушал некоторым государственным старейшинам мысль о неминуемости поражения, избежать которого можно было бы только при помощи радикальных перемен, и о возможности избавления в этих целях от Кабинета Тодзё.

Граф Макино[118] не согласился с моими серьезными доводами, ибо, на его взгляд, никто иной не мог держать армию под контролем. Принц Коноэ полностью согласился со мной, но добавил, что сделать ничего нельзя, ибо Кидо и пальцем не шевельнет. По мнению же адмирала Окада, я был прав, но возможность исправить ситуацию у нас отсутствовала. Министр двора Мацудайра считал, что, состоя на придворной службе, он не должен вмешиваться в дела правительства. Я настойчиво призывал его осознать всю серьезность и неординарность ситуации, ибо поражение, естественно, коснулось бы и Трона, однако Мацудайра никаких действий не предпринимал.

С наступлением 1944 года дела и на востоке, и на западе пошли еще хуже. В начале апреля немцы оставили Одессу. 8 апреля силы русских вышли к границе Чехословакии, а в июне объединенные силы Америки и Англии высадились на побережье Нормандии. 20 июля в Мюнхене[119] [120] было совершено покушение на Гитлера, а к августу-сентябрю почти все Балканы вышли из-под контроля Германии. Что касается Тихоокеанского театра, то в мае 1944 года пала Голландия на Новой Гвинее, и противник взломал крайний оборонительный периметр. Столкновения на Соломоновых островах обернулись для нас крупными потерями судов и материалов, а к концу июня сражение у Марианских островов также закончилось поражением наших сил. Военное командование рассчитывало разгромить противника посредством переброски в северном направлении флота, базировавшегося в Сингапуре, и консолидации имевшихся военно-воздушных сил, но низкое качество наших вооружений привело к серьезному истощению нашей боевой мощи, и 7 июля под натиском американских сил пал Сайпан. Остров стал для американцев мощным оплотом. Используя его как базу, они активизировали свои нападения на наши морские коммуникации, перерезая линии снабжения наших аванпостов и препятствуя получению материалов с юга. Япония оказалась в чрезвычайно опасных условиях при практическом отсутствии надежд на улучшение обстановки.

Все эти события, в конце концов, заставили Кабинет Тодзё уступить, и 18 июля он в полном составе подал в отставку. Наследником его стал кабинет генерала Койсо[121].

Я надеялся, что Кабинет Койсо, учитывая непрерывную серию наших военных неудач, будет работать в интересах достижения всеобщего мира, но, судя по всему, он ничего не делал на этом направлении. Никаких определенных шагов не предпринимал Кабинет и в сфере отношений с Россией. Сознавая свое бессилие, я с грустью заключил, что поражение Японии есть всего лишь вопрос времени, и, продолжая жить в Каруидзава осенью и зимой 1944 года, изучал историю поражений, в частности, на примерах России и Германии в первой мировой войне.

Обычно моральный дух народа бывает высок на начальной стадии войны и сохраняется на высоком уровне, пока война развивается в благоприятном для данного народа направлении, но по мере того, как начинает ощущаться нехватка продовольствия, одежды и топлива, в последующие два-три года начинает нарастать недовольство. Если с этой ситуацией должным образом не справляются, она вызывает, после поражения, не только политическую, но и социальную революцию. С окончанием войны народные массы испытывают чувство освобождения, вне зависимости от победы или поражения, и на этой стадии следует ожидать лишь резкого усекновения остатков феодальных обычаев, институтов и привилегий и роста власти простого народа. Однако в случае Японии было крайне необходимым сохранить национальную систему императорской власти. Именно поэтому я считал исключительно важным достичь мира как можно скорее и желательным обеспечить такой мир, который, в общем-то, был бы аналогичен миру, заключенному Германией после первой мировой войны.

Соединенные Штаты давно проводили политику, в основе своей нацеленную на вытеснение Японии с азиатского континента. Эта политика нашла четкое отражение в ноте Хэлла. Каирская декларация недвусмысленно повторила ее. Поэтому естественно было ожидать, что в случае поражения Японии Соединенные Штаты, невзирая на последствия, будут настаивать на ее полном изгнании с континента. Но для блага восьмидесяти миллионов японцев требовалось, чтобы индустрия страны оставалась в неприкосновенности и чтобы любая система изъятия репараций отличалась от той, что была навязана Германии после первой мировой войны. При успешном решении этой задачи средства, которые раньше тратились на вооружение, в послевоенный период можно было бы переключить на общегосударственные цели, особенно на такие, как социальное обеспечение, образование и экономическое развитие, что позволило бы повысить уровень национального благосостояния. То, что Япония в будущем должна воздерживаться от войны, было ясно без слов. Следовало изменить Конституцию с тем, чтобы искоренить концепцию независимости высшего командования, а для дальнейшего сдерживания неистовства военных — культивировать идеи международного сотрудничества и мирного развития.

Таковы были мои главные выводы, к которым я пришел, изучая историю. Очевидно, что, когда страна терпит поражение в войне, внешнее давление на нее усиливается. В частности, следовало ожидать, что давление с востока и с севера будет чревато возникновением конфликтов в Японии. Однажды осенью 1944 года я в течение нескольких часов обсуждал эти проблемы с принцем Коноэ. Суть сказанного ему мною сводилась к тому, что Японии необходимо начинать все сызнова, избрав в качестве отправного пункта концепцию уважения прав человека, рожденную культурой Возрождения, концепцию уважения человеческой личности, как своей, так и окружающих. При признании этого жизненно важным, поражение создало бы возможности для мобилизации народа на самовосстановление, не попадая в зависимость от благорасположения или помощи иностранных государств, что позволит укрепить дух самостоятельности, отвергая иностранное вмешательство и в то же время пестуя моральность мирного сотрудничества с другими странами. Что беспокоило меня в этой связи, так это последние тенденции международного сообщества, не дававшие оснований для оптимизма в отношении будущей безопасности Японии в послевоенном мире, где доминировала бы свободная торговля, которую во время японо-американских переговоров предрекал госсекретарь Хэлл. Скорее, следовало ожидать, что в международных контактах все более активную роль будут играть политические, а не экономические или правовые отношения, что механизмы безопасности будут ликвидированы или подорваны политическими требованиями великой державы или группы держав или даже просто в силу обстоятельств и что идеал свободной торговли окажется несбыточным. Я считал возникновение такого положения дел неизбежным процессом, находящимся вне контроля со стороны чрезвычайно бедной природными ресурсами Японии, не говоря уж о ее поражении.

С течением войны надежды на победу Японии убывали. В октябре 1944 года волна американского наступления докатилась до острова Лейте на Филиппинах. Представители высшего командования говорили мне, что для восстановления утраченных позиций будет сделано все возможное, и я, разумеется, всем сердцем надеялся на успех. Однако защитников наших рубежей сминала превосходящая воздушная мощь противника, мы теряли множество судов, и наши операции не приносили успеха. Надежды, связанные с новым Кабинетом, гасли день ото дня. Американские силы провели стремительную серию десантов: в начале 1945 года они высадились на главном острове Филиппин Лусоне, 19 февраля — на Иводзиме и 1 апреля — на Окинаве. Наступление на собственно японскую территорию представлялось неминуемым. Кроме того, с начала 1945 года усилились воздушные налеты на Японию, которые наносили серьезный ущерб промышленности и транспорту.

Несмотря на быстрое ослабление нашей мощи, народ в целом все еще верил в победу и терпеливо сносил лишения и трудности. 10 марта, сразу по завершении очередной сессии парламента, я сел в поезд на вокзале Уэно, чтобы вернуться в Каруидзава. В то утро после массированной ночной бомбежки Токио поезд был переполнен пострадавшими с чемоданами и узлами. Многие из них, по-видимому, потерявшие мужей, жен или детей или пытавшиеся найти родных, отправлялись к родственникам в деревню. Эти люди являли собой грустное зрелище. Я слышал, как многие говорили, что, хотя у них все сгорело и они покидают Токио, не унося ничего, кроме собственной жизни, с их уст не сорвется ни слова жалобы, если Япония выиграет войну. Я не мог удержаться от слез, видя благородную стойкость этих людей и думая о том, как искренне они лелеют веру в победу, все надежды на которую уже сметены безжалостным ходом событий. В то время такие сцены приходилось наблюдать довольно часто. Увы, чистый и светлый патриотизм был бессилен перед материальной силой, и под натиском противника наши солдаты были вынуждены шаг за шагом продолжать свое горькое отступление.

В феврале 1945 года президент Рузвельт, несмотря на свое слабое здоровье, вместе с премьер-министром Черчиллем отправился в дальний путь на юг России, в Ялту, на совещание со Сталиным. Конференция длилась целую неделю, после чего эта троица приняла коммюнике с изложением их согласованной политики в отношении Германии. Как выяснилось впоследствии, они также договорились и о том, что не позже, чем через три месяца после поражения Германии СССР вступит в войну с Японией, и в награду за это ему будет возвращен Южный Сахалин, пожалованы Курильские острова и предоставлены концессии в Южной Маньчжурии.

После внезапной кончины президента Рузвельта 12 апреля его место занял вице-президент Трумэн. Положение Германии на фронте быстро ухудшалось, и 21 апреля советские войска вошли в Берлин. 30 апреля Гитлер покончил с собой в своей канцелярии, а 7 мая главнокомандующий германским флотом и назначенный преемником Гитлера Дениц отдал приказ подписать в Реймсе документ о безоговорочной капитуляции Германии Соединенным Штатам, Великобритании и СССР. Европейская война, которая длилась пять лет и восемь месяцев, закончилась.

Выше я говорил о том, что с ослаблением Японии СССР вполне мог отказаться от отношений нейтралитета. К концу 1943 года стало ясно, что русские уже приняли решение по этому вопросу, а высказывания Сталина в речи по случаю очередной годовщины Октябрьской революции в 1944 году, в которой он заклеймил как агрессора не только Германию, но и Японию, следовало воспринимать как недвусмысленное предупреждение нашей стране проявлять огромную осторожность. Никаких сомнений в этом у меня не осталось после того, как министр иностранных дел Сигэмицу[122] поручил послу Сато выяснить у советского правительства подробности Ялтинской конференции, и 26 февраля 1945 года нарком иностранных дел Молотов заявил ему, что о Японии в Ялте речи не было.

Сигэмицу Мамору

Однако, как я уже отмечал, договоренность о вступлении России в войну была достигнута именно на этой конференции. В ходе той же встречи с Сато Молотов уклонялся от ответа на вопросы о состоянии Пакта о нейтралитете, а впоследствии под предлогом большой занятости вообще отказывался принимать нашего посла.

Но вот 5 апреля он пригласил посла Сато к себе и заявил ему, что продление советско-японского Пакта о нейтралитете стало невозможным, поскольку Япония помогает Германии в войне против СССР и ведет войну с Соединенными Штатами и Великобританией, которые являются союзниками СССР. Поэтому, сказал Молотов, советское правительство не намерено продлевать этот Пакт после истечения срока его действия в апреле следующего, 1946 года.

В этот день пал Кабинет Койсо.

ГЛАВА 4. Вновь на посту министра иностранных дел

По завершении сессии парламента в марте 1945 года я покинул Токио, который в то время подвергался массированным воздушным налетам, и отправился в Каруидзава. 7 апреля губернатор префектуры Нагано сообщил мне по телефону, что адмирал Судзуки Кантаро[123] формирует новый Кабинет и хочет, чтобы я немедленно приехал в Токио. Чуть позже губернатор прибыл ко мне лично и уточнил, что адмирал Судзуки хочет назначить меня министром иностранных дел и что необходимо передать ему мой ответ. Я попросил передать, что не смогу ответить согласием до тех пор, пока сам не переговорю с адмиралом и пока мы не придем к согласию во мнениях. Я выехал в Токио поездом и вскоре после 10.30 вечера встретился с адмиралом Судзуки, который, покончив с формальностями по созданию нового Кабинета (где он временно принял портфель министра иностранных дел), находился в официальной резиденции премьера.

Я и раньше знал адмирала Судзуки, но наши отношения отнюдь не были близкими. Будучи министром иностранных дел в Кабинете Тодзё, я не имел случая общаться с ним на личной основе, но периодически мы встречались на заседаниях Тайного Совета, в котором он занимал пост вице-председателя. Когда на Тайном Совете обсуждалось предложение о создании министерства по делам Великой Восточной Азии, послужившее непосредственной причиной моей отставки, адмирал Судзуки, как он мне тогда говорил, выразил согласие с моей позицией и резко выступил против плана Тодзё.

Теперь адмирал сообщил мне, что, хотя он моряк и не слишком подходит для политического поста, на него, невзирая на возраст (ему то время уже исполнилось семьдесят семь лет), возложено тяжкое бремя премьера, и обстоятельства не позволяют ему уклониться от этого. Не имея опыта в дипломатии (как, впрочем, и в других сферах политики), он хотел, чтобы я без колебаний, как он выразился, занял в его Кабинете пост министра иностранных дел. В ответ на это предложение я, прежде всего, заметил, что он, как я полагаю, принял пост премьера, преисполнившись твердой решимостью, ибо управлять делами страны теперь, когда наши военные усилия сведены до минимума, отнюдь не просто. Далее я сказал, что, приложив в свое время огромные усилия к тому, чтобы избежать этой войны, я должен быть благодарен за возможность попытаться как можно скорее положить ей конец, но, поскольку и к руководству войной, и к ее прекращению следует подходить с учетом меняющихся условий, мне, прежде чем ответить, буду ли я работать под его началом, хотелось бы знать его мнение о военных перспективах. Адмирал Судзуки ответил: "Думаю, мы все-таки можем продолжать войну еще два-три года". На это я ответил, что, поскольку решения в современной войне зависят преимущественно от потребления материалов и возможности наращивать производство, я убежден, что продолжать войну будет чрезвычайно трудно и что Япония не сможет вести ее и еще один год. Поэтому я отклонил предложение принять портфель министра иностранных дел, добавив, что, даже если бы я и чувствовал себя способным взять на себя столь большую ответственность, как руководство нашей дипломатией, при наличии столь разных взглядов на перспективы войны мы с премьером просто не сумели бы сработаться. Беседа продолжалась еще некоторое время, но поскольку час был поздний и премьер выглядел усталым, я, попросив его еще раз обдумать свою позицию, откланялся.

На следующий день, 8 апреля, я посетил адмирала Окада, с которым мы время от времени обсуждали проблему прекращения войны и который, как я предполагал, должен был играть значительную роль в формировании Кабинета Судзуки. Я подробно рассказал ему о своем разговоре с адмиралом Судзуки прошедшей ночью, и он стал горячо убеждать меня войти в Кабинет. "Нам не следует исходить из того, — сказал он, — что политика адмирала Судзуки в отношении войны жестко определена, и Вы должны войти в его Кабинет и помочь сформулировать ее. Кроме того, Кабинет Судзуки, если Вы в него не войдете, окажется в очень трудном положении”. На обратном пути я заглянул еще к двум ветеранам, под чьим руководством начинал когда-то дипломатическую карьеру — к министру двора Мацудайра и бывшему премьеру Хирота и обсудил с ними возникшую проблему. И тот, и другой настойчиво советовали мне принять портфель министра иностранных дел и найти выход из тупика.

С целью побудить меня к принятию должности давление стали оказывать и из других источников. В тот же день ко мне приехал шеф-секретарь Кабинета Сакомидзу. Пытаясь убедить меня принять предложение, он, ссылаясь на мой разговор с премьером Судзуки, сказал, что тот не мог говорить о скором мире, ибо подобные слова из уст премьера в данных обстоятельствах могли бы иметь нежелательные последствия. Однако, по мнению Сакомидзу, мне следовало бы догадаться об истинных намерениях премьера и занять предложенный пост. Его доводы звучали не слишком убедительно. Казалось, что, если премьер разделяет мое мнение, то нет причин, мешающих ему доверительно сказать мне об этом в беседе с глазу на глаз. Если же он настолько мне не доверяет, то нам едва ли удастся обеспечить сотрудничество, которое потребуется в предстоящие критические дни.

На следующий день ко мне со своими убеждающими доводами явился шеф-секретарь лорда-хранителя печати Кидо маркиз Мацудайра. "Я не думаю, что взгляды премьера Судзуки на войну неизменны, — настаивал он, — и Вы, войдя в Кабинет, должны будете их корректировать. Во всяком случае, думаю, Вы можете не слишком беспокоиться, ибо император сам думает о прекращении войны”. Вечером того же дня он позвонил мне и сообщил, что доложил о нашем разговоре лорду-хранителю печати и что Кидо тоже считает мое согласие жизненно необходимым. Потом ко мне снова приехал Сакомидзу и попросил, по крайней мере, встретиться с премьером еще раз, что я и сделал, посетив его в официальной резиденции. На этот раз в ходе нашей беседы премьер откровенно сказал: "Что касается перспектив войны, то Ваше мнение представляется мне вполне удовлетворительным, а что до дипломатических вопросов, то Вам будет предоставлена полная свобода действий”. Затем я обсудил с ним ряд деталей о кадрах министерства иностранных дел и некоторые другие моменты, и он одобрил мои соображения. Обнаружив единство мнений, я сказал премьеру, что приму назначение.

К тому времени, когда я во второй раз стал министром иностранных дел, противник уже захватил Филиппины и Иводзима и высадил десанты на Окинава, где продолжались тяжелые бои. Кабинет Судзуки стоял перед лицом первоочередной проблемы увеличения производства боеприпасов, и на своих ежедневных заседаниях Кабинет или группы министров детально рассматривали как ее, так и имевшие к ней отношение проблемы снабжения продовольствием, транспорта, государственных финансов и социального обеспечения. Между тем положение на Окинава становилось все хуже и хуже. Воздушные налеты на территорию собственно Японии участились. Судоходство почти сошло на нет и каждый новый доклад того или иного министра со всей определенностью указывал на приближение катастрофы. С каждым днем связь с континентом становилась все более трудной, и полное прекращение поставок оттуда материалов казалось всего-навсего вопросом времени, причем времени недолгого. Каждый день в обращение вводились дополнительные денежные средства, и инфляция достигла такого уровня, что нельзя было далее игнорировать ее. Я высоко оценивал серьезность, с которой соответствующие министры (особенно отвечавшие за вопросы экономики), боролись с этими трудностями, но средств повернуть течение вспять не было ни у кого, а с ростом масштабов разрушений от воздушных налетов и общим параличом производства продолжение войны становилось явно невозможным.

Кабинет Судзуки

Моим первым заданием в Кабинете Судзуки было проведение в апреле 1945 года совещания послов стран Великой Восточной Азии. Хотя в сентябре 1942 года я оставил пост министра иностранных дел именно потому, что Кабинет Тодзё настоял на создании министерства по делам Великой Восточной Азии, я, войдя в Кабинет Судзуки, согласился одновременно возглавить и это министерство, намереваясь добиться его ликвидации, как только будут решены срочные вопросы. Уже к апрелю 1945 года министерству по делам Великой Восточной Азии делать было практически нечего. Его юрисдикция над оккупированными территориями выражалась не в руководстве административными делами, а просто в подготовке чиновников для отправки туда на работу.

В Бирме, так же, как и на Филиппинах, которым несколькими месяцами раньше была предоставлена независимость, полевые командиры осуществляли не только военный контроль, но и административное руководство, которое было неотделимо от ведения войны. Поэтому, хотя наши послы в этих странах и осуществляли дипломатическую деятельность по указаниям министра по делам Великой Восточной Азии, там существовала и параллельная юрисдикция, исходившая от местных командиров. С теми же ограничениями сталкивался и посол во Французском Индокитае: административное устройство там было несколько иным, но посол также не мог делать ничего, что не совпадало с мнением командующего оккупационными силами. При такой ситуации было трудно понять, почему Тодзё и его сторонники подняли такую шумиху вокруг создания нового министерства. Помимо этого, ход войны делал невозможным пребывание наших послов в некоторых странах. Например, в Бирме часть оккупированной территории была отбита противником, и послу пришлось эвакуироваться из Рангуна вглубь страны, где не было почти никакой связи с Токио. Филиппины также оказались в руках противника, и наш посол был вынужден вернуться на родину.

Как отмечалось выше, после решения срочных вопросов я намеревался ликвидировать министерство по делам Великой Восточной Азии. Совещание представителей стран Великой Восточной Азии было запланировано еще до моего вступления в должность. В ноябре 1943 года, при правлении Кабинета Тодзё, в Токио состоялось первое совещание представителей стран Великой Восточной Азии, на котором было объявлено о создании "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания”. Однако в некоторых кругах все еще сохранялось непонимание военных целей Японии, и эти недоразумения требовалось элиминировать. Кроме того, было необходимо предпринять контрмеры в ответ на план противостоящих нам союзников провести конференцию в Сан-Франциско и развернуть широкую пропаганду своих целей в этой войне. В силу этих причин и была запланирована вторая конференция представителей стран Великой Восточной Азии. Однако поскольку представители многих стран уже не могли добраться до Японии, было решено изменить планы и ограничиться проведением совещания послов, аккредитованных в Токио.

Совещание состоялось, после предварительных консультаций с соответствующими странами, 23 апреля 1945 года. По особому поручению своих правительств в его работе приняли участие находившиеся в Токио послы Маньчжоу-го, Китая, Бирмы, Таиланда и Филиппин. Участники вновь заверили друг друга в искреннем стремлении к сотрудничеству и приняли следующую официальную резолюцию:

"1. Основы нового международного порядка, который должен быть установлен, следует искать в идее сосуществования и совместного процветания Воплощая принципы политического равенства, экономической взаимности и уважения к культуре каждого народа, она нацелена на уничтожение всех форм дискриминации, основанной на расовых предрассудках и подобных им антагонизмах, а также на обеспечение взаимной дружбы и сотрудничества.

2. Всем странам, независимо от их государственного могущества, должно быть гарантировано политическое равенство, и всем странам должны быть предоставлены равные возможности для процветания и развития. Формы государственного устройства каждой страны должны определяться в соответствии с ее собственной волей без какого бы то ни было вмешательства со стороны других стран.

3. Народы, пребывающие в рамках колониального статуса, должны получить независимость и занять достойное место, что проложит путь к развитию гуманной цивилизации.

4 Исключительный контроль какой-либо одной страны над ресурсами, торговлей и международными коммуникациями должен быть ликвидирован с тем, чтобы обеспечить взаимное сотрудничество стран и таким образом выправить экономические диспропорции в мире, а также способствовать распространению экономического процветания в соответствии с самобытностью и предприимчивостью каждого народа.

5. Все страны должны уважать культурные традиции друг друга, а дружба между народами и процветание человечества будут прогрессировать посредством общения культур.

6. Вооружения, которые смогут создать угрозу другим странам, должны быть запрещены в соответствии с принципами отказа от угроз и нападения. Следует также ликвидировать препятствия, стоящие на пути международной торговли в целях предотвращения любого экономического угнетения или любой экономической угрозы, не говоря уж об угнетении или угрозе силой.

7. Что касается организаций, гарантирующих безопасность, то следует избегать произвольных решений со стороны крупных держав и единообразных схем для всего мира. Надо установить такой порядок, в рамках которого, наряду с приемлемой общемировой системой, существовала бы структура региональной безопасности, соответствующая реальному положению дел, и в то же время необходимо искать пути к реформированию международного порядка мирными средствами в соответствии с постоянными изменениями мира во всех областях”

Эта резолюция, составленная на основе моего предложения, была принята всеми участниками как выражение руководящих принципов мирового порядка. В то же время она представляла мое понимание военных целей Японии.

Что же касается перспектив Германии, то из нашего посольства в Берлине постоянно поступали доклады о нерушимости Западного вала и о высоком моральном духе германских войск, но было очевидно, что Германия вот-вот рухнет под натиском союзников с востока и запада, который явился дополнением к интенсификации воздушного наступления. К концу апреля нацистский режим пал, и ничего удивительного в этом не было. В начале мая Дениц был вынужден объявить о безоговорочной капитуляции Германии. Получив от германского посла в Токио Штамера разъяснение обстоятельств капитуляции его страны, я указал ему, что эта капитуляция является нарушением договорных обязательств Германии. К тому времени я уже решил аннулировать все существующие договора с Германией, в том числе и Антикоминтерновский пакт, и после беседы с послом стал предпринимать необходимые для этого меры.

Разумеется, после краха Германии американцы и англичане наверняка собирались сконцентрировать всю свою наступательную мощь против Японии. Помимо этого, возросла вероятность и российской переориентации мощи в восточном направлении. Перед нами, соответственно, стояла задача провести всесторонний обзор международных отношений. В войне, которую вела Япония, у нас не осталось никаких надежд: поражение на Окинава стало теперь неоспоримым фактом, и повернуть ситуацию вспять было невозможно. Поэтому я воспользовался поражением Германии, чтобы попытаться достичь соглашения о заключении мира до того, как наш военный потенциал полностью истощится (о результатах моих усилий будет подробно рассказано в следующей главе). Еще до капитуляции Германии, во второй половине апреля, когда ее военное положение резко изменилось к худшему, я представил свои соображения императору, подчеркнув при этом, что, поскольку наш союзник терпит фиаско, а воздушные налеты на нашу страну неуклонно усиливаются, нам следует прекратить войну. Император ответил, что его желание состоит в том. чтобы это было сделано как можно скорее.

При Кабинете Койсо Совет по межведомственным связям претерпел небольшую реорганизацию и к моменту моего вступления в должность министра иностранных дел превратился в Высший Совет по руководству войной, который осуществлял необходимую координацию между высшим командованием и правительством. Как отмечалось выше, в дни пребывания у власти Кабинета Тодзё все важные решения, принятые в Совете по межведомственным связям, от имени Кабинета докладывал императору только премьер, в результате чего у меня в то время складывалось впечатление, что император получает неполную или не вполне точную информацию. По этой причине, а также в соответствии с пожеланием премьера и лорда-хранителя печати, во второй срок пребывания на посту министра иностранных дел я непосредственно представлял императору самые доскональнейшие и исчерпывающие доклады по вопросам, относящимся к моей компетенции.

Прежде чем перейти к описанию своей борьбы за прекращение войны, следует рассказать об одном инциденте, который произошел вскоре после моего вступления в должность министра. 11 апреля, через два дня после того, как я приступил к работе, ко мне приехал бывший министр-посланник в Финляндии Сакая Тадаси и сообщил о следующих фактах. Давний знакомый Сакая, министр-посланник Швеции Багге, которому предстояло выехать из Японии на родину на следующий день, еще в конце марта сказал ему, что, хотя союзные державы публично потребовали от Японии безоговорочной капитуляции, они, на его взгляд, не придают большого значения проблеме сохранения системы императорской власти, т.е. проблеме, которая для Японии, по всей видимости, имела огромное значение. Багге сказал, что, по его мнению, не будет большого вреда, если Швеция прозондирует намерения Соединенных Штатов на этот счет, но ему хотелось бы знать точку зрения занимавшего в то время пост министра иностранных дел Сигэмицу. Как доложил мне Сакая, он в конфиденциальном порядке передал Сигэмицу слова Багге, и впоследствии состоялась встреча, в ходе которой, как узнал от них Сакая, Сигэмицу сказал шведскому министру-посланнику, что он будет признателен, если шведское правительство по своей собственной инициативе выяснит взгляды США на условия мира. Сакая попросил меня высказать свое отношение ко всему этому.

Это была действительно новость для меня: ни от своего предшественника Сигэмицу, ни от кого-либо еще я ничего подобного не слышал и был весьма заинтересован этим сообщением. По-моему, для Японии было бы очень удобно, если шведское правительство установило бы намерения США, тем более, что я испытывал горячее стремление покончить с войной как можно скорее, а предложенный ход казался весьма многообещающим. Поэтому я попросил Сакая передать шведскому министру-посланнику, что хотел бы, если возможно, встретиться с ним до его отъезда. Как сообщил мне впоследствии Сакая, когда он посетил Багге и сообщил о совпадении мнений нынешнего и бывшего министров иностранных дел, тот был чрезвычайно доволен и пообещал по возвращении на родину немедленно приступить к реализации этого плана. Относительно нашей встречи, Багге, по словам Сакая, сказал, что он не может отложить отъезд, ибо в сложившихся обстоятельствах при отказе от места в самолете, вылет которого назначен на следующий день, неизвестно, когда можно будет заказать билет на следующий рейс. Однако, добавил Багге, если его рейс будет отложен, он непременно нанесет мне визит. Как выяснилось, самолет вылетел следующим утром, и поговорить с министром-посланником мне так и не удалось.

Следующее сообщение в связи с этим планом поступило где-то в конце мая, когда наш министр-посланник в Швеции Окамото прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что он встречался с министром-посланником Багге, и тот спросил, заинтересовано ли японское правительство в том, чтобы обратиться к правительству Швеции с просьбой о выяснении намерений Соединенных Штатов. Если по версии, изложенной Сакая, инициатива должна была исходить от шведского правительства, то из телеграммы Окамото, следовало, что нам следует обратиться к шведскому правительству с просьбой о такой акции. По ряду причин подобная процедура была для нас неприемлемой. Прежде, чем Япония смогла бы обратиться к правительству Швеции с подобной просьбой, необходимо было провести соответствующую подготовительную работу внутри страны. Более того, было вполне вероятно, что в ответ на любой официальный запрос Соединенные Штаты просто повторили бы свое требование о безоговорочной капитуляции. Кстати сказать, через графа Бернадотта в Стокгольме нам уже были известны слухи о том, что в связи с недавней капитуляцией Германии предложение о безоговорочной капитуляции может последовать и в адрес Японии. В то время я, воспользовавшись пожеланиями военных и других кругов об обращении к СССР в интересах подготовки к установлению мира, прилагал колоссальные усилия на этом направлении. В силу всех этих причин предложение Швеции, в том виде, как его представили на этот раз, приходилось отклонить, и я направил Окамото инструкцию с указанием воздержаться от каких-либо действий в связи с инициативой Багге.

5 апреля, в последний день пребывания у власти Кабинета Койсо, СССР уведомил нас о невозможности продления советско-японского Пакта о нейтралитете. Срок действия этого пакта истекал годом спустя, и в ответ на предыдущий запрос, сделанный министром иностранных дел Сигэмицу через посла Сато в феврале 1945 года, мы получили заверения в том, что на Ялтинской конференции никаких консультаций по поводу Японии между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем не проводилось. Однако, поскольку Сталин в ноябре 1944 года назвал Японию агрессором и, особенно, поскольку в заявлении об отказе СССР от продления Пакта о нейтралитете в качестве причины был выдвинут тот факт, что Япония помогает противнику СССР — Германии и сражается с союзниками СССР — Америкой и Англией, избавиться от подозрений в отношении Советов не представлялось возможным.

Но я чувствовал себя обязанным сделать все от меня зависящее в сфере отношений с СССР. Начал я с того, что на первом приеме, который я давал для дипломатического корпуса вскоре после вступления в должность министра иностранных дел, я заявил советскому послу о нерушимости обязательств СССР по Пакту о нейтралитете. Кроме того, я поручил послу в Москве Сато добиться от Советского правительства заверений, касающихся намерений СССР. Посол Сато доложил, что 27 апреля нарком иностранных дел Молотов заверил его, что позиция СССР в связи с сохранением нейтралитета остается неизменной. Тем не менее, начиная еще с последних чисел марта, наблюдались все более крупные переброски советских сил на восток. Вскоре после того, как я приступил к обязанностям министра, ко мне приехал заместитель начальника Генерального штаба армии генерал Кавабэ с подчиненными и, представив детали концентрации сил Красной Армии в Сибири, попросил сделать все возможное для того, чтобы предотвратить участие России в войне. Аналогичные просьбы поступили от заместителя начальника Генерального штаба ВМФ адмирала Одзава и начальника Генерального штаба армии генерала Умэдзу[124]. К тому же мне стало известно о критике в адрес посла Сато, но рассматривать вопрос о его замене я не мог, во-первых, потому, что найти лучшего кандидата на эту должность было довольно трудно, а, во-вторых, потому, что оставлять этот пост вакантным даже на месяц в столь критический момент нам было крайне невыгодно.

Дважды, осенью 1942 года и летом 1943 года, у нас была возможность выступить в роли посредника между Россией и Германией, но возможность эта была давно упущена. Последующие попытки улучшить отношения между Японией и СССР, как я уже говорил, оказались безрезультатными из-за бесконечных колебаний правительства по поводу решения о том, какую компенсацию следует предложить русским, а американцы тем временем усердно их обхаживали, и в Тегеране и Ялте состоялись встречи трех глав государств — наших противников. Время, когда мы могли бы прибегнуть к каким-либо остроумным приемам с целью склонить СССР на свою сторону, явно прошло. Но ведь полное и окончательное присоединение СССР к нашим противникам было бы для Японии фатальным. Нам было крайне необходимо помешать вступлению Советского Союза в войну против Японии. Более того, поскольку дальнейшее продолжение войны стало для Японии столь тягостным, к проблеме России следовало подходить уже не просто с точки зрения сохранения ею статуса невоюющей стороны, а с точки зрения прекращения войны. Я намеревался идти вперед к скорейшему заключению мира и был преисполнен решимости воспользоваться в этих целях пожеланиями военных. Многие из них, не понимая, что наши возможности предпринять позитивные меры в отношении СССР утрачены, требовали, чтобы мы обратились к нему за помощью в нашем противодействии США и Великобритании. Например, представители командования наших ВМФ выразили желание закупить у Советского Союза нефть и самолеты и в обмен были готовы отдать несколько крейсеров. Я отклонил это предложение и убедил их в том, что снабжение Японии военным снаряжением означало бы для русских нарушение нейтралитета, и пойти на это СССР смог бы только в том случае, если бы принял решение воевать на стороне Японии, а международный климат того времени начисто исключал такую возможность.

Победой над Германией СССР в немалой степени был обязан поддержанию Японией нейтральных отношений с ним, что высвобождало ему руки на востоке. Несмотря на это, позиция Японии и особенно японской армии в течение многих лет вызывала у русских сильнейшие подозрения и обусловила их твердую решимость нейтрализовать нашу страну. Поэтому Япония не только не могла питать реальных надежд на проявление какой-либо благосклонности со стороны СССР, но должна была понимать, что, когда истощение ее национального потенциала в ходе войны станет очевидным, он вместо переговоров с нею, вероятно, окончательно солидаризуется с Соединенными Штатами и Англией с целью принять участие в дележе плодов победы. В тот момент, когда СССР был связан тесными узами с Америкой и Англией, нам уже было слишком поздно строить какие-либо планы в попытке побудить его действовать в наших интересах. Даже наши усилия, направленные на то, чтобы убедить СССР придерживаться нейтралитета, могли быть вознаграждены только в том случае, если бы они прилагались в то время, когда Япония еще сохраняла какие-то резервы могущества, и если бы она была готова предложить щедрый quid pro quo за любые виды содействия. В тот момент важно было обеспечить достижение единого мнения по названным аспектам данной проблемы в самой Японии.

ГЛАВА 5. Курс на прекращение войны

С самого начала войны меня не покидали мысли о поисках путей ее прекращения, и, пожалуй, только поэтому я согласился занять пост министра иностранных дел в кабинете Судзуки. Согласно предложениям командования армии и военно-морского флота мои действия должны были быть нацелены на предотвращение вступления в войну России, и я рассматривал эти предложения как ниспосланную Богом возможность вывести Японию именно на тот путь, который мне представлялся необходимым — на путь мира.

Поскольку выработка основ военной политики входила в функцию Высшего совета по руководству войной, я счел наиболее целесообразным действовать через эту организацию. Однако опыт участия в работе его предшественника — Совета по межведомственным связям — позволил мне осознать, что официальные встречи, на которых, помимо членов, присутствовали и секретари, не очень-то позволяли первым высказываться открыто и без обиняков. Более того, такие встречи всегда имели тенденцию обретать чрезмерно формальный характер, где, как от них и ожидалось, одобрялись наиболее воинственные мнения и делались жесткие заявления. На мой взгляд, избежать этого пустоговорения можно было только при проведении менее формальных совещаний с участием исключительно членов Совета, что способствовало бы откровенному обмену мнениями. Свое предложение я высказал генералу Умэдзу, когда он во второй раз обратился ко мне с просьбой обсудить вопрос о предотвращении вступления СССР в войну.

Генерал Анами Корэтика как в присутствии императора.

Генерал солидаризировался со мной, и мы договорились, что он заручится поддержкой военного министра Анами^1, а я представлю свои соображения премьеру и министру военно-морского флота Ёнаи[125] [126]. Все они согласились с моим предложением, в результате чего примерно с 10 мая мы стали проводить "совещания членов Совета" с участием только премьера, военного министра и министра военно-морского флота, начальников штабов армии и флота и министра иностранных дел.

В пору правления кабинета Судзуки заседания Высшего совета как таковые проводились крайне редко и не иначе Совещания же членов Совета стали частыми, и именно на них рассматривались все важные вопросы, связанные с прекращением войны. Следует воздать должное этим совещаниям, ибо там, невзирая на непримиримые расхождения во мнениях, до самого конца царила гармония, которая обеспечивала успешное обсуждение таких вопросов. Когда в ходе дискуссий мы примерно в середине мая подошли к изучению необходимости работать в интересах достижения мира, один из военных участников предложил засекретить их, поскольку имелись опасения, что разглашение существа нашего обмена мнениями может серьезно подорвать моральный дух вооруженных сил. Это предложение было единогласно принято, ввиду чего даже заместители министров и заместители начальников штабов, не говоря уж о других подчиненных, не подлежали введению в курс дела. Даже в МИДе полная секретность в отношении дискуссий сохранялась в течение всего июня - ни один человек не был информирован.

В общем план удался — содержание наших дискуссий, долгое время неведомое никому, кроме членов Совета, вышло за пределы этого круга только в середине июля, когда встал вопрос (об этом будет сказано ниже) о направлении принца Коноэ в качестве специального посланника. Подобная секретность была жизненно необходима, ибо, стань содержание наших встреч известным на менее высоком уровне, кто-либо из офицеров организовал бы оппозицию фанатиков, что могло бы серьезно затруднить или сорвать усилия, направленные на достижение мира. К тому же, и это главное, откровенность высказываний на наших встречах обеспечила психологическую подготовленность членов Совета, в том числе военных, к прекращению войны. Без такого единства настроений вполне могло бы получиться так, что военное руководство в ходе серьезных волнений непосредственно перед капитуляцией и при подстрекательстве со стороны подчиненных вышло бы из-под контроля. Окончательное решение о прекращении войны вынес император. Но, несомненно, что психологическая подготовленность военного руководства существенно облегчила его принятие. Непосредственно перед своей отставкой премьер Судзуки высоко оценил роль совещаний членов Совета в достижении мира.

На совещаниях, проходивших с И по 14 мая, обсуждалась проблема России. Как уже отмечалось выше, если армия видела задачу в том, чтобы удержать СССР от вступления в войну, то руководство ВМФ шло еще дальше: оно выразило пожелание склонить Москву к занятию дружественной позиции, что позволило бы Японии закупать у СССР нефть и другие товары. Я утверждал, что у нас уже нет никаких шансов на использование СССР в военном или экономическом отношении и что Япония упустила время, когда можно было бы получить из СССР сколько-нибудь значительные поставки вооружений или убедить его играть роль друга Японии. Если бы Япония действительно стремилась склонить Советский Союз к действиям в наших интересах, то усилия на этом направлении следовало предпринимать (как я в свое время указывал членам правительства) до конференций руководителей США, Великобритании и СССР. Японии следовало понять, что после этих конференций ей уже не удастся урегулировать советско-японские отношения или стать посредником в достижении мира между Россией и Германией. Тем не менее провозглашена была Каирская Декларация и состоялись конференции трех держав в Тегеране и Ялте, а Япония пассивно наблюдала за происходящим и бездействовала. Несмотря на это, министр военно-морского флота Ёнаи твердил, что у нас еще есть время, и ссылался на аналогичное своему мнение прежнего министра иностранных дел. Я возразил, что такого мнения могут придерживаться только люди, лишенные какого-либо понимания СССР. Это был единственный случай, когда у меня возник с Ёнаи спор, близкий к серьезной размолвке.

Разумеется, было бы желательным удержать Россию от нападения на Японию, и я всей душой соглашался с тем, что мы должны попытаться сделать это. Однако я предупреждал, что, коль скоро наша боеспособность снизилась, за достижение данной цели придется платить, а при наличии хоть какой-то надежды убедить СССР действовать в наших интересах плата, естественно, будет еще выше. Но было слишком поздно. Мы не могли тратить впустую остававшееся нам драгоценное время на попытки получить помощь СССР. Любые размышления на эту тему были далеки от реальности, и максимум, на что мы могли надеяться, так это на возможность посредничества. Поэтому я и предложил прежде всего изучить с этой точки зрения весь комплекс международных отношений, в том числе и отношений с СССР. Премьер-министр, однако, заявил, что не видит причин, мешающих Японии предпринять попытку выяснить, существует ли дружественное отношение к ней со стороны СССР. Сошлись на том, что в данный момент следует рассмотреть следующие вопросы: (1) как удержать Россию от вступления в войну; (2) как склонить СССР к возможно более благоприятной для нас позиции; и (3) как открыть дорогу к миру.

Что касается открытия дороги к миру, то изучалась возможность посредничества Китая, Швейцарии, Швеции или Ватикана, но по единодушному мнению членов Высшего совета это привело бы лишь к требованию союзников о безоговорочной капитуляции Японии. Вслед за тем генерал Умэдзу заключил, что только СССР мог бы выступить посредником в деле достижения мира с Соединенными Штатами и Великобританией на благоприятных для нас условиях. А военный министр Анами добавил, что, поскольку после войны СССР окажется в состоянии конфронтации с Соединенными Штатами и поэтому не будет заинтересован в слишком серьезном ослаблении Японии, он совсем не обязательно отнесется к нам сурово.

По-моему, возразил я, мы не можем испытывать оптимизм в отношении СССР, который всегда исходит из реальности и действует безжалостно. Премьер Судзуки заметил, что в личности премьера Сталина есть что-то от Сайго Нансю[127] — адмирал явно имел в виду мирную сдачу замка Эдо во времена реставрации Мэйдзи — и что, по его мнению, Сталин будет действовать справедливо, а нам следует обратиться к СССР с просьбой об оказании добрых услуг. Я указал на опасность курса, основанного исключительно на японском образе мышления, но тоже полагал что, если и есть какая-либо страна, которая могла бы помочь нам придти к миру на более благоприятных, чем безоговорочная капитуляция, условиях, то этой страной является Советский Союз. Более того, желание армии добиться мира базировалось на идее действовать через СССР, — факт, который мог облегчить его использование в качестве посредника. Поэтому, высказав согласие с предложением премьера о начале переговоров с СССР по трем согласованным пунктам, я повторил, что нам, без сомнения, придется заплатить высокую цену за достижение любой из трех поставленных целей, и эту проблему необходимо также рассматривать с точки зрения послевоенной политики на Дальнем Востоке. Так мы подошли к обсуждению вопроса о плате за мир. Она, по нашим согласованным прикидкам, могла бы включать отмену Портсмутского договора и Пекинской Конвенции об основных принципах взаимоотношений между Союзом ССР и Японией и восстановление в общих чертах положения, которое существовало до русско-японской войны — при условии вынесения за скобки вопроса об автономии Кореи, который будет решаться по усмотрению Японии, и нейтрализации Южной Маньчжурии. Поскольку речь шла об исключительно важном решении, суть его была зафиксирована тогда в письменном виде и соответствующий документ подписан участниками совещания. Он пропал при пожаре в официальной резиденции МИДа во время воздушного налета 25 мая, но у меня сохранилась копия, подписанная премьером и мной.

После согласования наших мер в отношении СССР я информировал Высший совет о своем намерении доверить бывшему премьеру Хирота проведение предварительных переговоров с советским послом, и мы перешли к обсуждению условий мира с союзниками, причем между членами Совета сразу же возникли противоречия. Когда этот вопрос встал на повестке дня 14 мая, военный министр Анами напомнил нам, что Япония все еще продолжает удерживать значительные территории противника, в то время как наши территории, оккупированные противником, ничтожно малы. Условия заключения мира, утверждал военный министр, должны отражать эти факты. Умэдзу поддержал Анами, заявив, что мнение последнего заслуживает всестороннего рассмотрения, хотя у него нет возражений против заявления Японии об отсутствии у нее территориальных притязаний. Я отверг аргументы Анами. На мой взгляд, было бы разумнее разрабатывать условия мира не на основе относительной величины территорий, оккупированных той или иной стороной, а на основе общей тенденции развития войны и особенно с учетом будущих перспектив. Меня поддержал министр военно-морского флота Ёнаи, но представители армии упрямо стояли на своем и твердили, что Япония еще отнюдь не побеждена. Поскольку атмосфера на совещании накалялась, Ёнаи предложил отложить решение по третьему пункту. Однако поскольку при отсутствии предварительно согласованных условий любые попытки заручиться посредничеством в достижении мира были бы бессмысленными, я подчеркнул насущную необходимость немедленного обсуждения таких условий хотя бы в общих чертах. Вмешался премьер, заявив, что даже если мы сейчас не придем к согласию, все равно можно произвести зондаж советской позиции. Итак, согласование пункта 3 было временно отложено. Доложить императору о принятых решениях должен был премьер.

Я немедленно обратился к г-ну Хирота с просьбой о проведении переговоров с русскими. Как известно, в то время Хирота был одним из наших лучших экспертов по России. Я уже обращался к нему ранее, когда возник вопрос о замене нашего посла в СССР, но тогда он, не отказываясь оказывать услуги по российским делам, будучи в Японии, не хотел выезжать за границу. На этот раз, объяснив ситуацию, которая в свете сложившихся в мире условий требовала от Японии попыток быстро заключить мир, я сообщил Хирота, что в целях проведения в жизнь идеи об обращении к СССР за посредничеством необходимо выяснить, в какой степени мы можем рассчитывать на услуги русских, и поэтому просил его провести переговоры с советским послом Маликом[128]. Учитывая катастрофическую ситуацию на фронтах, сказал я Хирота, плата за то, чтобы склонить русских к действиям в пользу Японии, будет высокой, но он в случае необходимости может пообещать им, что этот вопрос будет тщательно рассмотрен. Я хотел, чтобы он, имея в виду все сказанное, старался не допустить использования советской военной мощи против Японии и по возможности убедить СССР действовать в наших интересах.

Хирота внял моему призыву, и мы договорились организовать конфиденциальные беседы с Маликом на курорте Гора в Хаконэ, что было бы наиболее удобно для обеих сторон. Из-за воздушного налета 25 мая подготовка к встречам затянулась, и переговоры в Гора начались только 3 июня. Вторая встреча состоялась на следующий день. Как доложил мне Хирота, они с Маликом обменялись мнениями по фундаментальным проблемам двусторонних отношений. Переговоры проходили в дружественной атмосфере, российская сторона реагировала удовлетворительно, что давало надежду на благоприятный исход переговоров. Была достигнута договоренность о последующих встречах. Я настоятельно рекомендовал Хирота сделать все возможное для форсирования переговоров.

Несмотря на нараставшую с весны концентрацию наших усилий на обороне Окинава, в момент прихода к власти кабинета Судзуки достаточно мрачные перспективы войны были уже очевидны. Когда верховное командование обратилось ко мне с просьбой попытаться удержать СССР от вступления в войну против Японии, я, запросив их прогноз будущих операций, указал, что, если мы сможем разгромить противника на Окинава, то, возможно, сумеем восстановить основы дипломатической деятельности, которая к тому времени зашла в тупик. Наша победа в этой битве заставила бы СССР и другие страны признать наличие у Японии все еще значительного запаса сил. Более того, противнику понадобилось бы какое-то время на подготовку нового наступления. С другой стороны, очередное поражение, на сей раз на Окинава, лишило бы Японию какой бы то ни было базы для дипломатической активности. При столь огромной зависимости дипломатии военного времени от хода военных действий было жизненно необходимо, чтобы наши войска сделали все возможное для изгнания противника с Окинава, и я настойчиво призывал военное командование всеми силами добиваться решения этой задачи. Я подчеркивал это при любой возможности —говорил об этом лично военному министру и министру военно-морского флота, начальнику штаба армии и заместителю начальника штаба ВМФ. Я постоянно твердил об этом на совещаниях членов Высшего совета по руководству войной, а также на совещании у императора в начале июня. Но верховное командование, которое поначалу столь твердо высказывалось о кампании на Окинава, постепенно “размягчалось”. Оно признавало наличие расхождений в оперативной политике армии и флота и явно стало утрачивать уверенность в благоприятном исходе кампании. Все опасались, что потеря острова является лишь вопросом времени. Между тем 25 мая Токио подвергся воздушному налету, не менее разрушительному, чем налет 10 марта. Усилились и воздушные атаки на центральные и южные районы Японии.

Здесь следует упомянуть об инциденте, связанном с решением совещания у императора от 8 июня, которое, по всей видимости, было несовместимо с курсом на достижение мира. Учитывая описанные выше условия, кабинет министров решил пойти на ряд чрезвычайных мер, в том числе на созыв внеочередной сессии парламента. Мнения по поводу созыва разнились — ВМФ выступал против этой идеи, а армия горячо ее поддерживала. Премьер хотел провести сессию, чтобы поднять моральный дух народа. Правительство вообще ощущало необходимость предпринимать любые доступные ему меры для "подпитки” слабеющих военных усилий. Именно при таких обстоятельствах 6 июня, т.е. чуть ли не накануне открытия сессии парламента, назначенного на 9 июня, я совершенно неожиданно получил извещение о срочном заседании Высшего совета по руководству войной. Придя на заседание, я был потрясен, узнав, что цель его состояла в выработке основ политики по дальнейшему ведению военных действий. К моему особому сожалению, без какой-либо предварительной консультации со мной секретарь Совета произвел обзор международного положения (за что я впоследствии подверг его суровой критике).

На этом заседании Совета секретари (директор Бюро генерального планирования Акинага и шеф-секретарь Кабинета Сакомидзу) сначала доложили о состоянии национального военного потенциала и международных отношений, после чего представители верховного командования (начальник Генерального штаба ВМФ Тоёда[129] и заместитель начальника Генерального штаба армии Кавабэ, выступавший от имени начальника штаба Умэдзу, которого не было в Токио) выступили с докладом о положении на фронтах. Взяв затем слово, я высказал следующие замечания. Сокращение нашего военного потенциала, о чем сообщил секретарь, выявило трудности, стоящие на пути продолжения войны. Участившиеся воздушные налеты уже привели к катастрофическому спаду производства, и он будет усиливаться по мере неизбежной интенсификации бомбежек. Согласно теории военного командования, чем ближе к Японии театр военных действий, тем лучше для нас, но, учитывая отсутствие превосходства в воздухе, с нею нельзя согласиться. Что касается предложения секретаря, сделанного в ходе обзора международных отношений о возможности выйти из нашей опасной ситуации посредством дипломатических усилий, то это всего лишь грезы наяву, предаваться которым мы не можем себе позволить. Японская дипломатия уже уперлась лбом в глухую стену, и сейчас, когда война приняла столь отчаянный характер, ожидать помощи извне не приходится.

Министр вооружений Тоёда[130], специально прибывший на заседание Совета, высказал мнение, согласно которому противник, по-видимому, надеялся, что, парализовав нашу промышленность с помощью воздушных налетов, он обеспечит возможность успешной высадки на территории собственно Японии, но что рост производства нельзя считать невозможным, если армия и другие заинтересованные организации согласятся принять ряд охарактеризованных им условий. Участники заседания, похоже, склонялись в пользу политики дальнейшего сопротивления, хотя я и продолжал утверждать, что, поскольку представленные министром вооружений условия безусловно невыполнимы, обязательство придерживаться такой политики в данный момент было бы пустым звуком. Ответ представителей армии гласил, что решимость продолжать борьбу совершенно естественна, а от моего очередного возражения премьер просто отмахнулся: "Ну, думаю, поговорили достаточно". Министр военно-морского флота хранил молчание. Итак, было принято решение, в основу которого, с некоторыми модификациями, легло мнение министра вооружений. Коротко говоря, войну следовало продолжать при условии обеспечения роста производства. Но в невыполнимости этого условия не было никаких сомнений. После заседания я поддел адмирала Ёнаи: "Я сегодня ждал помощи от министра военно-морского флота, но так и не дождался”. ”Эх, в такой ситуации помочь нечем, разве не так?" Это — единственное, что мог сказать Ёнаи, разъясняя свою позицию.

Принятое таким образом решение было представлено и одобрено на совещании 8 июня у императора. В то время и премьер, и министр военно-морского флота, очевидно, считали неизбежным следование по пути, начертанному армией, до столь далеко расположенного пункта. Более того, они, похоже, полагали, что подобное решение поможет парламенту поднять моральный дух общества. Как мне доводилось слышать от друзей премьера, он считал необходимым вести войну до конца, но, думаю, не было бы ошибочным полагать, что в душе он лелеял желание достичь мира в недалеком будущем: Свидетельством тому служит, например, следующий факт. Невзирая на возражения некоторых министров, он вставил в текст своего выступления на заседании парламента кое-какие детали пребывания в Сан-Франциско в бытность его командующим Учебным флотом и напомнил о высказанном им тогда пророчестве, что, если США и Япония ввяжутся в войну, они “навлекут на себя гнев богов”.

Поэтому я не слишком беспокоился по поводу акции совещания у императора. У меня-то с самого начала работы в Кабинете министров было взаимопонимание с премьером. Однако когда как-то вскоре после совещания у императора лорд-хранитель печати Кидо сообщил мне о желании Его Величества принять только членов Высшего совета по руководству войной, я, сразу, подумав об этом совещании, сказал ему: "Дела наши неважны, если решение от 8 июня останется неизменным". "Ах, то! Да нет, все нормально", — только и проронил Кидо.

В любом случае решение совещания у императора противоречило решению членов Высшего совета от 14 мая, и в этом смысле выглядело особенно неудачным. Я полагал, что его подготовили секретари, которым не было известно о соглашении, достигнутом на закрытых заседаниях членов Совета. Премьер, на мой взгляд, покорно принял его в силу приведенных выше соображений — он вообще не придавал большого значения документам как таковым. Любопытно, что впоследствии армия никогда не ссылалась на это решение, дабы обосновать продолжение войны, и для меня осталось абсолютной тайной, почему оно вообще было принято.

Парламент собрался и принял различные указы военного времени, но на подъем морального духа народа едва ли можно было надеяться. Поэтому сразу по завершении сессии, 12 июня, я сказал министру военно-морского флота Ёнаи, что наша позиция день ото дня слабеет и что пора реализовать доселе остающийся втуне пункт 3 соглашения членов Совета и открыть дорогу к миру. Ёнаи согласился и обещал поговорить с премьером и военным министром. Еще раньше мне представилась возможность обсудить проблему отношений с Россией и форсированное приближение окончания войны с лордом-хранителем печати Кидо. 15 июня Кидо сказал мне, что, поскольку, как было доложено на совещании у императора 8-го числа, сокращение нашего военного потенциала значительно и обещает продолжаться, было бы в высшей степени целесообразно (хотя и, несомненно, затруднительно в данных обстоятельствах) заставить военное руководство признать невозможность продолжения войны. Как сообщил Кидо, после совещания у императора Его Величество, осознав, что положение гораздо серьезнее, чем это следовало из докладов начальника штаба армии и других, и что недавние заявления заместителя начальника штаба армии и начальника штаба ВМФ не соответствуют действительности, пришел к выводу о необходимости немедленно предпринять усилия, направленные на достижение мира. Поэтому, считал Кидо, коль скоро, в соответствии со словами императора, необходимо сделать этот важный шаг, единственный путь, по которому следует пойти — это обратиться к СССР за посредничеством, согласиться на существенные уступки ради достойного мира и тем самым положить конец войне.

Я уведомил Кидо, что сожалею о решении совещания у императора, вынесенном вопреки моим возражениям против изначально поспешного предложения, сделанного на заседании Высшего совета 6 июня. Я также сказал, что для меня было бы огромной радостью, если бы император заявил сейчас о безотлагательной необходимости нашей работы в интересах прекращения войны, ибо такие слова, произнесенные монархом, как ничто другое, будут способствовать достижению моей цели. Я далее разъяснил Кидо соглашение из трех пунктов, достигнутое членами Высшего совета в середине мая, а также рассказал ему о реализации этого соглашения путем зондажа позиции СССР на предмет решения в конечном итоге задачи прекращения войны, предпринятого по нашему поручению бывшим премьером Хирота. Об этом, добавил я, императору должен был доложить премьер. Кроме того, я упомянул о состоявшемся накануне разговоре с Ёнаи относительно необходимости в ускоренном порядке предпринять решительные действия и о своем намерении предложить премьеру созвать заседание членов Высшего совета, которое помогло бы достичь согласия между руководителями правительства и высшим командованием. Однако, как ответил мне Кидо, он никогда не слышал о соглашении членов Совета или о переговорах Хирота. Он полагал, что и император не был информирован обо всем этом.

В тот же день, 15 июня, после заседания кабинета министр военно-морского флота Ёнаи сказал мне, что он информировал премьера о нашем разговоре от 12-го числа, и премьер, по его словам, не имел возражений против нашей попытки добиться посредничества России, но полагал более целесообразным направить на переговоры в Москву самого министра иностранных дел. Я ответил, что в данный момент не могу отправиться за рубеж, ибо мне необходимо оставаться в Токио, на “домашнем фронте” и заниматься подготовкой к заключению мира. К тому же прежде всего было необходимо добиться единства мнений с армией, поскольку, раз начавшись, мирные переговоры, должны были бы продолжаться без каких-либо перерывов. Поэтому мы договорились, что министр военно-морского флота поговорит с военным министром, когда тот вернется из инспекционной поездки. Однако никакой информации о таком разговоре я не получил.

На заседании членов Высшего совета 18 июня я доложил о стремлении дворцовых кругов положить конец войне и предложил немедленно реализовать майское решение, все еще не претворенное в жизнь в полном объеме. По общему мнению, нам неизбежно предстояло продолжать сопротивление, коль скоро США и Великобритания настаивают на безоговорочной капитуляции. Все были согласны и с тем, что, несмотря на сохранение остатков боевой мощи, нам следует при посредничестве третьей державы, предпочтительно СССР, вступить в мирные переговоры и попытаться заключить со странами-противницами мир, который, по крайней мере, позволит Японии сохранить национальную государственность. Мы пришли к заключению, что было бы очень желательно прекратить войну к концу сентября, что, соответственно, зондаж позиции СССР должен быть проведен к началу июля, и шаги в этом направлении следует предпринять как можно скорее. На этом заседании я также узнал, что премьер действительно не доложил императору о соглашении членов Совета, достигнутом в середине мая. Когда я спросил его об этом, он признался: "Я об этом еще не докладывал. Пожалуйста, доложите вы”.

На следующий день, 19-го, я позвонил Хирота в Кугэнума. Рассказав ему о состоянии дел, я указал на необходимость материализовать любое российское посредничество до того, как оправдаются появившиеся незадолго до этого слухи о предстоящей встрече глав государств США, Великобритании и СССР. Мы договорились, что Хирота сделает все возможное, чтобы активизировать переговоры с Маликом.

20 июня я был принят императором и, согласно договоренности с премьером Судзуки, доложил ему о цели инициированных нами переговоров с СССР, о том, почему СССР представлялся нам наиболее подходящим посредником, и об осознании нами того факта, что Японии придется быть готовой щедро заплатить русским за любые оказанные услуги. Я также объяснил, как получилось, что вести эти переговоры было доверено Хирота и как проходили его беседы с Маликом. Император одобрил принятые меры как совершенно удовлетворительные. Он также отметил, что, поскольку последние доклады начальников штабов армии и флота высветили недостаточность оперативных приготовлений в Китае и даже в Японии, быстрейшее прекращение войны стало категорическим императивом и что он желает, чтобы достижению этой цели были посвящены все усилия, хотя бы их и могло оказаться недостаточно. Я ответил, что в военное время дипломатия, естественно, зависит главным образом от хода войны, что заключить мир на благоприятных для нас условиях не представляется возможным, но что я приложу все силы для выполнения его желания.

22 июня члены Высшего совета по руководству войной были вызваны к императору. По моим предположениям, эта аудиенция явилась следствием моего разговора с Кидо 15 июня относительно необходимости четкого изложения императором его пожеланий. Именно для этого император, видимо, и собирал независимых членов правительства и верховного командования. Я оказался прав. Император заявил членам Совета, что и внутри страны, и на международной арене достигнут критический рубеж, война приняла чрезвычайно угрожающий характер, и интенсификация бомбардировок будет все более увеличивать наши трудности. Поэтому он желает, чтобы, невзирая на сохранение в неизменном виде последнего решения совещания у императора, члены Совета приложили все усилия для скорейшего прекращения войны. Министр военно-морского флота ответил, что шесть членов Совета уже начали проводить консультации, цель которых совпадает с желанием императора, и что результаты будут доложены министром иностранных дел.

Хотя всего двумя днями раньше я подробно докладывал императору о консультациях и согласованных позициях членов Совета, я вновь в общей форме повторил свои разъяснения, поскольку полагал полезным сделать такой доклад в присутствии всех членов Совета. После моего выступления начальник Генерального штаба армии сказал, что предложение о заключении мира, которое окажет глубокое воздействие на ситуацию в стране и за рубежом, следует выдвигать только после исчерпывающего обсуждения и относиться к нему следует с предельной осторожностью. Император поинтересовался, не означает ли "предельная осторожность” нанесение еще одного удара противнику перед выдвижением предложения, но начальник штаба отрицал это. Дальнейшей дискуссии не последовало, и император, убедившись, что желающих высказаться нет, удалился.

Тем временем Хирота, действуя либо напрямую, либо через друзей, поддерживал контакт с Маликом, но их переговоры необходимо было ускорить. В ответ на мои настойчивые требования Хирота сообщил, что советской посол хочет знать, в чем конкретно состоят намерения Японии. Я поручил ему сообщить Малику, что главное желание Японии сводится к заключению соглашения о взаимной помощи и ненападении с целью поддержания мира на Дальнем Востоке, что в этой связи Япония готова согласиться на нейтральный статус Маньчжурии, отказаться от прав рыболовства в советских водах и, сверх того, оставляет открытой дверь для обсуждения любого другого вопроса, который мог бы быть поднят Советским Союзом. Встретившись с Маликом 29 июня, Хирота доложил мне, что посол обещал довести наше предложение до сведения своего правительства и по получении соответствующих инструкций возобновить переговоры. Чтобы приблизить решение вопроса, я информировал посла Сато о переговорах в Гора и поручил ему предпринять в Москве попытки содействовать их ускорению. Сато доложил, что высказал соответствующие просьбы в беседах с наркомом иностранных дел Молотовым и его заместителем Лозовским.

Еще до этого в американских радиопередачах уже часто говорилось о том, что Япония будет просить о безоговорочной капитуляции. Однако Япония не собиралась капитулировать безоговорочно. На деле, до самого конца, до окончательного принятия Потсдамской декларации Япония придерживалась позиции, в соответствии с которой она безоговорочно принимает Декларацию, но это не означает безоговорочной капитуляции. Безоговорочная капитуляция относилась только к вооруженным силам (о чем было четко заявлено в самой Декларации), но не к государству. Поэтому американская пропаганда подобного рода и настойчивые требования "безоговорочной капитуляции” в немалой степени тормозили движение к миру в Японии.

В какой-то момент, казалось, начал открываться еще один возможный путь к миру. Вскоре после только что описанных событий министр военно-морского флота Ёнаи сказал мне, что некто Даллес[131], американский представитель в Швейцарии, действуя через нашего представителя в Банке международных расчетов Китамура, передал японскому военно-морскому атташе в Берне, что Японии следовало бы безоговорочно капитулировать. Ёнаи спросил меня, кто такой этот Даллес и какие инструкции касательно ответа следует направить военно-морскому атташе. В то время Касэ Сюнъити, японский министр-посланник в Швейцарии, был, как и наш министр-посланник в Швеции, в неважных отношениях с военным и военно-морским атташе, приписанными к его миссии. Как в Швейцарии, так и в Швеции министры-посланники не могли работать в добром согласии с военными и военно-морскими атташе. Поэтому я еще раньше обратился к военному министру и министру военно-морского флота, а также к двум начальникам штабов с просьбой информировать своих представителей по телеграфу о недавних событиях. Как сказал мне Ёнаи, предложение Даллеса держалось в секрете от министра-посланника Касэ и военного атташе. На мой взгляд, сложившаяся ситуация давала хорошую возможность прощупать намерения США, и я предложил Ёнаи направить военно-морскому атташе в Берне следующие инструкции: поручить Кита-мура ответить Даллесу, что Япония не может рассматривать вопрос о согласии на безоговорочную капитуляцию, что любая капитуляция должна основываться на определенных условиях, а затем посмотреть, какова будет реакция американской стороны. Мы договорились, что министр военно-морского флота в соответствующем духе проинструктирует своего атташе, но через две-три недели, как сообщил мне Ёнаи, инструкции еще не были отправлены, и поскольку время ушло, мы от этой попытки отказались.

К концу июня военное положение, какой аспект его ни возьми, стало критическим. Воздушные налеты и развал транспортной системы привели к катастрофическому падению производства. Не говоря уж о резком сокращении выпуска самолетов, даже соль, столь необходимая для изготовления взрывчатых веществ, попала в разряд остро дефицитных товаров. Все более резкая нехватка продовольствия могла предвещать к зиме серьезные волнения населения. Казалось, что информированные круги и в официальном, и в частном секторах сознавали невозможность продолжения борьбы, и со всех сторон нарастало давление с требованием заключить мир. Министр сельского хозяйства и лесоводства Исигуро, министр без портфеля Сакандзи и другие министры специально обратились ко мне, чтобы поделиться своими опасениями.

Настроения неофициальных кругов выразили профессора Токийского императорского университета Намбара и Такаги, которые нанесли мне визит с целью побудить к скорейшему достижению мира. Я сказал им, что предпринимаемые мной шаги полностью соответствуют этой цели, и добавил, что был бы признателен, если бы профессор Такаги, эксперт по американским делам, мог бы предложить тот или иной план установления прямого контакта с какими-либо кругами в США на предмет попыток достичь мира посредством переговоров. К этой кампании примкнули политики, в том числе даже один член парламента — социалист, который хотел, чтобы я, несмотря на традиционно плохие отношения между Вторым и Третьим Интернационалами, организовал его поездку в Москву для установления контакта с Соединенными Штатами. И только от бывших сотрудников МИДа не поступало никаких обращений о необходимости прекратить войну, что казалось мне странным.

С другой стороны, связи между союзными державами тем временем становились все теснее: Т. В. Сун совещался с русскими в Москве, и поговаривали о новой встрече, в Потсдаме, между главами правительств США, Англии и СССР. Было абсолютно ясно, что позиция Японии становится все более уязвимой, и я стремился заложить первый камень на пути к миру до трехсторонней встречи. Однако в переговорах между Хирота и Маликом, несмотря на все усилия, не наблюдалось никакого прогресса, а когда я пригласил посла Малика к себе, чтобы выяснить его взгляды, он, сославшись на болезнь, не приехал. Когда мне доложили, что сотрудники советского посольства сообщили нашим ответственным представителям об отправке в Москву наших предложений об условиях мира не по телеграфу, а с курьером, я понял: питать надежды на переговоры с советским послом больше не приходится. Поэтому в самом начале июля я обсудил с премьером вопрос о немедленном направлении в Москву специального посланника с тем, чтобы предпринять шаги по пути к миру. Я имел в виду, что возглавит миссию принц Коноэ.

Обычно намеченного посланника информировал о назначении сам император, и принц, разумеется, счел бы за честь получить информацию так, а не иначе. Однако, учитывая возможные превратности подобной миссии, представлялось целесообразным сначала проинформировать принца Коноэ неофициально. Поэтому, посоветовавшись с премьером, я 8 июля в Каруидзава изложил принцу суть вопроса. Он высказал согласие отправиться в Москву в случае, если получит назначение, но заметил, что ему было бы неудобно быть связанным слишком жесткими инструкциями до отъезда. 9 июля я вернулся в Токио и немедленно доложил премьеру о результатах беседы с принцем Коноэ. Как сообщил мне премьер, 7-го числа император спрашивал у него, не следует ли направить в Москву специального посланника, чтобы ускорить решение вопроса. Он известил императора, что министр иностранных дел поехал в Каруидзава для консультаций с принцем Коноэ и что по возвращении мы приступим к реализации этого плана. На заседании 10 июля Высшему совету по руководству войной было сообщено о желании императора и моих консультациях с премьером в предшествующие дни. Я сказал, что нам не удалось определить позицию СССР, что переговоры Хирота с Маликом не получили развития и что при существующем положении дел на фронтах и в тылу, а также явно приближающейся конференции США, Англии и России мы можем потерять последний шанс, если немедленно не доведем пожелания императора о мире до сведения СССР. Поэтому, пояснил я, мы с премьером после тщательных обсуждений решили, что такое уведомление необходимо сделать, а по получении ответа советской стороны — направить специального посланника для ведения переговоров.

Расскажу теперь о дальнейшей судьбе плана. Пока мы занимались его проработкой, силы противника действовали вблизи японских берегов, а авиация осуществляла разрушительные бомбежки не только крупных, но и средних и малых городов в Канто, Тохоку, Тюгоку, на Хоккайдо, Кюсю — то есть почти по всей территории собственно Японии. Мы же не могли противопоставить этому никаких ощутимых оборонительных действий на суше и море. Казалось, мы чуть ли не сидим сложа руки перед лицом непрерывных атак. Я заявил верховному командованию, что при таком положении дел едва ли допустима даже мысль о дипломатических шагах. Если наши противники и СССР накануне трехсторонней конференции придут к выводу о полном истощении боеспособности Японии, они, разумеется, будут строить свои политику в отношении нашей страны, исходя именно из такой оценки. Даже если мы и одержим какие-то победы после конференции, они явятся слишком запоздалыми, чтобы способствовать достижению наших целей на дипломатическом поприще. Поэтому я настоятельно призвал высшее командование атаковать американские силы и нанести им тяжелый удар до начала конференции. Я также разъяснил необходимость таких действий императору и обратился в военное министерство и министерство военно-морского флота с просьбой воздействовать соответствующим образом на верховное командование. Военный министр Анами выразил полное согласие и конфиденциально сообщил мне, что он успел серьезно поговорить об этом с представителями высшего командования.

Возможно, небезынтересным будет краткий очерк моих отношений с военным министром. После краха Германии в конце апреля я имел возможность часто обмениваться с ним мнениями о китайской проблеме и о перспективах войны в Великой Восточной Азии. Тогда он еще окончательно не оставил надежды на возможность решения этой проблемы путем заключения сепаратного мира с режимом Чан Кайши. Он рассчитывал на заключение соглашения о прекращении военных действий в случае вывода наших войск из южного Китая (возможность такого вывода тогда рассматривалась) и на открытие тем самым пути к общему мирному урегулированию с Чунцином. Разделяя мое мнение о невозможности подобного урегулирования при посредстве Нанкинского режима, он, тем не менее, не вполне был уверен в правильности моего вывода о том, что нам не удастся заключить мир с Чунцином без участия США. В конце концов мы сошлись на том, что в ходе вывода войск, о котором говорил министр, армия должна предпринять попытку заключать локальные соглашения о прекращении военных действий.

Что же касается перспектив войны в Великой Восточной Азии, то генерал Анами был согласен с моим мнением, согласно которому с того момента, когда американцы захватят плацдарм на нашей территории, у Японии останется возможность только партизанских действий, и наше поражение будет лишь вопросом временем. Мы часто обсуждали эту проблему. Стратегия военного министра, исходившая из предположения о высадке противника в Японии сначала в июле, а затем в августе, предусматривала нанесение десантным силам, по возможности, тяжелейшего удара с последующим заключением мира.

Интересно, что генерал Анами разделял мой взгляд и по некоторым другим вопросам. Так, я неоднократно делал ему представления (в связи с такими проблемами, как освобождение бывшего посла Ёсида[132] и обращение с иностранцами) по поводу вредных последствий вмешательства военных ведомств (особенно жандармерии) в политику и по поводу неуместности (даже в целях ведения войны) Кабинета военных. Генерал Анами высказывал полное согласие с моими мнениями и иногда даже действовал в соответствии с этими высказываниями. Полагаю, именно проявлявшиеся при этом рудиментарные черты его мировоззрения оказались причиной того, что он, в конечном счете, не одобрил попытку государственного переворота, которую попытались совершить молодые офицеры в ночь окончания войны.

Хотя вылет специального посланника в СССР входил в компетенцию премьера и министра иностранных дел, я рекомендовал премьеру, чтобы посланник был информирован о своем назначении лично императором. Соответственно, 12 июля, по прибытии в Токио на первое заседание Японо-китайской ассоциации, принц Коноэ получил у него аудиенцию. Как впоследствии рассказывал мне принц, император спросил его, не следует ли ввиду необходимости прекращения войны срочно направить специальную миссию в СССР, и, получив ответ о желательности такой меры, попросил его отправиться в Москву. После заседания Японо-китайской ассоциации мы с принцем проследовали в официальную резиденцию премьера, где втроем обсудили наш план.

Я слышал массу нелепых слухов о предполагавшейся миссии Коноэ. Так, говорят, что император в ходе аудиенции приказал принцу телеграфировать о любых условиях, которые могли быть предложены в Москве, непосредственно ему. Ни в то время, ни впоследствии я не слышал ничего подобного от тех, кто, если бы это было так, должен был об этом знать. В частности, я спрашивал об этом маркиза Кидо, который был наиболее информирован в такого рода вопросах, и он сказал, что о таком указании ничего не слышал, да его и не могло быть. Поговаривают также, что вскоре после этой аудиенции на императора оказала сильное влияние телеграмма от посла Сато с рекомендацией пойти на безоговорочную капитуляцию Японии. Эту версию Кидо также отрицал. Да она и логически была невозможна, ибо в то время все информированные круги в Японии сознавали, что война должна завершиться чем-то очень похожим на безоговорочную капитуляцию, но мир, тем не менее, должен быть оговорен какими-то условиями. Разумеется, СССР никогда и не намекал, что не собирается предлагать нам ничего иного, кроме безоговорочной капитуляции.

В ходе упомянутого выше разговора принц Коноэ, премьер и я единодушно решили, что, поскольку события развиваются быстро и о наших намерениях необходимо сообщить другой стороне по возможности скорее, СССР следует поставить в известность не только о желании императора заключить мир, но и о плане отправки в Москву нашего специального посланника. В тот же вечер послу Сато были посланы инструкции сообщить наркому Молотову, что император, скорбя о все больших разрушениях и жертвах у народов воюющих сторон, искренне желает скорейшего окончания войны и с этой целью намеревается направить в Москву принца Коноэ в качестве своего специального представителя. Послу Сато предписывалось также получить согласие СССР на визит принца.

Сато доложил из Москвы, что, хотя 13 июля он запросил встречу с Молотовым, назначить ее не удалось, ибо тот был занят подготовкой к отъезду в Берлин. Поэтому он, Сато, попросил заместителя наркома Лозовского принять его в тот же день в 17 часов. Затем, в течение дня, поступило еще одно сообщение от Сато: он передал наш запрос Лозовскому, но спустя некоторое время заведующий отделом Японии информировал его, что ответ откладывается, ибо Сталин и Молотов перед поездкой в Берлин очень заняты. Мне показалось весьма странным, что высшие советские руководители под предлогом занятости подготовкой к отъезду отказываются принять нашего посла и откладывают ответ на столь неординарное обращение. Глупец, я не увидел истинной причины: в тот момент, когда прошло три месяца после поражения Германии, русские, в соответствии с обещанием, данным в Ялте, должны были напасть на Японию и, естественно, вовсе не желали встречаться с нашим послом или принимать у себя принца Коноэ.

Члены Высшего совета по руководству войной собрались на очередное заседание 14 июля. Премьер доложил об аудиенции принца Коноэ у императора, а я — о нашем сообщении Советскому Союзу. Был согласован состав делегации принца Коноэ. Однако когда мы подошли к обсуждению условий мира, военный министр и некоторые другие решительно заявили, что они должны быть выработаны с учетом того факта, что Япония еще не побеждена. Министр военно-морского флота и я возразили, что при рассмотрении условий мы должны исходить из возможности наихудшего развития событий в войне, и иногда бывает необходимо отступить назад, чтобы дальше прыгнуть вперед. Дискуссия была длительной, но к согласию члены Совета так и не пришли.

17 июля началась конференция Трумэна, Черчилля и Сталина в Потсдаме. 18 июля, получив аудиенцию у императора, я подробно доложил ему мнения правительства об этой конференции и сообщил о наших мерах в отношении СССР. Отвечая на вопрос императора, доведено ли наше сообщение до советских руководителей, я сказал ему, что, поскольку посол Сато 13 июля в 17 часов сообщил о желании Его Величества заключить мир, а Сталин и Молотов выехали из Москвы только во второй половине дня 14-го, то, конечно, они наше сообщение получили. Император сказал только,- что судьба нашего предложения отныне нам не подвластна, — она зависит не только от ответа другой стороны, но и от судеб самой Японии. Он также выразил удовлетворение тем, что мы сумели вовремя довести наше предложение до советских руководителей. Из американских источников, ставших доступными после войны, я узнал, что госдепартамент США направил в Потсдам проект декларации, разработанный бывшим послом Грю и другими в рамках подготовки к заключению мира с Японией, и после получения от русских информации о мирных устремлениях Японии этот проект был обнародован. Онто и получил известность как Потсдамская декларация. Если все это действительно так, то, значит, желание императора дошло не только до русских, но и до лидеров союзных держав, что и привело к миру на определенных условиях — условиях, изложенных в Потсдамской декларации. Следовательно, учитывая исход дела, можно сказать, что в общем наше предложение достигло цели.

19-го я получил телеграмму от посла Сато с докладом о полученной от советских властей информации: они не могут дать определенный ответ на наш запрос, ибо он не содержит конкретных предложений и не проясняет цели миссии Коноэ (хотя ранее телеграммы из Москвы приходили достаточно быстро, с этого момента важные сообщения из Москвы в Токио и обратно стали поступать с заметным опозданием). Вскоре Сато прислал еще одну телеграмму. В отсутствие перспектив заключить мир путем переговоров он рекомендовал безотлагательно пойти на безоговорочную капитуляцию. Однако правительство не могло принять решение о безоговорочной капитуляции, так как ему приходилось считаться с настроениями вооруженных сил и всего народа, который перенес огромные лишения. Оно должно было, разумеется, принимать во внимание и все предшествующие данному моменту события. В любом случае, если Японии предстояло безоговорочно капитулировать, обращаться за посредничеством к СССР не было необходимости. Поэтому я 21-го поручил Сато дать русским понять, что цель нашего обращения состояла в том, чтобы попросить советское правительство о добрых услугах в интересах скорейшего прекращения войны, и что принц Коноэ, если бы он поехал в Москву, должен был провести переговоры об урегулировании советско-японских отношений и попутно передать конкретное предложение Японии об условиях мира.

Поскольку телеграмма от 21-го июля была доставлена с опозданием, посол Сато выполнил мои инструкции 25-го. Он доложил, что Лозовский, выслушав его вежливо и внимательно, обещал передать разъяснения своему правительству и сообщить нам ответ как можно скорее.

ГЛАВА 6. Потсдамская декларация

Рано утром 26 июля, на следующий день после возвращения премьер-министра Черчилля в Лондон для ознакомления с результатами всеобщих выборов в Англии, в Потсдаме была опубликована совместная декларация от имени президента Трумэна, Черчилля и генералиссимуса Чан Кайши. Привожу текст этой Декларации:

"1. Мы, Президент Соединенных Штатов, Президент Национального правительства Китая и премьер-министр Великобритании, представляющие сотни миллионов наших соотечественников, совещались и согласились в том. что Японии следует дать возможность окончить эту войну.

2. Огромные наземные, морские и воздушные силы Соединенных Штатов, Британской империи и Китая, усиленные во много раз их войсками и воздушными флотами с запада, изготовились для нанесения окончательных ударов по Японии. Эта военная мощь поддерживается и вдохновляется решимостью всех союзных наций вести войну против Японии до тех пор, пока она не прекратит сопротивление.

3. Результат бесплодного и бессмысленного сопротивления Германии мощи поднявшихся свободных народов мира с ужасной отчетливостью предстает как пример перед народом Японии. Могучие силы, которые теперь приближаются к Японии, неизмеримо более тех, которые, будучи применены к сопротивлявшимся нацистам, естественно опустошили земли, разрушили промышленность и нарушили образ жизни всего германского народа. Полное применение нашей военной силы, подкрепленной нашей решимостью, будет означать неизбежное и окончательное уничтожение японских вооруженных сил, столь же неизбежное полное опустошение японской метрополии.

4. Пришло время для Японии решить, будет ли она по-прежнему находиться под властью тех упорных милитаристических советников, неразумные расчеты которых привели японскую империю на порог уничтожения, или пойдет по пути, указанному разумом.

5. Ниже следуют наши условия Мы нс отступим от них Выбора никакого нет Мы нс потерпим никакой затяжки.

6. Навсегда должны быть устранены власть и влияние тех, которые обманули и ввели в заблуждение народ Японии, заставив его идти по пути всемирных завоеваний, ибо мы твердо считаем, что новый порядок мира, безопасности и справедливости будет невозможен до тех пор, пока безответственный милитаризм не будет изгнан из мира.

7. До тех пор, пока такой порядок не будет установлен, и до тех пор, пока не будет существовать убедительное доказательство, что способность Японии вести войну уничтожена, — пункты на японской территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупированы для того, чтобы обеспечить осуществление основных целей, которые мы здесь излагаем.

8. Условия Каирской декларации должны быть выполнены, и японский суверенитет будет ограничен островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю, Сикоку и теми менее крупными островами, которые мы укажем.

9. Японским вооруженным силам после того, как они будут разоружены, будет разрешено вернуться к своим очагам с возможностью вести мирную и трудовую жизнь.

10. Мы не стремимся к тому, чтобы японцы были порабощены как раса или уничтожены как нация, но все военные преступники, включая тех, которые совершили зверства над нашими пленными, должны понести суровое наказание Японское правительство должно будет устранить все препятствия к возрождению и укреплению демократических тенденций среди японского народа. Будут установлены свобода слова, религии и мышления, а также уважение к основным человеческим правам.

11 Японии будет разрешено иметь такую промышленность, которая позволит ей поддерживать ее хозяйство и взыскать справедливые репарации натурой, но не тс отрасли промышленности, которые позволят ей снова вооружиться для ведения войны. В этих целях будет разрешен доступ к сырьевым ресурсам в отличие от контроля над ними. В конечном счете Японии будет разрешено принять участие в мировых торговых отношениях.

12. Оккупационные войска союзников будут отведены из Японии, как только будут достигнуты эти цели и как только будет учреждено мирно настроенное и ответственное правительство в соответствии со свободно выраженной волей японского народа.

13. Мы призываем правительство Японии провозгласить теперь же безоговорочную капитуляцию всех японских вооруженных сил и дать надлежащие и достаточные заверения в своих добрых намерениях в этом деле Иначе Японию ждет быстрый и полный разгром”.

Когда я прочел текст декларации, записанный с передачи американского радио, мне прежде всего подумалось, что формулировка "Ниже следуют наши условия" с чисто лингвистической точки зрения, очевидно, не означала бескомпромиссного требования безоговорочной капитуляции. Складывалось впечатление, что пожелания императора все-таки были доведены до сведения США и Англии, и имели результатом смягчение их позиции. По всей видимости, было в какой-то степени учтено и экономическое положение Японии. В то время как в отношении Германии предлагалось применить драконовскую меру возмездия в виде "Плана Моргентау”, низводившего ее до уровня "пастушеского государства”, суть экономических положений Декларации состояла в признании роли Японии как государства производящего (это предусматривал госсекретарь Хэлл в ходе японо-американских переговоров) и в отказе от суровых репараций с нее. Естественно, я испытал особое облегчение, читая эти положения.

В свете Атлантической хартии территориальные условия декларации представлялись мне неудовлетворительными, ибо, не говоря уж о независимости Кореи, Формоза и другие наши территории должны были быть уступлены в соответствии с требованиями Каирской декларации, а наш суверенитет сохранялся практически лишь в отношении четырех главных островов Японского архипелага. Что касается оккупации, то на ее счет имелись недоуменные вопросы. Оккупации, по-видимому это было так, подлежали специально отбираемые пункты Японии, и, в отличие от того, как поступили с Германией после ее капитуляции, в данном случае подразумевалась оккупация “гарантии ради” без учреждения разветвленной администрации. При этом, однако, оставался вопрос, будут ли включены в список отобранных пунктов Токио и другие крупные города. Кроме того, на мой взгляд. Декларация содержала некоторые неясности относительно формы будущего государственного устройства Японии, а формулировки, касавшиеся разоружения и военных преступников, могли в дальнейшем привести к определенным осложнениям. Поэтому я поручил заместителю министра иностранных дел Мацумото[133]тщательно изучить правовые аспекты декларации.

Одновременно я считал желательным вступить в переговоры с союзными державами с тем, чтобы получить некоторые разъяснения и добиться, пусть и небольшого, пересмотра неблагоприятных для нас частей декларации.

Мацумото Сюнъити

Утром 27-го на аудиенции у императора я доложил о последних событиях, в том числе о переговорах с Москвой, о всеобщих выборах в Англии и о Потсдамской декларации. Я подчеркнул, что и на национальном, и на международном уровне к Декларации следует подходить с максимальной осмотрительностью. Я особенно опасался последствий, которые могла вызвать демонстрация Японией намерения отвергнуть ее. Я отметил далее, что усилия, направленные на привлечение СССР к посредничеству с целью добиться прекращения войны, пока не принесли никаких плодов и что нашу позицию в отношении Декларации следует определить в соответствии с результатами этих усилий.

В том же ключе было построено и мое выступление на состоявшемся в тот же день заседании Высшего совета по руководству войной. В этой связи начальник штаба Тоёда заявил, что рано или поздно о Декларации станет известно, и в случае нашего бездействия эта новость серьезно подорвет моральный дух нации. Поэтому, предложил Тоёда, на данном этапе следует выступить с заявлением о том, что правительство считает эту Декларацию абсурдной и не может рассматривать ее. Поскольку премьер Судзуки и я выступили с возражениями, было решено подождать реакции СССР на наше обращение, имея в виду определить затем наш курс. Во второй половине того же дня состоялось заседание Кабинета, на котором я доложил о переговорах г-на Хирота с СССР и о последних международных событиях вообще. Я подробно остановился на Потсдамской декларации и предложил реагировать на нее по выяснении позиции Советского Союза. Никто из членов Кабинета не высказал несогласия с таким подходом к Декларации, но вопрос о том, как и в каком объеме ее следует обнародовать, вызвал довольно бурную дискуссию. В конце концов было принято решение без каких-либо комментариев со стороны правительства передать документ компетентным органам для публикации в кратком изложении и поручить Информационному Бюро воздействовать на прессу, чтобы свести к минимуму неизбежную шумиху.

К моему изумлению, на следующее утро газеты сообщили, что правительство решило проигнорировать Потсдамскую декларацию. Я немедленно выступил с протестом на заседании Кабинета и указал, что это сообщение идет вразрез с нашим решением, принятым накануне. Как мне стало известно, произошло следующее. После заседания Кабинета 27-го в императорском дворце состоялось совещание по обмену информацией между правительством и высшим командованием — обычное, не слишком значительное еженедельное мероприятие, на котором я, будучи занят более важными делами, не присутствовал. Как мне сказали, один из военных участников совещания предложил отвергнуть Потсдамскую декларацию. Премьер, военный министр и министр военно-морского флота, а также два начальника штабов поспешно удалились для консультаций в отдельную комнату, и более воинственно настроенные элементы убедили премьера солидаризироваться с их позицией. Затем на пресс-конференции премьер заявил о решении правительства отвергнуть Декларацию, и именно это заявление пресса подала в сенсационном духе. Только после того, как события достигли этой точки, я узнал обо всем. Несмотря на мое крайнее недовольство, о взятии назад заявления премьера, разумеется, не могло быть и речи, и я вынужден был оставить все как есть. В результате американская пресса сообщила об отказе Японии принять декларацию, и президент Трумэн, принимая решение об атомной бомбардировке, и СССР, совершая нападение на Японию, в оправдание своих действий ссылались именно на этот отказ. Этот прискорбный инцидент затруднил наши усилия, направленные на достижение мира, и имел крайне неблагоприятные последствия для Японии.

Тем временем, невзирая на мои неоднократные инструкции послу Сато в Москве добиваться от СССР быстрой реакции на нашу просьбу о посредничестве, ему никак не удавалось попасть на прием к кому-либо из советских официальных лиц за исключением заместителя наркома Лозовского. Наконец, Сато сообщил, что Молотов вернулся из Потсдама в Москву 5 августа и примет его 8-го в 17.00 (23.00 по токийскому времени). Однако, как мы узнали только после войны, эта беседа не имела никакого отношения к нашей просьбе, а преследовала совершенно иную цель — уведомить посла о том, что СССР начинает войну против Японии.

В 8.15 утра 6 августа самолет ВВС США сбросил на Хиросиму атомную бомбу, взрыв которой будет вечным эхом звучать в мировой истории. Согласно полученной мною информации, был нанесен огромный ущерб. Я немедленно потребовал от армии детальный доклад. По сообщению американского радио, в сброшенной бомбе использовалось расщепление атома. Если такое необычное взрывное устройство было действительно применено в нарушение международных правил ведения войны, следовало направить протест в адрес США. В ответ на мой запрос армейское командование сообщило лишь, что на Хиросима была сброшена высокоэффективная бомба и что детали исследуются. Развернув массированную пропаганду, США и Англия заявляли, что применение атомной бомбы коренным образом изменит характер войны и вызовет революцию в жизни человечества и что, если Япония не примет Декларацию трех держав, атомные бомбардировки будут продолжаться вплоть до полного уничтожения японской нации.

На заседании Кабинета после полудня 7 августа военный министр и министр внутренних дел доложили о бомбардировке Хиросима. Армейское командование, отстаивая необходимость подождать результатов начатого по его приказу расследования, было явно склонно не признавать подлинного характера атомной бомбардировки и приуменьшить ее последствия. 8 августа на аудиенции в подземном убежище императорского дворца я информировал императора относительно сообщения противника о применении атомной бомбы и сопутствующих ему обстоятельствах и отметил, что в данный момент тем более необходимо прекратить войну, для чего можно воспользоваться случившимся. Император одобрил мое мнение и сказал, что, коль скоро мы не можем продолжать борьбу, то сейчас, когда против нас использовано оружие такой разрушительной силы, нам не следует упускать возможности прекратить войну, продолжая попытки добиться более благоприятных условий мира. Поскольку на данной стадии попытки выторговать более выгодные условия имеют мало шансов на успех, сказал император, следует выработать согласованные меры по скорейшему прекращению военных действий. Он также добавил, что я должен передать его пожелания премьер-министру. Покидая императорский дворец, я рассказал лорду-хранителю печати Кидо о том, как прошла аудиенция, а затем проследовал к премьеру, чтобы немедленно сообщить ему пожелания императора и попросить созвать заседание членов Высшего совета по руководству войной.

На рассвете 9 августа радиослужба МИД по телефону информировала меня о том, что СССР объявил о начале войны против Японии и о крупномасштабном вторжении его войск в Маньчжурию. (Во время встречи с наркомом Молотовым в 23.00 по токийскому времени 8 августа посла Сато уведомили об объявлении войны. Несмотря на заверения русских о беспрепятственной передаче телеграммы посла с докладом об этой беседе и, соответственно, об объявлении войны, она так и не дошла до Токио). Рано утром я нанес визит премьеру и сообщил ему о нападении СССР. Я вновь указал, что войну следует прекратить немедленно, и адмирал Судзуки со мной согласился. Было решено, что присутствовавший на встрече шеф-секретарь Кабинета Сакомидзу созовет членов Высшего совета на срочное совещание. По пути в МИД я заехал в министерство военно-морского флота и повторил адмиралу Ёнаи свой доклад премьеру. В министерстве я встретил принца Такамацу[134] и объяснил ему, почему мы должны без дальнейших проволочек принять Потсдамскую декларацию.

Члены Высшего совета собрались в 11 часов утра. Открывая дебаты, я сказал, что война принимает для нас все более безнадежный характер. Ныне, когда она стала бесперспективной, необходимо незамедлительно заключить мир. Поэтому, отметил я, мы должны принять Потсдамскую декларацию, а условия ее признания должны быть ограничены только жизненно важными для Японии. Все члены Высшего совета уже сознавали трудности, связанные с продолжением войны. Теперь, после атомной бомбардировки и вступления русских в войну против Японии, никто в принципе не возражал против принятия Декларации. Никто не оспаривал и то, что мы должны настаивать на сохранении национальной государственности как на непременном условии принятия Потсдамской декларации.

Однако военные представители выдвинули дополнительные условия, настаивая, в частности, чтобы, по возможности, избежать оккупации Японии, а в случае ее неизбежности, свести ее к минимальным масштабам с исключением таких пунктов, как Токио; чтобы мы сами отвечали за проведение разоружения и чтобы делами военных преступников занималась Япония. Я возразил, отметив, что в свете занятой в последнее время позиции Англии, Америки, России и Китая приходилось очень и очень опасаться, что любое наше предложение, содержащее какое-то число условий, будет отвергнуто и все усилия, направленные на заключение мира, окажутся под угрозой провала. Следовательно, если только военное командование не видит перспектив победы в войне, любые наши предложения должны ограничиваться минимумом действительно жизненно необходимых условий. В то время, как остальные могут быть выдвинуты в качестве пожеланий, единственным условием, на котором нам следует настаивать, является неприкосновенность императорского дома. Затем я спросил, есть ли у военного командования какая-либо надежда на победу, если переговоры об условиях мира начнутся и закончатся неудачей.

Военный министр ответил, что, хотя он не может гарантировать полную победу, Япония тем не менее может выдержать еще одно сражение. Я же настойчиво требовал ответа на вопрос, могут ли военные с полной определенностью гарантировать, что не допустят высадки противника на территории собственно Японии. По словам начальника штаба армии, при благополучном развитии событий мы сможем сбросить противника в море, хотя на войне и нельзя быть уверенным в том, что все пойдет хорошо. Но даже если допустить, сказал он, что какая-то часть вражеских сил сумеет захватить плацдарм, в нашей способности нанести им тяжелые потери можно не сомневаться. Я заявил, что это ничего не даст: судя по разъяснениям военных, по крайней мере, какая-то часть нападающих, даже понеся серьезные потери, все же сможет высадиться на нашей территории. И в то время, как очевидно, после не слишком успешной первой атаки последует новый удар противника, нам придется, отбивая первую атаку, пожертвовать большинством остающихся самолетов и других важных видов вооружения и боеприпасов. При отсутствии возможности быстро пополнить запасы оружия наши позиции после первых десантных операций противника (даже если оставить в стороне угрозу атомной бомбы) будут совершенно беззащитными. Мой вывод сводился к тому, что у нас не было иной альтернативы, кроме немедленного прекращения войны, и поэтому мы должны попытаться заключить мир путем сведения наших контртребований к предельному минимуму.

Дискуссия приняла довольно бурный характер, но решение все не приходило. Между тем время приближалось к часу дня и к назначенному заседанию Кабинета. Премьер сказал, что вопрос, бывший предметом обсуждения, следует вынести и на рассмотрение Кабинета, и члены Высшего совета разошлись, так и не согласовав наших дальнейших действий.

Кабинет собрался в 2 часа. Перед началом заседания я сказал премьеру Судзуки, что Кабинет также вряд ли придет к единому мнению, и в этом случае останется единственный выход: обратиться за решением к императору, но еще до этого шага премьеру необходимо позаботиться о том, чтобы Кабинет не был парализован, к примеру, отставкой военного министра. Также перед началом заседания ко мне подошел заместитель министра иностранных дел Мацумото и сообщил, что и в МИДе превалирует мнение о нежелательности выдвижения с нашей стороны многочисленных условий.

На заседании Кабинета я вновь подробно доложил о ходе переговоров с СССР, об атомной бомбардировке и о нападении на нас Советского Союза. Разногласия членов Кабинета были теми же самыми, — следует ли нам принять Потсдамскую декларацию лишь с одним непременным условием или добавить другие, предложенные военным министром условия относительно оккупации, разоружения и военных преступников. Министр военно-морского флота встал на мою сторону, заявив, что в случае продолжения войны нам нечего тешить себя какими бы то ни было надеждами. Последовали возражения военного министра, упиравшего на то, что, если дело дойдет до решающей битвы на японской территории, мы сможем, по крайней мере, в течение какого-то времени отбиваться от противника, а затем как-нибудь и “вырвать жизнь из когтей смерти” даже при отсутствии уверенности в победе. В ответ я заметил, что, согласно мнению верховного командования, высказанному на утреннем заседании членов Совета, перспективы сброса противника в море отнюдь не выглядят радужными, и даже если нам удастся сильно потрепать его во время высадки, в конечном итоге, наше положение по сравнению с теперешним значительно ухудшится. Казалось, дискуссии не будет конца. Заседание длилось уже много часов, настал поздний вечер. Премьер попросил членов Кабинета изложить свои выводы. Некоторые говорили уклончиво, некоторые согласились с мнением армейского командования, но большинство выступило в мою поддержку.

В этот момент премьер заявил о своем желании отправиться на доклад к императору, захватив с собой только меня. Оставив членов Кабинета заседать дальше, мы направились во дворец. Получив аудиенцию, премьер попросил меня обрисовать императору суть разногласий в Высшем Совете и в Кабинете министров, и я подробно изложил их. Затем премьер попросил санкции императора на немедленный, тем же вечером, созыв Высшего совета по руководству войной в присутствии императора. Император согласился, и совещание открылось незадолго до полуночи 9 августа. Совет собрался в полном составе: помимо премьера, министров родов войск, двух начальников штабов и меня, в качестве полноправного участника присутствовал председатель Тайного Совета барон Хиранума, а в качестве секретарей — шеф-секретарь Кабинета, начальник Объединенного планового бюро генерал Икэда, директор Бюро по военным делам в военном министерстве Ёсидзуми и директор Бюро по военно-морским делам в министерстве военно-морского флота Хосина.

Заседание Высшего совета по руководству войной в присутствии императора Хирохито

Открывая совещание, премьер сказал, что, поскольку на утреннем заседании Высшего совета не удалось достичь согласия по вопросу о принятии Потсдамской декларации, он попросил императора лично выслушать противоречивые мнения. После этого на рассмотрение были представлены следующие альтернативы: (1) принять Потсдамскую декларацию при условии, что она не будет содержать никакого требования, которое могло бы нанести ущерб установленному традицией статусу императора и (2) выдвинуть дополнительно три ранее упомянутых условия, на которых настаивало армейское командование. Я повторил свои аргументы, изложенные на заседаниях членов Высшего совета и Кабинета министров, и подчеркнул, что нам следует немедленно прекратить войну, приняв Потсдамскую декларацию с условием, сформулированным в первой альтернативе. Министр военно-морского флота ограничился выражением полного согласия с мнением министра иностранных дел. Однако военный министр Анами повторил свои доводы в пользу выдвижения дополнительных условий. Аналогичное суждение высказал и начальник штаба армии. Задав ряд вопросов, барон Хиранума предложил внести поправку в формулировку первой альтернативы. С учетом поправки формулировка гласила, что Декларация не "будет содержать никакого требования, которое могло бы нанести ущерб прерогативам императора как суверенного правителя”. Поправка была единодушно одобрена, и Хиранума поддержал первую альтернативу.

Поскольку раскол во мнениях сохранялся, премьер сказал, что он просит прощения за необходимость смиренно испросить императорского решения. Император спокойно ответил, что он одобряет мнение министра иностранных дел, ибо нельзя полагаться на уверенность родов войск в окончательной победе, так как их прошлые прогнозы часто шли вразрез с реальностью. Что же касается перспектив сопротивления вторжению, указал император, то, к примеру, даже строительство оборонительной линии Кудзюкурихама’ далеко от завершения. Сейчас, вынося невыносимое, он принимает условия Потсдамской декларации, с тем чтобы сохранить национальную государственность.

1 "Пляж Лиги-99" на Тихом океане в 70 милях к востоку от Токио. Армия дала обещание и доложила императору, что на этом побережье, где ожидалась высадка союзников, к июню 1945 года будут построены новые укрепления и размещен гарнизон.

На этом, около половины третьего ночи, совещание у императора закончилось. Собравшись на заседание в 3 часа ночи, Кабинет единогласно проголосовал за решение в соответствии с высказыванием императора.

Я спешно направился в МИД, где на основе решения совещания у императора составил телеграмму с уведомлением союзных держав. Поскольку наши сообщения Соединенным Штатам должны были направляться через правительство Швейцарии — страны, представлявшей наши интересы, нижеследующее послание было отправлено министру-посланнику Касэ в Берн в 7 часов утра 10 августа. Идентичная нота была направлена министру-посланнику Окамото в Стокгольм для передачи через шведское правительство Великобритании и СССР. Кроме того, были предприняты шаги для доведения нашего решения (также через Швейцарию) до сведения правительства Китая. Текст ноты гласил:

"Подчиняясь милостивому распоряжению Его Величества императора, который, всегда стремясь действовать на благо мира во всем мире, искренне желает содействовать скорейшему прекращению военных действий с тем, чтобы спасти человечество от бедствий, которые несет дальнейшее продолжение войны, Правительство Японии несколько недель назад обратилось к Советскому Правительству, с которым в то время сохранялись нейтральные отношения, с просьбой оказать добрые услуги в деле восстановления мира с враждебными державами Поскольку эти усилия, предпринятые в интересах мира, к сожалению, не увенчались успехом. Правительство Японии, действуя в соответствии с августейшим желанием Его Величества восстановить всеобщий мир и стремясь как можно скорее положить конец несказанным страданиям, принесенным войной, приняло следующее решение:

Правительство Японии готово принять условия, перечисленные в совместной Декларации, опубликованной в Потсдаме 26 июля 1945 года главами Правительств Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая и затем подписанной Советским правительством, при условии, что означенная Декларация не содержит какого-либо требования, которое наносит ущерб прерогативам Его Величества как Суверенного Правителя.

Правительство Японии искренне надеется, что это условие будет гарантировано, и горячо желает, чтобы вскоре воспоследовали четкие свидетельства такой гарантии.

10 августа, 20-й год Сёва".

Между тем 9 августа советский посол Малик обратился ко мне с просьбой о беседе. Я поручил своим подчиненным сообщить ему, что в тот день, будучи занятым на описанных выше совещаниях первостепенной важности, принять его не смогу, и если у него срочное дело, то он может встретиться с заместителем министра. Однако посол изъявил готовность подождать до следующего дня, и я принял его 10 августа. Малик сообщил, что в соответствии с инструкциями своего правительства он должен сообщить об объявлении войны.

Советский посол в Токио Я.А. Малик 10 августа 1945 года направляется на прием к Того Сигэнори с уведомлением об объявлении Советским Союзом войны Японии

Выслушав посла, я напомнил ему, что его страна напала на нас в то время, как пакт о нейтралитете между СССР и Японией остается в силе, а также высказался по поводу поведения СССР, который начал против нас войну, так и не дав никакого ответа на нашу просьбу об оказании добрых услуг в деле заключения мира. Более того, хотя в качестве официальной причины объявления войны Советский Союз выдвигал отказ Японии признать Потсдамскую декларацию, он фактически не предпринял никаких усилий для установления подлинной позиции японского правительства. Эта акция СССР, сказал я, будет осуждена историей. По сути Малику сказать было нечего, и он лишь в самой общей форме заявил, что в действиях СССР не было ничего предосудительного. Далее я сообщил ему, что японское правительство объявило о принятии Потсдамской декларации, и попросил передать эту информацию своему правительству.

На 3 часа дня была назначена аудиенция для высших государственных деятелей. До начала аудиенции я встретился с ними в официальной резиденции премьер-министра и рассказал о недавних переговорах. Отвечая на вопрос генерала Койсо о том, какое отношение Потсдамская декларация имеет к вооружениям Японии, я сказал, что мы должны ожидать введения строгих ограничений, ибо, хотя декларация конкретно и не предписывала разоружение, в ней говорилось о "ликвидации милитаризма в мире" и о запрете "перевооружения в целях войны”. Койсо возразил, что поддержание вооруженности на должном уровне предписано волей неба. Вмешавшись в разговор, генерал Тодзё заявил, что согласен с мнением Койсо, но сейчас, когда император принял решение, сказать ему нечего.

На следующий день, 11-го, принцы Такамацу, Микаса, Канъин, Асака, Хигасикуни, Кая и Такэда[135] собрались во дворце принца Такамацу, где в течение почти двух часов я обсуждал с ними последние события и наши действия, предпринятые в связи с этими событиями. Покидая дворец, я чувствовал, что принцы в полной мере понимают сложившуюся ситуацию.

В 0.45 12 августа мне телефонировали из МИДа, что по радио передан ответ Америки, Англии, России и Китая на японскую ноту. В записанном тексте ответа имелись некоторые неясности, и я поручил ответственным работникам министерства тщательно изучить его. Этим занялись заместитель министра Мацумото и директора Политического и Договорного бюро. В 5.30 утра они собрались в моем доме в Адзабу и доложили, что, судя по итогам проведенного ими анализа, союзники в общем согласились с условием, выдвинутым в нашей ноте. Ответ союзных держав, официальный текст которого, направленный государственным секретарем США Бирнсом через швейцарское правительство, поступил только ранним утром 13 августа, гласил:

"Что касается послания правительства Японии о принятии условий Потсдамской декларации, но включающего в себя заявление об “условии, что указанная Декларация не содержит никакого требования, которое затрагивает прерогативы Его Величества как суверенного правителя", наша позиция заключается в следующем:

С момента капитуляции полномочия Императора и Правительства Японии по управлению государством переходят к Верховному командующему союзных держав, который будет предпринимать те меры, которые он сочтет необходимыми для выполнения условий капитуляции.

От Императора потребуется санкционировать и обеспечить подписание японским правительством и императорским генеральным штабом условий капитуляции, необходимых для выполнения положений Потсдамской декларации, и приказать всем военным, военно-морским и военно-воздушным властям и всем подконтрольным им силам, где бы они ни находились, прекратить активные действия и сдать оружие, а также издать другие приказы, которые может потребовать Верховный командующий для вступления в силу условий капитуляции.

Немедленно после капитуляции Правительство Японии должно перевести военнопленных и интернированных гражданских лиц в указанные безопасные места, откуда они могут быть оперативно переведены на борт транспортных средств союзников.

Окончательная форма государственного устройства Японии будет, в соответствии с Потсдамской декларацией, установлена свободным волеизъявлением японского народа.

Вооруженные силы союзных держав будут оставаться в Японии вплоть до осуществления целей, изложенных в Потсдамской декларации”.

Утром 12 августа, после ухода работников МИДа, я посетил премьера Судзуки и информировал его об ответе союзников, а затем, в 11 часов, проследовал в Императорский дворец на доклад к императору. Император счел ответ удовлетворительным и сказал, что нам следует принять его в неизменном виде. Император поручил мне передать его пожелание премьеру, и я, немедленно вернувшись в официальную резиденцию последнего, выполнил поручение.

Во время беседы с премьером в кабинет вошел барон Хиранума, который сообщил о своем несогласии с пунктами 2 и 5 американской ноты. Я вкратце рассказал ему о сути заявления, которое я собирался сделать Кабинету и о котором будет рассказано ниже, и оставил их вдвоем. Однако у меня сложилось впечатление, что премьер уже был информирован военным министром о некотором недовольстве ответом Бирнса, ввиду чего рассмотрение ноты обещало быть отнюдь не легким. Вопрос о сохранении национальной государственности был чрезвычайно деликатным. Было самоочевидно, что в СССР и Китае большим влиянием пользуются взгляды противников сохранения нашей императорской системы. Как показали события времен ратификации пакта Келлога - Бриана, не приходилось также надеяться и на сочувственное отношение со стороны США.

В 3 часа дня Кабинет вновь собрался специально для обсуждения ответа американцев. Для начала я выступил с заявлением, которое, поскольку оно отражало возобладавшую в конце концов точку зрения, стоит изложить здесь достаточно подробно. Отклик США на наше обращение нельзя рассматривать как беспредельно обнадеживающий. Мы подняли вопрос о суверенитете императора и в ответ услышали, что во время оккупации суверенитет Японии не будет неограничен и в целях выполнения положений Потсдамской декларации высшей властью будет обладать Верховный командующий. Это не было неожиданностью. При оккупации, осуществляемой “гарантии ради”, суверенитет государства неизбежно ограничивается в той степени, в какой это необходимо для выполнения условий капитуляции. Тем не менее статус императора в принципе остается целым и невредимым, и, следовательно, пункт 2 ответа не является неприемлемым. Пункт 3 предусматривает, что император обязан выполнить условия капитуляции, что вполне естественно. Пункты 4 и 6 о передаче военнопленных и о сроках оккупации говорят сами за себя и не представляют каких-либо трудностей. Проблемы ставит пункт 5.

Я напомнил присутствующим, что идея установления формы государственного устройства свободным волеизъявлением народа содержится в Атлантической хартии, идеи которой нашли полное отражение в Потсдамской декларации. Но именно положение, согласно которому форма государственного устройства Японии должна быть определена самими японцами, выбивает почву из-под любых предположений о неизбежности вмешательства извне. Во всех случаях, даже если союзные державы намереваются вынести вопрос на референдум, невозможно даже предположить, что абсолютно лояльное большинство нашего народа не захочет сохранить традиционную японскую систему. С другой стороны, имеются веские основания полагать, что в среде союзников имеют хождение резко отрицательные взгляды на японскую императорскую систему, но лидерам США и Англии, как свидетельствует ответ Бирнса, удалось в определенной степени удержать их в приемлемых рамках. Если мы сейчас потребуем пересмотра формулировок ответа, мы, как это произошло в случае с пактом Келлога - Бриана, ничего не добьемся, а если мы будем настаивать на дальнейшем обсуждении вопроса, то вполне возможно, что у союзников возобладает более жесткий подход, что выльется в требование ликвидировать императорский дом. В этом случае нам придется смириться с полным разрывом переговоров. Но, заключил я, коль скоро решение совещания у императора от 9 августа содержало признание того факта, что продолжение войны невыносимо, даже если и не невозможно, то, несмотря на любые риски, переговоры о капитуляции должны быть завершены на данной стадии.

Отвечая на мое длинное выступление, военный министр Анами выразил разочарованность двумя пунктами в ответе союзников: его не устраивали подчинение императора власти Верховного командующего и определение окончательной формы государственного устройства Японии свободным волеизъявлением народа. Его поддержали еще два-три члена Кабинета, которые высказались в том плане, что государственное устройство Японии существует со времен богов и не должно определяться волей народа, а также что у нас нет иного выбора кроме продолжения борьбы, ибо солдаты императора не вынесут насильственного разоружения. Я выступил против всех подобных суждений. Мою позицию разделил и министр военно-морского флота. Затем неожиданно последовало обескураживающее заявление премьера: если нам будут навязывать разоружение, продолжение войны будет неизбежным. Чтобы обойти трудности, к которым неминуемо привела бы эта новая постановка вопроса, я решил, что лучше всего прекратить заседание Кабинета и заявил: "Поскольку официальный ответ союзников еще не поступил, целесообразнее всего продолжить дискуссию после его получения”. И заседание было отложено до следующего дня.

Я немедленно прошел в кабинет премьера и укорил его, сказав, что не время поднимать вопрос о разоружении и что бесконечные словесные перепалки по поводу ультиматума противника совершенно бесполезны. Если мы не собираемся стать пассивными свидетелями провала мирных переговоров, подчеркнул я, нам остается лишь принять ответ противника в его нынешнем виде. Как известно самому премьеру, император не желает продолжения войны, и помимо того, что мнение императора как Верховного главнокомандующего, само собой разумеется, должно возобладать над остальными, на карту поставлен вопрос о существовании императорского дома. Я предупредил адмирала, что, если мнения премьера и Кабинета будут склоняться в пользу продолжения войны, то мне придется доложить императору свое особое мнение в индивидуальном порядке.

Затем я проинформировал о возникших осложнениях лорда-хранителя печати Кидо, но он заверил меня, что даже без нашего повторного доклада император, несомненно, намеревается принять ответ союзников без дальнейших обсуждений. Кидо вызвался сам поговорить с премьером и вечером сообщил мне по телефону, что после их беседы адмирал Судзуки все понял.

13 августа в 8.30 утра в официальной резиденции премьера собрались члены Высшего совета. Военные вновь стали настаивать на неприемлемости пунктов 2 и 5 в ответе Бирнса, на необходимости внести в них поправки, а также выдвинуть дополнительные предложения относительно оккупации “гарантии ради” и разоружения. Я вступил с ними в спор, повторив доводы, высказанные накануне на заседании Кабинета, и добавил, что предложение о новых требованиях абсурдно, так как на последнем совещании у императора его величество уже выразил желание отказаться от них. Меня поддержали премьер и министр военно-морского флота, но тем не менее дискуссия затянулась на несколько часов. Когда же в ходе обсуждения вновь встал вопрос о возможном продолжении войны, военный министр Анами и начальник штаба Умэдзу ограничились утверждением, что в случае разрыва переговоров мы можем провести еще одно сражение, но они не могут обещать окончательной победы. По завершении заседания я получил очередную аудиенцию, где доложил об официальном получении ответа союзников. Выслушав мой подробный рассказ о событиях прошедших суток, император сказал, что одобряет мое мнение, о чем мне следует сообщить премьеру.

В 4 часа дня Кабинет продолжил заседание, прерванное накануне. В тот период на заседаниях и Кабинета, и Высшего совета всегда присутствовал военный министр Анами — мой главный оппонент. Наши споры часто меня утомляли и вызывали досаду, но в той напряженной обстановке личные чувства не должны были вредить исключительно искреннему обсуждению проблем, которые поглощали нас целиком и полностью, и до самого конца ничто не омрачало моих личных отношений с генералом Анами.

Недовольство в рядах армии нарастало. С 12 августа стали поступать частые сообщения о планах совершения государственного переворота — например, путем захвата императора и его изоляции от Кабинета министров. Положение становилось весьма тревожным. Полицейская охрана моего дома резко усилилась. Я сознавал, что на военного министра известным образом влияют действия молодых армейских офицеров, которые несли ответственность за создание указанного положения. И на заседаниях Кабинета, и в других местах он то и дело разглагольствовал о необходимости и дальше торговаться об условиях капитуляции, поскольку, по его словам, мы можем провести еще одно сражение. В таких случаях я каждый раз с не меньшей решимостью выступал в пользу немедленного принятия Потсдамской декларации. То ли 12, то ли 13 августа военный министр попытался склонить на свою сторону премьера Судзуки, барона Хиранума и лорда-хранителя печати Кидо, но я блокировал его усилия с помощью постоянных контактов с премьером и бесед с Кидо, которые я имел всякий раз до и после своих частых аудиенций у императора.

О настроениях военного министра Анами в то время написано многое. В ходе наших встреч по разным поводам он часто говорил о том, чтобы “вырвать жизнь из когтей смерти”. По моим наблюдениям, он был одержим стремлением нанести противнику еще один тяжелый удар прежде, чем будет заключен мир. Как выяснилось впоследствии, он, в конце концов, перестал настаивать на этой идее. Существовала однако опасность того, что, если бы военный министр и другие члены руководства армии, не будучи психологически готовы к миру, испытали давление из любого источника в пользу его достижения, внутриармейская оппозиция могла бы взять верх, последовал бы взрыв насилия, и все мирные усилия оказались бы под угрозой. Разумеется, способность военного министра в тот период держать растущее недовольство своих подчиненных под контролем и успешно провести армию через величайший кризис смогла проявиться благодаря решению императора, но в немалой степени ее объясняет и тот факт, что в ходе длительных и серьезных дискуссий на заседаниях Высшего совета по руководству войной и других структур каждый член Высшего совета сумел утвердить в своем сознании генеральный курс на прекращение войны.

На послеполуденном заседании Кабинета 13 августа военный министр, казалось, то и дело предавался каким-то грезам и, хотя на утреннем заседании Высшего совета он нес основное бремя спора со мной, теперь его страсть к возбуждению противоречий приутихла. Некоторые, например, министр внутренних дел Абэ и другие министры, выступили за попытки дополнительного смягчения условий союзников и высказали намерение в случае необходимости продолжать войну. Я ответил, что, судя по положению, в котором пребывали союзные державы, дальнейшие подходы к ним с нашей стороны не только будут безрезультатными, но и заставят их усомниться в искренности нашего желания заключить мир. Ответ Бирнса, безусловно, представлял собой наименьшее общее кратное условий нескольких союзников, и коль скоро мы собирались заключить мир в интересах реконструкции Японии и благоденствия человечества, нам было крайне необходимо принять их в неизменном виде. Министр военно-морского флота Ёнаи разделил мою точку зрения, но кое-кто продолжал ее оспаривать. Тогда премьер провел опрос членов Кабинета. Министр вооружений Тоёда не определил свое мнение, министр без портфеля Сакураи делегировал решение премьеру; министр военно-морского флота Ёнаи, министр финансов Хиросэ, министр сельского хозяйства и лесоводства Исигуро, министр образования Ота, министр социального обеспечения Окада, министр транспорта Кобияма, министры без портфеля Ясуи, Сакондзи и Симомура наряду со мной высказались в пользу принятия Потсдамской декларации. Военный министр Анами, министр юстиции Мацудзака и министр внутренних дел Абэ выступили против. Перед лицом продолжающегося расхождения во мнениях премьер вновь прервал заседание.

Я не верил, что военный министр позволит использовать себя для какой бы то ни было попытки государственного переворота. Однако меня преследовали опасения, что мятежные настроения офицеров вынудят его уйти в отставку или что в противном случае могут возникнуть беспорядки. Эти опасения диктовали необходимость немедленного принятия решения, и я указал на это премьеру Судзуки сразу после закрытия заседания Кабинета. Он заявил, что направится во дворец за решением императора.

В тот вечер я давал небольшой давно запланированный обед в честь двух бывших послов высокого ранга. Неожиданно мне передали сообщение от начальников штабов армии и ВМФ с просьбой о немедленной встрече. Ответив, что приму их в официальной резиденции премьера, я покинул своих гостей и направился на беседу, которая длилась с 9 до 11 часов. Мы не продвинулись ни на шаг и лишь пережевывали доводы, которые высказывались на утреннем заседании Высшего совета. Во время беседы в кабинет ворвался заместитель начальника штаба ВМФ Ониси[136] и с жаром стал доказывать двум начальникам штабов, что приемлемость или неприемлемость американского ответа — вопрос несущественный, а главное состоит в том, что вооруженные силы утратили доверие императора, их Верховного главнокомандующего. Поэтому "необходимо представить императору план, позволяющий одержать победу, и попросить его пересмотреть принятое решение” Нас не победить, кричал он, если мы решительно рискнем жизнями двадцати миллионов японцев, сведенных в отряды камикадзэ. Поскольку даже начальники штабов никак не комментировали эти заявления, Ониси повернулся ко мне и потребовал: "А что думает министр иностранных дел?" Я ответил: "Если бы только у нас была хоть какая-то реальная надежда на победу, никому даже на мгновение не пришла бы в голову мысль о принятии Потсдамской декларации, но выигрыш одного сражения не выиграет нам войну”.

Покинув резиденцию, я на обратном пути зашел в МИД и просмотрел телеграммы наших посольств и записи зарубежных радиопередач, которые показывали все возраставшую серьезность наших бедствий. В автомобиле по дороге домой я размышлял о том, что даже если мы пойдем на жертву двадцати миллионов японцев, они станут легкой добычей вражеской техники и артиллерийского огня. Мы могли вынести все что угодно, если бы это обещало хоть какую-нибудь отдачу, но стрелы и бамбуковые копья, на которые уповали наши военные, не обещали ничего. Их невежество в отношении характера современной войны не укладывалось в моем сознании. В любом случае тянуть больше было нельзя, и, думал я, было совершенно необходимо, как и планировал премьер, уже утром принять окончательное решение.

14 августа я присутствовал в официальной резиденции премьера на чрезвычайном заседании Кабинета. Сразу по прибытии премьер отвел меня в сторону и сообщил о своем намерении немедленно провести в присутствии императора совместное заседание Кабинета с высшим командованием и решением императора раз и навсегда покончить с проблемой капитуляции. К тому же, добавил он, тема эта уже навязла в зубах, ничего нового сказать нельзя, и император в полной мере информирован о проблеме в целом. Поэтому премьер хотел, чтобы на совещании у императора были бы представлены лишь аргументы, идущие вразрез с моим мнением. “Отлично”, — сказал я, полностью с ним согласившись. Вскоре все члены Кабинета были вызваны во дворец (нас уведомили, что, поскольку вызов на аудиенцию был неожиданным, официальная форма одежды не обязательна, но министрам, которые в разгар лета были даже без галстуков, пришлось одолжить их у секретарей, что позволило соблюсти минимум требуемого в такие случаях приличия). Все мы — министры-члены Кабинета, начальники штабов и другие участники совещания у императора 9 августа, собрались в бомбоубежище.

Появился император, и премьер заявил, что после всестороннего рассмотрения ответа союзников на наше обращение от 10 августа ни члены Высшего совета, ни Кабинет не смогли придти к единому мнению. Охарактеризовав позицию министра иностранных дел и противостоящие ей взгляды, премьер попросил моих оппонентов выступить в присутствии императора и предоставил слово сначала генералу Умэдзу, а затем адмиралу Тоёда и генералу Анами. Представители армии утверждали, что нам следует продолжить переговоры с Соединенными Штатами, так как принятие Потсдамской декларации на условиях, изложенных в американском ответе, создало бы угрозу нашей национальной государственности, а при отсутствии уверенности в ее сохранении у нас нет иного выхода, кроме продолжения борьбы даже ценой сотни миллионов жизней[137]. Мнение начальника штаба ВМФ было более умеренным: он лишь сказал, что, коль скоро невыносимо, поступаясь чувством собственного достоинства, принимать американский ответ в его нынешнем виде, было бы целесообразно еще раз поставить на обсуждение наши взгляды. Другим участникам совещания премьер слова не дал.

Затем выступил император: "Хоть это было и нелегко, но по зрелом рассмотрении условий внутри страны и за ее пределами, и особенно учитывая ход войны, я твердо решил принять Потсдамскую декларацию. Моя решимость не поколеблена. Я выслушал споры по поводу недавнего ответа союзных держав, но считаю, что в общем они подтверждают мое понимание ситуации. Что касается пункта 5 Потсдамской декларации, то я согласен с министром иностранных дел в том, что этот пункт не имеет в виду подрыв национальной государственности Японии. Однако если в настоящий момент войну не прекратить, боюсь, что национальная государственность будет уничтожена и народ погибнет. Именно поэтому мое пожелание состоит в том, чтобы мы вынесли невыносимое, приняли ответ союзников и таким образом сохранили бы государство как государство и избавили моих подданных от дальнейших страданий. Я хочу, чтобы все вы действовали в соответствии с этим пожеланием. Военный министр и министр военно-морского флота сообщили мне о наличии оппозиции в армии и на флоте. Я хочу, чтобы все рода войск также побудили к пониманию моих пожеланий”. Слушая эти разумные и исполненные милосердия слова и понимая чувства императора, все присутствующие плакали. Сцена была невыразимо торжественной и трогательной. Возвращаясь по длинному коридору к машинам и затем, продолжая заседание Кабинета, каждый из нас снова и снова проливал в душе невидимые миру слезы.

Во время заседания Кабинета после совещания у императора я вызвал своего заместителя и поручил ему составить уведомление о капитуляции в адрес союзников. Рассмотрение членами Кабинета проекта Императорского рескрипта, подлежавшего публикации, завершилось только вечером, когда он и был представлен императору (рескрипт обнародовали в И часов вечера 14 августа). По завершении заседания Кабинета, когда мы еще сидели за столом, ко мне подошел военный министр Анами и, приняв строго официальный вид, сказал: "Я видел составленный министерством иностранных дел проект сообщения союзным державам относительно оккупации и разоружения. Не могу выразить, как я Вам признателен. Если бы я знал, что вопрос будет решаться таким образом, я не счел бы необходимым так горячо выступать на совещании у императора”. Я ответил, что, хотя и был против выдвижения этих пунктов в качестве условий принятия Декларации, у меня, о чем я неоднократно говорил, нет возражений против того, чтобы выразить их в качестве наших пожеланий. Анами вновь суховато поблагодарил меня: “Я весьма обязан Вам за все, что Вы сделали". Я ощутил поверхностный характер его вежливости, но во всяком случае все мы расстались с улыбками и выражениями взаимного удовлетворения по поводу того, что дело закончено.

Поздним вечером 14 августа правительствам США, Великобритании, СССР и Китая через правительства Швейцарии и Швеции было сообщено о том, что император обнародовал Рескрипт о принятии Потсдамской декларации и готов в этой связи принять необходимые меры. В ночь с 14-го на 15-е в Токио возникли беспорядки. Часть дивизии Императорской гвардии, расквартированная на территории дворца, намереваясь захватить пластинку с записью Рескрипта об окончании войны, которую император подготовил для выпуска в эфир 15 августа, восстала против старших офицеров, в результате чего пролилась кровь. Были совершены нападения на частные резиденции премьера Судзуки и барона Хиранума. Рано утром нам доложили о самоубийстве военного министра, и его поведение прошлым вечером стало мне понятным. В ту ночь и в последующие дни многие покончили с собой.

Сообщение, которое так тронуло генерала Анами, было через швейцарское правительство направлено Соединенным Штатам рано утром 15 августа. В нем говорилось:

"Да будет позволено Правительству Японии заявить Правительствам Америки, Англии, Китая и Советского Союза о своих самых серьезных пожеланиях в связи с претворением в жизнь некоторых положений Потсдамской декларации. Не исключено, что это может быть сделано во время подписания. Однако, испытывая опасения по поводу того, что ему может не представиться подходящей возможности. Правительство Японии позволяет себе обратиться к Правительствам Четырех Держав при посредничестве Правительства Швейцарии.

1. Ввиду того, что цель оккупации, как сказано в Потсдамской декларации, состоит исключительно в обеспечении решения изложенных в ней основных задач, Правительство Японии искренне желает, чтобы Четыре Державы, полагаясь на добросовестность Правительства Японии, облегчили ему выполнение своих обязательств в интересах предотвращения любых ненужных осложнений.

Правительство Японии самым серьезным образом ходатайствует о том, чтобы:

(а) В случае вступления флотов или войск союзников в пределы собственно Японии Правительство Японии получило заблаговременное уведомление с тем, чтобы были предприняты соответствующие меры для их приема.

(б) Количество пунктов на японской территории, выделенных союзниками для оккупации, было ограниченным до минимума; отбор пунктов производился бы так, чтобы оставить такой город, как Токио, не оккупированным, а силы, подлежащие размещению в каждом пункте, были по возможности малочисленными.

2. Правительство Японии, разумеется, приложит все усилия для разоружения японских сил, которое является самой деликатной задачей, поскольку оно касается более трех миллионов офицеров и рядовых за границей и непосредственно затрагивает их честь. Однако мы полагаем, что наилучший и наиболее эффективный метод заключался бы в том, чтобы японским силам под командованием Его Величества Императора было разрешено разоружиться самим и сдать оружие по собственной воле.

Разоружение японских сил на континенте следовало бы проводить, начиная с линии фронта и поэтапно

В связи с разоружением мы надеемся, что Статья 35 Гаагской конвенции будет соблюдена, что будет проявлено уважение к чести солдат, что им, к примеру, будет позволено носить мечи. Далее, было бы желательно дать понять Правительству Японии, что союзники не имеют намерения использовать разоруженных японских солдат для принудительного труда. Мы искренне надеемся на скорое предоставление транспортных средств, необходимых для эвакуации солдат на родину.

3. Так как некоторые силы размещены в отдаленных местах, куда трудно передать приказ императора, желательно допущение, в разумных пределах, дополнительного времени до прекращения военных действий.

4. Мы надеемся, что союзники проявят достаточно доброй воли и оперативно примут необходимые меры или предоставят нам средства для доставки необходимого продовольствия и медикаментов японским силам на отдаленных островах и для транспортировки раненых солдат с этих островов".

Во второй половине дня 15 августа наш министр-посланник в Швейцарии доложил мне, что министр-посланник США потребовал от него передать союзникам собственность и архивы японских посольств и консульств в нейтральных странах. Я ответил, что он не должен выполнять это требование, поскольку оно не содержится ни в одном из положений Потсдамской декларации.

Официальное совещание Тайного Совета было назначено на 10 часов утра 15 августа, но ввиду ночных беспорядков во дворце его пришлось отложить, и оно началось в присутствии императора лишь в половине двенадцатого. Я подробно доложил о прекращении войны. Ровно в полдень был сделан перерыв, чтобы прослушать по радио Императорский рескрипт о капитуляции. Слушая слова, свидетельствовавшие о несказанном добросердечии и бескорыстии императора, я мысленно видел, как им внимает весь народ, потрясенный, подобно всем нам, до глубины души. Затем совещание продолжилось, и тайные советники задали несколько вопросов. Генерал Хондзё[138] высказал опасение по поводу продолжительности оккупации, но, похоже, успокоился, когда я объяснил, что с учетом ее характера (оккупация “гарантии ради”) и в свете последних прецедентов она едва ли слишком затянется. Меня глубоко тронул советник Фукай, который сказал, что, хотя он был крайне озабочен исходом войны и ныне рад ее окончанию, что, хотя, разумеется, этим результатом мы обязаны восхитительной добродетели императора, при всем при том он чрезвычайно благодарен правительству и, особенно, министру иностранных дел за их неустанные усилия и благодарен настолько, что, невзирая на болезнь, пришел на эту встречу, чтобы выразить свою признательность.

Перед заседанием Тайного Совета премьер советовался со мной об отставке Кабинета, и я сказал, что считаю это меру абсолютно целесообразной. В 2 часа дня, сразу после заседания Тайного Совета, премьер собрал Кабинет и предложил всем составом подать в отставку на том основании, что для принятия решений в момент кризиса, связанного с капитуляцией, пришлось дважды побеспокоить императора и что нас должны сменить люди помоложе, которые лучше справятся с восстановлением страны. Все министры одобрили это предложение, и премьер представил отставку Кабинета императору.

Приказ императора о прекращении военных действий был объявлен в полдень 16 августа. Учитывая нарушения линий связи, было подсчитано, что потребуется два дня, чтобы приказ был получен всеми войсками на территории собственно Японии, шесть дней — в Маньчжурии, Китае и в Южных морях, и двенадцать дней — в Новой Гвинее и на Филиппинах. Это расписание было передано союзникам.

Затем напряжение спало. Принц Хигасикуни, которому было поручено формирование нового Кабинета, попросил меня остаться на посту министра иностранных дел, но я отказался. Я не чувствовал никаких угрызений совести из-за участия в проведении в жизнь решения о капитуляции. Я действовал только в соответствии с желанием императора и как японец ничем не нарушил его волю. Однако выдвинутые премьером Судзуки причины отставки в полной мере относились и ко мне. Более того, хотя я и работал над мирным решением американо-японского конфликта в 1941 году, теперь, когда мы потерпели поражение, я мог быть признан военным преступником, поскольку являлся министром иностранных дел в момент начала войны. Поэтому я не хотел своим присутствием ставить новое правительство в неловкое положение.

Того Сигэнори в отставке (сентябрь 1945 г.)

Кабинет Хигасикуни приступил к исполнению своих обязанностей, и министром иностранных дел в нем стал Сигэмицу. 18 августа я передал ему принятые в свое время от него же дела министерства иностранных дел и министерства по делам Великой Восточной Азии, выступил перед сотрудниками двух министерств с рассказом о том, как было достигнуто решение о капитуляции, и навсегда ушел из общественной жизни.

Я унес с собой и до сих пор храню неискоренимые воспоминания о том времени. Когда ныне я думаю о тех днях, перед моим взором встает тот эпизод на совещании у императора, когда Его Величество принял решение о капитуляции, и я вновь испытываю те же чувства, что испытывал тогда: хотя будущее Японии бесконечно, следует считать неоценимым благодеянием прекращение самой ужасной из войн, положившее конец агонии нашей страны и спасшее миллионы человеческих жизней. Дело моей жизни сделано, и то, что теперь выпадет на мою долю, не имеет значения.

Рукопись закончена 14 марта 1950 г.

Приложения

КЛЮЧЕВЫЕ ФИГУРЫ ЯПОНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА И ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ

с июля 1940 г. до августа 1945 г.

ПРАВИТЕЛЬСТВО

ВТОРОЙ КАБИНЕТ КОНОЭ (22 июля 1940 г. - 17 июля 1941 г.)

Премьер. Принц Коноэ Фумимаро

Министр иностранных дел. Мацуока Ёсукэ

Министр финансов. Кавада Исао

Военный министр. Генерал-лейтенант Тодзё Хидэки

Министр военно-морского флота. Адмирал Ёсида Дзэнго. Адмирал Оикава Косиро (5 сентября 1940 г.)

Шеф-секретарь. Томита Кэндзи

ТРЕТИЙ КАБИНЕТ КОНОЭ (18 июля - 16 октября 1941 г.)

Премьер. Принц Коноэ Фумимаро

Министр иностранных дел. Адмирал (в отставке) Тоеда Тэйдзиро

Министр финансов. Огура Масацунэ

Военный министр. Генерал-лейтенант Тодзе Хидэки

Министр военно-морского флота. Адмирал Оикава Косиро

Шеф-секретарь. Томита Кэндзи

КАБИНЕТ ТОДЗЁ (18 октября 1941 г. - 18 июля 1944 г.)

Премьер. Генерал Тодзе Хидэки

Министр иностранных дел. Того Сигэнори. Генерал Тодзе Хидэки (1 сентября 1942 г.). Тани Масаюки (17 сентября 1942 г.). Сигэмицу Мамору (20 апреля 1943 г.)

Министр финансов. Кая Окинори. Исивата Сотаро (2 февраля 1944 г.)

Военный министр. Генерал Тодзё Хидэки

Министр военно-морского флота. Адмирал Симада Сигэтаро. Адмирал Номура Наокуни (17 июля 1944 г.)

Шеф-секретарь. Хосино Наоки

КАБИНЕТ КОЙСО (22 июля 1944 г. - 5 апреля 1945 г.)

Премьер. Генерал (в отставке) Койсо Куниаки

Со-премьер. Адмирал Ёнаи Мицумаса

Министр иностранных дел. Сигэмицу Мамору

Министр финансов. Исивата Сотаро. Цусима Дзюити (21 февраля 1945 г.)

Военный министр. Фельдмаршал Сугияма Хадзимэ

Министр военно-морского флота. Адмирал Ёнаи Мицумаса

Шеф-секретарь. Танака Такэо. Хиросэ Хисатада (11 февраля 1945 г.). Исивата Сотаро (21 февраля 1945 г.)

КАБИНЕТ СУДЗУКИ (7 апреля - 15 августа 1945 г.)

Премьер. Адмирал (в отставке) барон Судзуки Кантаро

Министр иностранных дел. Того Сигэнори

Министр финансов. Хиросэ Тоёсаку

Военный министр. Генерал Анами Корэтика

Военно-морской министр. Адмирал Ёнаи Мицумаса

Шеф-секретарь. Сакомидзу Хисацунэ

Приложение 1

ВЕРХОВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ

Армия

Начальник Генерального штаба

Фельдмаршал принц (13 декабря 1931 г.)

Фельдмаршал Сугияма Хадзимэ (3 октября 1940 г.)

Генерал Тодзё Хидэки (21 февраля 1944 г.)

Генерал Умэдзу Ёсидзиро (22 июля 1944 г.)

Заместитель начальника Генерального штаба

Генерал-лейтенант Савада Сигэру (2 октября 1939 г.)

Генерал-лейтенант Цукада Ко (15 ноября 1940 г.)

Генерал-лейтенант Танабэ Моритакэ (6 ноября 1941 г.)

Генерал-лейтенант Хата Хикосабуро (8 апреля 1943 г.)

Генерал Усироку Дзюн (7 апреля 1945 г.)

Директор Бюро по военным делам

Генерал-лейтенант Муто Акира (30 сентября 1939 г.)

Генерал-лейтенант Сато Кэнрё (20 апреля 1942 г.)

Генерал-лейтенант Санада Дзёитиро (14 декабря 1944 г.)

Генерал-лейтенант Ёсидзуми Macao (27 марта 1945 г.)

Военно-морской флот

Начальник Генерального штаба

Адмирал флота принц Фусими (2 февраля 1932 г.)

Адмирал флота Нагано Осами (9 апреля 1941 г.)

Адмирал Симада Сигэтаро (21 февраля 1944 г.)

Адмирал Оикава Косиро (2 августа 1944 г.)

Адмирал Тоёда Соэму (29 мая 1945 г.)

Заместитель начальника Генерального штаба

Вице-адмирал Кондо Нобутакэ (21 октября 1939 г.)

Вице-адмирал Ито Сэйити (1 сентября 1941 г.)

Вице-адмирал Цукахара Нисидзо (1 марта 1944 г.)

Вице-адмирал Одзава Дзисабуро (18 ноября 1944 г.)

Вице-адмирал Ониси Такидзиро (29 мая 1945 г.)

Вице-адмирал Такаянаги Гихати (20 августа 1945 г.)

Директор Бюро по военно-морским делам

Контр-адмирал Абэ Кацуо (18 октября 1939 г.)

Вице-адмирал Ока Такасуми (15 октября 1940 г.)

Вице-адмирал Тада Такэо (18 июля 1944 г.)

Вице-адмирал Хосина Дзэнсиро (15 мая 1945 г.)

ПРОЕКТ СОГЛАШЕНИЯ О ВЗАИМОПОНИМАНИИ МЕЖДУ ЯПОНИЕЙ И США (9 апреля 1941 г.)

Правительство Японии и правительство Соединенных Штатов принимают совместную ответственность за согласование и заключение общего соглашения, имеющего целью восстановление традиционных дружеских отношений между обоими государствами. Правительства обеих держав, не вдаваясь специально в обсуждение причин отчужденности, существующей в последнее время между обоими государствами, выражают горячее желание предотвратить возникновение новых инцидентов, могущих привести к ослаблению дружеских чувств между народами обоих государств, и ограничить возможность того, чтобы события развивались в непредвиденном и нежелательном направлениях.

Оба правительства надеются, что их совместные усилия приведут к установлению справедливого мира на Тихом океане и к быстрому достижению между ними дружеского взаимопонимания и что благодаря этому будет ликвидирована или по крайней мере в случае невозможности этого отдалена опасность трагических беспорядков, которые угрожают цивилизации.

Для этих решающих действий длительные переговоры являются неподходящими и малоэффективными Поэтому мы предполагаем подготовить документ, который явился бы подходящим средством связать морально оба правительства и ввести в определенные рамки их действия. Мы считаем, что данное соглашение будет ограничено неотложными важнейшими проблемами и в него не будут включены второстепенные пункты, которые могут быть приняты правительствами обоих государств после обсуждения их на конференции.

Нам бы хотелось надеяться, что отношения между правительствами обеих держав станут значительно более дружественными, если будет ясно определена позиция в отношении нижеследующих пунктов при внесении в них соответствующих корректив.

1. Концепции Японии и Соединенных Штатов относительно международных отношений и сущности государства.

2. Позиции правительств обоих государств в отношении войны в Европе.

3. Отношение правительств обоих государств к "Китайскому инциденту".

4. Отношения, касающиеся военно-морских, военно-воздушных сил и морских перевозок на Тихом океане.

5. Торговое и финансовое сотрудничество между обоими государствами.

6. Экономическая деятельность обоих государств в юго-западной части Тихого океана

7. Политика правительств обоих государств в отношении стабилизации политического положения на Тихом океане

На основе вышеизложенного мы пришли к следующему соглашению После того как в него будут внесены поправки правительством Соединенных Штатов, оно будет подлежать официальному и окончательному принятию правительством Японии

1. Концепции Японии и Соединенных Штатов относительно международных отношении и сущности государства.

Правительства Японии и Соединенных Штатов признают друг друга в равной мере независимыми, граничащими между собой тихоокеанскими державами.

Оба правительства подтверждают единство своей национальной политики, имеющей в виду утверждение длительного мира и вступление в новую эру доверия и сотрудничества, основанных на взаимном уважении между обеими странами.

Оба правительства заявляют, что их традиционное убеждение состоит в том, что все нации и расы равноправны, составляя как члены семьи одно "домашнее хозяйство". Свои общие интересы оба правительства регулируют мирными средствами, они добиваются духовного и материального благополучия и берут на себя обязательство самим защищать его, избегая нарушения.

Оба правительства полны твердой решимости сохранять свои собственные традиционные концепции относительно характера государств и основополагающие моральные принципы, касающиеся социального порядка в жизни их стран; не допускать проникновения иностранной идеологии, противоречащей этим концепциям и моральным принципам.

2. Позиции правительств обоих государств в отношении войны в Европе.

Правительство Японии утверждает, что цель союза стран "Оси" состоит в обороне и стремлении не допустить расширения военных группировок за счет стран, участвующих в настоящее время в войне в Европе.

Правительство Японии, не имея намерения уклоняться от своих обязательств по существующим в настоящее время договорам, заявляет, что его военные обязательства, предусмотренные союзом стран "Оси", вступят в силу только в том случае, если один из участников данного союза, Германия или Италия, подвергнется агрессивному нападению со стороны державы, не участвующей в настоящее время в европейской войне.

Правительство Соединенных Штатов утверждает, что его позиция в отношении войны в Европе в настоящем и будущем не будет определяться каким-либо агрессивным союзом, направленным на помощь одному государству против другого. Правительство Соединенных Штатов непреклонно в своей ненависти к войне и поэтому заявляет, что его позиция в отношении европейской войны определяется и будет определяться лишь заботой о сохранении благосостояния и спокойствия своей страны.

3. Отношение правительств обоих государств к "Китайскому инциденту".

Президент Соединенных Штатов принимает нижеследующие условия и, если их выполнение будет гарантировано правительством Японии, может обратиться к режиму Чан Кайшека вести с Японией переговоры о мире.

А. Независимость Китая.

Б. Вывод японских войск с китайской территории на основе соглашения, которое должно быть достигнуто между Японией и Китаем.

В. Отказ от аннексии китайской территории

Г. Отказ от контрибуции.

Д. Восстановление принципа открытых дверей, толкование и применение которого должно быть обсуждено Японией и Соединенными Штатами в соответствующий момент в будущем.

Е. Объединение режима Чан Кайши и правительства Ван Цзинвэя.

Ж. Отказ от широкой или географически сконцентрированной иммиграции японцев на территорию Китая.

3. Признание Маньчжоу-го.

Когда режим Чан Кайшека согласится на предложения президента Соединенных Штатов, правительство Японии должно начать непосредственные мирные переговоры с вновь созданным коалиционным правительством Китая или с лицами, которые должны войти в состав указанного правительства.

Правительство Японии выдвинет непосредственно перед китайской стороной конкретные условия мирного договора в рамках вышеуказанных общих условий и в соответствии с принципами добрососедских отношений и дружбы, совместной обороны против коммунизма и экономического сотрудничества. Если режим Чан Кайшека отклонит просьбу президента Рузвельта, правительство Соединённых Штатов прекратит помощь китайцам.

4. Отношения, касающиеся военно-морских, военно-воздушных и морских перевозок на Тихом океане.

А. Поскольку обе державы, Япония и Соединенные Штаты, полны желания сохранить мир на Тихом океане, они не будут дислоцировать свои военно-морские и военно-воздушные силы так, чтобы угрожать друг другу. Связанные с этим конкретные вопросы будут обсуждены на конференции представителей Японии и Соединенных Штатов.

Б. По решению этой конференции обе державы смогут взаимно посылать эскадры с визитами вежливости, что ознаменует новую эру в деле поддержания мира на Тихом океане.

В. При первой же надежде на разрешение "Китайского инцидента" правительство Японии, идя навстречу пожеланиям правительства Соединенных Штатов, согласится содействовать тому, чтобы все зафрахтованные в настоящее время японские суда, которые могут быть сняты с фрахта, были немедленно направлены для заключения контракта с Америкой, главным образом с целью использования на Тихом океане. Тоннаж этих судов должен быть определен на конференции представителей Японии и Соединенных Штатов.

5. Торговое и финансовое сотрудничество между обоими государствами.

Когда будет достигнуто соглашение и правительства обеих держав одобрят его, Япония и Соединенные Штаты дадут взаимные гарантии обеспечивать друг друга товарами, в которых нуждается каждая сторона, при условии, что ими располагает одна из сторон. Оба правительства согласились предпринять необходимые шаги для восстановления нормальных торговых отношений между обеими странами, подобных тем, которые были ранее установлены благодаря договору о торговле и мореплавании. Если оба правительства будут иметь желание заключить новый договор о торговле, вопрос этот должен быть рассмотрен на конференции представителей Японии и Соединенных Штатов и договор заключен в соответствии с обычной процедурой.

Для развития экономического сотрудничества между обоими государствами Соединенные Штаты предоставят Японии кредит в золоте на сумму, достаточную для развития торговли и промышленности, который будет направлен на улучшение экономического положения в Восточной Азии и на осуществление экономического сотрудничества между Японией и Соединенными Штатами.

6. Экономическая деятельность обоих государств в юго-западной части Тихого океана.

Поскольку Япония гарантирует, что она намерена развивать свою деятельность в южной части Тихого океана мирными средствами, не прибегая к вооруженной силе, Соединенные Штаты будут сотрудничать с ней и оказывать ей помощь в разработке и получении в этом районе таких необходимых для нее сырьевых ресурсов, как нефть, каучук, олово, никель и т.д.

7. Политика правительств обоих государств в отношении стабилизации политического положения на Тихом океане.

А. Правительства Японии и Соединенных Штатов не допустят уступки в будущем европейским государствам каких-либо территорий в Восточной Азии или в юго-западной части Тихого океана, а также аннексии ими территорий ныне существующих государств.

Б. Правительства Японии и Соединенных Штатов совместно гарантируют независимость Филиппин и рассмотрят средства оказания им помощи в случае неспровоцированной агрессии со стороны третьей державы.

В. Правительство Японии обращается к правительству Соединенных Штатов с просьбой о дружеской и дипломатической помощи в деле пресечения функций Гонконга и Сингапура как плацдармов дальнейшего проникновения Англии на Дальний Восток.

Г. Японские иммигранты в Соединенных Штатах и в юго-западной части Тихого океана должны встречать дружеский прием, они должны быть равноправны с другими народами и не подвергаться дискриминации.

Конференция представителей США и Японии.

А. Конференция представителей Японии и Соединенных Штатов должна состояться в Гонолулу. Она будет открыта президентом Рузвельтом, представляющим Соединенные Штаты Америки, и премьер-министром Коноэ, представляющим Японию. Численность делегаций не более пяти человек от каждой страны, исключая экспертов, секретарей и т.д.

Б. На конференции не должны присутствовать наблюдатели от третьих держав.

В Конференция должна быть открыта в возможно более короткий срок после достижения настоящего соглашения (в мае текущего года).

Г. На конференции не будут подвергнуты новому рассмотрению положения данного соглашения. Повестка дня конференции должна быть согласована предварительно правительствами обеих держав.

Примечание.

Настоящее соглашение является секретным меморандумом обоих правительств. Объем, характер и время опубликования настоящего соглашения должны быть согласованы обоими правительствами.

РЕШЕНИЕ СОВЕЩАНИЯ У ИМПЕРАТОРА от 2 июля 1941 г.

"Основы государственной политики"

I. ОБЩИЙ КУРС

1 Независимо от изменений в международном положении империя будет твердо придерживаться политики построения Великой восточноазиатской сферы совместного процветания, внося тем самым вклад в дело сохранения мира во всем мире.

2. Империя будет по-прежнему прилагать усилия к урегулированию "Китайского инцидента”, будет продолжать продвижение на юг для обеспечения основ самостоятельности и самообороны.

Решение северной проблемы будет зависеть от изменения в обстановке.

3. Для достижения указанных целей империя преодолеет любые препятствия.

II. Основные положения

1. Для ускорения падения режима Чан Кайши следует усилить давление со стороны Южных морей. В соответствии с изменением обстановки в нужный момент использовать право объявления войны чунцинскому режиму и конфисковать вражеские концессии в Китае.

2. В целях обеспечения самостоятельности и самообороны империя будет продолжать вести дипломатические переговоры со странами Южных морей и предпринимать другие необходимые меры. Для этого необходимо подготовиться к войне с Англией и Соединенными Штатами и прежде всего завершить мероприятия в отношении Индокитая и Таиланда, базирующиеся на «Основных принципах политики в отношении Индокитая и Таиланда» и «О форсировании политики продвижения в южном направлении», что позволит усилить позиции для продвижения на Юг.

Для достижения указанных целей империя не остановится перед войной с Англией и Соединенными Штатами

3. Хотя наше отношение к германо-советской войне основывается на духе «Оси» трех держав, мы в настоящее время не будем вмешиваться в нее и сохраним независимую позицию, секретно завершая в то же время военную подготовку против Советского Союза. В этот период дипломатические переговоры должны, конечно, вестись с большими предосторожностями.

Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, она, прибегнув к вооруженной силе, разрешит северную проблему и обеспечит стабильность положения на Севере.

4. Осуществляя мероприятия, указанные в предыдущем пункте, и в особенности принимая решение прибегнуть к вооруженной силе, не следует наносить ущерба основным позициям для войны против Англии и США.

5. В соответствии с установленным курсом необходимо использовать всевозможные средства — дипломатические и другие, — чтобы предотвратить вступление Соединенных Штатов в войну. Если Соединенные Штаты все же вступят в войну, империя будет действовать в соответствии с пактом трех держав. Однако время и методы использования вооруженных сил будут решены ею самостоятельно.

6. Необходимо незамедлительно осуществить решительное усиление перевода страны на положение военного времени. Особые усилия должны быть приложены к укреплению национальной обороны.

7. Конкретные мероприятия будут определены особо.

РЕШЕНИЕ СОВЕЩАНИЯ У ИМПЕРАТОРА от 6 сентября 1941 г.

"Основы проведения государственной политики"

Принимая во внимание напряженную обстановку, сложившуюся в настоящее время, и в особенности действия, предпринятые Америкой, Англией, Голландией и другими государствами в отношении Японии, а также положение Советского Союза и степень возможного использования государственной мощи империи, империя осуществляет предусмотренный "Основами государственной политики" курс в отношении стран Южных морей в соответствии с нижеследующими пунктами:

1. С целью обеспечить свое существование и самооборону империя к концу октября должна заканчивать все военные приготовления с решимостью не останавливаться перед войной с Америкой (Англией, Голландией).

2. Одновременно с проведением мероприятий, предусмотренных пунктом 1, империя путем использования всех дипломатических средств в отношении Америки и Англии предпримет усилия для достижения своих требований.

Минимальные требования, которых империя должна добиваться на переговорах с Америкой (Англией), а также предел того, на что может согласиться империя в отношении этих требований, указаны в специальных статьях.

3. Если к началу октября в ходе переговоров, предусмотренных вышеизложенным пунктом, не появятся перспективы на возможность удовлетворения наших требований, империя должна взять решительный курс на войну против Америки (Англии, Голландии).

Меры в отношении государств, не входящих в страны южного направления, должны осуществляться в соответствии с уже принятыми принципами государственной политики. Империя в особенности должна стремиться к тому, чтобы не допустить создания объединенного фронта Америки и Советского Союза.

СПЕЦИАЛЬНЫЕ СТАТЬИ

Минимальные требования, удовлетворения которых империя должна добиваться на переговорах с США (и Великобританией), и, в связи с ними, пределы того, на что может согласиться Япония

I. Минимальные требования

1. Вопросы, относящиеся к "Китайскому инциденту".

Америка и Англия не должны вмешиваться в мероприятия империи по урегулированию "Китайского инцидента" или мешать этим мероприятиям:

а) они не будут препятствовать планам империи урегулировать инцидент в соответствии с Договором об основных принципах взаимоотношений между Японией и Китаем и Совместной декларацией Японии, Маньчжоу-го и Китая;

в) Бирманская дорога должна быть закрыта, и режиму Чан Кайши не будет оказываться военная, политическая и экономическая помощь.

N.B.: Вышеизложенное не наносит ущерба позиции Японии в операции "Н"[139] в связи с урегулированием “Китайского инцидента”. Особенно это касается размещения войск в Китае, которое осуществляется в соответствии с японо-китайским соглашением и на котором нужно твердо настаивать.

Однако можно дать заверения в том, что Япония готова в принципе вывести свои войска, направленные туда для урегулирования "Китайского инцидента", кроме тех, о которых упоминалось в предыдущем параграфе.

Заверения можно дать также в отношении прав и интересов США и Англии в Китае, на которые Япония не имеет намерений посягать, в той же мере, как эти страны понимают новый порядок в Восточной Азии и собираются действовать соответственно.

2. Вопросы, необходимые для обеспечения национальной обороны.

США и Англия не предпримут на Дальнем Востоке действий, могущих создать угрозу обороне империи:

а) они признают наличие особых отношений между Японией и Французским Индокитаем, основанных на японо-французском соглашении;

в) в Таиланде, Голландской Индии, Китае и на территории советского Дальнего Востока они не будут возводить сооружений военного значения;

с) вооруженные силы на Дальнем Востоке не будут увеличены за пределы ныне существующих

3. Вопросы, относящиеся к получению Японией необходимых ей ресурсов.

США и Англия будут сотрудничать с Японией в деле обеспечения ее необходимыми ресурсами:

а) они восстановят торговые отношения с империей и будут снабжать ее жизненно необходимыми материалами с территорий юго-западной части Тихого океана;

в) они будут искренне содействовать экономическому сотрудничеству империи с Таиландом и Голландской Индией.

II. Максимальные уступки, которые могут быть сделаны

В случае принятия минимальных требований, изложенных выше, империя

а) не прибегнет к вооруженным действиям во Французском Индокитае и прилегающих к нему районах, за исключением Китая;

в) после установления прочного и справедливого мира империя готова эвакуировать свои войска из Французского Индокитая;

с) империя готова гарантировать нейтралитет Филиппин.

N.B. 1) В случае необходимости, следует подтвердить неизменность обязательств Японии по Трехстороннему пакту. С другой стороны, нам не следует по собственной инициативе поднимать вопрос ни об отношении Японии к Трехстороннему пакту, ни об отношениях США к европейской войне.

2) Если потребуется пояснить отношение империи к СССР, ответ должен быть таким, что у нас нет намерений предпринимать против него военных действий, если СССР будет соблюдать Пакт о нейтралитете и воздерживаться от таких акций, которые представят угрозу Японии или Маньчжоу-го.

***

Того Сигэнори ВОСПОМИНАНИЯ ЯПОНСКОГО ДИПЛОМАТА

Художественное оформление А. Керносова

ИБ № 49

Лицензия ЛР № 071154 от 14.04.1995 г.

Подл, в печать 20.09.96 Формат 60х84/и Бумага офсетная

Печать офсетная Объем 33,0 п. л. Изд. № 49 Зак. тип. 181 Отпечатано с готового оригинал-макета в типографии ИПО «Полигран» 125438, Москва, Пакгаузное шоссе, 1

Примечания

1

Имена и фамилии в этой книге даются в соответствии с существующим в Японии обычаем, т е. первой следует фамилия, а затем имя.

2

История дипломатии, том IV Дипломатия в годы второй мировой войны. М, 1975, с 745 '

3

Там же, с. 238.

4

Гольдберг Д. И. Внешняя политика Японии в 1941-1945 гг. М., Из-во социально-экономической литературы, 1962, с. 303.

5

Hauserman, К Some Aspects of Japan’s Co-prosperity Sphere, South Melbourne, 1945, p 3; Sadler, A. L. A Short History of Japan Sydney — London, 1946, p. 306, 308; "Стенограмма Токийского процесса”, с. 6271, 6307, 49297.

6

"Стенограмма Токийского процесса", с. 47363, 35777-35778, 47956

7

Гольдберг Д И Внешняя политика Японии в 1941-1945 гг., с 281

8

См "Стенограмма Токийского процесса", с 35642, 35645-35646

9

Гольдберг Д И Внешняя политика Японии в 1941-1945 гг , с 298-299.

10

’ Болес подробно об этом см Б Н Славинский Пакт о нейтралитете между СССР и Японией, дипломатическая история, 1941-1945 гг М , 1995, с 3035, 74

11

"The von Hassel Diaries 1938-1944", p 241.

12

' См "Стенограмма Токийского процесса", с 16619, 16622, 16628, 35642, 47480, 47930

13

Гольдберг Д И Внешняя политика Японии в 1941-1945 гг , с. 304-305.

14

Цит. по Николаев. А Н. Токио суд народов М., 1990. с. 319

15

Там же, с 310; Стенограмма Токийского процесса от 17 февраля 194Х года с 39795-96.

16

Цит по Рагинский М Ю и Розенблит С Я. Международный процесс главных японских военных преступников М.. Л , 1950, с 237.

17

Кириченко, А. А Тайная борьба между СССР и США по секретным документам КГБ. — Журнал "Гэндай”, № 9, 1993 (на яп языке)

18

Голунский С.А. Суд над главными японскими военными преступниками. М., 1947; Рагинский М.Ю., Розснблит С.Я. Международный процесс главных японских военных преступников. М.-Л., 1950; Рагинский М.Ю., Розснблит С.Я., Смирнов Л. Н. Бактериологическая война - преступное орудие империалистической агрессии (Хабаровский процесс военных преступников). М., 1950.

19

Того Фумихико закончил Токийский университет в 1939 году и начал работать в качестве профессионального дипломата После женитьбы на Исэ. дочери министра иностранных дел Того и его жены, немки по национальности, он, по японским обычаям, вошел в семью Того и принял его фамилию В японском МИДе Того Фумихико занимался проблемами безопасности, был заведующим отделом США, заместителем министра иностранных дел. послом в Соединенных Штатах Умер в 1985 году в возрасте 69 лет

20

Того Сигэнори. Дзидай-но итимэн. Дайсэн гайко-но сюки (Облик эпохи Дневник дипломатии великой войны). Токио, 1952

21

Togo Shigcnori The Cause of Japan New York, Simon and Schuster, 1956

22

Бен Блэйкни впервые прибыл в Японию в качестве офицера разведки американских ВВС. Затем он вернулся в Токио в роли защитника со стороны США на МВТДВ, который начался в 1946 г В 1949 году Блэйкни начал читать лекции по американскому праву в Токийском университете, затем в ряде других японских высших учебных заведениях Он также занимался адвокатской практикой в Токио. Погиб в 1963 году в возрасте 54 лет в результате авиакатастрофы своего личного самолета "Сессна”

23

АВП РФ. Стенограмма судебного заседания Международного военного трибунала для Дальнего Востока от 13 ноября 1946 г.

24

‘‘История войны на Тихом оксане", т. 3. М., 1958, с 256-257.

25

* ‘‘Кампания войны на Тихом оксане. Материалы Комиссии по изучению стратегических бомбардировок авиации Соединенных Штатов". М., 1956. с. 63

26

Nomura Kichisabnro "Stepping-stones to War", "United States Naval Institute Proceedings", No. 9, 1951, p 931

27

Цит по: Хата Икухико. Путь к войне Кто задержал последнюю ноту? — "Знакомьтесь — Япония", № 4, 1993/94, с 78-93, "Сэйрон", 1992, январь (на яп языке).

28

Цит по Хата Икухико. Путь к войне Кто задержал последнюю ноту^9, с. 81 20 '

29

Цит по Хата Икухико Путь к войне Кто одержал последнюю ноту^9, с S2

30

Welles. S The Time for decision New York, 1944, p 229

31

"Manchuria Daily News", November 6, 1941

32

Курусу Сабуро. Нитибэй гайко хива Вага гайкоси, стр 173

33

"Hearings Before the Joint Committee on the Investigation of the Pearl Harbor Attack. Congress of United States Seventy Ninth Congress, First Session", part 12 Washington, 1946. p 100

34

Получение указаний закончить псреюворы к 25 ноября ("Hearings..", part II, р 539Х) Курусу подтверждает в своих мемуарах (см Курусу Сабуро. Нитибзй гайко . с 120)

35

"Hearings ", part 35, р 672

36

Shigcin Fukudoinc, Hawaii Operation, "United States Naval Institute Proeecd-ings", vol 81, 1955, No 12

37

АВП РФ, ф 0146, (1940-1941 гг), оп. 24, п. 224, д 7, лл. 367-374 Беседа К А Сметанина с министром Того 22 ноября 1941 г.

38

АВП РФ, ф. 0146, (1940-1941 гг.), оп 24, п. 224, д 7, лл. 375-379. Беседа К. А. Сметанина с министром Того 28 ноября 1941 г

39

Там же, лл. 387-393 Беседа К А Сметанина с министром Того I декабря 1941 г

40

АВП РФ. ф 0146. (1940-1941 гг ). оп 24. п 224, д 7. лл 403-404 Беседа К А Сметанина с министром Того X декабря 1941 г.

41

АВП РФ, ф. 0146, (1940-1941 гг ), оп. 24, п. 224, д 7, л. 138-140.

42

“Правда”, 1 апреля 1942 г

43

АВП РФ, ф. 06, 1942, оп 4, п. 27, д 300, лл 144-145

44

' Там же. л 158

АВП РФ, ф 06, 1942, он 4, п 27, д 300, л 160

45

АВП РФ, ф. 06, 1942, оп. 4, п. 27, д. 300, л. 88.

46

ЛВП РФ, ф. 0146 (референтура по Японии), 1945 г., оп. 29, п. 269, д. 4, л. 194.

2 Зак. 181 33

47

Советское правительство 5 апреля 1945 года денонсировало Пакт о нейтралитете между СССР и Японией от 13 апреля 1941 года.

48

АВП РФ, ф. 0146 (референтура по Японии), 1945 г., оп. 29, п. 269, д 4, л. 191

49

АВП РФ, ф. 4366, д. 21, лл. 36-37.

2* 35

50

“Сюсэн сироку” (“Исторические документы об окончании войны”) МИД Японии. Токио, 1952, с. 504.

51

Там же, с. 503.

52

“Сюсэн сироку” (“Исторические документы об окончании войны”). МИД Японии. Токио, 1952, с. 503.

53

Американский генерал Д. Макартур (прим. ред.).

54

Далее при всех ссылках на этот трибунал используется сокращение МВТДВ.

55

Мацуока Ёсукэ (1880-1946) в возрасте 12 лет отправился в США, где получил высшее образование По возвращении в Японию поступил на дипломатическую службу, но в разгар многообещающей карьеры покинул ее и в течение двух лет, в 1927-1929 годах, занимал пост вице-президента Южно-Маньчжурской железной дороги, затем переключился на политическую деятельность в качестве члена Палаты представителей. После появления в Женеве был президентом Южной Маньчжурии (1935-1939 гг), а в июле 1940 года стал министром иностранных дел. Умер от болезни во время мвтдв.

56

МВТДВ, Вещественное доказательство № 3609А. Стенограмма заседаний Документ датирован "серединой апреля 1933 года."

57

Сопка Заозерная в районе озера Хасан. Приморский край (Прим рсл )

58

Хасанский инцидент. (Прим ред)

59

В районе реки Халхин-Гол (Прим рсд ).

60

Халхинголский инцидент (Прим рсд )

61

Принц Коноэ Фумимаро (1891-1945), глава одного из самых высокопоставленных и древних дворянских родов при дворе и в качестве такового — номинальный руководитель великого клана Фудзивара, который в течение веков играл ведущую роль в государственных делах и жизни императорского двора Японии. Родовитость, естественно, позволила ему занимать в современной Японии такие посты, как председатель Палаты пэров (19331937 годы) и председатель Тайного Совета (1939-1940 годы). Трижды занимал пост премьер-министра: в 1937-1939 годах, 1940-1941 годах и в июле-октябре 1941 года. После капитуляции Японии и объявления подозреваемым в “военных преступлениях” покончил жизнь самоубийством.

62

Ван Цзинвэй (1885-1944) был доверенным помощником и политическим наследником Сунь Ятсена в дни Китайской революции, а затем, на протяжении жизни целого поколения, одним из самых главных гоминьдановских лидеров В период между "Маньчжурским инцидентом" и своим дезертирством в качестве министра иностранных дел и премьер-министра Китая был известным противником японской агрессии Вплоть до самой смерти, которая последовала в Японии в годы войны, оставался премьером своего "Национального правительства"

63

Очевидно, речь идет о событиях 30 июня 1937 года у острова Сычевский на Амуре, когда японо-маньчжурские войска открыли огонь с берега и подбили советский бронекатер № 72 См. "Амурская правда", 17 июля 1937 г.; В. Н Багров, Н. Ф Сунгоркин. Краснознаменная Амурская флотилия М., 1976, с 117 (прим, ред )

64

Речь идет о территориях Западной Украины и Западной Белоруссии (прим, ред.).

65

Ошибка автора Советско-японский пакт был заключен в апреле 1941 года (прим. ред.).

66

Адмирал Номура Китисабуро (1877-1964) был министром иностранных дел в недолго просуществовавшем Кабинете Абэ (1939-1940 годы). На его назначение послом в декабре 1940 года повлиял тот факт, что он, работая в качестве атташе в Вашингтоне и являясь членом делегации на Вашингтонской конференции, установил хорошие личные отношения с заместителем министра ВМФ США Франклином Рузвельтом. После начала войны и своего возвращения в Японию никаких официальных постов не занимал.

67

Адмирал Тоёда Тэйдзиро (1885-1961) после долгой карьеры на флоте, в ходе которой он, помимо прочего, несколько лет в середине двадцатых годов занимал пост атташе в Лондоне, вышел в отставку, затем был министром торговли и промышленности и министром по делам заморских территорий во втором Кабинете Коноэ и министром иностранных дел в третьем Кабинете Коноэ. Впоследствии, в 1945 году, занял пост министра военного снабжения в Кабинете Судзуки, после чего занимался бизнесом. Снискал себе репутацию одного из самых способных флотских офицеров своего времени, чьи взгляды отличались наибольшим космополитизмом.

68

Жандармерия ("Кэмпэй") — номинально примерный аналог американской военной полиции, обладала, в отличие от последней, широкими полномочиями в сфере "контроля над мыслями" и цензуры и пользовалась значительной автономией.

69

Термин "государственные старейшины" относился к членам неофициального органа, в состав которого входили все бывшие премьер-министры и который в определенной степени унаследовал такую функцию "Гэнро" ("Государственные старейшины" прежних времен), как консультирование императора при выборе премьера.

70

Лорд-хранитель печати был политическим советником императора и осуществлял связь между двором и правительством, обладая в этом качестве широкой, но не четко определенной сферой влияния и полномочий. Маркиз Кидо Коити (1889-1977), внук одного из ведущих государственных деятелей времен Реставрации, сделав бюрократическую карьеру и достигнув постов министра образования, министра социального обеспечения и министра внутренних дел, в 1940 году стал лордом-хранителем печати и занимал этот пост вплоть до его отмены после капитуляции Японии в 1945 году. Он предстал перед МВТДВ по обвинению в причастности к развязыванию "агрессивной войны", был осужден и приговорен в пожизненному тюремному заключению. Был освобожден условно в 1955 году.

71

Генерал Тодзё Хидэки (1884-1948) занимал посты начальника штаба Квантунской армии, заместителя военного министра и инспектора авиации, но стал известным в невоенных кругах только после вступления в чине генерал-лейтенанта в должность военного министра во втором Кабинете Коноэ. Будучи назначенным на пост премьера, получил чин полного генерала и остался на военной службе, сделавшись таким образом первым за четверть века строевым офицером на посту премьера. Оставив в июле 1944 году посты премьера, военного министра, министра военного снабжения, президента Ассоциации помощи трону и начальника Генерального штаба, ушел в отставку и впоследствии никаких постов не занимал. МВТДВ приговорил его, наряду с другими обвиняемыми, к смертной казни через повешение, и приговор был приведен в исполнение 23 декабря 1948 года.

72

Адмирал Симада Сигэтаро (1883-1976) до назначения на должность министра военно-морского флота занимал, помимо прочих должностей, посты заместителя начальника Генерального штаба ВМФ и Главнокомандующего Китайским флотом. В 1944 году, будучи министром военно-морского флота, одновременно в течение нескольких месяцев являлся начальником Генерального штаба ВМФ, но с падением Кабинета Тодзё оставил этот пост и с тех пор не играл в государственных делах никакой роли. Был условно освобожден от пожизненного тюремного заключения, к которому его приговорил МВТДВ за "планирование агрессивной войны"

73

Ниси Харухико (1893-1986), профессиональный дипломат, до 1941 года делал обычную карьеру и занимал различные посты в Японии и за рубежом. В 1942 году, когда господин Того ушел с должности министра иностранных дел. оставил пост заместителя министра и во время войны был министром-посланником в Маньчжоу-го. С 1952 по 1955 год был послом в Австралии, а с 1966 года — послом в Англии.

74

Сато Наотакэ (1882-1971), профессиональный дипломат, после нескольких лет, проведенных в качестве посла в Бельгии и во Франции, в 1937 году на короткое время стал министром иностранных дел. В годы войны (19421945 гг) был послом в СССР После войны оставил дипломатическую службу, был избран в Палату советников (верхняя палата Парламента) и являлся председателем этой палаты в 1949-1953 годах.

75

Бюро по военным делам военного министерства было центром политической деятельности армии, и назначение на пост директора этого Бюро обычно предшествовало назначению на более высокие посты в армии.

Генерал-лейтенант Муто Акира (1892-1948) занял пост директора этого Бюро в 1939 году и сохранял его до апреля 1942 года; впоследствии был командующим дивизией в Голландской Индии, а затем, с октября 1944 года до конца войны — начальником Штаба 14-й территориальной армии на Филиппинах. По обвинению в косвенной причастности к зверствам был приговорен МВТДВ к смертной казни через повешение, и приговор был приведен в исполнение

76

Pearl Harbor Attack (Hearings before the Joint Committee on the Investigation of the Pearl Harbor Attack, 79th Congress, 1st and 2nd Sessions), 1946 (далее цит как "Pearl Harbor Attack)

77

Полный текст Проекта соглашения о взаимопонимании приводится в Приложении 2.

78

МВТДВ, Вещественное доказательство № 3441. Протоколы заседаний, стр 32978

79

Foreign Relations of the United States-Japan 1931-1941, 1943 (далее цит. как "Foreign Relations"), Vol. 2, pp. 387-388, 393-394, 397-398.

80

22 декабря 1938 года первый Кабинет Коноэ выступил с заявлением, которое определило тон подписанных позднее Договора об основах взаимоотношений между Японией и (Нанкинским) Китаем и Совместной декларации Японии, Маньчжоу-го и Китая. В этом заявлении указывалось, что Япония, Маньчжоу-го и Китай будут "объединены общей целью установления нового порядка в Восточной Азии и установления отношений добрососедства и дружбы, совместной защиты от коммунизма, а также экономического сотрудничества", что Япония "уважает суверенитет Китая" и что Япония "не имеет намерений ни практиковать экономическую монополию в Китае, ни требовать от Китая ограничения интересов каких-либо третьих держав, которые понимают значение новой Восточной Азии и готовы действовать соответственно" (Foreign Relations, Vol. 1, рр. 482-483).

81

Полный текст "Основ государственной политики” дастся в Приложении 3.

82

Foreign Relations, Vol. 2, р 496; см. также Foreign Relations, Vol. 2, р. 501.

83

Pearl Harbor Attack, Part 14, Exhibit No. 22C, Exhibits page 1,275 См. также устное свидетельство заместителя госсекретаря Уэллеса: Там же, part 2, рр. 458 ГГ; для сравнения см. Churchill: The Second World War, Vol. 3, The Grand Alliance, 1950, pp. 438 fT.

84

Davis and Lindley, How War Came, 1942, pp. 9-12.

85

Телеграмма от Номура в адрес Тоёда, МВТДВ, Вещественное доказательство № 2894, Протоколы заседаний, стр. 25798.

86

Телеграмма Крейги в адрес Идена, 30 сентября 1941 г., МВТДВ, Вещественное доказательство № 2908, Протоколы заседаний, стр 25847.

87

Полный текст решения дается в Приложении 4

88

Письменное свидетельство Джозефа Боллэнтайна. МВТДВ, Вещественное доказательство № 1245, Протоколы заседаний, стр. 10711 (Affidavit of Joseph W Ballantine, IMTFE Exhibit No. 1,245, Records of Proceedings, p. 10,711.)

89

Official Correspondence of Commodore Perry, U.S. Senate Ex. Doct., Serial No 751, Doct. No. 34, 33d Congress, 2d Session, 1855

90

Таунсенд Харрис (1804-1878) после долгих лет коммерческой деятельности в Нью-Йорке получил назначение на пост первого американского посланника (и первого дипломатического представителя иностранного государства) в Японии, где в 1855 году, в соответствии с Кана га век им договором, заключенным Перри, стал генеральным консулом, а в 1859 году, после ра-

91

тификации первого японо-американского торгового договора, в подготовке которого он участвовал, - министром-посланником. Благодаря свойственному ему чувству справедливости, искренности в общении и упорству приобрел огромное влияние на официальные круги Японии и снискал себе репутацию, которая памятна в Японии до сих пор и которая даже превратила его в легендарную личность

92

См. "Foreign Affairs of the United States, 1899", 1901. pp. 128 ff

93

Charles A. and Mary Beard. The Rise of American Civilization, 1927, Vol. Il, pp 459-498.

94

Foster Rhea Dulles. The Road to Teheran, 1944, p. 6.

95

Dulles. The Road to Teheran, p. 190.

96

Фельдмаршал Сугияма Хадзимэ (1880-1945 гг.) был виднейшей фигурой в японской армии на протяжении примерно десяти последних лет своей жизни. В эти годы он занимал посты начальника штаба авиации, заместителя военного министра и заместителя начальника Генерального штаба, а также успешно работал на "трех больших постах" в армии, т.е. являлся генеральным инспектором по военному образованию, военным министром и начальником Генерального штаба. Занимая последнюю из указанных должностей с 1940 по 1944 год, отвечал за подготовку "войны за Великую Восточную Азию" и в награду за успехи, достигнутые на начальном ее этапе, был в 1943 году удостоен звания фельдмаршала. В начале 1944 года ему пришлось оставить свой пост, который занял Тодзё, но после отставки последнего в июле Сугияма вновь появился на арене в качестве военного министра в Кабинете Койсо, а в конце войны был главнокомандующим одной из двух сводных армий, отряженных на защиту последних оборонительных рубежей в собственно Японии. Покончил жизнь самоубийством при капитуляции Японии.

97

"A Foreign Policy for Japan Following Withdrawal from the League of Nations".

98

Хиро га Коки (1878-1948) — дипломат, коюрый в ходе своей кары'ры достиг постов посла в Голландии и СССР, министра иностранных дел (1933-1936 годы и 1937-1938 юды) и прем1»ер-министра( 1936-1937 поды).Будучи пригнан, как министр иностранных дел. ответственным га гнсрства. совершенные в холе "Китайского инцидента", и виновным в "гаговоре с целью ведения агрессивной войны", господин Хирота был повешен по приговору МВТДВ.

99

Курусу Сабуро (1886-1953), проработав ряд лет в консульской службе, в 1936 году стал послом в Бельгии. В 1939 году принял более значительное назначение на пост посла в Германии, где проработал до 1940 года и представлял Японию при подготовке и заключении Трехстороннего пакта. После возвращения из Америки в 1942 году находился на пенсии.

100

МВТДВ, Протоколы заседаний, стр 43607-21

101

Charles A Beard, "President Roosevelt and the Coining of the War, 1941", pp. 513-516.

102

Pearl Harbor Attaek, Part 11 pp. 5, 433-434.

103

Для сравнения см. Beard, op. cit., pp. 233-236. 556-559.

104

И чунцинское, и нанкинское правительства называли себя "Национальным Правительством Республики Китай"

105

Комиссия в составе пяти человек под председательством члена Верховного Суда господина Оуэна Дж. Робертса была назначена президентом Рузвельтом 16 декабря 1941 года для того, чтобы провести расследование и доложить об определенных аспектах катастрофы в Перл-Харборе. Доклад комиссии, в котором ответственность возлагалась на местное командование, был опубликован 24 января 1942 года.

106

Pearl Harbor Attack, Pail 39, p 137

107

Albeit Jay Nock. "Memoirs of a Superfluous Man", 1943, p. 249

108

Барон Вакацуки Рэйдзиро (1866-1949) после бюрократической карьеры был в 1926-1927 годах премьер-министром В 1930 году он возглавлял японскую делегацию на Лондонской военно-морской конференции, а в 1931 году вновь занял пост премьера и находился на нем с апреля по декабрь, после чего его правительство было сметено волной воинствующего фанатизма, которая поднялась в связи с «Маньчжурским инцидентом». Был выдающейся фигурой в борьбе за освобождение гражданской власти от господства военных.

109

Свидетельство командора Лестера Р. Шульца, см. Pearl Harbor Attack, Part 10, pp. 4659-662.

110

Свидетельство генерала армии Джорджа С. Маршалла, см. Pearl Harbor Attack, Part 3, pp. 1108-112.

111

В соответствующем положении данной конвенции сказано: "Признается, что стороны не должны начинать военные действия без предварительного уведомления".

112

См. Заключительное выступление зашиты. Протоколы МВТДВ, стр. 42417-9.

113

См Заключительное выступление защиты Протоколы МВТДВ. стр 43711-8.

114

Тайный Совет, как «высший консультативный орган при императоре», имел полномочия принимать решения по договорам, поправкам к Конституции и другим вопросам большой государственной важности, а также вопросам, касающимся императорского дома.

115

См. Дневник Стимсона, Pearl Harbor Attack, Part 11, pp. 5435-436.

116

Протоколы заседаний МВТДВ, стр. 10969.

117

1 Во время русско-японской войны фельдмаршал принц Ояма Ивао был начальником Генерального Штаба армии и одновременно главнокомандующим Экспедиционными силами в Маньчжурии, генерал барон Кодама Гэнтаро являлся начальником Штаба в Маньчжурии Адмирал граф Ямамото Гомбэй во время войны был министром военно-морского флота, а впоследствии дважды назначался на пост премьера. Адмирал флота маркиз Того Хэйхатиро (однофамилец автора) выиграл великое морское сражение в Цусимском проливе и был истинным героем войны.

13 Зах. 181 385

118

Граф Макино Нобуаки (1861-1949) никогда не занимал пост премьера и,

119

строго говоря, не являлся "государственным старейшиной", но его, как бывшего лорда-хранителя печати, в течение многих лет (с 1925 по 1935г.), считали как бы одним из членов группы "Государственных старейшин".

120

Ошибка автора. Покушение было предпринято в Восточной Пруссии (прим. рсд.).

121

Генерал Койсо Куниаки (1886-1950) после выхода в отставку из армии в 1938 году стал в 1939 году министром по делам заморских территорий, а в 1942-1944 годах занимал пост генерал-губернатора Кореи На МВТДВ был обвинен в участии в заговоре с целью развязывания агрессивной войны и приговорен к пожизненному тюремному заключению. Умер в тюрьме.

122

Сигэмицу Мамору (1887-1957), профессиональный дипломат, в 1933-1936 годах был заместителем министра иностранных дел, в 1936-1938 годах — послом в СССР а в 1938-1941 годах — послом в Англии. После начала войны, в 1942-1945 годах, был послом при Нанкинском правительстве, в 1943-1945 годах — министром иностранных дел в кабинетах Тодзё и Кой-со, а затем вновь занял этот пост в Кабинете Хигасикуни во время капитуляции На суде МВТДВ был, как министр иностранных дел, обвинен в косвенной причастности к зверствам и, отбыв установленный приговором семилстний срок тюремного заключения, с 1954 года занимал посты министра иностранных дел и заместителя премьера в Кабинете Хатояма.

123

Адмирал барон Судзуки Кантаро (1867-1948) отличился в русско-японской войне, когда был младшим офицером; впоследствии занимал многие важные посты в ВМФ до выхода в отставку в 1929 году Его дальнейшая карьера была связана со службой непосредственно императору в качестве личного адъютанта, обер-гофмейстера и члена Тайного Совета Будучи известен слишком умеренными взглядами, он подвергся нападению и был серьезно ранен в ходе инцидента 26 февраля 1936 года.

124

Генерал Умэдзу Ёсидзиро (1882-1949) сделал выдающуюся военную карьеру, которая началась с награды за храбрость, проявленную в 1905 году в Порт-Артуре, после чего он дошел до поста заместителя военного министра (которому было вменено в обязанность произвести чистку в армии после инцидента 26 февраля 1936 года), а затем в течение долгого времени (1939-1944гг.) был главнокомандующим Квантунской армией в Маньчжурии В армии снискал себе репутацию умеренно настроенного, осмотрительного, эффективного военачальника, напоминавшего типичного гражданского служащего. Сменив Тодзё на посту начальника Генерального штаба, находился в этой должности до окончания войны Осужден МВТДВ за "преступления против мира", приговорен к пожизненному тюремному заключению и умер в тюрьме.

125

Генерал Анами Корэтика (1887-1945) до вступления на пост военного министра в апреле 1945 года был заместителем военного министра, командующим соединениями в Китае и Индонезии и инспектором авиации. Совершил самоубийство вдень капитуляции Японии 15 августа 1945 года.

126

Адмирал Ёнаи Мицумаса (1880-1948) в ходе многолетней флотской службы занимал многие высшие посты, в том числе главнокомандующего Объединенным флотом (1936-37 г.г.) и министра военно-морского флота (1937-39 г.г ) Выйдя в отставку, был одним из самых недолговременных премьеров (январь-июль 1940 года). Его кабинет пал, когда выступление против союза с Германией лишило его поддержки армии. В кабинете Койсо он стал не только министром военно-морского флота (и сохранял этот пост до полной гибели военного флота Японии), но и "со-премьером" — этот пост был введен главным образом для того, чтобы обеспечить военному флоту равные с армией позиции в правительстве.

127

Сайго Такамори ("Нансю”) (1827-1877) был главным военным героем времен Реставрации. После того, как в 1867 году последний сёгун Токугава передал административную власть императору, некоторые крупные вассалы отказывались выполнить его приказ о сдаче города Эдо (ныне Токио) императорским войскам. Сайго, командовавший императорскими войсками, встретился с командиром сёгунской армии и сумел организовать мирную сдачу города Это история вошла в японские учебники как пример, показывающий силу искренности и личного доверия в получении подобных уступок от противника.

128

Яков Малик, впоследствии советский представитель в Совете Безопасности ООН и посол в Великобритании, был послом в Токио в 19421945 годах.

129

Адмирал Тоёда Соэму стал начальником генерального штаба 29 мая 1945 года

130

Адмирал Тоёда Тэйдзиро, бывший министром иностранных дел в третьем кабинете Коноэ.

131

Аллен Даллес, будущий директор ЦРУ, в то время работал в Бюро стратегических служб США.

132

Ёсида Сигэру (1878-1967) -- дипломат, в 1936-38 годах был послом в Англии. После войны, в 1945 году, стал министром иностранных дел, затем в 1946-1954 годах с перерывами занимал пост премьера. Незадолго до прекращения войны был арестован жандармерией "Кэмпэй" по подозрению в опасных мыслях и был выпущен на свободу по ходатайству министра иностранных дел Того.

133

Мацумото Сюнъити (1897-1987), профессиональный дипломат; в 19441945 годах был послом в Индокитае, а с мая по сентябрь 1945 года — заместителем министра иностранных дел. В 1952-1955 годах — посол Японии в Великобритании, с 1955 года — специальный посланник на лондонских переговорах по заключению мирного договора с СССР

134

Принц Такамацу (1905-1987), один из младших братьев императора, был контр-адмиралом и в то время служил в генеральном штабе ВМФ.

135

Принцы Такамацу и Микаса — соответственно второй и третий братья императора; другие принцы возглавляли ныне упраздненные отдельные дома императорских принцев

136

Вице-адмирал Ониси Такидзиро (1891-1945), командующий 1-ой авианосной эскадрой на Филиппинах в 1944-1945 годах и заместитель начальника генерального штаба ВМФ с мая 1945 года, считался автором идеи о создании частей летчиков-самоубийц (камикадзэ). Когда Япония капитулировала, Ониси, сам будучи пилотом, вылетел на истребителе в воздушное пространство над морем и исчез

137

"Смерть в сражении ста миллионов" ("итиоку гёкусаи") — излюбленный лозунг патриотов военного времени. "Сто миллионов" включали в себя и население Кореи.

138

Генерал и барон Хонлзс Сигэру (1876-1945) в качестве главнокомандующего Квантунской армией в 1931-1932 годах был одним из организаторов "Маньчжурского инцидента" и успешно руководил созданием государства Маньчжоу-го Выйдя в отставку в 1936 году, он был назначен тайным советником Будучи объявлен военным преступником, в ноябре 1945 года совершил самоубийство

139

"Операция Номура", т.е. японо-американские переговоры.

Content

Того Сигэнори Воспоминания японского дипломата

Того Сигэнори Воспоминания японского дипломата

Благодарности

Введение

Предисловие

Предисловие к английскому изданию

Часть первая ОТ ПЕРВОЙ ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

ГЛАВА 1. Служба в Мукдене (начало первой мировой войны и японо-китайские переговоры)

ГЛАВА 2. Служба в Швейцарии (с середины первой мировой войны до падения Германской империи)

ГЛАВА 3. Первый служебный срок в Берлине (до и после заключения мирного договора с Германией)

ГЛАВА 4. Первый служебный срок в Токио (1921-1926 годы)

ГЛАВА 5. Работа в Вашингтоне (1926-1929 годы)

ГЛАВА 6. Поездка в Маньчжурию и плавание через Индийский океан

ГЛАВА 7. Второй служебный срок в Берлине (включая работу на женевской конференции по всеобщему разоружению)

ГЛАВА 8. На посту директора Европейско-Американского бюро

ГЛАВА 9. Посол в Германии

ГЛАВА 10. Посол в СССР

Часть вторая ДОРОГА К ВОЙНЕ

ГЛАВА 1. Я становлюсь министром иностранных дел

ГЛАВА 2. Японо-американские переговоры при кабинетах Коноэ

ГЛАВА 3. Исторический фон переговоров

ГЛАВА 4. Кабинет Тодзё определяет свою политику

ГЛАВА 5. Переговоры в Вашингтоне

ГЛАВА 6. Нота Хэлла

ГЛАВА 7. Начало войны

Часть третья В ПОИСКАХ МИРА

ГЛАВА 1. Дипломатия военного времени

ГЛАВА 2. Министерство по делам Великой Восточной Азии

ГЛАВА 3. Частное лицо

ГЛАВА 4. Вновь на посту министра иностранных дел

ГЛАВА 5. Курс на прекращение войны

ГЛАВА 6. Потсдамская декларация

Приложения

Примечания