Невилл Форбс

История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны

© «Центрполиграф», 2018

* * *

Болгария и Сербия

Введение

Гористый Балканский полуостров на севере имеет примерную границу по рекам Сава и Дунай, на западе она идет на юг вдоль побережья Адриатики мимо озера Скутари (Шкодер) и далее, следуя береговой линии вплоть до окрестностей Салоников, и затем уходит на север к устью Дуная на побережье Черного моря; на западе Балканский полуостров омывается Адриатическим и Ионическим морями, на востоке – Эгейским, Мраморным и Черным морями. Населен он в основном славянами. Это болгары на востоке и в центре, сербы и хорваты на западе, словенцы на крайнем северо-западе, между Триестом и рекой Сава. Все эти народы представляют южных славян[1]. Другие обитатели Балканского полуострова, проживающие южнее славян: в западной части – албанцы, греки – в центре и на юге и турки на юго-востоке; и к северу от славян – румыны. Отдельные группы различной численности представителей всех этих четырех народов вкраплены в славянское население полуострова. Но большая их часть проживает вне славянской территории. В свою очередь, имеется значительное сербское население к северу от рек Сава и Дунай, в Южной Венгрии. Более подробно о национальном составе и границах проживания различных народов будет рассказано в дальнейшем. Пока же можно обратить внимание читателя на тот интересный факт, что название «Македонии», являющейся сердцем Балканского полуострова, издавна используется французскими гастрономами для обозначения блюда, основная особенность которого состоит в том, что его компоненты смешаны в нераздельное целое.

Исторически и географически сложилось так, что из уже упомянутых славянских народов болгары, сербы и хорваты занимают значительно большую территорию, чем словенцы. Последних на начало XX в. насчитывалось едва ли больше полутора миллионов, проживали они в австрийских провинциях Каринтия и Карниола и на протяжении долгого времени не смогли сформировать свое независимое государство[2]. Однако с ростом порта Триест и настойчивыми попытками Германии распространить свое влияние, если не подчинить себе побережье Адриатики, этот небольшой народ благодаря географическому положению и антигерманской (и антиитальянской) позиции снискал определенную известность и значительность.

О болгарах и сербах можно сказать, что в то время первые контролировали восточную, а вторые – в союзе с греками – западную часть полуострова. Всегда каждый из трех народов стремился доминировать в этом регионе, что приводило к бесконечным кровавым войнам и трате больших денежных средств, следствием чего была беспросветная нищета. Если рассматривать вопрос с чисто этнической точки зрения, Болгария должна была бы получить внутренние районы Македонии. Среди населяющих ее народностей большая часть болгарская по духу, если не по происхождению, и Болгария, в таком случае, несомненно, установила бы свою гегемонию на полуострове. В то время как центр тяжести сербской нации, что этнически оправдано, переместился бы на северо-запад. Политические соображения, однако, всегда вступали в противоречие с подобным решением вопроса. Даже если бы он нашел разрешение в подобном аспекте, оставалась нерешенной проблема греческой нации. Ее присутствие на европейском и азиатском побережьях Эгейского моря делало бы абсолютно невозможным делимитацию границ греческого государства на чисто этнической основе. Интересный факт: славяне, господствовавшие во внутренних районах полуострова и частично на его восточном и западном побережьях, никогда не пытались овладеть побережьем Эгейского моря и расположенными там городами. Адриатика оставалась единственным, кроме Черного, морем, на побережье которого селились балканские славяне. В связи с этим только внутренние части полуострова были славянскими, в то время как береговыми областями владели греки, которые по численности равнялись всем трем славянским народам. Неизбежно, что окончательное решение спорного вопроса и определение границ государств можно было искать на пути территориального компромисса.

Балканский полуостров в античное время 400 г. до н. э. – 500 г. н. э.

В древности вся восточная часть Балканского полуострова между Дунаем и Эгейским морем называлась Фракией, западная часть (41° северной широты) – Иллирией; в нижнем течении реки Вардар (древний Аксий)[3] располагалась Македония. Сохранились данные о названиях племен и личные имена иллирийцев и фракийцев. Филипп II, царь Македонии (правил в 359–336 до н. э.), покорил Фракию в IV в. до н. э. и в 342 г. до н. э. основал город Филиппополь[4]. Первый поход Александра Македонского имел целью упрочить господство на полуострове, но в III столетии кельты, ранее прошедшие через Иллирию, вторглись во Фракию с севера и опустошили ее. Кельты ушли в конце этого же столетия, и сохранившиеся с того времени географические названия указывают на путь, которым они прошли. Город Белград вплоть до VII в. был известен под кельтским названием Сингидунум. Возможно, и современный Ниш, в прошлом Наис, имеет в основе кельтское наименование. К 230 г. до н. э. относятся первые контакты Древнего Рима с Иллирией, к которым привели пиратские наклонности ее обитателей. Но в течение длительного времени Рим контролировал только далматинское побережье, названное так по наименованию иллирийского племени далматов. Это объяснялось гористым характером ландшафта Иллирии. Несколько горных хребтов, почти не прерываясь, протягивались параллельно друг другу вдоль всего адриатического побережья, образуя естественное препятствие для вторжения с запада. Внутренние районы полуострова постепенно начали завоевывать римляне после того, как они в 146 г. до н. э. окончательно покорили Македонию. На протяжении всего I в. до н. э. вспыхивали конфликты с переменным успехом между завоевателями и местными племенами, занимавшими территорию от побережья Адриатики до Дуная. На них вели наступление и из Аквилеи с севера, и из Македонии с юга, но только в самом начале I столетия Дунай стал границей Римской империи.

В 6 г. Мёзия, которая занимала большую часть Сербского королевства начала XX века и северную половину Балканского царства, расположенную между Дунаем и Карпатами[5] (античный Хемус), стала провинцией Римской империи[6]. Двадцать лет спустя Фракия, расположенная между Карпатами и побережьем Эгейского моря, вошла в состав империи и стала провинцией при императоре Клавдии в 46 г. Провинция Иллирия, называемая также Далмацией, простиралась от реки Сава до побережья Адриатического моря, провинция Паннония располагалась между Дунаем и Савой. В 107 г. император Траян окончательно завоевал даков, населявших земли в нижнем течении Дуная, и образовал провинцию Дакия на территории, приблизительно равной по площади современным Валахии и Трансильвании. Господство римлян на этой задунайской территории продолжалось в течение не более 150 лет, но вся территория, простиравшаяся от Адриатики до дельты Дуная, впадающего в Черное море, была неоднократно романизирована. Император Траян назван историками «Карлом Великим Балканского полуострова»; здесь все напоминает о нем, и его правление знаменовало собой зенит могущества Римской империи в этой части мира. Балканский полуостров пользовался благами римской цивилизации в течение трех столетий, с I по IV в., но начиная с II столетия римляне гораздо чаще занимали оборону, чем наступали. Война императора Марка Аврелия против маркоманов во второй половине II в. стала поворотным пунктом. Рим все еще одерживал победы, но новых территорий к империи больше не присоединяли. В III в. германские племена устремились в южном направлении, они пришли на место кельтов. Готы[7] вторглись на территорию полуострова, и в 251 г. император Деций был убит в битве с ними близ Одессуса (современная Варна), города на берегу Черного моря[8]. Затем готы проникли в окрестности Салоников, но были разбиты императором Клавдием при Наисе в 269 г.; однако вскоре после этого император Аврелиан вынужден был уступить им Дакию. Император Диоклетиан, родом из Далмации, который правил с 284 по 305 г., провел реформу управления. Границы провинций были изменены, образованы 12 диоцезов, делившихся, в свою очередь, на провинции. При Константине (правил в 306–337) несколько диоцезов объединялись в префектуру (всего было 4 префектуры). Паннония и Иллирик (включая Далмацию) отошли к префектуре Италия, Фракия – к префектуре Восток, в то время как вся центральная часть полуострова вошла в префектуру Иллирия со столицей в Салониках. Области к северу от Дуная были потеряны; то, что теперь является Западной Болгарией, стало называться диоцезом Дакия, а Мёзия – современное королевство Болгария – уменьшилась в размерах и вошла в диоцез Фракия. Южная часть Далмации, то есть современная Черногория, была передана в диоцез Иллирик.

В 325 г. произошло важное событие, имевшее далекоидущие последствия, – Константин Великий на месте греческой колонии Византии заложил столицу империи. В этом же столетии из Азии в Европу вторглись гунны. В 375 г., перейдя реку Дон, они разгромили сначала аланов, а затем остготов, осевших между Днепром и Днестром, а вестготы, населявшие Трансильванию и современную Румынию, в результате этого события двинулись на юг. Император Валент погиб в 378 г. в битве с вестготами при Адрианополе (город, основанный императором Адрианом в II в. во Фракии). Сменивший его император Феодосии постарался умиротворить их дарами и поставил стражами на северной границе. Но после смерти императора в 395 г. готы вторглись на Балканский полуостров и опустошили его, после чего направились в Италию. После смерти Феодосия империя была поделена и больше никогда не становилась единым целым. Граница между двумя частями империи проходила по уже упомянутой нами границе, разделяющей префектуру Италия и префектуру Иллирия (на Балканском полуострове) и Восток (в Северной Африке – между диоцезом Египет, относившимся к префектуре Восток, и диоцезом Африка, входившим в состав префектуры Италия). То есть она начиналась на юге на побережье Адриатического моря вблизи Которского залива и шла на север по долине Дрины до слияния последней с Савой.

В дальнейшем станет ясно, что этот раздел имел последствия, ощутимые вплоть до сегодняшнего дня. Короче говоря, Западная Римская империя была латинской по языку и характеру, в то время как Восточная была греческой, хотя вследствие важности для Рима дунайских провинций с военной точки зрения и тесных взаимоотношений между ними латинское влияние в них в течение длительного времени было сильнее греческого. Это влияние подтверждается на примере современной Румынии, народ которой частично, а язык в значительной степени сформировался в противостоянии с римскими легионерами Траяна с их латинским языком.

Латинское влияние в судоходстве, строительстве поселений и искусстве на берегах Адриатического моря было подавляющим, греческая культура главенствовала на побережье Черного моря. Даже в языке албанцев, потомков древних иллирийцев, который отличается скудным словарным запасом, встречается до одной четверти латинских заимствований. Несмотря на то что предков албанцев теснили с севера римляне, а с юга греки, они по сей день живут в своих горных твердынях, невосприимчивые к воздействию со стороны иных цивилизаций.

Христианство распространилось на побережьях полуострова очень рано; Македония и Далмация были теми областями, где оно установилось в первую очередь. Потребовалось некоторое время для его проникновения вглубь полуострова. Во время правления Диоклетиана в дунайских провинциях пострадало за веру много христианских мучеников, но с восшествием на престол Константина Великого гонения прекратились. Однако, как только христиане были предоставлены сами себе, они стали преследовать друг друга, и в IV столетии весь полуостров потрясли арианские споры.

В V в. гунны двинулись с берегов Черного моря и вышли на равнины Дуная и Тисы; они опустошили Балканский полуостров, несмотря на уплату Константинополем возложенной ими на него дани в обмен на их обещание заключить мир. В 453 г. после смерти Аттилы гунны снова вернулись в Азию[9], и во второй половине этого века на полуострове господствовали готы. Теодорих в 471 г. захватил Сингидунум (современный Белград) и, разграбив Македонию и Грецию, в 483 г. поселился в городе Новы (современный Свиштов в Болгарии) в нижнем течении Дуная, откуда он десять лет спустя направился в Италию. В конце столетия гунны вернулись на нижний Дунай и совершили несколько опустошительных набегов на полуостров, доходя до Эпира и Фессалии.

Приход славян на Балканский полуостров 500-650 гг.

Балканский полуостров, который во время господства римлян достиг невиданного процветания и обеспечил себе безопасное существование, постепенно начал погружаться в варварское состояние в результате бесконечных вторжений и набегов. Города, защищенные крепостными стенами, такие как Салоники, Константинополь и другие, были единственным, безопасным местом, а все окружавшие их земли превратились в безлюдные пустоши. Такое положение сохранялось на протяжении трех столетий. Из этого можно было вывести два заключения: или эти земли обладали невиданной способностью к быстрому восстановлению, и потому их грабили столь часто, или, что выглядит более правдоподобным, через некоторое время просто не осталось ничего, что можно было бы разграбить. Вот почему сообщения византийских хронистов об огромном числе пленных и захваченных трофеях явно преувеличены.

Невозможно подсчитать, сколько раз прокатывались по несчастному полуострову волны вторжений, оставлявших после себя опустошенную территорию. Императоры и их полководцы делали все возможное, что было в их силах: строили оборонительные сооружения на границах, совершали карательные экспедиции, старались поссорить между собой орды варваров. Но они должны были защищать империю, которая протянулась от Армении до Испании, и неудивительно, что, несмотря на все их усилия, им не всегда сопутствовала удача. Растущее богатство Константинополя и Салоников неудержимо притягивало дикие племена с востока и севера. К сожалению, греческие граждане были скорее склонны тратить свою энергию на богословские диспуты и проводить свое свободное время в цирке, вместо того чтобы встать на защиту страны. Только благодаря большим денежным выплатам готовым вторгнуться в страну врагам грекам удавалось защитить от них свое побережье. Уход гуннов и готов открыл дорогу новым нежелательным визитерам. В VI в. впервые на полуострове появляются славяне. Они пришли со своей родины, находившейся к северу от Карпат в Галиции и Польше, а также, возможно, и с территории современной Венгрии. Их путь пролегал на юг и юго-восток. Предположительно, они побывали в предыдущем столетии в Дакии, на землях к северу от Дуная, но впервые славяне упоминаются, когда они пересекли эту реку в царствование императора Юстина I (518–527). Это были разрозненные племена без какого-либо единого вождя или центральной власти. Одни говорят, что их вел только инстинкт анархии, другие утверждают, что они несли в себе идеалы демократии. Можно лишь с уверенностью сказать, что у них не был развит ни институт вождей, ни инициативность и отсутствовала сплоченность и организация. Восточные славяне, предки русских, были только на стадии становления своей общности, в то время как скандинавы (варяги), искатели приключений, относительно меньшие числом пришли в Киев и начали там править. Южные славяне были точно так же не способны образовать самостоятельно объединенное сообщество, поставить перед собой определенную цель и добиться ее достижения[10].

Славяне вторглись на Балканский полуостров не одни, но совместно с аварами[11], ужасным, внушавшим страх народом, который, подобно гуннам, происходил из Азии (от тюрок или монголов). Эти вторжения происходили все чаще во время правления императора Юстиниана I (527–565) и завершились в 559 г. большим совместным наступлением всех племен под командованием некоего Забергана на Константинополь. Над ними одержал блестящую победу известный византийский полководец Велизарий. Авары были кочевым племенем, и лошадь была естественным средством их передвижения. Славяне же шли пешком[12], и, видимо, более опытные азиаты использовали их как пехоту в своих военных походах. Авары, численность которых, как считают, была значительно меньше численности славян, осели в Паннонии, где находились за век с лишним до этого Аттила и гунны. Авары располагались к северу от Дуная, хотя постоянно вторгались в Верхнюю Мёзию – современную Сербию. Славяне, численность которых, без сомнения, была очень значительной, постепенно расселились по всей территории южнее Дуная. Сельскохозяйственные земли здесь в результате бесконечных вторжений запустели и обезлюдели. Во второй половине VI в. все военные усилия Константинополя были обращены на Персию[13], так что любой захватчик, который вторгался на Балканский полуостров, имел все преимущества. Именно в этот период авары достигли вершины своего могущества. Они стали хозяевами всей страны, вплоть до стен Адрианополя и Салоник, хотя там не осели. Полуостров, как представляется, колонизовали славяне, которые проникли и в Грецию. Но авары все это время были доминирующей и направляющей силой и в политической, и в военной области. Во время второй персидской войны, разразившейся в 622 г.[14] и повлекшей за собой длительное отсутствие императора в Константинополе, авары, не удовлетворенные данью, полученной от греков, вошли в союз с персами. В 626 г. большое объединенное войско славян и азиатских племен напало на Константинополь с моря и с суши с европейской стороны, в то время как персы угрожали городу со стороны Азии. Но стены Константинополя и корабли греков оказались непреодолимой преградой для врага. Между славянами и аварами начались раздоры, и те и другие, спасая себя, обратились в постыдное и торопливое бегство.

После этих событий об аварах больше ничего не было слышно на Балканском полуострове, хотя окончательно их мощь была сокрушена Карлом Великим в 799 г. В России падение аваров вошло в поговорку: «погибоша аки обре». Но вот славяне остались. В течение этих бурных лет их проникновение вглубь Балканского полуострова проходило постепенно, а к середине VII в. оно завершилось. Главные потоки славянской иммиграции шли в южном и западном направлениях. Славяне, передвигавшиеся на юг, заселили земли между Дунаем и Балканскими горами, продвинулись в Македонию и проникли в Грецию. Южную Фракию на востоке и Албанию на западе переселение затронуло в незначительной степени, и в этих районах местное население сохранилось. За побережьем Эгейского моря и крупными городами на нем или вблизи него греки сохранили контроль, и те славяне, что оказались в Греции, были вскоре ассимилированы местным населением. Более мощный поток славян, который двигался на запад, а затем на северо-запад, прошел через всю страну, вышел к берегам Адриатического моря и углубился в Альпы, достигнув истоков Савы и Дравы. От этой точки на западе и до берегов Черного моря на востоке вся территория была заселена славянами, подобное положение сохранилось до наших дней. Небольшие группы славян, оказавшиеся в Дакии, к северу от Дуная, постепенно ассимилировались местным населением этой провинции, которое было потомками римских солдат и колонистов и предками современных румын. Тот факт, что влияние славян здесь было значительным, доказывает наличие многих славянских слов в румынском языке.

Географические названия – надежное доказательство глубокого влияния славянской иммиграции. Греческим и римским названиям мест на всем побережье от устья Дуная и на Адриатике славянскими поселенцами были даны свои названия. Меньше всего славянских географических названий оказалось во Фракии, особенно в ее юго-восточной части, и в Албании. В Македонии и Нижней Мёзии (Болгария) сохранилось очень немного названий античного времени, в то время как в Верхней Мёзии (Сербия) и внутренних районах Далмации (Босния, Герцеговина и Черногория) они полностью исчезли. Славян, хотя их племенные названия были известны, греки вплоть до IX в. обычно называли общим именем «склавины» (греч. «склабени»).

В VII в., начиная с разгрома славян и аваров под стенами Константинополя в 626 г. и окончательной победы императора над персами в 628 г., влияние и сила греков начинают возрождаться на всем полуострове и вплоть до Дуная. Этот процесс совпал с закатом былой мощи авар.

В обычае коварной византийской дипломатии было говорить о землях, захваченных различными варварскими племенами, как о даре, пожалованном им благодаря щедрости императора; вождей этих племен награждали пышными титулами и обеспечивали им большие доходы, разжигая между ними зависть друг к другу; также отряды славянских наемников принимали в императорскую армию. Верховенство Константинополя было вновь восстановлено более эффективным образом, чем если бы оно завоевывалось все это время силой.

Болгария

Приход болгар на Балканский полуостров 600-700 гг.

Продвижение болгар к Балканскому полуострову и все их перемещения, пока они окончательно там не осели в VII в., покрыты мраком неизвестности. О них впервые упоминается в античных и армянских источниках в 482 г. Сообщается, что они кочевали в причерноморских степях вместе с другими азиатскими племенами. Некоторые исследователи высказывали предположение, что в конце V в. и на протяжении VI в. их принимали за гуннов и позднее за аваров во время их частых вторжений в восточную часть империи, о которых уже говорилось. Болгарские ученые с долей презрения указывают на тот факт, что история России начинается только с IX в. Они склонны преувеличивать древность истории собственной страны и называть предельно раннюю дату возможного появления своих предков в калейдоскопе сцен Балканского театра. Они не хотят признать, что болгарам предшествовали славяне; они предпочитают думать, что славяне появились на полуострове благодаря энергичным наступательным действиям болгар против греков, и как только болгары получили передышку и осмотрелись, они увидели, что все лучшие места уже самовольно заняты славянами.

Конечно, очень трудно дать определенный ответ на вопрос, присутствовали болгары или нет в хаосе постоянных миграций азиатских народов, которые захлестывали Европу, с небольшим перерывом на рубеже V и VI вв. Но даже если они тогда и были, то они поселились где-то к югу от Дуная не ранее этой эпохи. Определенно, что это не могло произойти ранее VII в., притом что славяне, несомненно, обосновались на Балканском полуострове на столетие раньше болгар, до того как они переправились через Дунай.

Подобно своим предшественникам гуннам и аварам, болгары, а затем пришедшие вслед за ними венгры и тюрки были племенами из Восточной Азии, которые были ветвью народа монголов или татар. Все они откочевывали из Азии в западном направлении в Европу. Это перемещение несчетного количества людей происходило со значительными интервалами, начиная приблизительно с IV в. и продолжаясь вплоть до XIV в. Расстояния были огромными, но лежавшие на пути кочевников степи Южной России, безлесные, покрытые густой травой, с достаточными запасами воды, давали возможность легкого передвижения. Кочевники часто делали длительные остановки. Значительное число болгар осело на Волге, в месте впадения в нее реки Камы. В V в. там возникла Великая или Белая Болгария[15]. Эти болгары слились позднее с татарами, иммигрировавшими из Азии, и создали могущественное Казанское ханство, сокрушить которое удалось только царю Ивану IV в 1552 г.[16] Согласно воззрениям болгарских историков, бассейны Волги и Дона и степи Восточной России предоставляли болгарскому племени недостаточно пространства для действенного приложения своей энергии, и ими было принято решение двигаться дальше на запад. Все же значительное число болгар отделилось и начало продвижение на юго-запад. В VI в. они, вероятно, осели в Северном Причерноморье и образовали колонию под названием Черная Болгария. Довольно сомнительно, что болгары, как утверждается, приняли участие в дерзком, но неудачном набеге на Константинополь в 559 г. под началом Забергана, вождя одного из татарских племен. Однако не подлежит сомнению, что болгары участвовали вместе со славянами и аварами в столь же грандиозных, но тоже неудачных походах на Салоники в 609 г. и на Константинополь в 626 г.

В последней четверти VI – начале VII в. различные ветви болгарского народа, распространившегося от Волги до Дуная, были объединены под началом хана Кубрата, который сражался на стороне греков (восточных римлян) против аваров, и затем крещен в Константинополе. Сила болгар росла, а роль аваров падала, но после смерти Кубрата в 665 г. ханство было поделено между его сыновьями. Один из них начал править в Паннонии, где его воины соединились с уцелевшими аварами. Там болгары проживали до вторжения венгров в 893 г. и были ими разбиты. Другой сын, Аспарух, или Исперих, осел в 640 г. в Бессарабии между Прутом и Днестром, а через несколько лет откочевал на юг. Его наследник после 660 г., ведя спорадические боевые действия с Константинополем, наконец победил греков, которые в то время воевали с арабами, захватил Варну и окончательно утвердил свое владычество между Дунаем и Балканским хребтом. С этого времени Дунай уже не являлся границей Восточной Римской империи.

Неизвестно, какое число болгар осело к югу от Дуная, но то, что с ними случилось, общеизвестно. Они повторили судьбу франков, завоевателей Галлии, которые были ассимилированы более многочисленным местным населением. Болгары растворились в славянах. Слияние было настолько полным и влияние покоренного народа настолько сильным, что не осталось никаких следов болгарского тюркского языка, за исключением лишь нескольких сохранившихся собственных имен. Современный болгарский язык, в который во времена турецкого владычества вошло какое-то количество турецких слов, чисто славянский. По-иному обстояло дело с болгарской национальностью. Как часто бывает с полукровками, для этой нации, в сравнении с сербами, которые являются чистокровными славянами, характерны энергичность, сплоченность и напористость. Однако следует допустить, что ее проблемы были неизмеримо проще.

Начальный период становления болгарского государства и принятие христианства 700-893 гг.

Начиная со времени своего утверждения в стране, которой болгары дали свое имя, этот народ стал занозой в теле греков[17], и с тех пор оба народа смотрят друг на друга как на естественных и потомственных врагов. Болгар, как это было со всеми варварскими племенами и до них, манили сокровища Константинополя. И хотя им так и не удалось захватить его, они никогда не оставляли попыток добиться этого.

На протяжении двух столетий после смерти Аспаруха около 700 г. болгары вели постоянные войны с греками и с помощью оружия выясняли отношения между собой. Бывало и так, как в 718 г., когда болгары, откликнувшись на призыв императора Льва, пришли на помощь грекам и спасли Константинополь от осадивших город в третий раз арабов. Приблизительно с этого времени болгарская монархия, бывшая наследственной, становится выборной; и анархия толпы, с которой столкнулись болгары, прибывшие на новое место обитания, и которой их правители, представители знати, смогли противодействовать, сменилась анархией отдельных людей. Один хан сменял другого, война следовала за войной. Все зависело от воли феодальной знати. Эти междоусобицы, естественно, играли на руку грекам, которые щедро помогали соперничавшим партиям.

В конце VIII в. болгары, поселившиеся к югу от Дуная, объединились с болгарами, проживавшими к северу от него, для того чтобы отбросить аваров, которые, разгромленные Карлом Великим, снова начали продвигаться к юго-востоку, к Дунаю. В войне с аварами болгарам под началом хана Крума сопутствовал полный успех. Воодушевленные победой, они незамедлительно возвели на трон Крума, который был более способным правителем, чем они себе представляли. Он не только объединил болгар к северу и югу от Дуная в единый союз, но также привел к покорности своевольную знать и восстановил автократию и наследственную монархию. Покончив с врагами на севере, он обратил свое внимание на греков, в противодействии которым ему сопутствовал не меньший успех. В 809 г. Крум отвоевал у греков важный город Софию (по-римски Сердику, по-славянски Средец), в настоящее время столица Болгарии. Потеря этого города была ударом для греков, поскольку это был крупный центр торговли, где скрещивались стратегические и торговые пути полуострова. Император Никифор, желая взять реванш и возвратить потерянные владения, был наголову разгромлен болгарами и погиб в 811 г. на одном из балканских горных перевалов. После последовавших затем побед в битве при Месембрии (современный Несебры) в 812 г. и Адрианополе в 812 г. Крум появился под Константинополем, где он был чуть не убит, попав в засаду, когда он вел переговоры о заключении мира. В 814 г. во время подготовки окончательного наступления на Константинополь он внезапно скончался. Нельзя утверждать, что Крум цивилизовал Болгарию, но, во всяком случае, он сделал страну более могучей и оставил после себя более развитые органы управления. При нем был составлен кодекс законов, отличавшихся особой строгостью, что было, вне всякого сомнения, необходимым для болгар и в результате его применения благотворным для них. Крум покончил с междоусобными войнами, что способствовало процветанию торговли и сельского хозяйства. Его наследник, чья личность неизвестна, основал в 822 г. в Восточной Болгарии между Варной и Силистрией город Преслав (называвшийся русскими Переяславом[18]), бывший столицей страны до 972 г.

Правление царя Бориса (852–888) было славным: Болгария и ее правитель окончательно обратились в христианство. Как раз на этот период приходится активная просветительская деятельность двух великих «славянских» миссионеров и апостолов, братьев Кирилла и Мефодия, которые считаются всеми славянами православной веры просветителями. Конечно, христианство проникло в Болгарию (тогдашнюю Мёзию) задолго до прихода сюда славян и болгар, но накатывавшиеся одна за другой орды варваров не благоприятствовали, естественно, его росту. Обращение в православную веру царя Бориса в 865 г. (или 864) (обусловленное в большой степени влиянием его сестры), который провел много лет пленником в Константинополе, было триумфом для Византии и греков. Несмотря на то что Церковь тогда была номинально едина, соперничество Рима и Константинополя стало уже достаточно серьезным и началась борьба за раздел сфер духовного влияния. В 863 г. князь Моравии, стремившийся ввести христианство в стране в форме понятной его подданным, лично обратился к византийскому (восточноримскому) императору Михаилу III за помощью. Рим не мог предоставить подходящих миссионеров со знанием славянских языков, а немецкие, или, точнее, баварские, иерархи, которым Рим доверил духовное окормление славян Моравии и Паннонии, использовали свои знания местных условий для политических, а не религиозных целей. Немцы, эксплуатируя свое церковное влияние, старались полностью подчинить себе славян политически, и в результате последним было позволено смотреть на Церковь только через «тевтонские очки».

В ответ на обращение моравского князя восточноримский император послал двух братьев Кирилла и Мефодия, которые были греками из Салоников, хорошо знавшими славянские языки. Они создали славянский алфавит, которым пользуются в наше время в России, Болгарии, Сербии и Черногории и во многих областях Австро-Венгрии, и перевели Евангелия на славянский язык. Именно по этой причине к ним относятся с таким почитанием все члены Восточной церкви. Их миссия имела величайший успех (при этом необходимо помнить, что в то время различные славянские языки были, возможно, более схожи, чем современные), и обоих братьев тепло принял в Риме папа Адриан II, который формально разрешил, на благо славян, служить литургию на славянском языке (значимое разрешение, подтвержденное папой Иоанном VIII). Триумф, однако, был кратким; св. Кирилл скончался в 869 г., а св. Мефодий – в 885-м. Последующие папы, особенно Стефан V, были не столь благожелательно настроены в отношении славянского вопроса; было невозможно противостоять махинациям немецкой церковной иерархии (которые, даже в те дни, включали в себя фальсификацию документов). И наконец, нашествие венгров в 893 г. покончило с остатками славянской Церкви в Моравии. Братья-миссионеры, возможно, проходили через Болгарию в 863 г., совершая путешествие на север, но не останавливались там. Многие из их учеников, изгнанные немцами из Моравского княжества, отправились на юг и в 886 г. нашли убежище в Болгарии; и там, в более благоприятных условиях, продолжили дело своих наставников. Царь Борис посчитал, что ему легче принять христианство самому, чем принуждать всех своих подданных сделать то же самое. Даже когда он проявил свою волю в отношении непокорных бояр и многих из них казнил, он был только в самом начале трудного пути. Греки были рады новой пастве в лице болгар, но они не желали становления в Болгарии независимой автокефальной Церкви и епископата, видя в них своего соперника. С другой стороны, Борис, без сомнения исполненный подлинной духовной ревности, был прежде всего под впечатлением той власти и славы, которую василевсы (восточноримские императоры) получали от константинопольской церкви. Он также восхищался пышностью церковного богослужения и хотел иметь своего патриарха, который короновал бы его, и своих епископов, которые служили бы ему. Не получив ответа от греков, он обратился к Риму, и папа Николай I послал ему двух епископов для ведения церковных дел в Болгарии на то время, пока Святым престолом готовилась инвеститура Бориса. Эти епископы ревностно взялись за дело, заменили греческий язык богослужений латинским и поставили Болгарию под полное влияние Рима. Но когда обнаружилось, что Борис намеревался создать независимую Церковь, их энтузиазм угас, и в 867 г. они были отозваны в Рим.

Папа Адриан II потерял к делу интерес; и во время правления императора Василия I без лишнего шума было решено, что болгарская церковь должна находиться в подчинении патриарха Константинопольского. Об этом было заявлено на основании того, что царство Бориса было вассальным государством Византии, и с ее точки зрения, противоположной представлению Рима, государство выступает на первое место, а уже на второе – церковь. В Моравии Горазд, ученик Мефодия, был поставлен в митрополиты. После его смерти кафедру занял его соотечественник и также ученик славянского учителя Климент. Он возвел множество церквей и монастырей, тем самым добившись многого в деле просвещения Болгарии. Переход болгарской церкви в юрисдикцию Константинопольского патриархата, то есть византийской (восточноримской) церкви, был важным делом и имел далекоидущие последствия. Бориса упрекали в том, что он сам поддался влиянию греков и поставил в зависимость от них страну, но в то время выбор был прост – или Константинополь, или Рим (третьего пути не было). Ввиду близости Константинополя и блеска его цивилизации, повлиявшей на весь Балканский полуостров, неудивительно, что выбор был сделан в пользу греков (ромеев).

Образование и падение первого Болгарского царства 893-972 гг.

Во время правления Симеона, второго сына Бориса, продолжавшегося с 893 по 927 г., Болгария достигла наибольшего могущества и процветания. Болгары считали Симеона, прозванного Великим, наиболее выдающимся монархом, а его царствование – самым блестящим периодом своей истории. Он провел свое детство в Константинополе и там получил образование, он стал таким поклонником греческой цивилизации, что получил прозвище Эмиаргос (Полугрек). Его воспитатели настолько хорошо постарались, что Симеон на всю жизнь был очарован Константинополем. И хотя он заложил основы сильной империи на Балканах, его единственным стремлением оставалось завоевать Византию и стать василевсом, которое так и не стало явью. Его первая война против греков была не во всем удачна, потому что последние обратились за помощью к венграм, осевшим в Паннонии, и те напали на Симеона с севера. Симеон в ответ призвал на помощь печенегов, свирепое (кочевое) племя, но это закончилось тем, что они поселились в Румынии. В течение двадцати лет мирного периода, который, как ни странно, пришелся на середину его правления и продолжался с 894 по 913 г., Болгария успешно развивалась. Страна получила надежное управление, торговля поощрялась, сельское хозяйство процветало. Во второй войне с греками, которая шла в последние годы его царствования, ему сопутствовал больший успех. Симеон нанес им в 917 г. серьезное поражение у Анхиала[19], но все же он не смог получить от них то, что хотел. Наконец, в 921 г. он провозгласил себя василевсом и автократором всех болгар и греков; однако никто не признал его новый титул. Симеон появился под Константинополем в том же самом году, но не достиг ничего, только, как обычно, опустошил его окрестности. В 923 г. состоялось торжественное примирение между Римом и Константинополем; греки были достаточно умны, чтобы не дать легатам Рима посетить Болгарию на обратном пути. Симеон, который жаждал встретиться с ними и установить непосредственные отношения с Римом, получил от легатов решительный отказ. В том же году Симеон попытался заключить союз с арабами, но арабские послы были перехвачены греками, которые убедили их не продолжать свое путешествие в Болгарию.

В 924 г. Симеон предпринял еще одно сверхусилие в борьбе с Константинополем. Вначале он разорил Македонию и Фракию. Когда, однако, он подошел к столице империи и, опасаясь штурмовать стены и попасть под обстрел из катапульт, вступил в переговоры, греки, как обычно, покинули их и он не получил награды за все свои надежды и приготовления. На западе его войска сражались успешнее, и он установил свое господство над большей частью территории Восточной Сербии. Судя по его действиям, можно сделать вывод, что он не был дипломатом, хотя у него не было недостатка в предприимчивости и честолюбии. Дело было в том, что, хотя он и создал сильное государство, чтобы заставить греков подчиняться (они даже были вынуждены платить ему дань), все же Константинополь с его непреодолимыми стенами, хорошо организованной армией, мощным флотом и лукавыми и опытными государственными мужами был для Симеона слишком крепким орешком.

Симеон значительно расширил границы своей страны, и под его властью оказалась большая часть внутренних областей Балканского полуострова к югу от Дуная и к востоку от рек Морава и Ибар в Сербии и от реки Дрин в Албании. Византийская Церковь значительно усилила свое влияние в Болгарии во время его царствования, и различные труды по богословию росли как грибы после дождя. Это был единственный вид литературы, имевший популярность в Болгарии, и мы знали бы очень мало о Болгарии, если бы не работы греческих историков.

Симеон умер в 927 г., и наследовавший ему сын Петр был человеком мирным и любившим комфорт; он женился на византийской царевне, и во время его правления (927–969) сильно возросло греческое влияние, несмотря на несколько мятежей, поднятых болгарской знатью. Столица Преслав стала Константинополем в миниатюре. В 927 г. Рим признал царство и болгарский патриархат, и Петр был коронован папским легатом. Греки взирали на это с неудовольствием и продолжали именовать Петра только автократором и князем, самым большим титулом, которого удостаивался каждый суверен. Только в 945 г. они признали Петра василевсом; подобным титулом величали только византийских императоров, и до этого времени ни один правитель не был им пожалован. Царствование Петра было неудачным для страны, как во внутренних, так и во внешних делах. В 931 г. сербы под началом своего вождя Часлава освободились от болгарского господства. Симеон в свое время пленил его, но он бежал и добился независимости для своей страны. В 963 г. большое восстание под водительством некоего Шишмана потрясло все государство. Он сумел вырвать из-под господства Петра Македонию и всю Западную Болгарию, включая Софию и Видин, и провозгласил себя царем (титул кесарь, или царь, в Византии часто даровали родственникам императора или отличившимся деятелям греческой и иной национальности, и, хотя первоначально это был самый высокий титул, он давно уже перестал быть таковым; императора называли василевс и автократор). С этого времени начали свое существование две Болгарии – Восточная и Западная. Восточная часть страны была всего лишь провинцией Византии, а Западная Болгария стала центром национальной жизни и средоточием национальных стремлений.

Другим фактором, который препятствовал развитию страны, была богомильская (богумильская) ересь, распространившаяся в X в. Эта необычная доктрина основывалась на дуализме павликиан, которые стали влиятельной политической силой в Восточной Римской империи. На Балканах ее проповедовал некий Иеремия Богумил, о котором кроме имени ничего не было известно. Он сделал Филиппополь центром своей деятельности негативного характера. Спустя время уже было сложно применить против них силу. Богумилы не признавали ни власть Церкви, ни государства, ни действенность присяги, ни общественные законы. Они отказывались платить налоги и подчиняться власти и от призыва на военную службу. Они разрешали кражу, но рассматривали любой вид наказаний как не имеющий оправдания; отрицали брак и были строгими вегетарианцами. Естественно, такая пугающая своим индивидуализмом ересь потрясла до основания еще не сформировавшееся болгарское общество. Как бы то ни было, она распространялась, несмотря на все преследования, очень стремительно; и ее популярность среди болгар и, конечно, среди всех славян полуострова, без сомнения, объяснялась отчасти политическими причинами. Епископат греческой церкви, который поддерживал правящие классы страны и освящал их власть, и в то же самое время укреплял свою собственную, вызывал у славян резкое неприятие; националистические взгляды и всегда присущая славянам Балканского полуострова нетерпимость к господству Церкви придавали дополнительную силу богумильской ереси. Но ни гражданская, ни церковная власть были не способны справиться с проблемой. Они могли только минимизировать ее влияние, и ересь так и не была искоренена вплоть до выхода на сцену истории ислама, который был столь же притягателен для схизматиков, как ненавистна хорошо поставленная православная церковь.

В третьей четверти X столетия при императоре Никифоре Фоке произошло великое возрождение владычества Константинополя. Император отвоевал у арабов Кипр и Крит и открыл эпоху процветания Восточной Римской империи, придав ее развитию новый импульс. Желая восстановить верховенство греков на Балканском полуострове, он первым делом отказался с 966 г. выплачивать дань болгарам; его второй инициативой стала организация против них новой кампании, но, чтобы его предприятие достигло успеха с меньшими затратами и было более надежным, он установил сотрудничество с русскими под началом киевского князя Святослава. Его мать Ольга в 957 г. посетила Константинополь и была крещена (несмотря на то что ее сын и большинство народа оставались ревностными язычниками). Торговые связи между Русью и Константинополем, осуществлявшиеся по Днепру и Черному морю, были на тот момент довольно оживленными. Святослав не мешкал и, прибыв на судах с войском в 60 тыс. человек, одолел Восточную Болгарию за несколько дней в 968 г.; руссам помогал Шишман и западные болгары, не задумываясь о том, какая цена была заплачена за разгром Петра и восточных болгар. Святослав был отозван на Русь в 968 г., чтобы защитить Киев от нашествия печенегов. Но, покончив с ними, он задумал вернуться в Болгарию, влекомый ее богатствами и питаемый надеждой о захвате Константинополя.

Император Никифор II Фока осознал опасность, которая грозила ему из-за его собственных действий, и предпринял бесполезную попытку заключить союз с Восточной Болгарией. Однако болгарский князь Петр умер в январе 969 г., а в декабре того же года был убит император Никифор II Фока честолюбивым Иоанном Цимисхием (Иоанн Малый), родом из Армении, отныне ставшим императором Иоанном I. Святослав, в отсутствие сопротивления со стороны своих врагов, вернулся и в марте 970 г. захватил и разграбил Филиппополь. Император Иоанн I Цимисхий, более талантливый, чем его предшественник, полководец и дипломат, незаметно вел подготовку к войне и не сталкивался с русами до осени, когда он наголову разбил их под Аркадиополем (современный Люлебургаз). Русичи отошли к северу от Балканских гор, но греки продолжили преследование. Иоанн Цимисхий осадил их в столице Преслав, пойдя на штурм и уничтожив большую часть гарнизона в апреле 972 г. Святослав с уцелевшими воинами отошел к Силистрии (Дуросторум времен Траяна) на Дунае, где снова они были осаждены и разгромлены не знавшим усталости императором. Наконец, в июле 971 г. был заключен мир. Русичам позволили уйти. Авантюристичный Святослав пал от рук печенегов на обратном пути в Киев. Триумф греков был полным, и было трудно представить, что от глиняной Болгарии что-то осталось после яростного столкновения двух железных сосудов на ее поверхности. Восточная Болгария (Мёзия и Фракия) перестала существовать, став обычной греческой провинцией. Иоанн I Цимисхий совершил триумфальный въезд в Константинополь, вслед за ним пешими шли два сына болгарского царя Петра; старший был лишен царских регалий и стал magistros, младший – евнухом.

Образование и падение западно-болгарского царства и эпоха греческого господства 963-1186 гг.

Поскольку Западную Болгарию не затронули боевые действия, из Силистрии (Доростола) именно туда отправился патриарх Болгарский Дамиан после победы греков, остановившись сначала в Софии, а затем уйдя в Охрид в Македонии, который изменник Шишман сделал своей столицей. Западная Болгария включала в себя Македонию и отдельные области Фессалии, Албанию, Южную и Восточную Сербию и самые западные области современной Болгарии. Именно здесь брали начало многочисленные антигреческие восстания после смерти в 976 г. императора Иоанна I Цимисхия. Кульминационным стало восстание во время правления Самуила (977–1014), одного из сыновей Шишмана. Этот властитель был одаренным и энергичным, но и одновременно бесчеловечным и беспринципным, как того требовало его положение. Он начал с того, что убил всех своих родственников и некоторых представителей знати, которые не поддерживали его решения восстановить абсолютную монархию. Святой престол признал его царем в 981 г., и он начал войну с греками – единственно возможное занятие для любого уважающего себя болгарского правителя. Императором в то время был Василий II (976–1025), который был храбр и патриотичен, но молод и неопытен. Во время своих первых походов Самуил добился всего, чего хотел: в 985 г. он отвоевал Северную Болгарию, в 986 г. – Фессалию и в том же году разбил Василия II под Софией. Позднее он завоевал Албанию и южные области Сербии и современные территории Черногории и Герцеговины. В 996 г. он начал угрожать Салоникам, но прежде решил посадить войско на корабли и совершить экспедицию против Пелопоннеса. Здесь греческий (восточноримский) полководец, следуя за ним, неожиданно напал на него и разгромил. Самуил с сыном едва спаслись.

Счастье начало изменять ему с 996 г., греки вновь заняли в 999 г. Северную Болгарию и вернули себе Фессалию и частично Македонию. Почти каждый год Василий II ходил на болгар, страна лежала в руинах и больше не могла сопротивляться. Окончательная катастрофа разразилась в 1014 г., когда Василий II полностью разгромил своего коварного врага в горном проходе близ Струмицы в Македонии[20]. Самуил бежал в Прилеп. Но когда он увидел свое вернувшееся 15-тыс. войско, все воины которого после взятия в плен были ослеплены греками[21], он скончался от удара. Василий II, известный как Болгаробойца, шел от победы к победе и, наконец, в 1016 г. занял болгарскую столицу Охрид. Западная Болгария закончила свое существование, повторив участь павшей в 972 г. Восточной Болгарии. Остальные члены царского семейства последовали за императором на Босфор, в почетное заключение. Триумф Константинополя был полным.

Болгария, как независимое государство, не существовала с 1018 по 1186 г. Василий II, несмотря на то что был жестоким, ни в малейшей степени не тираном в отношении болгар, и относился к завоеванной территории скорее как к протекторату, чем своему владению. Но после его смерти греческое господство стало более тяжелым. Болгарский патриархат (существовал с 972 г. в Охриде) был низведен до архиепископства; и в 1025 г. кафедра была занята греками, которые поспешили удалить болгар со всех важных постов в диоцезе. Многие знатные болгары были отправлены в Константинополь, где им даровали почетные титулы, что должно было заставить их забыть о дальнейшем сопротивлении. В XI в. на Балканский полуостров часто вторгались печенеги и куманы (половцы), которых призывали себе на помощь и греки, и болгары. Не всегда их набеги приносили благо пригласившей стороне. Варвары, как правило, оставались на длительное время и приносили большой урон. Зачастую часть их оседала в качестве нежелательных поселенцев.

Этническая карта Балканского полуострова, таким образом, становилась все более пестрой. К поселенцам-кочевникам добавились основанные по императорским указам колонии армян и влахов. Последний штрих нанесли на карту вторгшиеся сюда в 1081 г. норманны и проследовавшие через полуостров в 1096 г. крестоносцы. Повальные грабежи со стороны последних привели к тому, что жители Балкан вряд ли могли относиться с симпатией к делу участников Крестовых походов. Одним из последствий всех этих бурных событий и тяжелого гнета греков было стремительное распространение богумильской ереси. Она стала прибежищем чувства патриотизма, в ней он находил свой выход. Император Алексей I Комнин (правил в 1081–1118 гг.) жестоко преследовал богумилов, что только привело к росту их рядов и быстрому продвижению учения из их центра на запад в Сербию.

Причиной окончательного свержения болгарской монархии была, несомненно, национальная разобщенность и отсутствие организующего начала. Длительного успеха мог достигнуть только чрезвычайно одаренный правитель, который смог бы покончить с центробежными тенденциями феодальной знати; наглядным примером этого были Симеон и Самуил. Другим неблагоприятным фактором было византийское влияние на Церковь и государство, отсутствие постоянной большой армии, распространение анархической богумильской ереси и, конечно, тот факт, что большинство славянского населения не желало участвовать в завоевательных походах и сражаться за национальное величие.

Возвышение и падение второго болгарского царства 1186-1258 гг.

С 1186 по 1258 г. Болгария пережила временное возрождение. Его краткость с лихвой компенсировали множество значительных событий, случившихся в этот период. Гнет греков и насильственные поборы привели к восстанию болгар, центром которого стало Тырново на реке Янтра в Северной Болгарии. Это была естественная природная твердыня, имевшая стратегическое значение, которая позволяла контролировать несколько наиболее важных перевалов Балканских гор. Это восстание совпало с растущим ослаблением Восточной Римской империи, которая, окруженная со всех сторон врагами – куманами (половцами), сарацинами (арабами), турками и норманнами, переживала тяжелейший кризис, предварявший ее распад. Во главе восстания стояли два брата, которые были валашскими пастухами. Восставших благословил архиепископ Василий, который короновал на царство в Тырнове в 1186 г. одного из братьев – Ивана Асеня. Их первоначальные действия против греков не были успешными. Но, обеспечив себе поддержку со стороны сербов под главенством Стефана Немани в 1188 г. и крестоносцев в 1189 г., им удалось несколько улучшить свое положение. Однако у греков было еще достаточно сил, и победы болгар чередовались с поражениями. В 1196 г. Иоанн Асень I был убит, и после длительных внутренних распрей и череды убийств ему наследовал его родственник Калоян, или Иван Красивый. Этот жестокий и беспринципный, хотя и решительный правитель вскоре покончил со всеми врагами внутри страны и за восемь лет достиг таких успехов во внешней политике, что Болгария почти восстановила свои прежние границы. Более того, он восстановил отношения с Римом, к большому неудовольствию греков, и в результате переговоров папа Иннокентий III признал Калояна царем болгар и влахов (по словам Виллардуэна), а Василия – церковным главой страны. В 1204 г. в Тырнове прошли торжества коронации Калояна и посвящения Василия папским легатом. Французы, обосновавшиеся в Константинополе во время 4-го Крестового похода, опрометчиво, вместо того чтобы стать союзниками, стали врагами Калояна, и он с помощью куманов (половцев) нанес им несколько поражений, захватив в плен Болдуина I и жестоко расправившись с ним. Но в 1207 г. жизненный путь Калояна оборвался – он был убит во время осады Салоник одним из своих полководцев, который был в близких отношениях с его женой. После 11 лет безвластия[22] царем стал Иоанн Асень П. Во время его царствования, продолжавшегося с 1218 по 1241 г., Болгария достигла вершины своего могущества. Это был наиболее просвещенный среди всех правителей страны, и он вел не только успешные войны с ее внешними врагами, но также покончил с усобицами в самой стране. Вновь появились предпосылки для развития сельского хозяйства и торговли. Царь поощрял основание многочисленных школ и монастырей. Он придерживался традиций своего семейства и потому сделал Тырново столицей своей страны, которая при нем возросла и украсилась новыми постройками.

Константинополь был в это время славен тремя греческими императорами и одним французским. Первым делом Иоанн Асень II избавился от одного из них – Феодора, который провозгласил себя базилевсом в 1223 г. в Охриде. Вслед за этим он присоединил к своим владениям всю Фракию, Македонию, Фессалию и Эпир и сделал своего брата Мануила, который женился на одной из его дочерей, соправителем с резиденцией в Салониках. Другая его дочь вышла замуж за Стефана Владислава, который был королем Сербии в 1233–1243 гг., а третья в 1235 г. стала супругой Феодора, сына императора Иоанна III, который правил в Никее. Ранее руки этой дочери добивался император Болдуин II Младший, и за ней даже прибыли в Константинополь французские феодалы, но предпочтение все же было отдано дочери короля Иерусалима. Иоанн Асень II был глубоко уязвлен отказом, что подтолкнуло его к сближению с греками, с которыми он в 1234 г. заключил союз. Иоанн Асень II и его союзник император Иоанн III были, однако, наголову разбиты французами под стенами Константинополя в 1236 г., и болгарский правитель, не желавший видеть, как греки вновь восстанавливают свою власть в Константинополе, начал сомневаться в своем решении заключить с ними союз. Другие болгарские цари были также беспринципны, но вся внешняя политика этого царя основывалась на предательстве. Иоанн Асень II изменил грекам и заключил союз в 1237 г. с французами. Папа Григорий IX, большой грекофоб, угрожал ему отлучением от церкви. Болгарский царь принудил свою дочь оставить своего мужа-грека. На следующий год он вновь переметнулся к грекам; затем страх перед папой и его свояком королем Венгрии толкнул его перейти на сторону Болдуина II, к которому он пришел на помощь в борьбе с греками с большим войском в 1239 г. во Фракию. Ведя там войну с греками с переменным успехом, он узнал о смерти жены и старшего сына от чумы и немедля вернулся в Тырново, прекратив войну и вернув дочь ее одинокому мужу. Этот монарх, легко приспосабливающийся к меняющейся обстановке, умер естественной смертью в 1241 г. Три правителя из его семейства, которые занимали трон после его смерти и чьи царствования пришлись на период 1241–1258 гг., ухитрились развалить все сделанное своим предшественником. Одна за другой терялись провинции, росла внутренняя анархия. Эта известная династия пришла к бесславному концу в 1258 г., когда ее последний представитель был убит своей знатью, и с этого времени Болгария была лишь только тенью самой себя.

Сербское владычество и окончательный крах 1258-1393 гг.

Можно сказать, что начиная с 1258 г. Болгария продолжала угасать до тех пор, пока она окончательно не прекратила свое существование как государство в 1393 г. На протяжении всего этого периода Болгария никогда не имела своего голоса в решении судьбы Балканского полуострова. Вследствие того факта, что ни один правитель не был в состоянии навести порядок в распадавшейся стране, в ней постоянно шло соперничество местных князьков, непрекращавшаяся череда браков, заключаемых по политическим мотивам, и убийств, заговоров и мятежей феодальной знати. К тому же границы страны многократно перекраивались враждующими княжествами, что разрывало на части ткань болгарского государства. С точки зрения иностранных политиков, характерной чертой этого периода является фактическое исчезновение независимости Болгарии к выгоде окружавших ее государств, которые, чередуясь, оказывали свое влияние на страну. Особенно стоит обратить внимание на доминирующее положение в это время на Балканском полуострове Сербии.

Серб Константин, дедом которого был Стефан Неманя, занимал болгарский трон с 1258 по 1277 г.; он был женат на внучке Иоанна Асеня П. После падения в 1261 г. Латинской империи в Константинополе венгры, ставшие хозяевами Трансильвании, заключили союз с греками против Константина; последний призвал на помощь татар из южнорусских степей, находившихся на вершине своего могущества, и одержал победу. Однако в результате его дипломатии татары отныне играли важную роль в болгарской междоусобице. Затем второй женой Константина стала дочь греческого императора, и тем самым Константинополь получил влияние на внутренние дела болгарского государства. Константину наследовали правители-выскочки, над которыми одержал ряд побед сербский король Урош II (1282–1321), который отвоевал у болгар Македонию. В 1285 г. татаро-монголы Золотой Орды совершили опустошительный набег на Венгрию и Болгарию. Но главная опасность грозила с юга, где собирались темные тучи, позднее обрушившиеся бурным ливнем на полуостров. В 1308 г. турки появились на берегах Мраморного моря, а в 1326 г. укрепились в Брусе (с этого времени Бурса). С 1295 до 1322 г. Болгарией правил Святослав, вельможа из Видина. Его не тревожили греки, и теперь он видел угрозу со стороны турок; ему удавалось поддерживать в стране порядок, к которому не привыкли его подданные. После его смерти в 1322 г. вновь воцарился хаос. Один из сменивших его властителей женился на дочери сербского короля Уроша II, но неожиданно заключил союз с греками против Стефана Уроша III и отослал свою жену в Сербию. Греки и болгары, непривычные союзники, были разгромлены сербами у Кюстендила в Македонии в 1330 г.

С 1331 по 1365 г. Болгарией правил Иоанн Александр, знатный вельможа татарского происхождения, чья сестра стала женой величайшего правителя Сербии Стефана Душана. Более того, Иоанн Александр признал Стефана своим сюзереном, и с этого времени Болгария стала вассалом Сербии. Между тем турецкий шторм набирал силу. В 1354 г. сын Османа I Орхан пересек Геллеспонт, а в 1366 г. Мурад I сделал Адрианополь, захваченный им в 1362 г., своей столицей. После смерти в 1365 г. Иоанна Александра венгры вторглись в Северную Болгарию, и преемник царя призвал на помощь турок в борьбе с ними, а также греками. Это было начало конца. Сербы, воспользовавшись отсутствием султана в Малой Азии, предприняли наступление, но были разгромлены близ Адрианополя в 1371 г. турками[23], которые в 1382 г. захватили Софию. В ответ на это сербы заключили большой союз с южными славянами, к которому Болгария отказалась присоединиться, но после краткого успеха в войне с турками в 1387 г.[24] сербы были разбиты турками в известной битве на Косовом поле в 1389 г. Тем временем в 1388 г. турки заняли Никополь на Дунае, а в 1393 г. разрушили болгарскую столицу Тырново, отправив патриарха Евфимия в ссылку в Македонию. Так государство Болгария перешло в руки турок, а болгарская церковь отошла к грекам. Многие болгары приняли ислам, и их потомки помаки, или болгарские мусульмане, проживают в стране по сей день. Когда в 1394 г. была покорена Румыния, а при Никополе в 1396 г. потерпел поражение венгерский король Сигизмунд, наскоро собравший в Западной Европе антитурецкий крестовый поход, турецкое завоевание стало полным и окончательным, хотя еще не случилось битвы при Варне (в 1444 г.) и не был еще захвачен Константинополь (в 1453 г.).

Турецкое владычество и освобождение 1393-1878 гг.

С полным правом можно говорить о том, что с 1393 по 1877 г. Болгария не имела истории, однако этот факт вряд ли можно назвать счастливым. Национальное бытие было полностью подавлено, а то, что понималось в те дни под национальным самосознанием, находилось в забвении. Общеизвестно, и многие люди в наше время это признают, что турки обладают среди прочих народов многими замечательными качествами, отличаются религиозным пылом и воинской страстностью. Нельзя в то же время отрицать, что с эстетической точки зрения вряд ли можно сказать много хорошего в похвалу мусульманской цивилизации. Кто не предпочитает минареты Стамбула и Эдирне (турецкое название Адрианополя) архитектуре Будапешта, известному идеалу христианской Юго-Восточной Европы? Однако нельзя оспаривать, что османский мир принес процветание тем, кто попал в сферу его влияния (правда, до тех пор, пока их идентичность не растворилась в религии их завоевателей).

Народы, завоеванные турками, стояли перед альтернативой – рабство или отуречивание. Те, кто не мог принять ни то ни другое, были вынуждены эмигрировать или, оказавшись вне закона, уйти в горы в разбойники. Турки доминировали над европейскими народами Балканского полуострова в течение пяти столетий, и, с точки зрения турок, это было, несомненно, блестящим достижением. Это было значительно больше того, чего добились древние греки и римляне; и с гуманистической точки зрения вне всякого сомнения, что за пятивековое господство турок на Балканском полуострове пролилось меньше человеческой крови, чем за пять столетий господства христиан до турецкого нашествия. Действительно, было бы трудно пролить ее больше. Также чистая иллюзия думать о турках исключительно как о людях зверских и жестоких; они добродушны и благожелательны, подобно другим людям. Только когда их охватывала воинская и религиозная страсть, они становились более безжалостными и свирепыми в сравнении с другими.

Однако с точки зрения славян Болгарии и Сербии, турецкое правление было синонимом понятия «удушение». Если бы турки были в действительности тем, что о них думают их горячие поклонники, история Балканского полуострова в ХГХ в. сложилась бы по-иному и была бы отличной от той, что была в действительности, а именно: нескончаемой череды антитурецких восстаний.

Из всех балканских народов болгары испытывали наибольший гнет. Греки благодаря своей вездесущности, своим мозгам и деньгам вскоре смогли заставить турецкий ветер вращать крылья своих мельниц; румыны в какой-то степени были защищены Дунаем и удаленностью от Константинополя; сербов также обходили вспышки турецкого гнева, и недоступность большей части страны давала им некую защиту. Болгария была полностью уничтожена, и ее население, и так далекое от однородности, испытывало сильное влияние многочисленных турецких и татарских поселений.

По всем этим причинам Болгария была последним балканским государством, получившим свободу. И по этим же причинам она была наименее подвержена предрассудкам и у нее отсутствовало то, что называется национальными предпочтениями и внутренней сплоченностью, и потому неоднородность нации делала ее энергичной и предприимчивой. Отношение турок к христианам было всегда одинаковым; вообще говоря, оно ухудшалось по мере того, как слабела власть султана. В XV в. христианам была дана относительная свобода мирно исповедовать свою религию и отправлять обряды. Но начиная с XVI в. контроль со стороны султана, как и власть центра, слабел, в Оттоманской (Османской) империи усиливалась анархия, и власть правителей на местах становилась более деспотичной.

Однако мусульманские завоеватели были не единственными врагами и угнетателями болгар. Роль, которую играли греки в Болгарии во времена турецкого владычества, была столь же важной, как и турецкий фактор. Презрение, с каким турки относились к христианам и их религии, было настолько велико, что они благоразумно оставили Церковь в непосредственном управлении христиан, зная, что они погрязнут в бесконечных раздорах. С 1393 по 1767 г. болгары находились в юрисдикции греко-болгарского патриархата с центром в Охриде, все посты в котором, от самых высоких до самых низких, покупались в турецкой администрации по непомерным и постоянно растущим ценам. Греки-фанариоты (названные так потому, что они происходили из квартала Фанар в Константинополе) были единственными, кто мог позволить себе занять самые высокие посты; в итоге церковь контролировалась Константинополем. В 1767 г. независимые патриархаты были упразднены, и с этого времени религиозный контроль со стороны греков был столь же всеобъемлющ, как и турецкий. Греки делали все, что могли, чтобы уничтожить последние национальные болгарские черты, которые сохранились в Церкви. И этим объясняется тот факт, который никогда не следует забывать и который имеет начало в отдаленном прошлом, но наиболее ярко выявившийся в это время, что личная ненависть греков и болгар друг к другу всегда была более сильной, чем их коллективная ненависть к туркам.

С 1472 г., когда русский царь Иоанн III взял в жены Софью Палеолог, племянницу последнего греческого императора Константина XI Палеолога, Россия начала считать себя покровителем восточных христиан, защитницей православной церкви и прямым наследником славы и престижа Константинополя. Однако только в XVIII столетии, когда русское государство окрепло, балканские христиане получили защиту и потребовалось пересмотреть роль Константинополя. Русское влияние впервые проявилось в Румынии после заключения договора в Кючук-Кайнарджи в 1774 г. (завершивший Русско-турецкую войну 1768–1774 гг.). Лишь ожидавшаяся война с Наполеоном в 1812 г. помешала русским расширить свою территорию к югу от Дуная, до которого уже дошла их граница[25]. Сербия стала частично свободной в 1826 г., и Греция получила полную независимость в 1830 г., после того, как русские войска, разбив турок, заняли часть Болгарии и продвинулись вплоть до Адрианополя. Расположенная ближе к Константинополю и угнетаемая им не столь сильно, как прежде, Болгария должна была ждать своего часа. Попытки поднять восстание в это время подавлялись самым кровавым образом, что вело к массовой эмиграции болгар в Бессарабию. Свободные территории, остававшиеся после их ухода, занимали курды и татары. Крымская война (1853–1856) и близорукая политика поддержки Турции со стороны западноевропейских держав воспрепятствовали достижению поставленных Россией целей. Молдавия и Валахия в 1856 г. вышли из-под русского управления в виде полупротектората, осуществлявшегося в течение длительного времени, и в 1861 г. объединились в единое государство Румыния. В 1866 г. германский принц Карл Гогенцоллерн прибыл в страну и начал править. Это было первым проявлением германского влияния на Ближнем Востоке, хотя Румыния в это время все еще признавала власть султана.

В первой половине XIX столетия в Болгарии шел активный процесс культурного возрождения, который поддерживали зажиточные болгарские купцы Бухареста и Одессы. В 1829 г. в Москве была опубликована книга об истории Болгарии, написанная выходцем из этой страны. В 1835 г. в Болгарии была организована первая школа, и вскоре вслед за ней открылись и другие. Следует помнить, что в это время не только не было ничего известно в других странах о Болгарии и населяющих ее людях, но надо было рассказать самим болгарам, кто они и какой народ представляют. Население Болгарии было исключительно крестьянским; в стране не существовало высшего и среднего класса, «интеллигенции», представителей иных профессий. Просвещенные болгары жили в других странах; церковь была в руках греков, которые соперничали с турками в угнетении болгарской нации.

Два комитета в Одессе и Бухаресте, которые продвигали идеи просвещения и освобождения Болгарии, были разные по составу и целям. Члены первого делали больший упор на образовательной и религиозной реформе, намереваясь с ее помощью добиться постепенного и мирного восстановления своей страны. Представители второго комитета желали незамедлительного провозглашения независимости Болгарии, и были готовы прибегнуть к насильственным и даже, если появится необходимость, военным действиям.

Первым был решен церковный вопрос. В 1856 г. Порта (Османская империя) обещала провести реформы в церкви: разрешить поставлять епископов-болгар и признать болгарский язык в церкви и школе. Но эти обещания не исполнялись, и болгары взяли дело в свои руки. В 1860 г. они отказались признавать и дальше константинопольского патриарха. В том же году болгарская церковь предприняла попытку перейти в юрисдикцию Римской католической церкви, но из-за противодействия со стороны России эта попытка оказалась неудачной. Напряженность в церковном вопросе нарастала, и в 1870 г. обеспокоенные этим турки разрешили учредить Болгарский экзархат. Болгарская церковь стала независимой и национальной, а резиденция экзарха должна была находиться в Константинополе (Болгария продолжала оставаться турецкой провинцией). Греки, сознавая, какой удар это нанесет их верховенству, смогли на короткое время отсрочить злосчастный день, но в 1872 г. экзарх триумфально обосновался в Константинополе, где он и пребывал до 1908 г.

Тем временем начали нарастать революционные выступления, но они всегда сурово подавлялись. Самое известное восстание вспыхнуло в 1875 г., во главе него стоял Стамбулов, будущий диктатор. Это восстание организовали в поддержку восстания в Черногории, Герцеговине и Боснии, случившегося в этом же году. В итоге и это выступление, и подобное ему в 1876 г. закончились печально известной резней болгар. В Европе поднялось возмущение, и сразу же Константинополю были сделаны совместные заявления. Мидхат-паша разоружил своих оппонентов, временно приняв в Турции британскую конституцию. Но нет необходимости говорить, что положение Болгарии вследствие этого к лучшему не изменилось. Россия, однако, продолжала свои приготовления, и, когда Турция отказалась прекратить военные действия против Черногории, 24 (12-го по ст. ст.) апреля 1877 г. император Александр II, чье терпение иссякло, объявил о начале войны. Карл, правитель Румынии, поддержал русского императора. Тем самым, как он надеялся, его страна, все еще находившаяся в вассальной зависимости от Турции, добьется окончательного освобождения и станет королевством. Начало войны было благополучным для русских и румын, к которым вскоре присоединилось большое количество болгарских повстанцев. Турецкие силы были разбросаны по всему полуострову. Комитет в Бухаресте был преобразован во временное правительство, но русские, которые намеревались освободить их страну, естественно, должны были сосредоточить временно в своих руках административное управление, и они его не признали. Турки, встревоженные первыми победами русских, поставили под свои знамена лучших полководцев и отборные войска и разгромили русских под Плевной в июле[26]. Однако в августе туркам не удалось выбить русских с важного и известного Шипкинского перевала; турки были деморализованы, и их сопротивление быстро ослабло. Русские, которым помогали болгары и румыны, все лето сражались с величайшей отвагой. В декабре они взяли Плевну после трехмесячной осады[27], в январе 1878 г. заняли Софию (23 декабря по ст. ст.) и Филиппополь (Пловдив) и уже подошли к самому Константинополю.

Турки находились при последнем издыхании, и в марте (19 февраля по ст. ст.) 1878 г. в Адрианополе Игнатьев продиктовал условия Сан-Стефанского мирного договора, согласно которым было образовано Болгарское княжество, под номинальным сюзеренитетом султана. Оно простиралось от Дуная до Эгейского моря и от Черного моря до Албании, включая всю Македонию. Туркам оставалась территория от Адрианополя до Константинополя, Халкидики и город Салоники. Болгария восстановилась в границах государства царя Симеона, правившего 950 лет назад.

Этот договор, учитывая этнический аспект, был достаточно справедливым; однако он обеспокоил другие державы, особенно Великобританию и Германию, которые заподозрили Россию в намерении установить свою гегемонию на Балканах. Считали, что если договор примут, то он перечеркнет все планы Греции и Сербии. Вместо него в июле 1878 г. был заключен Берлинский трактат, инициаторами принятия которого были Бисмарк, защищавший интересы Австро-Венгрии (как предполагалось), и лорд Солсбери, поборник интересов Турции (что было недальновидно). По его условиям Болгария была разделена на три части. Это были Северная Болгария, расположенная между Дунаем и Балканами, ставшая автономным княжеством, зависимым от Турции; Южная Болгария, причудливо именовавшаяся Восточной Румелией (турки называли Румелией весь Балканский полуостров), стала автономной провинцией Турции под управлением христианского губернатора, назначаемого Портой (Османской империей); Македония и Фракия были оставлены под властью Турции, а Добруджа, между Дунаем и Черным морем, присоединена к Румынии[28].

После освобождения. Правление князя Александра Бапенбергского 1878-1886 гг.

Отношения между русскими и болгарами были лучше до освобождения страны, чем в послеосманский период. Это может показаться странным. Ведь болгары своими силами никогда не смогли бы столь быстро добиться освобождения. Единственной державой, в интересах которой было освободить Болгарию от турецкого ига, была Россия, которая сразу же воплотила свои намерения в конкретные действия. Как бы то ни было, законы, контролирующие взаимоотношения государств и народов, очень похожи на те, которые контролируют отношения отдельных людей; и вполне можно было предугадать дальнейшее развитие событий.

То, что так часто встречается в отношениях между людьми, случилось и в отношениях между Россией и Болгарией. Вполне естественно, что Россия ожидала, что Болгария будет благодарна ей за все ее усилия и жертвы. Более того, она ожидала, что благодарность проявится в покорном и молчаливом согласии со всеми предложениями и пожеланиями освободителя. Болгария, вне всякого сомнения, была глубоко благодарной, но никогда не имела ни малейшего намерения выражать свою благодарность упомянутым выше образом. Наоборот, у большинства людей, вновь обретших давно потерянную и столь непривычную свободу действий и оказавшихся этим обязанным кому-то, проявляется ревнивое и обидчивое чувство к своему праву на независимое суждение. Часто писатели-русофобы утверждают, что Россия желала и намеревалась сделать из Болгарии русскую провинцию, но это выглядит неправдоподобным. Географическое положение Балканского полуострова не предоставляет ему возможности войти в состав Российской империи. Романоязычная Румыния, в то время уже почти независимое государство, была непреодолимым препятствием, разделяющим два компактных и сильных национальных образования. И, наконец, для России вполне возможно владеть Константинополем или осуществлять над ним свой контроль, даже не владея частью вклинивающегося между ними побережья.

То, что Россия желала иметь решающий голос при определении дальнейшей судьбы Болгарии и тем самым всего полуострова, было вполне естественным. Но столь же естественным было и то, что Болгария могла отвергнуть эти притязания. Окончательным результатом этого было неизбежное вхождение Болгарии в сферу австрийского, а затем и германского влияния, что стало, вероятно, непредвиденным обстоятельством для государственных деятелей того времени. Возможно, они не сознавали всей значимости этого события.

Болгары, несмотря на свое происхождение и составные части своей нации, по языку чисто славянский народ. Их предки были пионерами славянской цивилизации, так о них говорится в основных богословских трудах. Тем не менее они никогда не были горячими приверженцами панславизма, не более чем голландцы пангерманистами. Необоснованно ожидать подобного от обоих народов. Болгары действительно думали о себе, что они превосходят славян в военном искусстве и наследуют славные традиции тюрок-болгар VII в., которые дали им свое имя и привнесли азиатский элемент в их народ, наделив их большей стабильностью, энергией и постоянством, чем ими обладают чисто славянские народы. С другой стороны, последние, и особенно сербы, по той же самой причине, с презрением относятся к смешанной крови и тому, что они называют монгольскими чертами у болгар. С уверенностью можно утверждать, что между болгарами и немцами (включая германских австрийцев и венгров) никогда не существовало сильной, неискоренимой и непреодолимой антипатии, которая существует между немцем (и венгром) и славянином, где бы эти народы ни соприкасались на всей территории от Балтики до Адриатики. Нет более ничего, так бросающегося в глаза, как отношение к болгарам в Австро-Венгрии и Германии в начале XX в.: их изучают, им льстят и ухаживают за ними. И все это в ущерб чисто славянскому сербскому народу, с которым их постоянно сравнивают. Объясняет это тот простой факт, что с ростом сербского национального движения, начиная с 1903 г., Австро-Венгрия и Германия испытали инстинктивный и вполне оправданный страх перед сербами и попытались нейтрализовать возможные последствия их растущей мощи всеми возможными способами.

Кратко подводя итог сказанному, можно утверждать, что русское влияние, которое росло в Болгарии вплоть до 1877–1878 гг., с тех пор постоянно снижалось. Германия и Австро-Венгрия, которые сократили территорию Болгарии вдвое по сравнению с условиями Сан-Стефанского договора[29] графа Игнатьева, пожинали плоды (особенно в торговле) войны, которую вела Россия. В интеллектуальной области, особенно в деле обновления болгарского языка, когда, несмотря на многочисленные турецкие слова, вошедшие в язык во время господства турок-османов, он пополнился новой лексикой, особенно словами по форме и существу славянскими, русское влияние было особенно значительным. В некотором отношении подобное положение продолжает сохраняться. В экономической области, частично вследствие географических условий, наличия сообщения по Дунаю и основной, восточной железной дороге, связывавшей Болгарию непосредственно с Будапештом и Веной, частично вследствие того, что основными покупателями болгарского зерна были страны Центральной и Западной Европы, связи между Болгарией и Россией поддерживались на минимальном уровне. В области политики и Болгария, и Россия преследовали одну и ту же цель – овладение Константинополем и установление своей гегемонии на Балканском полуострове, и потому их взаимоотношения были обречены на дальнейшее осложнение. Первый болгарский парламент собрался в 1879 г. в тяжелой обстановке. Берлинский трактат развеял надежды как России, так и Болгарии. Русское влияние все еще было преобладающим, и наместник князя контролировал формирование администрации. Была подготовлена самая демократическая конституция, которая не способствовала успешному управлению страной из-за явной неопытности болгар. За помощью обратились к германским князьям, которые, как наивно полагали, оставались нейтральными в религии и политике. Выбор пал на принца Александра Баттенберга, племянника императрицы России, который принял участие в кампании русской армии. Князь Александр был добросовестный, энергичный и полный энтузиазма правитель. Однако он не был дипломатом, и с самого начала его честность выступила препятствием для его успеха. Он не сумел сохранить добрых отношений с Россией и ее представителями, которых в то время было еще много в Болгарии, и остановить разрушительные действия правительства, сформированного парламентом. Император Александр III, который в 1881 г. наследовал своему отцу Александру II, посоветовал князю настаивать на предоставлении ему диктаторских полномочий, что он успешно исполнил. Но когда он понял, что это означало лишь рост влияния России, он снова обратился к идее правительства парламентского большинства (в сентябре 1883 г.); эти действия вызвали замешательство представителей России, скомпрометировали его перед императором и отбросили назад в водоворот межпартийной борьбы, из которого он так и не выбрался.

Тем временем начал подниматься вопрос Восточной Румелии, или, правильнее сказать, Южной Болгарии, все еще продолжавшей оставаться турецкой провинцией. Бурная агитация за воссоединение двух частей страны продолжалась некоторое время, и 18 сентября 1885 г. жители Филиппополя (Пловдива) провозгласили союз под началом князя Александра Баттенберга, который во время торжественной речи в Тырново высказал поддержку этой инициативе и 21 сентября совершил триумфальный въезд в город. Россия хмуро взирала на подобное проявление духовной независимости. Сербия, в лице ее короля Милана Обреновича (1854–1901), подстрекаемая Австрией, положила начало новому направлению в своей политике, которому следовала часто и в дальнейшем, и потребовала территориальной компенсации от Болгарии. Необходимо помнить, что именно Бисмарк, используя Берлинский договор, ограничил Сербию в ее территориальных притязаниях.

13 ноября король Милан объявил о начале войны и приказал начать марш на Софию, расположенную недалеко от сербско-болгарской границы. Князь Александр, большая часть армии которого находилась на турецкой границе, храбро принял вызов. 18 ноября произошла битва у Сливницы, небольшого городка в 20 милях к северо-западу от Софии, в которой болгары одержали полную победу. Князь Александр после тяжелых боев 27 ноября взял Пирот в Сербии, отвергнув просьбу короля Милана о перемирии, и начал марш на Ниш. Тогда вмешалась Австрия и пообещала послать войска в Сербию, если военные действия не прекратятся. Болгария была вынуждена подчиниться, и 3 марта 1886 г. пустой договор о мире пришлось подписать в Бухаресте обеим воюющим сторонам. Положение князя Александра после этого не улучшилось, здесь требовался более опытный лоцман, чтобы провести корабль через вихрившиеся вокруг него водовороты. Сильная русофильская партия сформировалась в армии. В ночь на 21 августа 1886 г. сторонники этой партии, боевые офицеры болгарской армии, вошли в Софию и заставили Александра отречься. Его на личной яхте доставили по Дунаю в русский город Рени в Бессарабии. По телеграфу из Петербурга пришло распоряжение в ответ на посланный запрос, что князю необходимо как можно быстрее отбыть в Европу, и 26 августа он уже прибыл в Лемберг (немецкое название Львова). Но заговорщики, совершившие этот государственный переворот, обнаружили, что в стране их нисколько не поддерживают[30]. Произошел переворот, который возглавил государственный деятель Стамбулов, и 3 сентября князь Александр появился в Софии под восторженные аплодисменты толпы. Однако его положение было безнадежным; император Александр III заставил его отречься[31], и 7 сентября 1886 г. князь Александр навсегда оставил Болгарию, к сожалению большинства народа. Он умер в Австрии в 1893 г. на 37-м году жизни. После его отъезда было учреждено регентство, во главе которого встал Стамбулов.

Возрождение страны в правление Фердинанда Саксен-Кобургского 1886-1908 гг.

Стамбулов (Стамболов) родился в Тырново в 1854 г. и был незнатного происхождения. Он принял участие в восстании 1876 г. и в войне за освобождение страны. В 1884 г. стал председателем Собрания (парламента). С 1885 по 1894 г. он был фактически диктатором Болгарии. Он был горячим патриотом, честолюбивым, решительным, энергичным, жестоким и беспринципным политиком, эти его качества отчетливо отражались на его лице с крупными чертами и суровым выражением. Его манера обращения заставляла трепетать от страха людей слабых, а сильные при виде его проникались уважением. Его политика была в общем антироссийской. Еще до начала всеобщих выборов в октябре 1886 г. он бросил в тюрьму своих основных противников[32], а вооруженные патрули отпугивали протестно настроенных избирателей, чтобы они не осмелились даже приблизиться к урнам для голосования. Из 522 избранных депутатов 470 поддерживали Стамбулова. Это означало полное подавление русофильской партии, что привело к разрыву с Петербургом.

Какими бы ни были методы Стамбулова – при этом только немногие могут отрицать, что они были жесткими, – нет никакого сомнения в том, что нечто подобное было необходимо, чтобы восстановить порядок в стране. Но, однажды вступив на этот путь, было трудно остановиться; вскоре его диктаторские замашки и затягивание вопроса с выбором правителя страны сделали его курс непопулярным в народе. Против Стамбулова было направлено несколько вооруженных выступлений, но все они были подавлены. Наконец трон Болгарии, занять который в то время было не очень заманчиво, достался князю Фердинанду Саксен-Кобургскому, который родился в 1861 г.[33] и был сыном одаренной принцессы Клементины Бурбон-Орлеанской, дочери Луи-Филиппа. В этом молодом человеке сочетались большое честолюбие и упорство в достижении цели с крайней рассудительностью, проницательностью и терпением; он был законченным дипломатом. Его избрание болгарским князем было воспринято Россией с большим неодобрением; и из опасения испортить отношения с императором Александром III ни одна европейская держава его не признала.

Фердинанд не растерялся и в июле 1886 г. вместе с матерью обосновался в Софии. Он озаботился заключить мир со своим сюзереном султаном Абдул-Хамидом. Князь распорядился мудро, оставив всю власть в руках премьер-министра Стамбулова, который был ему несимпатичен и чужд, когда он почувствовал прочность своего положения, а диктатора начали яростно ненавидеть. Умная и состоятельная мать Фердинанда привнесла в его окружение блеск и просвещенность, оказывая благотворное воздействие на двор. Используя свой женский такт, она умело сглаживала возникавшие трудности; занималась она и филантропической деятельностью. Благодаря влиятельным связям князя при дворах Европы и умению спокойно ждать разрешения какого-либо вопроса, его престиж в стране резко возрос. В 1893 г. он женился на принцессе Марии-Луизе Бурбонской и Пармской. В мае 1894 г. в результате раскрывшихся злоупотреблений, Стамбулов, будучи тоже, как оказалось, в них замешан, подал прошение об отставке, ожидая, что ему в этом откажут. К его крайнему огорчению, отставка была принята, и он сразу же развернул оголтелую кампанию в прессе, но его ореол потускнел; и 15 июля на улице на него совершил покушение какой-то неизвестный мужчина, который после этого скрылся. Стамбулов умер через три дня. Эмоции людей были настолько сильны, что его могилу в течение двух месяцев охраняли солдаты. В ноябре 1894 г. умер император Александр III, и в результате этих двух событий дорога к примирению с Россией была открыта. Тем временем германский император, который был в хороших отношениях с принцессой Клементиной, открыл Фердинанду путь в Вену. И когда в марте 1896 г. султан признал его князем Болгарии и генерал-губернатором Восточной Румелии, его международное положение упрочилось. Отношения с Россией еще более улучшились, когда юный наследный князь Борис (1894–1943) был вторично крещен в феврале 1896 г. теперь уже в соответствии с обрядами Восточной (православной) церкви. Пару лет спустя Фердинанд вместе с супругой и сыном побывали с государственным визитом в России в Петергофе, который оказался весьма успешным. В сентябре 1902 г. Николай II воздвиг на Шипкинском перевале мемориальную церковь, а позднее конная статуя царя-освободителя Александра II была поставлена перед зданием парламента в Софии.

Болгария тем временем стремительно развивалась. Были построены железные дороги, экспорт вырос, и общее положение в стране значительно улучшилось. Интересно сравнить замечательные достижения Болгарии за 35-летний новый период ее существования со значительно более медленным прогрессом Сербии в течение более длительного периода. Об этом много писали публицисты Австро-Венгрии и Германии, но при этом они забывают, что даже перед последней Балканской войной географическое положение Болгарии, имевшей выход к морю, было значительно более благоприятным для ее экономического развития, чем у Сербии, которая оказалась вследствие принятия Берлинского трактата окруженной территориями Турции и Австро-Венгрии. Более того, Болгария, превосходя вдвое по площади Сербию того времени, имела для развития больше ресурсов.

Начиная с 1894 г. власть Фердинанда I Кобурга в стране и его влияние за рубежом постоянно крепли. Он хорошо понимал значимость железных дорог и стал таким же заядлым путешественником, что и германский император[34]. Его поместья в Южной Венгрии были всегда в центре его внимания, и он был частым гостем в Вене. Германский император, хотя он и не мог не восхищаться успехом Фердинанда, всегда испытывал перед ним некоторую боязнь. Император чувствовал, что его намерения были настолько схожи с планами Фердинанда, что в случае крайней опасности он не мог на него рассчитывать. Более того, было сложно примирить амбиции Фердинанда на крайнем юго-востоке Европы с его собственными притязаниями. Взаимоотношения Фердинанда с Веной, с другой стороны, и особенно с покойным архиепископом Франциском Фердинандом, были близкими и сердечными.

Положение Оттоманской (Османской) империи постепенно ухудшалось. Особенно это проявилось в Македонии, так и не вошедшей в состав Болгарии, где состояние анархии, которой положило начало восстание 1902–1903 гг.[35], породило царство террора. Усилившаяся Сербия была охвачена духовным подъемом со времени прихода к власти в 1903 г. династии Карагеоргиевичей, что вызвало обеспокоенность в Софии не меньшую, чем в Вене и Будапеште. Июльская революция 1908 г., совершенная младотурками в Османской империи, и триумф комитета «Единение и прогресс» заставили замолчать критиков Турции, которые в качестве предлога для вмешательства во внутренние дела страны ссылались на необходимость ее насильственного реформирования. Возможное возрождение Османской империи требовало предпринять против нее быстрые и решительные действия. В сентябре кабинет министров в Софии отдал приказ военным занять Восточную железную дорогу в Восточной Румелии, которая находилась в собственности Турции, после того как на ней была преднамеренно организована забастовка. Это решение было принято под предлогом политической необходимости. В это же самое время в Будапеште император Австрии принял с королевскими почестями Фердинанда I и его вторую жену-княгиню, протестантку Элеонору Рейс, на которой он женился в марте этого года. 5 октября 1908 г. в Тырново, древней столице страны, Фердинанд I Кобург провозгласил полную независимость Болгарии и Восточной Румелии, будучи уже в царском достоинстве. 7 октября Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, турецкие провинции, которыми она управляла с 1878 г., номинально находившиеся под турецким сюзеренитетом.

Царство 1908-1913 гг.

События, которые произошли в Болгарии, с 1908 г. вращались вокруг вопроса Македонии, которого мы до сих пор не касались. Это был чрезвычайно сложный вопрос. Он возник из предположения, что процесс распада Турции, который продолжался весь XIX в., в конечном счете завершится. И теперь стоял вопрос, как в новой реальности будут удовлетворены территориальные претензии трех стран-соседей:

Болгарии, Сербии и Греции. Претензии, обусловленные историческими и этническими причинами, основанные на количестве и размещении «не имеющих дома» соотечественников в Македонии. В то же время было необходимо избежать военного вмешательства Европы.

Зарождение македонского вопроса относится ко времени не ранее 1885 г., когда легкость, с какой Восточная Румелия (то есть Южная Болгария) сбросила турецкое иго и была стихийно объединена с полунезависимым княжеством Северная Болгария, поразила воображение государственных деятелей балканских государств. С этого времени София начала бросать завистливые взоры на Македонию, которая считалась «не воссоединенной» частью Болгарии. Последний успех Стамбулова приходится на 1894 г., когда от Турции было получено согласие на поставление двух епископов Болгарского экзархата для Македонии, что было тяжелым ударом для Константинопольского патриархата.

Македония была упомянута в Берлинском трактате 1878 г., 23-я статья которого предусматривала проведение реформ в этой провинции; но в то время балканские государства были слишком молоды и слабы, чтобы обращаться за помощью к Европе или беспокоиться самим о судьбе своих единоверцев в Турции. У них и так было много дел по наведению порядка в своем собственном доме. Никто в Македонии не был заинтересован в реформах, так что 23-я статья осталась всего лишь выражением чувства филантропии. Это равнодушие со стороны Европы оставило для балканских государств открытой возможность, как только те найдут в себе силы, начать кампанию по расширению своих сфер влияния в Македонии.

Начиная с 1894 г. болгарская пропагандистская кампания в Македонии усилилась, и за болгарами скоро последовали греки и сербы. Причиной такого страстного стремления обозначить границы своих территориальных притязаний и порожденного им ожесточенного соперничества трех стран было следующее. Нигде в Македонии, за исключением приграничных областей трех стран, население не было чисто болгарским, греческим или сербским; в большинстве городов население было представлено по меньшей мере двумя национальностями, не говоря уже о турках (которые все же были хозяевами страны по праву завоевателя), албанцах, татарах, румынах (влахах) и других народах. Население Салоник и в прошлом (с конца XV в.), и в начале XX в. было преимущественно еврейским, а в сельской местности турецкие, албанские, греческие, болгарские и сербские деревни были неразрывно перемешаны. Вообще говоря, прибрежная полоса была в основном греческой (на самом побережье жили только греки), во внутренних областях полуострова жили славяне. Проблема для каждой страны заключалась в том, чтобы застолбить за собой как можно большую территорию и всевозможными средствами сделать так, чтобы большинство населения в спорных областях признало себя болгарами, сербами или греками, и, когда Османская империя падет, каждая часть Македонии автоматически попадет в руки тех, кто будет соответственно ее освободителем. Инструментом воздействия в начавшейся игре стала Церковь и школа, так как несчастным македонским крестьянам прежде всего надо было открыть глаза на то, кем они являются или, скорее, кем они должны являться. В то же время Церковь, как всегда, служила удобным прикрытием для достижения различных политических целей. Как только была дана отмашка на подобные действия, условно говоря, агент-провокатор каждой из этих трех стран бросил в турецкого представителя власти бомбу, что неизбежно привело к резне невиновных христиан турками, жестокими, но, по сути, столь же невиновными. В европейской прессе сразу же гневно отреагировали на это.

Болгария начала первой, и у нее было преимущество на старте перед двумя другими соперниками. Болгария заявила о своем праве на всю Македонию, включая Салоники и все побережье Эгейского моря (за исключением Халкидики), Охр ид и Монастир; Греция – на всю Южную Македонию, и Сербия – на отдельные области Северной и Центральной Македонии, известные как Старая Сербия. Загвоздка была и есть в том, что притязания Греции и Сербии не сталкивались, в то время как Болгария загоняла широкий клин между Сербией и Грецией, что давало Болгарии несомненные преимущества. Болгарская гегемония на полуострове входила в непримиримый конфликт с интересами обоих ее соперников. Важность этому положению придавала железная дорога Ниш – Салоники, единственный выход Сербии к морю; она шла через всю Македонию с севера на юг, следуя вдоль западного берега реки Вардар. Перекрой Болгария эту дорогу, и Сербия экономически попадет в полную зависимость от Болгарии, как это уже происходило на севере страны, когда она платила большую цену, оставаясь на милость Австро-Венгрии. Тем не менее болгарская пропаганда была настолько эффективной, что Греция и Сербия никогда не думали о том, что они смогут легко и к взаимной выгоде протянуть друг другу руку, как это и произошло впоследствии.

Албания, от которой не знали чего ожидать, также была важным фактором. Ее народ, хотя и малочисленный, был грозным бойцом. Они были бы рады иметь с Болгарией смежную границу (с ней они не имели противоречий) в качестве поддержки со своими традиционными врагами – сербами на севере и греками на юге, которые не оставляли намерений вторгнуться на ее территорию. Население Македонии, находившееся все еще под турецким господством, было необразованным и невежественным; нет необходимости говорить, что они не имели национального самосознания, хотя славяне в этом отношении имели преимущество перед греками. Именно славянское население Македонии отличалось горячим пылом и пролило столько крови. Спор об их принадлежности к сербской или болгарской нации вызывал бесконечные и ожесточенные споры. Правда заключалась в том, что они не были ни сербами, ни болгарами. Но болгарские миссионеры, носители болгарского языка и национальной идентичности, появились первыми в этой стране, и они так долго и настойчиво внушали македонским славянам, что они болгары, что после нескольких лет Болгария могла, с некоторой долей правды, заявить, что это действительно так.

Македония была по очереди под управлением греков, болгар и сербов, до того, как пришли турки; но македонские славяне до последнего времени были настолько оторваны от болгар и сербов, что и в их национальных чертах, и в языке не проявились характерные черты одной из этих двух наций, которые первоначально принадлежали к южным славянам, и в итоге сложился весьма простой нейтральный славянский тип. Если бы первыми здесь появились сербы вместо болгар, македонские славяне так же легко могли превратиться в сербов, в чем вполне убеждены знающие эксперты.

В добавление к этим трем народам необходимо упомянуть Румынию. Ее внезапно ужаснуло печальное положение пастухов-влахов, которые беззаботно перегоняли по Македонии свои стада со времен Древнего Рима. Поскольку не имевшие границ пастбища не могли быть аннексированы Румынией, своим присутствием пастухи давали ей возможность в день расплаты потребовать территориальной компенсации в каком-нибудь ином месте. Между тем влахи (македонские румыны, или аромуны) в Турции были признаны в 1906 г. Портой как отдельная и аутентичная народность.

Теперь необходимо дать краткую периодизацию решения македонского вопроса вплоть до 1908 г. Россия и Австро-Венгрия, две «наиболее заинтересованные державы», которые с XVIII в. поделили Балканы на зоны своих интересов, пришли в 1897 г. к соглашению, призванному урегулировать окончательное решение турецкого вопроса. Но оно так и не было воплощено в действительность и никогда не было реализовано на практике. Между тем македонский хаос постоянно нарастал, и крупное восстание 1902–1903 гг.[36], за которым, как всегда, последовали репрессии, сильно встревожило ведущие державы. В декабре 1902 г. Хилми-паша был назначен главным инспектором Македонии, но ему не удалось восстановить порядок[37]. В октябре 1903 г. император Николай II и император Австрии Франц-Иосиф I (р. в 1830, правил в 1848–1916) вместе со своими министрами иностранных дел встретились в Мюрцштеге в Штирии и выработали план реформ, известных как Мюрцштегская программа. Центральным пунктом было учреждение международной жандармерии; вся Македония была поделена на пять областей, за каждую из которых была ответственна одна какая-либо великая держава. Из-за политики затягивания в решении вопросов соглашения со стороны Турции и крайней сложности финансовых мер, которые должны были быть выработаны в связи с планом реформ, переговоры так и не были завершены и ратифицированы вплоть до апреля 1907 г., хотя офицеры жандармерии прибыли в Македонию в феврале 1904 г.

Здесь снова необходимо вспомнить об отношении к этому вопросу различных заинтересованных сторон. У Великобритании и Франции не было территориальных претензий к Турции, и они делали все возможное, чтобы обеспечить проведение реформ не только в вилайетах Македонии, но также в финансовой области Османской империи. Интересы Италии сосредоточивались на Албании, чья возможная судьба, по географическим и стратегическим причинам не могла оставить ее равнодушной. Единственной заботой Австро-Венгрии было любыми способами не допустить возвышения сербов и самой Сербии и Черногории, чтобы сохранить контроль над путями в Салоники (не говоря уже о владении ими), которые проходили по территории этих двух стран, явно препятствовавших германскому продвижению на Восток. Россия уже достаточно завязла в авантюре на Дальнем Востоке[38] и, более того, начиная с войны 1878 г. теряла влияние на Константинополь, где до того ее слово было законом. Берлинский трактат нанес удар по престижу России, и с того времени ее послы при правителях Порты работали плохо, они были то стары, то ленивы. Германия, с другой стороны, была рассудительна и успешна в выборе своих представителей. Основной характерной чертой дипломатии Германии в Турции было умение принимать решения своевременно, опережая события. Факт, который говорит в пользу германских послов в Константинополе. Начиная с триумфальной поездки Вильгельма II на Босфор в 1889 г. германское влияние, обязанное в большой степени барону фон Радовицу, постоянно росло. Кульминация этой деятельности пришлась на период 1897–1912 гг., когда послом в Константинополе был барон Адольф Маршал фон Биберштейн. Именно немцы оказывали Турции всемерную поддержку и поощряли ее действия, прибегая к лести, и воздерживались от сотрудничества с другими державами, настоятельно требовавшими от Абдул-Хамида проведения реформ. Германия также предоставляла Турции и ее экстравагантному правителю карманные деньги в таком объеме, в каком запрашивали турки. В 1904 г. Германия отказалась послать своих офицеров в зону своей ответственности в Македонию и в 1905 г. не стала участвовать в морских учениях у Митилены (Митилини). Подобная германская политика поощряла Порту и дальше проводить политику отговорок и проволочек. Вскоре Турция начала смотреть на Германию как на единственного в Европе сильного и бескорыстного друга. Германия несла ответственность за непрекращавшийся хаос и кровопролитие, в то время как другие государства действительно прилагали усилия для решения неблагодарной задачи проведения реформ в жизнь.

Удар, который царь Фердинанд I Кобург нанес по престижу младотурок в октябре 1908 г., провозгласив независимость Болгарии, придал значимости участию Болгарии в македонском вопросе. Сербия, озадаченная аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины[39] и пришедшая в бешенство фактом провозглашения Болгарии царством (ее хозяйственный прогресс до этого момента недооценивался Сербией, потому что в ее глазах это было всего лишь вассальное княжество), казалось, скоро будет сокрушена, словно железными тисками сдавленная с обеих сторон. Международное положение страны в то время было таковым, что Сербия не могла ждать помощи и поддержки от Западной Европы. События 1908 г. показали, что Россия также не сможет поддержать ее. Греция, громко заявившая о компенсации, получила ответ от западноевропейских держав, что если она поднимет шум, то не получит ничего, но если будет вести себя как благовоспитанный ребенок, то со временем ей могут отдать Крит. Ну а события 1908 г. пробудили Россию, заставив увидеть реальное положение дел на Ближнем Востоке, она неожиданно обнаружила возросшее влияние Германии в Константинополе, явное возрождение Австро-Венгрии как великой державы, которая заявила об аннексии Боснии и Герцеговины, ненадолго подтвердив свое влияние в Болгарии. Несмотря на то что уже построенная железная дорога через Сербию по долине реки Морава – единственная экономически и стратегически выгодная дорога из Берлина, Вены и Будапешта в Салоники и Константинополь, в январе 1908 г. барон А. фон Эренталь, министр иностранных дел Австро-Венгрии, опубликовал свой фантастический план строительства австрийской железной дороги через Новипазарский санджак. Россия поняла, что дни Мюрцштегской программы сочтены. С этого времени развернулась борьба между славянином и тевтоном за овладение Константинополем и господство на Ближнем Востоке. Требовалось что-то делать, чтобы восстановить утрачиваемые позиции на Балканах. После того как в январе 1909 г. Эренталь пошел навстречу младотуркам, предоставив им гарантию от убытков, тем самым положив конец их бойкоту, Россия в феврале того же года освободила Турцию от выплаты остаточных сумм старой военной контрибуции 1878 г. Вопрос был улажен таким образом, что Болгария должна была выплатить капитализированный оброк не своему экс-сюзерену султану, а России небольшими траншами по льготным условиям.

О последствиях младотурецкой революции 1908–1909 гг. на Балканах; о событиях, приведших к образованию Балканского союза, что было благосклонно воспринято Россией; о всеобщем осознании, что ни парламентское правление, ни свержение Абдул-Хамида не означало начало золотого века в Македонии и Фракии. Обычно утверждают, что идея и заслуга создания Балканского союза принадлежат царю Фердинанду I и М. Венизелосу. Однако все держалось в тайне и было столь профессионально организовано, что до сих пор невозможно твердо утверждать, кому из них в большей степени принадлежит честь положить начало этому знаменательному событию. Болгария была демократичной страной, но царь Фердинанд, благодаря своей прозорливости, терпению и опыту, а также влиятельным династическим связям и пристрастию к путешествиям, практически всегда был сам себе министром иностранных дел. Несмотря на то что царь являлся крупным венгерским землевладельцем и имел глубокую предрасположенность к империям Центральной Европы, выглядит вполне правдоподобным, что царь Фердинанд все свои таланты и бурную энергию направил на создание Балканского союза, когда он увидел, что для Болгарии пришло время определить свою дальнейшую судьбу за счет турок. И если три других балканских государства удалось убедить принять то же самое решение, тем самым это было лучше для них всех. Было совершенно ясно, что Россия не могла по-иному, кроме как с искренним участием, отнестись к созданию Балканского союза. Идеология панславизма уже давно потеряла свое влияние, и ни один человек в России даже и не мечтал, и не желал вхождения какой-либо части Балканского полуострова в состав Российской империи. Контролировать Константинополь можно и не владея Балканами, и Россия только приветствовала возможное сокрушение турок силами греко-славянского союза, чтобы тем самым воспрепятствовать дальнейшему продвижению германских государств на Восток.

Было злонамеренной выдумкой обвинять Россию в зависти к военным успехам Балканского союза, которые вызывали скрежет зубовный в Берлине, Вене и Будапеште. Это было очевидно всякому, кто побывал в России зимой 1912/13 г.

С 1908 по 1912 г. в Болгарии на первый взгляд не случилось каких-либо важных событий, хотя многое, не привлекая внимания, было сделано в деле повышения боеспособности армии, росло материальное благосостояние. Отношения с другими балканскими странами, особенно с Сербией и Черногорией, значительно улучшились, и существовала возможность их дальнейшего улучшения. Внешне это проявлялось в частых взаимных визитах представителей царских семейств трех славянских царств Балкан. В мае 1912 г. было подписано соглашение между Болгарией и Сербией, а также между Болгарией и Грецией о делимитации границ провинций, отвоеванных в результате военных действий у турок. Самой спорной, конечно, была территория Македонии. Болгария заявила свои права на Центральную Македонию с городами Охрид и Монастир, львиную долю спорной области, по причине ее национального состава. Этот вопрос уже обсуждался ранее. Предполагалось, что Греция и Сербия вряд ли согласятся на территориальную компенсацию где-либо в ином месте в обмен на то, что позволят Болгарии глубоко вклиниться между обоими государствами. Будущую демаркационную линию между Сербией и Болгарией должен был определить арбитражный суд. Вопрос возможного образования Албании не рассматривался.

В августе 1912 г. Болгария с большим ликованием праздновала в древней столице Тырново 25-ю годовщину прибытия царя Фердинанда в страну. Правда, торжества омрачило известие о страшной резне болгар турками в Кочане в Македонии. Это скорбное событие вызвало подлинный взрыв патриотизма, охвативший всю страну. Несколько позже в том же месяце министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Л. фон Берхтольд встревожил Европу своим проектом реформ в Македонии, так называемой ее «прогрессивной децентрализации». Каким образом это событие повлияло на окончательное решение четырех балканских стран объявить войну Турции, будет подробно описано ниже.

Болгарская армия была полностью готова к войне. Под предлогом маневров осенью 1912 г. для наступления были скрытно сосредоточены значительные силы. 30 сентября в Болгарии был отдан приказ о мобилизации. 8 октября войну Турции объявила Черногория. 13 октября Болгария, совместно с другими балканскими государствами, в ответ на протесты России и Австрии заявила, что ее терпение истощилось и теперь только оружием можно заставить гуманно относиться к христианскому населению европейской части Турции. 17 октября Турция, после того как она неожиданно заключила мир с Италией после ливийской войны, решилась объявить войну Болгарии и Сербии. 18 октября царь Фердинанд обратился с эмоциональным призывом к своему народу освободить соотечественников, все еще томившихся под властью Полумесяца.

Турецкие войска, противостоявшие болгарам во Фракии, насчитывали более 180 тыс. человек. Примерно такое же количество турецких солдат было выставлено в Македонии против Сербии. Хотя Македонию турки считали наиболее важным театром военных действий, близость болгарской границы к Константинополю заставляла их держать большое количество войск во Фракии. 19 октября болгары взяли прифронтовой город Мустафа-паша. 24 октября они разгромили турок у Кырк-Килисе (современный Лозенград), расположенный восточнее. С 28 октября по 2 ноября произошло большое сражение у Люлебургаза, завершившееся полной победой болгар над турками. Унизительный разгром турок был столь же быстрым и всеобщим и во Фракии. К середине ноября остатки турецкой армии засели за неприступной оборонительной линией у Чаталджи, в то время как большой турецкий гарнизон был осажден в Адрианополе в конце октября. Болгарская армия до некоторой степени истощила свои силы в блестяще проведенной молниеносной кампании, поэтому попытки штурмовать оборонительные укрепления Чаталджи успеха не имели. Подобная операция привела бы к значительным потерям, которые болгарское государство вряд ли могло бы перенести, и 3 декабря под давлением великих держав было подписано перемирие[40]. Переговоры, которые велись в Лондоне в течение двух месяцев, были безрезультатны, и 3 февраля 1913 г. военные действия возобновились. Болгары перешли к более энергичной осаде Адрианополя, которая не была снята во время перемирия. В помощь им Сербия, имевшая возможность снять некоторые части с фронта в Македонии, послала 50 тыс. солдат и тяжелую осадную артиллерию, которой Болгарии недоставало. 26 марта 1913 г. крепость сдалась армиям союзников.

Лондонская конференция, состоявшаяся весной 1913 г., установила новую турецко-болгарскую границу по линии Энез – Мидье, которая проходила между двумя населенными пунктами, расположенными соответственно на берегу Эгейского и Черного морей. Эта делимитация границы могла дать Болгарии во владение Адрианополь. Однако к тому времени Сербия, под давлением Австрии, была вынуждена оставить адриатическое побережье, и уже занятые сербской армией земли вошли в состав недавно созданного государства Албания. Поэтому Сербия и поддержавшая ее Греция вознамерились сохранить за собой всю завоеванную ими часть Македонии с долиной Вардара с важной железной дорогой включительно и тем самым надежно защитить свою общую границу. В мае 1913 г. между ними было заключено военное соглашение, и Балканский союз, отношения между странами-участниками которого начиная с января становились все более напряженными, окончательно распался. Болгария, оскорбленная этим явным пренебрежением соглашений о разделе Македонии, подписанных годом ранее совместно с ее бывшими союзниками, не стала ждать окончания разбирательства, которое происходило в России, но в приступе возмущения прибегла к оружию.

Вторую Балканскую войну Болгария начала в ночь на 30 июня 1913 г., когда она внезапно атаковала сербскую армию в Македонии. Для того чтобы разбить сербов и греков, войска были сняты с юго-восточных и северных границ. Но случилось абсолютно непредвиденное. Сербы разбили болгар в Македонии. Турки, увидев, что во Фракии нет болгарских войск, вновь заняли Адрианополь; румынекая армия, решившая действовать, прежде чем будет слишком поздно, вторглась в Болгарию с севера и начала продвигаться в направлении Софии. К концу июля кампания была закончена, и Болгария должна была покориться судьбе.

Согласно условиям Бухарестского мирного договора, заключенного 10 августа 1913 г., Болгария оставляла за собой значительную часть Фракии и Восточную Македонию, включая участок эгейского побережья с морским портом Дедеагач. Однако была вынуждена передать Румынии часть своей богатейшей провинции Добруджа, включая районы Силистры и Балчика в Северо-Восточной Болгарии); страна потеряла Центральную Македонию, большая часть которой ей была бы присуждена по арбитражу России. 22 сентября 1913 г. между Болгарией и Турцией был подписан Константинопольский мирный договор. По его условиям Адрианополь оставался турецким, как и большая часть Фракии, чего Турция не заслуживала после целого ряда позорных поражений осенью 1912 г.

Фатальный спор между Болгарией и Сербией, который был причиной распада Балканского союза, привел к трагической Второй Балканской войне июля 1913 г., вызвавшей самые горькие чувства. Трудно определить, чья вина была большей. И Сербия, и Болгария были, несомненно, виноваты в выборе средств, к которым они прибегли при разрешении своих разногласий. Но истинных виновников нужно искать не в Софии и не в Белграде, но в Вене и Будапеште. Балканский союз препятствовал движению германских государств на Восток; раскол этого союза ослабил Болгарию и вновь отдал Сербию на милость Австро-Венгерской монархии. После подобных невознаградимых испытаний неудивительно, что болгарский народ и его честолюбивый правитель были вынуждены уйти за кулисы истории.

Сербия

Сербы под чужеземным владычеством 650-1168 гг.

О приходе славян на Балканский полуостров, собственно болгар, и о формировании болгарской национальности уже говорилось ранее. Славяне окончательно осели между Дунаем и Эгейским и Адриатическим морями около 650 г.[41] Во второй половине VII столетия болгары обосновались в восточной части полуострова и были там поглощены пришедшими ранее славянами, и с этого времени национальность славян в западной его части можно было определить достаточно четко. Славяне, расколотые на ряд племен, постепенно начали сплачиваться в три крупные группы. Это были сербы, хорваты и словенцы. Сербы, наиболее многочисленные среди них, селились, приблизительно, на территории современного Королевства Сербия (включая Старую Сербию и Северную Македонию), Черногории и большей части Боснии, Герцеговины и Далмации. Хорваты занимали самые западные части этих трех последних территорий и Хорватию. Словенцы жили в Карниоле[42] и Южной Каринтии. Нет смысла говорить, что ни одно из этих географических наименований не существовало в то время, за исключением Далмации. На ее побережье проявлялось сильное латинское влияние, что сказывалось и на географических названиях. Словенцы, чей язык близок, но не идентичен сербскому (или хорватскому), даже в наши дни имеют численность не более полутора миллионов. В книге не рассказывается об этом народе, так как он никогда не играл важной политической роли в истории Балканского полуострова.

Сербы и хорваты были изначально, что касается национальности и языка, одним народом. Их наименования имели только географическое значение. С течением времени, по различным причинам, связанным с религией[43] и политикой, между ними образовались различия, и с исторической точки зрения сербо-хорватская национальность всегда делилась на две. Только в последние несколько лет появилось движение, цель которого объединить сербов и хорватов в один народ и соответственно в одно государство. Движение возникло в Сербии; сербы утверждают, что они и хорваты один народ, потому что они говорят на одном и том же языке и что национальное и языковое единство перевешивает религиозные различия. Многие хорваты соглашаются в этом с сербами и разделяют их взгляды, но меньшая часть хорватов упорно настаивает на том, что имеются как национальные, так и религиозные расхождения и что слияние сербов и хорватов невозможно. Первые основывают свои аргументы на фактах, вторые – на предрассудках, которые трудно преодолеть. В последнее время движение за слияние получило среди хорватов еще большую поддержку и вместе с сербским движением вылилось в пансербские волнения, послужившие предлогом для начала военных действий в июле 1914 г.

В истории сербов и хорватов, или сербо-хорватского народа, следует обратить внимание на несколько факторов общего характера, которые повлияли на нее. Среди них один из самых важных – физико-географические особенности страны, в которой они поселились. Это территория между Дунаем, Савой и побережьем Адриатики, которая повсюду гористая; и хотя вершины горных массивов не превышают 3 тыс. метров, хребты образуют причудливую сеть и создают препятствия для сообщения между разными областями страны. Результат этого двойствен. Во-первых, надо подчеркнуть, что это надежная зашита от вражеских набегов и завоевания. Болгария, расположенная дальше к востоку, менее гориста, несмотря на то горы Стара-Планина (Балканы) протягиваются через всю страну с запада на восток. По этой причине, а также из-за географического положения страны любые завоеватели, двигавшиеся с севера или северо-востока, особенно в направлении на Константинополь и Салоники, должны были перевалить через Балканы. Великий древний путь с незапамятных времен тянется с северо-запада к Балканскому полуострову, пересекает Дунай у Белграда и далее идет по долине Моравы к Нишу (стоящему на правом притоке Южной Моравы реке Нишава). От него отходит ответвление в восточном направлении, через Софию, затем через всю Болгарию и ведет к Константинополю. В то же время дорога на Салоники идет по долине Моравы на юг от Ниша и, пересекая водораздел, спускается в долину Вардара, впадающего в Эгейское море (под греческим именем Аксьос). Но даже этот путь, следуя по долинам рек Морава и Вардар, захватывал лишь крайнюю часть территорию Сербии, обходя стороной обширную горную местность[44] между Моравой и Адриатикой, который является истинной родиной сербской нации.

Во-вторых, в то время как эти горы служили защитой сербскому племени, они же были причиной его слабости. Горный рельеф препятствовал слиянию людей в единое целое, способствовал возникновению в разные периоды истории многочисленных политических образований, распылял национальную силу и работал против национальной самоорганизации и сплочения народа. В ходе исторического развития эти процессы скорее усиливались, чем слабели, и к началу 1910-х гг. сербский народ расколот на 6 государственных образований, в то время как Болгария представляла единое целое. Только в начале XX в., по мере постепенного улучшения путей сообщения (развитию которых всячески препятствовало австро-венгерское правительство) и распространения образования, сербы в разных странах, где они проживали, полностью осознали свою национальную идентичность и единство.

Не менее важным, чем физико-географический аспект страны, в становлении сербской нации был тот факт, что прямо через ее центр с севера на юг была проведена линия раздела более чем за два столетия до прихода сербов. Искусственные границы, как правило, эфемерны, но эта прошла через столетия и была губительной для сербов. Эта разделительная линия, проведенная вначале императором Диоклетианом, описана ранее. К ней вернулись при разделе Римской империи на Западную и Восточную; по ней также проходила граница между диоцезами Иллирик и Дакия[45]. Эта линия в основном совпадает с государственной границей (на 1914 г.) между Черногорией и Герцеговиной, между Королевством Сербия и Боснией. Она протягивается от адриатического побережья к реке Сава через всю сербскую территорию. Сербо-хорватская нация невольно занимает страну, которая была разделена надвое линией-границей между Востоком и Западом и соответственно между Восточной (православной) церковью и церковью римской Западной. Эта странная случайность имела фатальные последствия для единства нации; все это играло на руку честолюбивым и беспринципным соседям. Что касается пределов первоначальной территории, занимаемой сербами в начале их истории, то определить их представляется делом довольно сложным.

Граница между сербами на западе полуострова и между ними и болгарами на востоке всегда была предметом споров. На 1914 г. государственная граница между Сербией и Болгарией, начинающаяся на севере от устья реки Тимок, правого притока Дуная, идет в южном направлении немного к востоку от Пирота, в этнографическом плане довольно обоснована, пока она не подходит к недавно приобретенным и спорным землям Македонии. Здесь как раз проходит линия раздела двух национальностей начиная с VII в. В противоречивой политической жизни на Балканском полуострове в Средние века политическое влияние Болгарии распространялось к западу от этой линии, на долины Нишавы и Моравы, в то время как Сербия влияла на события к востоку от нее. Диалекты, на которых говорят в этих приграничных районах, представляют переходную стадию между двумя языками; каждый из двух народов, естественно, считает их близкими к своему языку и не согласен с тем, что каждый из них имеет право на существование с той и другой стороны границы. Южнее в Македонии схожее положение. До турецкого завоевания было время, когда Македония попадала то под болгарское господство, как это было во времена Симеона, Самуила и Иоанна Асеня II, то сербское, особенно во времена наибольшего могущества Сербии в XIV в. Было время, когда Македония становилась провинцией Греческой (Восточной Римской, Византийской) империи, которая всегда считала ее своей неотъемлемой частью. Тем самым по историческим причинам все три государства оспаривали друг у друга право владеть Македонией. С этнографической точки зрения славянское население Македонии (оно обладало и многими неславянскими чертами, сохранившимися до настоящего времени) первоначально было тем же самым, что и в других областях полуострова, и, пожалуй, ближе всего сербам, которые являются истинными славянами, но не болгарам, которые слились со своими азиатскими завоевателями[46]. Однако с течением времени болгарское влияние благодаря нескольким периодам, когда болгары правили страной, начало возрастать. Также албанцы (относящиеся к индоевропейской, или арийской, расе, в результате вторжений всевозможных племен на Балканский полуостров были оттеснены на юг в недоступную горную область, теперь известную как Албания. Во времена турецкого господства они начали продвигаться на север и восток, вытесняя сербов с территории, на которой те давно осели. При турках ни сербы, ни болгары не имели влияния в Македонии; и македонские славяне, которые, как и сербы, прежде были чистокровными славянами, несколько раз оказывались под властью болгар, а затем наконец попали под влияние сербов, были предоставлены сами себе; и процесс дифференциации между сербом и болгарином в Македонии, который со временем привел бы к тому, что македонские славяне стали бы либо сербами, либо болгарами, прекратился.

Сербы, которые не имели постоянной и четко обозначенной границы ни на востоке, где их соседями были болгары, ни на юге – с греками и албанцами, были защищены на севере рекой Сава, а на западе Адриатическим морем. Они разделялись на ряд племен, каждое из которых возглавлялось вождем, которого на сербском языке называли жупан, а на греческом – архонт. Когда кому-нибудь из них, или в силу своих качеств, или благодаря удаче, удавалось распространить свою власть на соседние области, того называли великий жупан. С самого начала своей истории, которое приблизительно приходится на 590 г., и вплоть до 1196 г. сербы находились под чужеземным господством. Их сюзеренами номинально были греческие (восточноримские) императоры, которые «даровали» сербам захваченные у них земли, и когда на трон восходил энергичный и сильный император, каковыми были Василий I (Македонянин, 867–886), Иоанн Цимисхий (969–976), Василий II (976-1025) и Мануил Комнин (1143–1180), греческое господство было весьма действенным. В те времена, когда Болгария становилась могущественной – при Симеоне (893–927), Самуиле (977–1014) и Иоанне Асене II (1218–1241), многие сербы на востоке и юге попадали под власть болгар. Хотя необходимо заметить, что сами сербы не признавали болгарским государством ни Западно-Болгарское царство, ни Македонское (первоначально) царство Самуила. Болгары, однако, никогда не имели власти над всеми сербскими землями.

В те периоды, когда могущество будь то Византии, будь то Болгарии ослабевало, какой-нибудь сербский князь старался создать свое государство, имея более чем обычно честолюбивые устремления; но когда он умирал, все созданное им разрушалось. И тогда сербы возвращались к своему любимому занятию – междоусобным раздорам. Подобные попытки предпринял Часлав, который попал в плен к болгарскому царю Симеону, бежал после его смерти и правил большой частью Центральной Сербии до 960 г., а затем Бодин, чей отец Михаил даже был признан королем папой Григорием VII. Бодин создал государство вблизи побережья, в области, прилегающей к реке Зета (современная Черногория), и правил там с 1081 по 1101 г. Но, как правило, вся страна, населенная сербами, представляла собой несколько малых княжеств, постоянно воевавших друг с другом. Постепенно страна разделилась на две географические области. Поморье включало в себя большую часть современной Черногории и южные районы Герцеговины и Далмации; в Загорье входила большая часть современной Боснии, западная половина современного Королевства Сербия и северные части Черногории и Герцеговины. К северу от Поморья и Загорья лежала Хорватия. Кроме их соседей на востоке и юге, северные и западные соседи сыграли важную роль в истории Сербии еще в те далекие дни.

К концу VIII в., после ослабления аваров, Карл Великий начал совершать завоевательные походы все дальше на восток (он произвел столь сильное впечатление на славян, что слово краль или король они произвели от его имени), и его сын Людовик Благочестивый (778–840; франкийский император, 814–840) покорил сербов, поселившихся между реками Сава и Драва. Это событие запечатлено в названии низкогорной гряды (до 539 м), лежащей между Дунаем и Савой, в восточной Славонии, сохранившемся до наших дней, – Фрушка-Гора, то есть «Франкская гора». Сербы и болгары сражались против франков, и в то время как болгары устояли, сербы были разбиты; и те, кто не желал оставаться под властью пришельцев, должны были переселяться на юг, перейдя через реку Сава. В то же самое время сербы между реками Морава[47] и Тимок (Восточная Сербия) были покорены болгарами. С нашествием венгров в конце IX в. была возведена стена между сербами и Центральной и Западной Европой. Хорватия и Славония (область между Савой и Дравой) были постепенно вовлечены в зону влияния Венгрии, и в 1102 г. после смерти в 1091 г. своего короля Степана II, последнего из династии Трпимировичей, Хорватия после нескольких лет смуты была поглощена Венгерским государством (была заключена уния между хорватскими феодалами и венгерским королем Коломаном) и с того времени стала частью этой страны. Венгрия, стремившаяся выйти к Адриатике, подчинила большую часть Далмации и отдельные районы Боснии. На западе на протяжении всего X в. постепенно обретала все большее могущество Венеция. В конце этого столетия она контролировала все острова Далмации и значительную часть побережья. Все приморские города на материке признали главенство Венеции, и она стала владычицей Адриатики.

Во внутренних областях сербской территории в XI и XII вв. начали формироваться три больших государственных образования. Это были Рашка, где правил Часлав и которая считается местом рождения сербского государства (эта область с центром в городе Раса (на месте которого в 1461 г. был основан Нови-Пазар) включала юго-западную часть современного Королевства Сербия и район, ставший позднее турецким санджаком, или провинцией, Нови-Пазар); побережье Зеты и Босния, названная так по реке Босна, которая через нее протекает. Босния, которая примерно лежит в границах современной Боснии, стала независимой во второй половине X в., и никогда после этого не входила в сербское государство. Время от времени она подпадала под влияние Венгрии; в XII в. в царствование императора Мануила Комнина (правил в 1143–1180 гг.), который одержал победу над венграми, Босния, как и все другие сербские территории, была вынуждена признать власть Константинополя[48].

Мы уже говорили, что сербы и хорваты занимали территорию, которая, пока церковь была едина, была разделена между двумя диоцезами – Иллириком и Дакией. Когда же Церковь в XI в. разделилась, страна была разорвана между сторонниками двух вер. Разделительная линия между землями в юрисдикции Рима и Константинополя проходила с севера на юг через Боснию, но, естественно, продолжала существовать некоторая неясность, до какой границы простирается та или иная юрисдикция. Позднее понятия «хорват» и «римо-католик», с одной стороны, и «серб» и «православный», с другой, стали равноценными. Герцеговина и Восточная Босния всегда были преимущественно православными, Далмация и Западная Босния – римо-католическими. Лояльность хорватов к Австро-Венгрии в большей части объяснялась влиянием католицизма.

На протяжении первых веков сербской истории христианство медленно распространялось в западной половине Балканского полуострова. Далматинское побережье всегда было под влиянием Рима, но внутренние области долгое время оставались языческими. Подвергают сомнению утверждение, что братья Кирилл и Мефодий (см. гл. «Начальный период становления Болгарского государства и принятие христианства») в действительности проходили через сербскую территорию, но в X в. их учение и писания действительно имели там хождение. Когда произошло разделение церквей, все сербские земли, за исключением побережья Далмации, Хорватии и Западной Боснии, остались верными Константинополю. Греческая иерархия получила полный контроль над церковной администрацией. Тщательно продуманная организация и пышность обрядов греческой Восточной (православной) церкви не нравились сербам. И в XI–XII вв. богумильская ересь, более примитивная и демократическая форма христианства, уже известная на Востоке в виде манихейской ереси, овладела умами сербов и распространилась столь же быстро в их стране, как и в соседней Болгарии. Поскольку греческие иерархи считали это учение социалистическим, подрывным и крайне опасным для церковного главенства Константинополя, и это было действительно так, принадлежность к нему стала среди сербов прямым выражением патриотизма.

Возвышение и падение Сербской империи и потеря Сербией независимости 1168-1496 гг.

Начиная с 1168 г. могущество Сербии, или скорее центрального сербского государства Рашки, и прирастание ее новыми землями постепенно, но неуклонно нарастало. Это выразилось в установлении твердой власти правителей из династии Неманичей, которая может поставить себе в заслугу благодаря своей энергии, умению и удаче создание наиболее внушительного по размерам и грозного государства, какое сербы когда-либо имели. Эта династия правила страной непрерывно, но не без усобиц, наследственной вражды и соперничества среди ее представителей, с 1168 по 1371 г., когда она пресеклась. Было также несколько внешних факторов, которые в это время благоприятствовали возвышению сербского государства. Византия, которой император Мануил Комнин к 1168 г. возвратил до некоторой степени ее прежнее величие и великолепие после длительной войны с Венгрией за Далмацию, Хорватию и Боснию, затем начала клониться к упадку; и после бурных событий 4-го Крестового похода (1204), когда до 1261 г. установилось господство Латинской империи на Босфоре, Греческая (Восточная Римская, Византийская) империя больше не смогла восстановить, как христианское государство, свое положение на Балканском полуострове, которое она так долго занимала ранее. Болгария также после стремительного славного возвышения в эпоху Второго царства и правящей династии Асеней (1186–1258) распалась едва ли не полностью; восточные и северные области попали под власть татар, южные – под греческое влияние, в то время как западная часть страны отошла к Сербии. На севере, с другой стороны, Венгрия превращалась в опасного и властолюбивого соседа. Однако в XIII в. венгры столкнулись с разрушительными последствиями вторжения в страну незваных родственников из Азии – татар[49], которые произвели ужасные опустошения и даже вышли на берега Адриатического моря. Тем не менее Венгрия всегда представляла угрозу для Сербии; Хорватия, а также Славония и внутренние области Далмации, последние чисто сербские территории, принадлежали венгерской короне, и Босния периодически была под властью венгров, хотя номинально продолжала оставаться независимой.

Венгры преследовали две цели: установить свою гегемонию на Балканском полуострове, завоевав все остававшиеся еще независимыми сербские территории, и передать полуостров в юрисдикцию Рима. Они не имели успеха ни в том ни в другом предприятии. Отчасти причиной было то, что их войны с сербскими правителями никогда не доводились до конца, отчасти это происходило из-за того, что их планы вступали в противоречие с таковыми могучей Венецианской республики. Отношения между Венецией и Сербией всегда оставались самыми сердечными, поскольку их интересы никогда не сталкивались. Венецию не интересовало, что происходит на континенте, Сербию – на море. Полунезависимый славянский город-республика Рагуза (по-сербски Дубровник) играл очень важную роль на протяжении всего этого периода. Он находился под властью Венеции, но имел самоуправление и собственный большой флот. Это было важное место обмена товарами между Сербией и Западной Европой и действительно было местом встречи Востока и Запада. Отношения города с Сербией не всегда были мирными; это был «виноградник Навуфея» (предмет вожделений) для правителей и народа удаленного от моря королевства, но он никогда не был в их владении. В Рагузе и других городах далматинского побережья в Средние века существовала процветающая школа сербской литературы, которую вдохновляла литература Италии. Влияние итальянской цивилизации и итальянской Церкви, естественно, было сильным в этой сербской провинции, большая часть которой была под властью Венеции. Причиной этого было то, что сообщение по морю с Италией было более безопасным и легким, чем по суше с Сербией. Протяженные и труднопреодолимые известняковые горные хребты, которые отделяют внутренние области Сербии от Адриатики, тянутся, почти нигде не прерываясь, параллельно побережью, были естественной преградой для сербской экспансии в направлении моря и создавали препятствие свободным торговым связям. Тем не менее Рагуза была большим центром торговли и одним из факторов, способствовавшим росту экономической мощи Сербской империи.

Первым правителем среди Неманичей был Стефан, который титуловался всего лишь как великий жупан; он расширил сербское государство в южном направлении за счет греческой территории, особенно после смерти Мануила Комнина в 1180 г. Он также преследовал богомилов, большое количество которых нашло прибежище в соседней с Сербией Боснии. Как и многие другие сербские правители, на старости лет он отрекся от престола в пользу своего младшего сына Стефана, а сам постригся в монахи (1196) на горе Афон, большом центре монашества и духовного учения Восточной церкви. Там он встретился со своим сыном Растко, который за несколько лет до него отправился на Афон и поступил в монастырь, приняв имя Савва.

Каждый сербский правитель, согласно обычаю, должен был перед смертью заложить мемориальную церковь для спасения своей души, украсить ее и обеспечить постоянным щедрым доходом. Стефан вместе с сыном надзирали за возведением церкви и строительством монастыря Хиландар на горе Афон, который стал известным центром сербской церковной жизни. Стефан скончался в 1199 г., вскоре после завершения строительства монастыря, и был похоронен в нем; но в 1207 г. его мощи были перенесены в Сербию в монастырь Студеница, также основанный им.

Правление Стефана II Немани (1196–1223) началось с распри между ним и его старшим братом, который считал, что это он должен был наследовать своему отцу. Болгары воспользовались этим и захватили значительную часть Восточной Сербии, включая Белград, Ниш, Призрен и Скопле (Скопье, по-турецки Ускюб). Это, наряду с падением в 1204 г. Константинополя и образованием Латинской империи, встревожило сербов и заставило братьев помириться, а в 1207 г. Савва возвратился в Сербию для учреждения национальной Церкви. В 1219 г. он путешествовал в Никею и с трудом получил от императора Феодора Ласкариса, переживавшего далеко не лучшие дни, согласие на образование автокефальной национальной сербской церкви, независимой от патриарха Константинопольского. Савва встал во главе новой Церкви. Около 1220 г. он торжественно короновал своего брата королем Сербии, что было естественным следствием его деятельных усилий в предыдущий год. По этой причине Стефан был назван Первовенчанным. В 1223 г. ему наследовал его сын Стефан Радослав, а он, в свою очередь, в 1233 г. был свергнут своим братом Стефаном Владиславом. Оба брата были коронованы Саввой, и Владислав женился на дочери царя Ивана Асеня II, в правление которого Болгария достигла наивысшего могущества. Савва совершил паломничество в Палестину, а после своего возвращения он посетил болгарский двор в Тырново, где умер в 1236 г. Его останки были перенесены в Сербию и похоронены в монастыре Милешево, построенном Владиславом. Этот способнейший церковный и политический деятель, который многое сделал для мирного развития своей страны, был канонизирован и почитается как небесный покровитель Сербии.

Правление сына и наследника Стефана Владислава Уроша I (1243–1276)[50] было отмечено экономическим развитием страны и укреплением внутреннего государственного управления. Вне страны он не совершал никаких завоевательных походов, но разгромил заговор болгар и Рагузы против него; а после войны болгарский правитель женился на его дочери. Военные действия против Венгрии были неуспешны, и венгры удержали за собой большую часть Северной Сербии. В 1276 г. он был низложен своим сыном Стефаном Драгутином. После неудачной войны с греками, вновь с 1261 г. ставшими хозяевами Константинополя, теперь уже Драгутин был низложен, и в 1282 г. на трон взошел его брат Стефан Урош II, названный Милутином. Этот король правил с 1281 по 1321 г., и во время его правления страна развивалась и богатела. Начали разрабатываться полезные ископаемые – золото и серебро. Границы королевства продвинулись на север, теперь ими являлись Дунай и Сава. Как обычно, его сын Стефан поднял мятеж против отца, но он не удался, и мятежник был отправлен в изгнание в Константинополь.

В обычае сербских королей было давать уделы сыновьям, и неизбежным его последствием были восстания, которые вспыхивали в каждое царствование. Когда случался мятеж, отцу (или брату), в свою очередь, выделялся небольшой удел. В этом случае в изгнание отправился сын, но в 1319 г. он был вызван на родину, и состоялось примирение. Стефан Урош II Милутин умер в 1321 г., и ему наследовал его сын Стефан Урош III, который царствовал до 1331 г. Он стал известен как Стефан Дечанский, по названию заложенной им крупнейшей церкви на Балканах в Дечанах (монастырь Высокие Дечаны), в Западной Сербии. В его царствование объединенные силы болгар и греков были разгромлены в 1330 г.[51] под Велбуджем (ныне Кюстендил) в Македонии (ныне на юго-западе Болгарии). В следующем году его сын Стефан Душан восстал против отца и низложил его. Король Стефан Урош IV Душан, правивший с 1331 по 1355 г., был величайшим сербским правителем, при нем территория страны увеличилась до максимальных пределов. Мятежи мелких местных властителей и представителей королевского семейства, а также имевшие место незначительные противоречия с такими городами, как Рагуза, ушли в прошлое. Стефан Душан выступал в дальние завоевательные походы. С 1331 до 1334 г. он подчинил себе всю Македонию, Албанию, Фессалию и Эпир. Он был достаточно осторожен и поддерживал добрые отношения с Рагузой и Венгрией в лице ее короля Карла Роберта. Он женился на сестре болгарского царя, и во время его правления Болгария была полностью под сербским господством. Анархия и гражданская война, ставшие постоянным явлением в Константинополе, и ослабление Греческой (Восточной Римской) империи перед лицом растущего могущества турок, несомненно, в некоторой степени, объясняют легкость и быстроту завоеваний Стефана Душана; тем не менее его держава была достаточно сильной, и его успехи вызывали тревогу у Западной Европы. Ее опасения усугубились, когда в 1345 г. Стефан Душан провозгласил свою страну империей[52]. Он созвал церковный собор, на котором сербская церковь, тогда в ранге архиепископства, кафедра которой располагалась в городе Печ (Косово, турецкий Ипек), была преобразована в патриархат с архиепископом Иоанникием во главе. Вместе с патриархом Болгарским Симеоном и архиепископом Охридским Николаем этот владыка короновал Стефана царем сербов, болгар и греков. Вслед за этим событием Константинопольский патриархат, для удовлетворения своего тщеславия, анафематствовал всю Сербию в качестве наказания за нарушение канонического порядка.

В 1353 г. папа Иннокентий VI убедил венгерского короля Людовика (Лайоша) I предпринять крестовый поход против Сербии во имя католицизма, но Стефан Душан разбил его и восстановил границу по Саве и Дунаю. Позднее он завоевал южную часть Далмации и продвинул северную границу империи вплоть до реки Цетина. В 1354 г. Стефан Душан сам обратился к папе римскому, изъявив согласие принять его духовную власть, если он поддержит его в борьбе против венгров и турок. Папа выслал ко двору сербского правителя посольство, но Стефан не согласился принять папские условия и заключил союз, имевший большую практическую пользу, с Венецией. Но в 1355 г. он внезапно скончался в возрасте 46 лет, и дальнейшее развитие страны было преждевременно приостановлено.

Стефан Урош IV Душан произвел большое впечатление на современников, как своим представительным внешним обликом, так и несомненной мудростью и способностями. Он был также великий законодатель, и его замечательный свод законов, составленный в 1349 г. и расширенный в 1354 г., прославил его имя и за пределами страны. Во время правления Стефана Душана политический центр Сербии, который на протяжении нескольких лет постепенно смещался на юг к Македонии, находился в Скопле, который он сделал своей столицей. Империя Стефана Душана простиралась от Адриатики на запад к реке Марица, от Савы и Дуная на севере до Эгейского моря; она включала все Королевства Сербии, Черногории, Албании и значительную часть Греции, Далмацию вплоть до реки Цетина на севере, а также плодородную долину Моравы с городами Ниш и Белград – всю восточную часть Сербии, которая долгое время была под властью то болгар, то венгров.

В империю не входили Салоники и Рагуза, ни значительная часть современного царства Болгария, ни Босния, Хорватия и Северная Далмация, ни Славония (в междуречье Савы и Дравы), все это, с точки зрения этнографа, были подлинно сербские земли. Если же посмотреть с точки зрения расселения национального, ее границы были далеки от идеальных.

Стефану Душану наследовал сын, известный как царь Стефан Урош V, но он был настолько слаб, насколько был силен его отец. Почти сразу же, как он взошел на трон, начались раздоры, разногласия и мятежи, и империя быстро распалась на части. С Сербией произошло то же самое, что и с Болгарией, вся империя держалась на одной личности, и, когда этот человек ушел, вернулся хаос. Подобное событие для Сербии, при таких обстоятельствах, было фатальным; это был более грозный враг в сравнении с мятежами против властителя. Завоевательные походы турок случались все чаще; в 1354 г. они взяли Галлиполи и в 1361 г. – Демотику и Адрианополь. Сербы, которые уже имели печальный опыт столкновения с передовыми отрядами завоевателей близ Демотики в 1351 г., вновь встретились с ними на реке Марица в 1371 г. и потерпели полное поражение[53]. Некоторые князья-выскочки, которые разорвали на части империю Стефана Душана, погибли, а царь Стефан Урош V пережил разгром своего войска в битве на Марице всего на два месяца. Он не был женат, и вместе с ним пресеклась династия Неманичей и погибла Сербская империя. После этой катастрофы единство сербской державы было полностью подорвано, и она больше никогда не была восстановлена в тех же границах.

Часть страны к югу от Скопле полностью попала под контроль турок. Именно здесь известный национальный герой Марко Кралевич (или королевский сын), прославившийся своей отвагой, правил как князь вассал и наемник турок. Его отец Вукашин был одним из руководителей христианского войска, погибшего в битве на Марице в 1371 г. К северу от Скопле продолжала существовать независимая, но находившаяся в шатком положении Сербия со столицей в Крушеваце, значительно меньшая по площади и с ушедшей в прошлое славой. Правителем страны был князь Лазарь; все завоевания Стефана Уроша IV Душана были потеряны, и важная прибрежная область Зета, позднее преобразовавшаяся в Черногорию, откололась и провозгласила свою автономию сразу же после смерти царя Уроша.

В 1375 г. произошло формальное примирение с константинопольским патриархом; анафема, наложенная на сербскую церковь в 1352 г., была снята и признана независимость Сербского патриархата в Пече. В то же время Турция не заключала мира ни с греками, ни с болгарами и сербами.

В 1389 г. произошла большая битва на Косовом поле (в переводе с сербского «Поле черных дроздов»), обширной равнине в Старой Сербии, на юге которой находилось Скопле. Сербские войска из всех сербских земель, включая Боснию, объединились для защиты своей страны в последний раз. Некоторое время сама возможность битвы была под сомнением, но решение сражаться было принято, когда стало известно об измене и бегстве в критический момент одного из сербских полководцев Бука Бранковича, зятя князя Лазаря, с большим войском. Другим драматическим событием стало убийство султана Мурада I в его палатке другим сербским вождем Милошем Обиличем. Обвиненный в предательстве своими соотечественниками, он поклялся защитить свое доброе имя. Милош Обилия проник в стан турок и, притворившись, что он перебежчик, добился встречи с султаном и убил его, доказав тем самым свою любовь к родине. Внезапному смятению турок положили конец энергичные действия Баязида, сына Мурада, который обрушился всей силой своих войск на сербов и полностью разгромил их. Сербия так и не смогла оправиться после этой битвы. Князь Лазарь был взят в плен и казнен[54]. Его жена княгиня Милица вынуждена была отдать свою дочь за Баязида, сын которого потребовал отдать ему Сербию во владение по праву наследования. Княгиня Милица вместе с сыном Стефаном продолжала жить в Крушеваце, но Сербия уже стала данником Турции. На севере венгры, воспользовавшись неожиданно представившейся возможностью, заняли Белград и всю Северную Сербию; но в 1396 г. турки нанесли тяжелое поражение венграм (а также французам и другим крестоносцам) в битве при Никополе на Дунае, заставив сражаться на своей стороне войска сербов под командованием Стефана. Последний также вынужден был помочь Баязиду в его борьбе с татарами, участвовал он и в битве при Ангоре в 1402 г., когда Тамерлан (Тимур) взял в плен Баязида.

По возвращении в Сербию Стефан заключил союз с венграми, которые отдали ему Белград и Северную Сербию. Именно в это время, в 1403 г., Белград стал впервые столицей страны, и ее политический центр спустя полвека переместился с Вардара на Дунай. Смута, начавшаяся после разгрома Баязида, дала небольшую передышку сербам, но султан Мурад II (1421–1451) вновь напал на Сербию и, вторгнувшись в пределы страны, дошел до Крушеваца.

Когда в 1427 г. Стефан (Лазаревич) умер, на трон вступил, приняв титул деспота, его племянник Георгий Бранкович. Однако султан, заявив о своих правах на Сербию, развязал против него войну. Сербский правитель был вынужден оставить Белград венграм, а Ниш и Крушевац туркам. Затем в 1428 г. он построил и укрепил город Смедерево (или Семендрия) ниже по течению Дуная и сделал его своей столицей. Он отдал свою дочь замуж за султана, но, несмотря на это, вновь вспыхнула война, и в 1441 г. турки овладели почти всей Сербией. Позже Георгий Бранкович заключил новый союз с Венгрией и в 1444 г. с помощью Яноша Хуньяди разгромил турок и освободил всю Сербию вплоть до Адриатики, хотя и остался данником султана. В этом же самом году, однако, венгры нарушили мирный договор с турками и выступили против них под главенством своего польского короля Владислава. Этот поход закончился страшным разгромом в битве при Варне на Черном море, во время которой король погиб. В 1451 г. султан Мурад II умер и к власти пришел султан Мехмед. В 1453 г. он захватил Константинополь (турецкой столицей до этих пор был Адрианополь); в 1456 г. его войска осадили Белград, но были разбиты Яношем Хуньяди, который, к несчастью для сербов, умер вскоре после этого от чумы. В том же году умер Георгий Бранкович, и с его смертью наступило безвластие. Турки воспользовались этим, прошлись набегом по всей Сербии и в 1459 г. захватили Смедерево, последний сербский оплот.

Тем временем Босния почти сто лет жила в условиях шаткого мира как независимое сербское королевство. Ее правители носили титул бан и были вассалами короля Венгрии. Но в 1377 г. бан Твртко воспользовался трудным положением своего сюзерена в Польше и провозгласил себя королем; соседнее государство Сербия после 1371 г. прекратила свое существование, и бан короновался в монастыре Св. Саввы в Милешево. Жизнь в самом королевстве была еще более бурной, чем в Сербии. К спорным вопросам наследования и заключения разнообразных союзов и ведения войн с иностранными державами добавлялись конфессиональные проблемы. Босния была местом, где встречались Восточная и Западная церкви, и потому соперничество между ними было всегда, как и в наши дни, напряженным и ожесточенным. Богумильская ересь также рано укоренилась в Боснии и стала крайне популярной; она давала убежище для тех, кто не хотел быть вовлеченным в спор двух церквей. Один из королей Боснии Стефан Фома, правивший с 1444 по 1461 г., был сам богумилом. Когда же по настоянию папы римского и короля Венгрии, чью дружбу он хотел сохранить, он отрекся от ереси, став якобы римо-католиком и начав преследовать богумилов, в Боснии вспыхнуло восстание. Мятежники бежали в южные области страны, в земли некоего Стефана, который дал им прибежище и провозгласил независимость от Боснии. На основании того факта, что монастырь Св. Саввы в Милешево находился на его территории, он возвестил, что отныне становится герцогом (сербский синоним этого слова – воевода) св. Саввы. С тех пор, с 1448 г., эта область называется Герцеговина. Несмотря на многочисленные обещания, ни папа римский, ни король Венгрии не сделали ничего, чтобы помочь Боснии, когда турки начали часто совершать набеги на страну, после окончательного покорения ими в 1459 г. Сербии. В 1463 г. они вторглись в Боснию, преследовали, взяли в плен и убили последнего правителя. Их завоевание страны было окончательным и быстрым. Начался исход сербского населения на юг, запад и север; но множество людей, в основном представителей класса землевладельцев, приняли веру завоевателей, чтобы сохранить свою собственность. В 1482 г. подобная участь настигла и Герцеговину. Албания уже была завоевана в 1478 г. после упорного сопротивления. Свободной оставалась только прибрежная гористая область Зета, которая была независимым княжеством с 1371 г. Так же, как погибла материковая внутренняя Сербия, попав между турецким молотом и венгерской наковальней, была сокрушена и приморская Сербия, оказавшись в тисках между Турцией и Венецией, только незначительность и недоступность этой приморской Сербии незначительно продлила ее независимое существование. Иван Черноевич (Црноевич), один из последних независимых правителей Зеты, который в 1480 г. бежал в Италию, оставив свою столицу Жабляк[55] туркам, вернулся в 1481 г., когда смерть султана Мехмеда II на время возродила надежды горцев, и основал Цетинье, сделав его своей столицей. Его наследник сын Георгий IX, правивший с 1490 по 1496 г., прославился тем, что создал там первую сербскую типографию. Его активную деятельность, естественно, турки не приветствовали, но это деяние имело величайшее значение для национальной сербской церкви, для которой здесь печатались книги.

В 1496 г., когда прошло уже несколько лет, как Венеция заключила договор с султаном, эта небольшая полоска сербской земли окончательно перешла под турецкое владычество. В конце XV в. турки владели всеми сербскими землями за исключением Хорватии, Славонии и отдельных районов Далмации, принадлежавших Венгрии, и далматинского побережья и островов, бывших венецианскими. Турецкое завоевание Сербии, которое началось в 1371 г. в битве на реке Марица и стало неизбежным после битвы на Косовом поле в 1389 г., продолжалось целых 125 лет.

Под властью турок 1496-1796 гг.

Судьба сербов под властью турок была отлична от положения их соседей болгар, и, хотя причин завидовать сербам не было, она, несомненно, отличалась в лучшую сторону. Туркам по разным причинам никогда не удавалось окончательно подавить Сербию и сербские земли в такой степени, как это они сделали с болгарами, просто уничтожив их страну. Сербы занимали значительно большую территорию, чем болгары, они находились дальше от центральных районов Турции; и лесные и горные области их страны давали большие возможности, чем в Болгарии, для появления банд разбойников и повстанцев, что препятствовало Турции поддерживать порядок на этих территориях. Большое количество центров национальной жизни, если брать таковые в порядке завоевания их Турцией – сама Сербия, Босния, Герцеговина и Черногория, – были, к сожалению, причиной слабости сербского государства, но, с другой стороны, туркам было сложнее бороться с национальным самосознанием сербов. К тому же многие сербы для того, чтобы уйти из-под турецкого гнета, эмигрировали в соседние земли, где находили людей своей национальности и языка, пускай даже и иной веры. Волны эмиграции шли в двух направлениях – в западном в Далмацию и в северном в Славонию и Венгрию. Она началась после покорения собственно Сербии и Боснии турками в 1459 и 1463 гг., но после падения в 1521 г. Белграда, форпоста венгров против турок, и после битвы в 1526 г. при Мохаче, когда турки окончательно разбили венгров, возобновилась в больших пропорциях. В то время как турки продолжили продвигаться на север, сербы эмигрировали раньше появления турецких войск. Позднее, когда турки отступили, большие сербские колонии образовались по всей Южной Венгрии: в Банате (области к северу от Дуная и к востоку от Тисы), в Сирмии (или Среме по-сербски, крайней восточной части Славонии, в междуречье рек Сава и Дунай) и в Баранье (междуречье Дуная и Дравы). Всю Южную Венгрию и Хорватию австрийцы преобразовали в «военную границу» для защиты от Турции. Хорваты и иммигранты-сербы стали военными поселенцами с особыми привилегиями, по аналогии с казаками в Южной России и Польше[56]. В Далмации сербы играли подобную роль на службе Венеции, которая, как и Австро-Венгрия, часто воевала с турками. Для Рагузы XVI в. был временем наибольшего расцвета; этот город платил дань султану, находился под его покровительством и никогда не восставал. Рагуза имела почти что монопольное право на торговлю на всем Балканском полуострове. Здесь были святые места и католиков-хорватов, и православных сербов. Иногда город выступал посредником между ними и турецкими властями, на которых он имел большое влияние. Если говорить об интеллектуальной жизни, то здесь было подобие сербского оазиса, и это было единственное место в Средние века, где сербская литература могла процветать.

Черногория в XVI в. была частью турецкого санджака Скутари (албанский Шкодер). Здесь, как и в Сербии, в Северной Македонии (известной в XIV в. после смещения на север политического центра страны как Старая Сербия), в Боснии и Герцеговине турецкая власть в первой половине XVI в. была самой прочной, но не самой жесткой. Это было время наивысшего могущества Османской империи. Вскоре, после падения в 1459 г. крепости Смедерево, Печский патриархат был упразднен. Сербская Церковь потеряла свою независимость и стала частью греко-болгарской Охридской архиепископии (в Южной Македонии) и полностью подпала под греческий контроль (Константинопольского патриархата). В 1557 г., однако, вследствие ходатайства великого визиря сербской национальности Печский патриархат был восстановлен. Возрождение этого центра национальной жизни имело важное значение; при его содействии сербские монастыри вернулись к жизни, печатались богослужебные книги и получали образование священники. Сербам повезло больше, чем болгарам, у которых их национальная болгарская церковь продолжала находиться под греческим управлением. Патриархат же в Пече сфокусировал в себе национальный энтузиазм и надежды, поддерживая чувство национальной идентичности среди тех сербов, которые не эмигрировали.

Уже во второй половине XVI в. люди начали думать, что дни Турции в Европе сочтены; их вдохновила и поддерживала эту иллюзию битва при Лепанто (1571). Но XVI в. увидел возрождение турецкой мощи; к их империи был присоединен Крит, а в 1683 г. турки едва не взяли Вену. В войне против турок, которая последовала за отражением их наступления, австрийцы продвинулись далеко на юг вплоть до Скопье, и сербы также приняли в ней участие. Но когда австрийская армия была вынуждена отступить, сербы, поднявшиеся на борьбу против турок по призыву своего патриарха Арсения III, подверглись ужасным репрессиям со стороны турок; в результате еще одна волна эмиграции с патриархом во главе хлынула на приграничные земли Австро-Венгрии. В этот раз опустела Старая Сербия и Северная Македония с городами Печ и Призрен, бывшая колыбелью сербов. Вакантные места в патриархате были заняты греками; ну а албанцы, многие из которых были мусульманами и, значит, туркофилами, переселились на север и восток на земли, бывшие сербскими с VII в. (кое-где с VI в.). Начиная с конца XVII в., однако, власть турок начала явно ослабевать. Согласно решениям Карловицкого конгресса (1688–1699), во владении турок оставались Сирмия (междуречье Дуная и Савы) и Банат (к северу от Дуная); но во время правления императора Карла VI отступление турок усилилось. В 1717 г. принц Евгений Савойский захватил Белград; тогда и сейчас это был бастион Балканского полуострова, защищавший от вторжений с севера. После заключения в 1718 г. Пожаревацких мирных договоров (в Пожареваце на Дунае) Турция не только отступила на юг за Дунай и Саву, но передала Австрии значительную часть Северной Сербии. Те же самые договоры подтвердил за Венецией право владеть всей Далмацией, отдельные земли которой уже были переданы венецианцам согласно решениям Карловицкого конгресса.

Но сербы вскоре обнаружили, что им живется лишь немногим лучше под властью христиан, которые принадлежат к иной конфессии, чем при мусульманах. Православные сербы в Далмации страдали от постоянных преследований со стороны католиков. Также в Австро-Венгрии и в той части Сербии, которая была занята австрийцами после 1718 г., сербы видели, что австрийцы, которые разбили турок в основном при помощи сербских рекрутов, сильно отличались от тех австрийцев, которые призывали сербов селиться в их стране и создавать военные поселения на границе для защиты их от турецких вторжений. О привилегиях, обещанных им, когда их помощь была необходима, было сразу же забыто, как только отпала в ней необходимость. Австрийское господство вскоре стало более суровым, чем турецкое; и ко всем сербским бедам теперь добавилось преследование по религиозным мотивам. В результате этого начался процесс реэмиграции, и сербы стали возвращаться на свое прежнее место жительства в Турцию. В 1737 г. разразилась еще одна война между Австро-Венгрией и Турцией, в которой австрийцы успеха не имели. Во главе их уже не было принца Евгения; и хотя патриарх Арсений IV вновь призвал сербов выступить против турок, они поддержали его без всякого энтузиазма. Согласно Белградскому договору 1739 г., Австрия полностью оставляла Северную Сербию туркам, отступая за Дунай и Саву[57]. С этого времени положение большинства сербов, как в Австро-Венгрии, так и в Турции, быстро ухудшилось. Турки, по мере того как их империя клонилась к упадку и в ответ на многочисленные сербские восстания, прибегала к жестоким мерам подавления. Среди них было и полное упразднение в 1766 г. Печского патриархата, в то время как управление сербской церковью полностью перешло в руки греческого константинопольского патриарха.

Австрийское правительство, обнаружив впервые в возрождении сербской нации опасные тенденции, угрожавшие господству Габсбургов, начало систематическое преследование православных сербов в Южной Венгрии и Славонии. Во время правления Марии-Терезии (1740–1780), политика которой была направлена на умиротворение венгров, «военная граница» была упразднена; ряд репрессивных мер был принят в отношении тех сербов, которые отказывались перейти в католицизм, и сербской нации было отказано в официальном признании. В результате преследования сербов те ответили восстаниями; обе стороны сражались ожесточенно. Десятки тысяч сербов отправились в эмиграцию в Южную Россию, где они в 1752–1753 гг. основали «Новую Сербию».

Во время царствования Иосифа II (1780–1790) и Леопольда II (1790–1792) отношение к сербам со стороны венгров и австрийцев несколько улучшилось. С начала XVIII в. Черногория начала играть все большую роль в постепенном возрождении национального духа сербов. В XVI–XVII вв. она была в составе турецких владений, но благодаря неприступному гористому ландшафту турки никогда не пытались силой утвердить свою власть. Черногорией управлял князь-епископ, и ее религиозная независимость предполагала некоторую светскую свободу мысли, если не действия. В XVII в. боестолкновения между турками и черногорцами стали происходить все чаще, и последние постарались привлечь на свою сторону Венецию, но о серьезной помощи говорить не приходилось. Противостояние в Черногории было скорее гражданским по характеру, вызванное антипатией, существовавшей между многочисленными черногорцами-мусульманами и теми, кто остался верен своей национальной Церкви. В XVIII в. роль Черногории стала более важной. Во всех сербских странах семейства, бывшие лидерами во всех делах, или вымерли, или были в изгнании, как в Сербии, или стали мусульманами, то есть по поведению и намерениям турками, как в Боснии и Герцеговине. Могущество Рагузы после большого землетрясения в 1667 г. значительно упало, и она потеряла свое международное значение. С другой стороны, в Черногории сохранилась и большая независимость духа (ведь Черногория была все же древней Зетой, и всегда была средоточием национальной жизни), и выжили некоторые чисто сербские, отчасти аристократические, семейства. Эти семейства считали, что им и епископам определено судьбой принять важное участие в сопротивлении и свержении турецкого владычества. Рукоположение князя-епископа совершал патриарх Печский, и в 1700 г. патриарх Арсений III посвятил в митрополиты Даниила из рода Петрович-Негош после того, как он был избран в Цетинье в правители страны советом, состоявшим из представителей знатных семейств. Черногория, изолированная от сербов на севере, не могла участвовать вместе с ними в войнах между Австрией и Турцией, поскольку от Сербии ее отделяла Босния, хотя и с сербским населением, но по вере мусульманским[58] и потому протурецким. Черногорцам приходилось самим вести войну с Турцией, независимо от других сербов. Когда Петр I Великий начал проводить антитурецкую политику и, одновременно с продвижением России в южном и западном направлениях, выступил поборником дела христиан Балканского полуострова, он наладил взаимоотношения с Черногорией и заложил основы дружеского союза между огромной Российской империей и крошечным сербским княжеством на Адриатике. С тех пор Черногория стала постоянным причудливым фактором восточноевропейской политики. Несмотря на это, турки нанесли ряд тяжелых ударов по Черногории; делали они это всякий раз, когда у них было желание и время. Какие бы договоры Турция ни заключала с Россией, она никогда не гарантировала выполнение каких-либо пунктов, касавшихся этого горного государства. Эффект от них был скорее психологический и финансовый. С тех пор как владыка Даниил в 1714 г. впервые нанес визит Петру I Великому, правители Черногории часто совершали паломничества в российскую столицу. Там они находили не только радушный прием, но им оказывалась также денежная, а иногда и военная помощь. Епископы православной церкви сохраняют обет безбрачия, и потому власть в Черногории передавалась всегда от дяди племяннику. Когда Петр I Петрович-Негош стал правителем в 1782 г., патриарха Печского уже не было, поэтому он должен был получить разрешение от австрийского императора Иосифа II, чтобы его посвящал митрополит Карловацкий, который был тогда главой сербской церкви.

Примерно в то же время (1787) между Россией и Австро-Венгрией был заключен союз для совместных военных действий против Турции и о разделе трофеев. Хотя в это же время сербскими патриотами, среди которых был Карагеоргий и некий капитан Коча, было организовано крупное восстание против турок (1788) в области Шумадия в Сербии, австрийцы в целом действовали неудачно. После смерти императора Иосифа II в 1790 г. между Австрией и Турцией был заключен мир в Свиштове, в Болгарии. Турция удержала за собой Боснию и Сербию, а Сава и Дунай остались границей между двумя странами. Тем временем выступили сербы Черногории под командованием своего епископа Петра I и нанесли ряд поражений туркам. Это противостояние завершилось двумя битвами в 1796 г. (черногорцы, не упомянутые в мирном договоре, продолжали сражаться), в результате которых турки были отброшены до Шкодера. Благодаря этой блистательной победе, которую российский император Павел отметил награждением орденом князя-епископа Петра, независимость современного государства Черногории, когда впервые сербский народ завоевал свободу, была провозглашена де-факто.

Освобождение Сербии при Карагеоргий (1804-1813) и Милоше Обреновиче (1815-1830) 1796-1830 гг.

Освобождение Сербии от турецкого владычества и ее становление как независимого государства было делом более медленным и сложным в сравнении с тем, как происходил этот процесс в других балканских странах. Одной из причин была та, что Сербия в связи с ее географическим положением не могла получить помощь извне. Для западных держав было нетрудно помогать своим флотом Греции, а для России – оказывать непосредственную военную помощь Румынии и потом Болгарии, потому что между ними были доступные пути сообщения. Но, во-первых, Сербия была отрезана от моря сначала Далмацией, которая всегда была под чужеземной властью, а затем Боснией, Герцеговиной и санджаком Нови-Пазар. Все эти территории, по составу населения сербские, были бастионами турецкого влияния благодаря большому количеству мусульман. Все силы Черногории, также отрезанной Далмацией и Турцией от Адриатики, уходили на самооборону, хотя она и предоставляла, насколько это возможно, необходимую помощь Сербии. Во-вторых, пути сообщения между Россией и Сербией были трудны и не позволяли быстро и эффективно предоставить военную помощь в борьбе с турками. Бессарабия, Валахия и Молдавия тогда были под господством турок, и плавание от устья вверх по Дунаю проходило по турецкой территории. Единственной страной, которая могла бы помочь Сербии, была Австрия. Но так как это было противно ее интересам, австрийцы делали все, что было в их силах, чтобы не решить, а законсервировать решение сербского вопроса. В результате всех этих факторов Сербия в своей длительной борьбе с турками должна была в основном полагаться на свои собственные силы, несмотря на то что российская дипломатия несколько раз спасала страну от катастрофы.

Другой причиной заторможенности процесса освобождения и развития современной Сербии была склонность ее народа к постоянным дискуссиям. Не существовало национальной династии, которой можно было бы, после первой удачной революции против турецкого владычества, передать руководство страной. Не осталось даже самой аристократии, и ни один иностранный правитель не был приглашен сербами. Ни одна страна не предложила кандидатуру главы государства, как это было в случае с Грецией, Румынией и Болгарией. С другой стороны, восстание против Турции было восстанием всего народа; и было почти неизбежным, что, как только будет завоевана независимость, единство сербов, проявившееся в борьбе с угнетателями, распадется и на смену ему придет ожесточенное соперничество и споры между различными местными вождями, которые стали известными во время восстания.

Это соперничество в начале XIX в. вылилось в кровавую распрю между двумя семействами – Карагеоргиевичами и Обреновичами. Сербская история – это история их спора, который тормозил развитие сербского народа на протяжение всего XIX столетия.

Те же самые причины, которые мешали добиться полной политической независимости Сербии, также препятствовали или, скорее, делали невозможным ее экономическое развитие и материальное процветание. Вплоть до недавнего времени Австро-Венгрия и Турция держали Сербию в таком положении, что, как только та начинала протестовать на пошлины, устанавливаемые ее соседями, или желала дать достойный ответ, на нее сразу же усиливалось давление и ей начинали угрожать экономической блокадой. Румыния и Болгария не могли помочь Сербии экономически, потому что эти три страны давали одинаковую продукцию; и от Румынии и Болгарии нельзя было ожидать, что они будут способствовать росту продаж крупного рогатого скота и зерновых своим соседом. Их основным делом было продать собственную продукцию, в то время как стоимость транзита импортных товаров из Западной Европы через эти страны имела запретительный характер.

После неудачного восстания 1788 г. Сербия оставалась в состоянии псевдопокоя в течение нескольких лет. Тем временем власть султана в Сербии еще более ослабела, а реальная власть сосредоточилась в руках низовых турецких чиновников, которые нещадно эксплуатировали страну, рассматривая ее как свою собственность и наслаждаясь половинчатой независимостью. Их насильственные поборы и жестокости были несравненно хуже, чем присущее туркам обхождение с сербами в старые времена. Именно против них и их воинских формирований, а не против армии султана сербы вели первые сражения в войне за независимость. Еще в 1803 г. сербские вожди подготовили план восстания, которое началось в следующем году. Главным зачинщиком стал Георге Петрович, известный как Черный Георгий, или Карагеоргий, а среди его сообщников был Милош Обренович. Заговорщики собирались в населенном пункте Топола, в области Шумадия в Центральной Сербии (в междуречье рек Морава и Дрина[59]), месте рождения Карагеоргия. Первые два года борьбы между сербами и сначала с янычарами, а потом и войсками султана не пропали даром благодаря мужеству и энергии повстанцев. К началу 1807 г. они освободили всю Северную Сербию, не получая ниоткуда помощи, и заняли города Пожаревац, Смедерево, Белград и Шабац. В 1804 г. произошло знаменательное событие – между Сербией и Россией были установлены дипломатические отношения. В это время император Александр I не имел достаточно сил, чтобы угрожать султану; шла война с Наполеоном (2 декабря (20 ноября по ст. стилю) 1805 г. произошло неудачное для русских и австрийцев сражение под Аустерлицем). Но он предоставил сербам финансовую помощь и поручил особо рассмотреть их вопрос своему посланнику в Константинополе.

В 1807 г. вновь вспыхнула война между Россией и Турцией[60], однако после подписания Тильзитского мира (июнь 1807 г.) военные действия между турками, русскими и сербами также прекратились. Но до этого русские одержали несколько побед на нижнем Дунае[61]. Последовали два года мира, и опять возникли раздоры между сербскими вождями. Единственным условием прекращения их борьбы друг с другом было ведение войны с Турцией. В 1809–1810 гг. Россия и Сербия снова воевали с Турцией; вначале их преследовали неудачи, но затем им сопутствовал успех. В 1811 г. Карагеоргий был избран господарем Народным собранием, но Сербия все еще оставалась турецким санджаком. В конце года русские (Кутузов) нанесли окончательное поражение туркам под Рущуком в Болгарии, и, если бы все прошло как надо, Сербия могла бы тогда же добиться полной независимости. Но Наполеон уже готовился к вторжению в Россию, и ей пришлось спешно заключить мир с Турцией, что означало, что султан подписывал договор на выгодных для себя условиях. В Бухарестском мирном договоре, подписанном обеими сторонами 16 мая 1812 г., были упомянуты и сербы. Им была предоставлена некая автономия и всеобщая амнистия, но все захваченные сербами укрепленные города должны были быть возвращены туркам и то небольшое количество русских войск, которые оказывали поддержку сербам, должны были покинуть Сербию. Переговоры между турками и сербами по урегулированию позиций обеих сторон продолжались весь 1812 г., но в итоге турки отказались от всех своих требований и условий и, видя, что европейские страны заняты своими делами, вторглись в августе 1813 г. в Сербию из Боснии на западе, а также с востока и юга. Сербы, предоставленные только сами себе, не устояли перед превосходящими силами турок; к концу октября те стали вновь хозяевами всей страны и взяли Белград. Карагеоргий, больной и неспособный справиться с возникшими трудностями, разрешение которых требовало успешной стратегии, как на поле боя с турками, так и в борьбе с интригами его внутренних врагов, позорно бежал, переправившись через реку Сава в Землин (Земун) в Венгрию (Австрийская империя), где и был посажен в тюрьму австрийскими властями.

Известие о разгроме Наполеона под Лейпцигом (октябрь 1813 г.), пришедшее сразу же после повторного взятия Белграда турками, омрачило праздничное настроение в Константинополе и заставило более снисходительно и терпимо относиться к сербским повстанцам. Но такое отношение длилось недолго, и вскоре сербы имели все основания для возобновления борьбы за столь быстро утраченную свободу. Осенью 1814 г. собрался Венский конгресс, и все время, пока он продолжался, сербские эмиссары не давали покоя русским посланникам. Но когда весной 1815 г. Наполеон возвратился во Францию и работа конгресса прервалась, все, что Россия могла сделать, это передать туркам через своего посла в Константинополе, что она вторгнется в Турцию, если та не оставит сербов в покое. Однако положение в Сербии стало настолько непереносимым, что вскоре назрело новое восстание, на этот раз под руководством Милоша Обреновича. Этот вождь был не меньшим патриотом, чем его соперник Карагеоргий, но он был более способным, можно сказать, законченным дипломатом. Карагеоргий обладал неукротимой смелостью, энергией и стремлением к власти, но он не мог идти на компромисс, и его деспотичные методы насаждения дисциплины и неукротимый нрав снискали ему множество врагов. Хотя заслуга в организации Первого сербского восстания (1804–1813), несомненно, принадлежит главным образом ему, Второе восстание обязано более длительным успехом мастерству Милоша Обреновича. Оно началось в Таково, родном городе семейства Обреновичей, в апреле 1815 г. и после ряда громких побед над турками, включая захват городов Рудник, Чачак, Пожаревац и Кралево, закончилось к июлю того же года. Турки были готовы, собрав большую армию на западе в Боснии и к югу от реки Западная Морава, продолжать кампанию и подавить восстание, но известие об окончательном разгроме Наполеона и возможность того, что Россия вскоре снова обратит свое внимание на Балканский полуостров, заставило турок умерить свой мстительный пыл и начать переговоры с восставшими. На протяжении всего этого времени, начиная с 1813 г., Милош Обренович, как глава автономии, состоял на службе у султана в Сербии. Это был один из его принципов никогда окончательно не порывать с турками, которые продолжали быть сюзеренами страны. В то же время благодаря таланту и инициативе его признали реальным лидером движения за независимость. После завершения восстания в 1815 г. он лично вел переговоры от имени своего народа с различными пашами, которым поручали договариваться с ним. Пока эти переговоры продолжались и перемирие оставалось в силе, против него было организовано, часто за его спиной, несколько мятежей со стороны его соратников, завидовавших его растущей популярности.

В июне 1817 г. Карагеоргий, который проживал в России после того, как был освобожден австрийцами в 1814 г., тайно вернулся в Сербию, привлеченный новыми открывшимися перед страной перспективами. Но возвращение наиболее опасного соперника не устраивало как Милоша, так и турецкие власти в Белграде. Были приняты соответствующие меры, и 26 июля 1817 г. Карагеоргий был убит. Закончился первый акт кровавого соперничества между двумя семействами. В ноябре того же года в Белграде открылось Народное собрание, или скупщина, и Милош Обренович, уже имевший твердое положение, был избран наследным князем страны.

Тем временем чрезвычайно важные события для будущего сербской нации совершались повсюду. Далмация, находившаяся под господством Венеции со времени подписания Карловицкого договора в 1699 г., перешла в руки австрийцев согласно договору, заключенному в 1797 г. в Кампо-Формио, когда Венецианская республика была уничтожена Наполеоном. Которский залив с гаванью, имевший огромное экономическое и стратегическое значение, который в древности принадлежал сербскому княжеству Зета, или Черногории, и был естественным выходом к Адриатике, в 1699 г. стал венецианским и в 1797 г. австрийским. Это произошло год спустя после успешного восстания черногорцев против турок.

По Пресбургскому договору, заключенному между Францией и Австрией, Далмация в 1805 г. стала французской. Но черногорцы, поддержанные русскими, оказали сопротивление новым властителям и заняли Которский залив. Однако согласно Тильзитскому договору 1807 г. это важное место по решению России осталось за Францией, и Черногории пришлось смириться с его потерей. В 1806 г. Франция оккупировала Рагузу и в 1808 г. упразднила независимость древнего сербского города-республики. В 1812 г. черногорцы с помощью русских и англичан снова изгнали французов и вернули себе Которский залив. Однако Австрия поняла всю значимость для Черногории этого залива и после окончания в 1815 г. Венского конгресса завладела не только им, но и остальной Далмацией. Сербская нация лишалась выхода к Адриатическому морю и тем самым политических преимуществ и всех выгод торговли, наиболее удобных путей в Западную Европу.

Хотя народ избрал Милоша Обреновича своим князем, Порта признала его таковым задолго до этого. Его попытки как-то определить свой статус повлекли за собой бесконечные переговоры в Константинополе; им не давали закончиться ничем частые мятежи против Обреновича в Сербии, которые Милош все до единого успешно подавил. Революция в Греции в 1821 г. сняла сербский вопрос с международной повестки дня и отодвинула его на второй план. Но русский император Николай I, который наследовал в 1825 г. своему брату Александру I на троне, вскоре показал, что он имеет интерес к балканским делам. Панславизм стал весьма популярным в то время, и именно под предлогом защиты единоверцев, живущих под гнетом Полумесяца, Россия решила вмешаться. В 1826 г. русская и турецкая делегации встретились в Аккермане в Бессарабии и в сентябре этого же года подписали конвенцию, по условиям которой признавался протекторат России над сербами, и им гарантировалась внутренняя автономия, право на торговлю и строительство церквей, школ и типографий. Туркам запрещалось жить в Сербии, за исключением восьми гарнизонных городов; гарнизоны должны были быть турецкими, и должна была выплачиваться дань султану как сюзерену. Эти договоренности, о которых Милош объявил своему народу на специальном заседании скупщины в Крагуеваце в 1827 г., вызвали всеобщий энтузиазм, но необходимость срочного решения греческого вопроса отложила их выполнение. После сражения при Наварине (Пилосе) 20 октября 1827 г., в котором английский, французский и русский флоты[62] разгромили турецкий[63], турки заупрямились и отказались выполнять условия Аккерманской конвенции в пользу Сербии. Россия в ответ на это в апреле 1828 г. объявила Турции войну. Русские армии форсировали Дунай, перешли Балканы и начали наступление на Константинополь.

Мир был заключен в Адрианополе в 1829 г., и Турция согласилась немедленно выполнить все условия Бухарестского договора 1812 г. и Аккерманской конвенции 1826 г. Некоторое время ушло на то, чтобы обговорить детали, и в ноябре 1830 г. хатти-шериф султана, признававший Милоша Обреновича наследным князем Сербии, был публично зачитан в Белграде. Все договоренности, принятые ранее, были выполнены, и Сербия стала фактически независимой, продолжая оставаться данником султана. Ее территория включала большую северную часть современного Королевства Сербия, между реками Дрина, Сава, Дунай и Тимок, за исключением районов Ниша, Враньи и Пирота. Турция сохранила за собой Боснию и Герцеговину, Македонию, Нови-Пазарский санджак, который отделил Сербию от Черногории, и Старую Сербию (Северную Македонию).

Муки возрождения: независимая сербия 1830-1903 гг.

Во время своего правления Сербией, которое продолжалось с 1817 по 1839 г., князь Милош очень многое делал для благосостояния страны. Он освободил в 1831 г. сербскую церковь от пут греческого константинопольского патриархата; отныне Церковью управлял митрополит сербской национальности с резиденцией в Белграде. Он покровительствовал торговле страны, значительную часть которой он держал в своих руках. Он был фактически прототипом балканских «королей бизнеса», наиболее яркими примерами которых стали греческий король Георг I[64] и румынский король Кароль (Карл I Гогенцоллерн)[65]. Он создал армию на постоянной основе, строил дороги, школы и церкви. Он был, однако, самодержавным правителем старой школы и не имел ни малейшего желания делиться своей властью, ради завоевания которой он трудился столько лет и через многое прошел. С того времени как Милош стал наследным князем, среди его бывших сторонников росло недовольство деспотичным образом его правления; и после нескольких мятежей он был вынужден в 1835 г. даровать конституцию. Однако она осталась мертвой буквой в законе, и все продолжалось прежним образом. Позднее в этом же году Милош Обренович нанес продолжительный визит своему сюзерену в Константинополе, и, пока он был там, ситуация в Сербии обострилась. Вернувшись после нескольких лет проволочек и в условиях растущей непопулярности, он был вынужден согласиться на принятие другой конституции, которую ему совместными усилиями навязали, как это ни парадоксально, русский царь и турецкий султан, который, казалось, получил особое удовольствие, поддержав демократов сербов в противостоянии их успешному коллеге самодержцу, сделавшему так много своим беспокойным подданным. Сербия даже в те дни была, безусловно, демократической страной. Однако Милош упорно отказывался выполнять статьи конституции и сопротивлялся любому ограничению своей власти. В 1839 г. он покинул свое неблагодарное княжество и нашел убежище в Румынии, где у него было поместье, отказавшись от трона в пользу старшего сына Милана. Князь Милан, второй из Обреновичей, был в это время серьезно болен и умер спустя месяц после восшествия на престол. Вместо него начал править его младший брат Михаил, Обренович III, которому было только 16 лет. Этот князь, хотя и молодой, был умен и оказался самым талантливым правителем современной Сербии, которого когда-либо имела страна. Начало его первого правления (1840–1842) было, однако, неудачным. Он ознаменовал его государственным визитом в Константинополь, но султан признал Михаила только как наследного князя и настоял на том, чтобы у него были два советника, одобренные и назначенные Портой. По возвращении молодой правитель показал свою решимость не иметь с ними никакого дела, но это привело к мятежу одного из них, Вучича. Правление Михаила не было деспотическим, в отличие власти отца, он отступил перед народным волеизъявлением, поддержавшим Вучича, и удалился за реку Сава в Землин. После бурных событий, во время которых русский император Николай I попытался вмешаться в пользу Михаила, Александр Карагеоргиевич, сын Карагеоргия, был избран князем (1843). Едва лишь представитель соперничающей династии занял трон, произошел ряд восстаний в поддержку Михаила. Они отошли в тень под влиянием событий 1848 г. В этот памятный год революций венгры восстали против Австрии, а сербы в Южной Венгрии поднялись против венгров. Князь Александр принял решение оказать военную помощь своим угнетенным соотечественникам за Савой и Дунаем, и хотя восставшие не добились успеха, князь Александр своим поступком снискал популярность среди сербов. Во время Крымской войны 1853–1856 гг. Сербия оставалась нейтральной – к досаде царя. На Парижском конгрессе (1856) протекторат России был заменен протекторатом каждой из держав, и русское влияние на западе Балкан ослабло. Благоразумие князя Александра стоило ему потери былой популярности, и в 1858 г. теперь уже он должен был попрощаться со своими строптивыми соотечественниками.

В декабре того же года престарелый князь Милош Обренович был призван к власти. Его деятельность во время второго правления была направлена против турецкого влияния, которое было все еще достаточно сильным. Он попытался выселить турецкое население из восьми гарнизонных городов, включая Белград, где турки все еще продолжали жить, несмотря на то что они, как было оговорено, должны были покинуть эти города в 1830 г. К сожалению, вскоре его смерть помешала осуществиться этим планам. Осенью 1860 г., находясь в Топчидере, летнем дворце близ Белграда, он заболел и через несколько дней скончался. И вновь на трон взошел его сын Михаил, которому было уже 36 лет. Его второе правление было на редкость удачным и было настоящим бедствием, за которое его неразумным соотечественникам пришлось дорого заплатить, когда по их вине оно прервалось в 1868 г. Первый принятый им закон, при поддержке специально созванной скупщины, отменял законодательный акт о назначении и снятии советников при князе только с одобрения Порты. Затем Михаил создал регулярную армию в 30 тыс. человек. В 1862 г. сербы подняли антитурецкое восстание в Герцеговине (которая вместе с Боснией продолжала оставаться турецким санджаком), и Порта, обвинив князя Михаила в заговоре, приступила к военным приготовлениям против него.

Однако события развивались стремительно. Турецкий генерал, комендант Белградской крепости, не ожидая начала боевых действий, навел свои орудия на город[66]. Это вызвало вмешательство иностранных держав, протестовавших через своих послов в Константинополе. Все турецкое гражданское население было вынуждено покинуть страну (в соответствии с договоренностями 1830 г.). Оставались только турецкие гарнизоны в крепостях Шабац, Белград, Смедерево и Кладово, вдоль северной пограничной реки, остававшейся теоретически границей султанских владений. После достигнутого успеха князь Михаил продолжил свои военные приготовления, чтобы полностью овладеть крепостями при первом удобном случае. Это случилось в 1866 г., когда Австрия противостояла Пруссии, а политика Великобритании стала менее туркофильской, чем прежде. 6 апреля 1867 г. четыре крепости, которые были сербскими с 1804 по 1813 г., но затем были заняты турецкими гарнизонами, были переданы Сербии, и последний турецкий солдат покинул сербскую территорию без единого выстрела. Хотя Сербия после этого и продолжала оставаться вассальным государством, данником султана, эти последовательные шаги на пути к полной независимости были большой победой, особенно лично для князя Михаила. Но именно этот триумф побудил политических оппонентов из его соотечественников, среди которых, несомненно, были приверженцы соперничающей династии, к выступлению и мести. Будучи слепыми к интересам народа, они жестоко расправились с этим удивительно талантливым и совестливым человеком в оленьем заказнике близ Топчидера 10 июня 1868 г. Однако планы противников династии Обреновичей не осуществились, и на вакантный и ответственный пост был выбран двоюродный брат князя. Этот правитель, известный как Милан Обренович IV, которому исполнилось всего 14 лет, когда он занял трон (1868), был совсем другим по характеру, чем его предшественник. Первое, что было сделано при юном князе, – это замена конституции 1838 г. другой, предоставлявшей больше власти князю и Народному собранию, но в итоге власть обрели министры.

В 1872 г. князю исполнилось 18 лет, и вскоре стало ясно, что удовольствия, которые он получал вследствие своего положения, занимали его больше, чем выполнение им его прямых обязанностей. У него было больше дел в Вене и Париже, чем в Белграде. В то же время сербы потеряли все то уважение и симпатии, которые питали к ним в Европе во время правления князя Михаила. В 1875 г. сербы Боснии и Герцеговины подняли крупное антитурецкое восстание (последнее из многих), и все усилия турок подавить его были тщетны. В июне 1876 г. князь Милан под давлением сербского общества был вынужден объявить войну Турции в поддержку сербов Боснии, и к Сербии присоединилась Черногория. Страна, однако, не была подготовлена к войне; ожидавшиеся солидарные выступления в других областях Турции или не произошли, или провалились, и турки двинули свою армию на Сербию. В результате[67] в октябре сербы обратились за помощью к царю Александру II, и было установлено перемирие, длившееся до февраля 1877 г. Зимой в Константинополе была проведена конференция с целью выработки мер, призванных облегчить положение христиан в Турции; и между Сербией и Турцией был заключен мир, и status quo ante было восстановлено. Но после завершения конференции сердце турок опять ожесточилось, и договоренности о христианах не были выполнены.

В 1877 г. (в апреле) Россия объявила войну Турции (см. гл. «Турецкое владычество и освобождение»), а в декабре того же года в войну вступила Сербия. В этот раз успех сопутствовал армии князя Милана: была освобождена вся Южная Сербия, включая города с областями Ниш, Пирот, Вранья и Лесковац. Черногория, не упомянутая в мирном договоре прошлогодней зимы, но которая отчаянно и постоянно сражалась с турками с тех самых пор, когда она начала активно помогать сербским повстанцам в Герцеговине в 1875 г., добилась некоторого успеха. Ей удалось захватить важные города Никшич, Подгорицу, Будву, Бар и Дульциньо (Улцинь), три последних на побережье Адриатического моря. Договор в Сан-Стефано начал угрожать интересам Сербии и Черногории, потому что он предусматривал создание великой Болгарии, но это не имело бы значения, если бы они получили контроль над чисто сербскими Боснией и Герцеговиной, на которые они имели права на основании их национального состава, так же как Болгария претендовала на Македонию. Сан-Стефанский договор был скоро заменен Берлинским трактатом. Согласно его положениям, Сербия и Черногория получали полную независимость, а первая переставала быть данником Турции. Сербам были переданы области Южной Сербии, этнически однородные, за исключением Пирота, где проживало смешанное население из сербов и болгар. Сербы построили железную дорогу в направлении к болгарской и турецкой границам. Площадь Черногории увеличилась почти вдвое; ей были переданы области Никшича и Подгорицы и другие. С некоторых мест турки и албанцы решительно не хотели уходить, и в качестве компенсации Черногории отдавалась узкая полоса побережья с городками Бар и Дульциньо. Черногорцы с глубоким уважением вспоминают лорда Гладстона, который поддержал Черногорию в этом вопросе. К сожалению, эти порты не имели никакого значения для экономики страны. Будва, выше по далматинскому побережью, которая могла бы иметь какую-то роль в этом отношении, была передана Австрии, которая уже владела Которским заливом и остальной частью Далмации, что было для нее чрезмерным. Самая большая трагедия для сербского народа в будущем была в том, что управление Боснией и Герцеговиной было «временно» передано Австро-Венгрии[68] и австрийские гарнизоны были расквартированы в обеих этих областях. Австрийцы смогли расположить свои гарнизоны только после ожесточенного вооруженного сопротивления местных жителей; подобное происходило и в турецком Нови-Пазарском санджаке, и в древней Рашке, колыбели сербского государства. Эта горная территория под турецкой администрацией и австрийским военным контролем превратилась в укрепленную область, подобно клину, вбитому между двумя независимыми сербскими государствами Сербией и Черногорией и разделившему их. После всех этих событий сербы должны были привести в порядок свой ставший теперь большим дом. Но строительство железных дорог и школ, налаживание работы служб обеспечения в стране требовало много денег, и, поскольку общественная экономия не относится к числу сербских добродетелей, задолженность росла очень быстро. В 1882 г. Сербия стала королевством, и ее признали другие страны. Но король Милан так и не научился управлять страной, и по мере того, как время шло, положение не улучшалось. Он был слишком слаб, чтобы проводить самостоятельную политику, и, освободившись от Турции, он попал в объятия Австрии (с 1867 г. Австро-Венгрия), с которой он заключил тайное военное соглашение. В 1885 г., когда Болгария и Восточная Румелия наконец-то объединились и территория Болгарии значительно увеличилась, как и ее мощь, сербы, движимые завистью, начали проявлять обеспокоенность. Король Милан, по наущению Австрии, объявил войну князю Александру Баттенбергу, что было безрассудным поступком с его стороны. Война закончилась быстро после сокрушительного поражения сербов под Сливницей (см. гл. «Балканский полуостров в античное время»). Австро-Венгрия должна была вмешаться, чтобы спасти невинную жертву; Сербия не получила ничего, кроме возросшего долга и падения престижа своей армии. Вдобавок ко всему у короля Милана не сложились брачные отношения; его жена красавица Наталья была российской подданной, и поскольку он симпатизировал австрийцам, они редко приходили к согласию в вопросах политики. Но споры между ними выходили за ее рамки, у них были разные симпатии и антипатии. Милан был неразборчив в сердечных делах, и королева Наталья часто его ревновала. Постоянно происходили бурные домашние скандалы, и подобная обстановка в семье плохо сказывалась на их единственном сыне Александре, родившемся в 1876 г.

Король, который в течение нескольких лет, несмотря на все его неудачи, был очень популярен среди своих подданных, потерял власть над страной в результате неудачной войны 1885 г., и сторонники династии соперника снова обрели надежду. В 1888 г. король Милан даровал Сербии значительно более либеральную конституцию, отменив действие конституции 1869 г. Теперь министры впервые должны были нести ответственность перед скупщиной. В следующем году, в результате провалов в политике и неудач в личной жизни, потерявший доверие и непопулярный как внутри страны, так и за рубежом, он отрекся от власти в пользу своего сына Александра, которому было тогда 12 лет (правил в 1889–1903 гг.). От имени этого ребенка, воспитанного, можно сказать, в обстановке постоянных конфликтов, политических и домашних, начал править регентский совет, который возглавил Й. Ристич, компетентный и патриотичный государственный деятель, имевший прорусские симпатии, впервые занявший видное положение в политике в 1877 г. С тех пор начали расти его власть и влияние. Но беды с отречением короля Милана не закончились. Он и его жена поочередно сменяли друг друга в Белграде в течение следующих четырех лет, ссорясь и мирясь, интригуя и борясь за трон и своего сына. Наконец, оба родителя согласились покинуть страну и дали несчастному юноше шанс. Король Милан обосновался в Вене, королева Наталья – в Биаррице. В 1893 г. король Александр внезапно объявил о своем совершеннолетии и арестовал всех своих министров и членов регентского совета, когда однажды вечером они собрались у него на обед. В следующем году он отменил конституцию 1888 г., в условиях которой межпартийная борьба в сербском парламенте была ожесточенной, ставившей преграду любым нововведениям, и никак не могла закончиться, и восстановил конституцию 1869 г. С 1889 г. (времени вступления на трон германского императора Вильгельма II[69]), Берлин стал проявлять большую заинтересованность в сербских делах. Утверждали, что именно Вильгельм II через жену румынского дипломатического представителя при своем дворе, которая была сестрой королевы Натальи, влиял на неожиданные и необоснованные решения короля Александра. Несомненно, в интересах германской политики было ослабить и дискредитировать Сербию и содействовать усилению влияния Австро-Венгрии на Белград, уводя его из-под влияния России. В 1897 г. король Милан на время вернулся в Белград, и благосклонное отношение к Австро-Венгрии, которому было положено начало еще в 1894 г., особенно явно проявилось в его присутствии и при докторе Владане Джорджевиче, председателе правительства Сербии с 1897 по 1900 г. Репрессивная политика вызвала беспорядки по всей стране. Вся энергия страны уходила на бесплодную политическую борьбу партий, и никакой прогресс, ни материальный, ни духовный, не был возможен. Король Александр, растерянный, одинокий и беспомощный, оказавшийся в круговерти непрекращавшихся интриг, летом 1900 г. совершил крайне опрометчивый поступок. Отправившись в Биарриц отдохнуть и проведать мать, он без памяти влюбился в ее фрейлину Драгу Машину, разведенную жену сербского инженера. Ее сомнительное прошлое[70] в глазах князя искупалось ее красотой и умом, на которой не сказался неудачный брак. Хотя ей было 32 года, а ему всего лишь 24, он принял твердое решение взять ее в жены. Ни явное несогласие его родителей, ни открытая оппозиция армии, его министров и его народа, которым было известно, что женщина не способна родить королю ребенка, – все это только подталкивало его к выполнению своего намерения. Это был роковой и своенравный поступок молодого короля, у которого отсутствовали чувство меры и интуиция, но который был энергичным и отнюдь не глупым. Его народ смог бы простить ему этот шаг, если бы король, как все вначале надеялись, восстановил мир в стране и обеспечил ей процветание. Тем самым он подготовил бы Сербию к участию в решении тех вопросов внешней политики, которые были жизненно важны для сербских интересов, уже вырисовывавшихся на политическом горизонте. Но такого не случилось. В 1901 г. король Александр навязал другую конституцию и некоторое время пытался работать с коалиционным кабинетом министров, но у него ничего не вышло. Наступил период реакции, отмеченный проавстрийским направлением политики, которое поддерживали король и королева. Положение усугубляли нараставшие процессы дезорганизации финансов и развала в стране, к тому же в обстановке всеобщего недоверия. Таковы были последствия безрассудной политики правящих верхов, проводимой на протяжении 30 лет, которая полностью подорвала положение династии и сделала катастрофу неизбежной. Как это произошло, хорошо известно – 10 июня 1903 г. в результате заговора военных король Александр, последний представитель династии Обреновичей, его супруга и ее родственники по мужской линии были убиты. Это было чисто политическое убийство, и было бы глупо недооценивать его значение или объяснять случившееся результатом семейной ссоры между двумя династиями. Ей был положен конец в 1868 г., когда за убийство Карагеоргия в 1817 г. агентом Милоша Обреновича отомстили безумным убийством блестящего правителя князя Михаила Обреновича III. Не будет преувеличением утверждать, что с точки зрения сербского патриота единственный спасительный выход для страны в 1903 г. заключался в том, чтобы избавиться от династии Обреновичей, ставшей проавстрийской. У ее представителей уже не было великих дарований ее первых правителей. Несомненно, что причуды правившей династии мешали развитию Сербии, ее внутренней и внешней политике. Убийство, к сожалению, было совершено с крайней жестокостью, и именно этот факт произвел на всех негативное впечатление, так что в течение многих лет это событие работало в Западной Европе против Сербии. Но необходимо помнить, что цивилизация на Балканском полуострове, где политическое убийство, вовсе не являясь плодом 500-летнего турецкого владычества, всегда было редким событием, во многих отношениях явно иного характера, чем в остальных странах Европы. Жизнь в отсталых странах все еще дешевый товар. Хотя король Александр и его жена не заслужили столь ужасной судьбы, верно также и то, что любые другие действия, вплоть до низложения и ссылки, которая могла бы дать возможность продолжать закулисную деятельность и интриговать, имели бы гораздо худшие последствия. В таком случае прошло бы много времени, прежде чем обетановка нормализовалась. Что же касается якобы имевшего место участия в преступлении соперничающей династии, окончательно доказано, что это не так. Для каждого человека, интересующегося сербскими делами, не было никакой тайны в том, что нечто катастрофическое должно было случиться. И когда случилась трагедия, было вполне естественным обратиться к другой династии с призывом занять пустующий престол. Но глава этой династии ни в коей мере не нес ответственности за сложившийся заговор и еще в меньшей степени за то, в какой форме он был совершен. И только после длительных колебаний и вопреки собственному нежеланию князь Петр Карагеоргиевич был принужден взять на себя нелегкую, незавидную и неблагодарную задачу возглавить сербское государство. В 1903 г. сербский престол не мог принести ни славы, ни богатства и не был синекурой.

После случившейся трагедии была восстановлена демократическая конституция 1888 г.; и князь Петр Георгиевич, внук Карагеоргия, вождя Первого сербского восстания 1804–1813 гг., которому на то время исполнилось 59 лет, был единодушно избран королем. Ранее, в 1883 г. он взял в жены дочь князя Черногории Николая и сестру будущей королевы Италии, но она уже несколько лет как умерла, когда он занял престол, оставив ему двух сыновей и дочь.

Сербия, Черногория и Сербо-Хорваты в Австро-Венгрии 1903-1908 гг.

Было неизбежно, что после того впечатления, которое такое событие не могло не произвести на Европу начала XX в., той стране, где оно произошло, потребовалось время, чтобы пережить его. Другие державы, особенно Западной Европы, взирали холодно на Сербию, не торопясь восстановить дипломатические отношения и еще меньше желая оказать стране дипломатическую поддержку. Вопрос наказания и высылки заговорщиков не решал полностью проблемы, только время могло помочь забыть чувства негодования и возмущения, которые вызвало это дело. В самой Сербии произошли большие перемены. Новый суверен, хотя ему приходилось действовать в самых неблагоприятных обстоятельствах, благодаря своим качествам – безукоризненному поведению, скромности, такту и строжайшему следованию конституции – смог наладить работу белградского суда, вызывавшего постоянные нарекания общественности. Началась реорганизация государственных финансов, развивалась торговля, несмотря на постоянные таможенные войны с Австро-Венгрией, и внимание общества вновь переключилось с внутренних дел на внешнюю политику. По мере постепенного распространения образования и улучшения средств связи, роста национального самосознания сербов и хорватов Австро-Венгрии и двух независимых сербских государств, постепенно начало формироваться новое движение, выступавшее за более тесное взаимодействие между различными ветвями сербской нации в деле укрепления, как это было названо, южнославянского единства. В то же самое время в Сербии началась более выраженная политическая агитация, в значительной мере вызванная унизительным положением экономической зависимости страны от Австро-Венгрии. Был выдвинут необсуждаемый лозунг: «Сербия должна увеличить свою территорию или умереть». Экспансия за счет турок выглядела делом безнадежным, потому что даже приобретение Македонии дало бы Сербии только прирост чужеродного населения и не обеспечивало выход к морю. Именно к Адриатике были устремлены взоры сербов, к побережью с этническим сербским населением, которое на законных основаниях могло считаться наследием сербского народа.

На Македонию также обратили внимание; школьные учителя и вооруженные группы людей начали свою просветительскую деятельность среди сербского населения этой несчастной провинции и жителей тех мест, где прежде жили сербы, и среди тех, которых можно было убедить в их якобы сербском происхождении. Но основная пропаганда велась в расположенных западнее Боснии и Герцеговине. Антагонизм между христианином и мусульманином, сербом и турком никогда не был столь ярко выраженным, как между самими христианами, между сербом и немцем или венгром. Сербы были достаточно умны, чтобы понимать, что Босния и Герцеговина с любой точки зрения стоила для них десяти Македонии, хотя и приобрести ее было бы в десять раз труднее. Босния и Герцеговина, несмотря на то что здесь проживали представители трех конфессий, этнически были однородны, и было понятно, что эти две провинции были столь же важны для Сербии и Черногории, как для всей Италии Пьемонт.

Здесь необходимо вспомнить, насколько причудливо и случайно сербский народ был разделен между несколькими искусственными политическими образованиями. Далмация (3 % населения итальянцы, остальные – сербы и хорваты: православные сербы преимущественно на юге и католики хорваты на севере) была провинцией Австрии и посылала депутатов в рейхсрат в Вену. В то же самое время она была территориально изолирована от Австрии и не имела прямой железнодорожной связи ни с одной страной, за исключением узкоколейной линии с Боснией. Хорватия и Славония, преимущественно римо-католики, были землями венгерской короны (в составе двуединой Австро-Венгрии), и, хотя обе имели псевдоавтономное собрание в Аграме (Загребе), столице Хорватии, они направляли депутатов в венгерский парламент в Будапешт. В Средние века Хорватия, Славония и Далмация образовывали единое королевство полностью с сербо-хорватским населением в 3 млн человек. Теперь же они были поделены между Австрией и Венгрией.

Кроме того, в южной части Венгрии, в областях Банат и Бачка к востоку и северу от Дуная, проживало около 700 тыс. сербов и хорватов. В XVIII – начале XIX в. именно здесь был очаг и прибежище сербской литературы и образования, но позднее, с ростом сербского государства, его значимость упала. Эти сербы непосредственно зависели от Будапешта, автономны они были только в церковных вопросах. Босния и Герцеговина, несмотря на то что все еще оставались номинально турецкими провинциями, сербское население которых насчитывало около двух миллионов (850 тыс. православных сербов, 650 тыс. сербов-мусульман, остальные римо-католики), были по своим устремлениям уже имперскими землями Австро-Венгрии с исключительно военной и полицейской администрацией. Тень турецкого суверенитета давала достаточный предлог владельцам де-факто этих провинций отказать им в праве парламентского управления и в предоставлении им подлинной автономии. Сербов в Сербии насчитывалось около трех миллионов, в Черногории – около четверти миллиона; в то время как в Турции, на тех землях, что известны как Старая Сербия (Нови-Пазарский санджак между Сербией и Черногорией и вилайет Косово), и в северных и центральных районах Македонии проживало еще полмиллиона сербов. Они не имели представителя в администрации для решения своих вопросов. Сербы в Черногории жили в условиях патриархальной автократии князя Николая, который наследовал в 1860 г. своему дяде князю Даниилу, будучи в 19-летнем возрасте. Несмотря на то что никакая другая форма правления не смогла бы обратить голые, безжизненные скалы Черногории в тучные пастбища, многие жители были недовольны возможностями найти себе работу, которые предоставляло им горное княжество. В начале XX в. началась их массовая эмиграция в Северную и Южную Америку. Тем временем эмиграция из Далмации и Хорватии также приобрела большие размеры. Только сербы в Сербии могли заявить, что они свободны, но эта свобода целиком зависела от предпочтений Австро-Венгрии и Турции в области экономики. Было неизбежно, что сербский народ, которого роковая судьба разбила на несколько несамостоятельных осколков, попытается любой ценой, если у него еще осталась жизненная сила, вновь воссоединить хотя бы часть, а может, и всех их и создать этнически целую общность, которая и в экономике, и в политике будет хозяином своей судьбы. Было также неизбежно, что Австро-Венгрия попытается сделать все возможное, чтобы сорвать эту попытку, потому что образование большого южнославянского государства, которое лишает Австрию выхода к Адриатике и забирает у дуалистической монархии важную территорию между далматинским побережьем и рекой Драва, стало бы серьезной угрозой для нее, как великой державы. Необходимо помнить, что Австро-Венгрия ни в коей мере не была в состоянии распада, как обычно утверждалось, наоборот, с 1878 г. ее положение значительно укрепилось.

Предпринятые правительствами в Вене и Будапеште меры по срыву планов сербской экспансии заключались в следующем: поддерживать раздробленность и изоляцию сербской нации, способствовать масштабной славянской эмиграции и замене славян германскими колонистами, поощрять соперничество и разногласия между хорватами-католиками и православными сербами. В Далмации запрещалось строительство железных дорог. Связь Аграма с другими частями монархии, за исключением Фиуме (Риека) и Будапешта, была почти невозможной. Босния и Герцеговина были превращены в «изолированный отсек» и получили национальный флаг цвета буйволовой кожи. Сербы не могли посещать Черногорию, а черногорцы Сербию, как только через Фиуме, заплатив за поездку на венгерских пароходах и по железной дороге. Что касается Нови-Пазарского санджака, то он превратился в настоящий Тибет; и за границей распространилась легенда, что любой иностранец, осмелившийся побывать там, непременно будет убит турецкими разбойниками. Тем временем в Нови-Пазаре было много венских дам, участвовавших в пикниках и танцевавших на балах, а офицеры австрийского гарнизона с осиными талиями играли в теннис. Босния и Герцеговина, с другой стороны, стали идеальным туристическим местом Австро-Венгрии, и никто не мог отрицать, что их природными красотами можно было в полной мере насладиться, если будут построены железные и шоссейные дороги и отели. В то же время подобная деятельность не была чистой филантропией, и статистика эмиграции наглядно отражает результаты того радостного ожидания, с каким боснийские крестьяне встречали толпы восхищенных туристов.

Несмотря на все эти неблагоприятные факторы, сербо-хорватские провинции Австро-Венгрии не могли, конечно, быть лишены всех преимуществ их участия в большом и процветавшем таможенном союзе, несмотря на то что им приходилось оплачивать свою долю расходов на содержание имперской администрации и прочих государственных учреждений. Да и развитие образования, даже в условиях правления Габсбургов, с течением времени тоже начало сказываться. Одновременно с агитацией, которая исходила из Сербии и была направлена на продвижение сербского влияния в Боснии и Герцеговине с помощью школ и религиозной и иной литературы, в Далмации и Хорватии зародилось движение за более тесный союз этих двух провинций. В 1906 г. оба движения объединились в сербо-хорватскую (или хорвато-сербскую) коалиционную партию, в которую вошли те политические деятели в Далмации, Хорватии и Славонии, которые выступали за тесный союз между различными группами сербского народа, разбросанного по этим провинциям, а также их соратники в Сербии, Черногории, Боснии и Герцеговине и в Турции. Вследствие сложившихся обстоятельств, уже описанных нами, было невозможно для представителей сербского народа единодушно заявить о своих чаяниях в едином парламенте. И потому партийная работа состояла в основном, за исключением участия в заседаниях Законодательного собрания в Аграме, в организации кампаний в прессе и распространении пропагандистского материала во всех этих провинциях. Самое важное в деятельности коалиционной партии заключалось в том, что она покончила с религиозным антагонизмом и поставила единство нации выше различий в вероисповедании. В этом отношении партия вошла в конфликт с хорватской партией в Аграме, являвшейся сторонницей абсолютного авторитета папы римского. Она стремилась объединить Боснию, Герцеговину и Далмацию с Хорватией и создать третье чисто римо-католическое славянское государство в империи, наравне с Австрией и Венгрией. Настроенные непримиримо сербы Белграда, которые игнорировали Хорватию и римо-католицизм, мечтали поставить под свое господство Боснию, Герцеговину и, по возможности, наибольшую часть Далмации. В итоге пришлось преодолеть враждебность сербов-мусульман Боснии, которым не нравились все христиане. С большим трудом их удалось убедить, что они тоже сербы, а не турки; они равнодушно относились ко всему, кроме ислама и турецкого кофе. Таким образом, это значительно облегчало германизацию двух провинций. Коалиция действовала мудро, приостанавливая программу окончательного политического решения вопроса, и была нацелена на снятие всяческих материальных и нравственных преград между сербами разных провинций Австро-Венгрии, включая Боснию и Герцеговину. Если бы эти люди были уверены в предоставлении соответствующих гарантий, они, возможно, согласились бы на включение всех сербов и хорватов в состав империи, потому что объединение всех сербов и хорватов в независимое государство (не обязательно королевство) вне империи могло привести к непредсказуемым последствиям – войне в Европе и распаду Австро-Венгрии. Принимая во внимание разнообразные препятствия, от которых страдали Сербия и ее дело, большой успех ее пропаганды в Боснии и Герцеговине и других частях Австро-Венгрии с 1903 по 1908 г. является доказательством не только энергии и усердия агитаторов и жизненности сербской нации, но и, что, впрочем, ясно и так, крайней непопулярности режима Габсбургов в южнославянских провинциях дуалистической монархии. Сербия не могла рассчитывать на помощь извне. Россия увязла на Дальнем Востоке, а затем в стране разразилась революция. И хотя новая династия получила поддержку в Петербурге, отношение России к Сербии было в то время прохладным. Конечно, отношения Сербии с Австро-Венгрией были всегда напряженными. Только одна железнодорожная линия связывала две страны, и, поскольку, по географическим причинам, Австро-Венгрия была единственным доходным рынком сбыта для сербской продукции, Сербия в любой момент могла быть поставлена на колени просто путем закрытия границы для ее товаров. Символом экономического вассалитета Сербии и Черногории было то, что почтовые сборы между обеими этими странами и любой частью Австро-Венгрии составляли 10 сантимов. Что касается почтового тарифа для писем, отправляемых из Сербии в Черногорию, которые шли кружным путем через австрийскую территорию, то он равнялся 25 сантимам.

Связи с Западной Европой были ограничены из-за больших расстояний. К тому же, по династическим причинам, дипломатические отношения Сербии с некоторыми другими странами были приостановлены. Прошедшую летом 1907 г. в Лондоне Выставку балканских стран с целью развития торговли между ними и Великобританией вряд ли можно было назвать успешной. Италию и Сербию ничего не связывало. Даже с Черногорией, несмотря на то что король Петр был зятем князя Николая, отношения были плохими. В Сербии считали, что самодержавное правление князя Николая тормозило законное развитие национального сознания, и черногорские студенты возвращались из поездки в Белград с самыми невероятными идеями. Однако революционные взгляды отдельных студентов не имели фатальных последствий для правящей династии, которая по-прежнему продолжала пользоваться благосклонным вниманием и финансовой поддержкой российского двора и на которую смотрели в Европе как на живописный и безобидный общественный институт. Не было необходимости, да и было бы небезопасно что-либо в нем менять.

Сербия тем самым могла полагаться только на собственные ресурсы на протяжении всего длительного периода пропагандистской деятельности с 1903 по 1908 г. Находившиеся в ее распоряжении финансовые средства были крайне ничтожны, особенно в сравнении с огромными суммами, щедро выделяемыми ежегодно австрийским и германским правительствами своим секретным государственным службам. Также нужно признать, что Королевство Сербия, имевшее столицу в Белграде, вследствие внутреннего хаоса и династических скандалов на протяжении последних сорока лет пришло в упадок, отмеченный стагнацией в интеллектуальной жизни и всеобщей бедностью. Ему не хватало материальных средств и внутренней силы, которыми должен обладать успешный Пьемонт[71]. Никто не смог бы отрицать, например, что Белград со всеми его природными достоинствами не был на первый взгляд таким привлекательным центром, как Аграм или Сараево. Также не вызывал сомнения тот факт, что качества, которые проявили сербы Сербии со времени своего освобождения, едва ли могли вызвать к ним безграничное доверие и восхищение со стороны их еще не обретших свободы соотечественников. Тем не менее сербская пропаганда, собственно говоря, пансербского движения была весьма успешной, особенно в Боснии, Герцеговине и Старой Сербии.

Одновременно деятельность сербо-хорватской коалиции в Далмации, Хорватии и Славонии также достигла значительных успехов, несмотря на противодействие клерикалов и серьезные конфликты с правительством в Будапеште. Оба этих движения вызывали большую тревогу и чувство обеспокоенности в австрийской и венгерской столицах, поскольку они пользовались большой поддержкой и зачастую открыто проявляли свой сепаратизм. В октябре 1906 г. барон (после аннексии Боснии и Герцеговины – граф) Эренталь сменил графа Голуховского (происходившего из семьи польских магнатов) на посту министра иностранных дел в Вене и начал проводить более активную и вместе с тем антиславянскую внешнюю политику, чем его предшественник. То, что теперь понималось под сербской опасностью, приобрело в глазах Вены такие масштабы, что было решено – настало время для решительных действий. В январе 1908 г. барон Эренталь представил свой план по дальнейшему развитию железнодорожной системы Боснии, которая в результате постройки железнодорожной ветки через Нови-Пазарский санджак будет связана с турецкими железными дорогами в Македонии. Концепция этого плана была непродуманной, поскольку в Боснии существовала узкая колея, а в Турции – обычная. Железная дорога была бы бесполезна с точки зрения международной торговли, а технические условия строительства были таковы, что они потребовали бы непомерно больших вложений. Этот план был явным свидетельством печально известной политики «Дранг нах остен» германских держав в направлении на Салоники и Константинополь. Этого сообщения было достаточно, чтобы в министерствах европейских стран, и особенно России, поселилась тревога. В результате произошедших событий стали невозможны совместные действия России и Австро-Венгрии на Балканском полуострове, и хрупкое Мюрцштегское соглашение, действовавшее совсем недолго, преждевременно закончилось (см. также гл. «Возрождение страны во время правления принца Фердинанда Саксен-Кобургского). Сербия и Черногория, столкнувшиеся лицом к лицу с новой опасностью, которая угрожала разобщением их территорий, были вне себя и, в ответ на это, предложили проект железной дороги Дунай – Адриатика, едва ли осуществимый из-за международной репутации этих стран. В июле 1908 г. Европу потрясло известие о революции младотурок в Константинополе. Австро-венгерская дипломатия осознавала неизбежность появления подобного движения, и, несомненно, это знание наряду со страхом перед пансербским движением заставили австрийского министра иностранных дел предпринять необходимые шаги для урегулирования позиции его страны в отношении Боснии и Герцеговины, сюзереном которых был все еще султан Турции. Последствия переворота младотурок в балканских государствах были одновременно – и об этом мог рассказать любой, кто посетил в то время эти страны, – и патетическими, и достаточно забавными. Состояние постоянного хаоса в Турецкой империи и длившийся годами процесс постепенного, но неизбежного распада породил в соседних государствах атмосферу напряженного ожидания, когда же наконец это случится. Это желание выливалось во время бесконечных македонских восстаний в ужасные преступления одних граждан против других, вина за которые возлагалась на турок. В то же время отказ турок провести реформы позволял спекулировать ужасами, творившимися в Македонии, вел к организации повстанческих отрядов, провоцировавших на вмешательство в ее дела. Как только младотурки восстановили ультралиберальную конституцию Мидхата-паши, от которой отказались в 1876 г. вскоре после ее принятия, балканским государствам не оставалось ничего иного, как только аплодировать этому событию с показным энтузиазмом. Чувства, которые испытывали балканские народы этим летом, скрытые за напускными улыбками, были утомительны даже для людей южного темперамента. Болгарии, имевшей трезвый взгляд на вещи, пришлось первой реагировать на новую и сложную ситуацию. Было понятно, что следовало предпринять какие-то шаги, и сделать это как можно быстрее. 5 октября 1908 г. князь Фердинанд выступил с неожиданным заявлением, что с турецким сюзеренитетом отныне покончено, и провозгласил независимость Болгарии, а себя – царем болгар (с 1878 г. Болгарское княжество было данником и вассальным государством Османской империи, однако оно быстро развивалось, и материальное его благосостояние росло, что вызывало зависть в Королевствах Сербии и Греции). Эта новость поразила весь континент. Европа еще не оправилась от шока, еще в большей растерянности пребывали Белград и Афины, когда два дня спустя барон Эренталь официально объявил об аннексии Боснии и Герцеговины императором Францем-Иосифом I. Несмотря на то что все уже давно забыли о Берлинском трактате и смотрели на присутствие Австрии в этих двух провинциях точно так же, как на присутствие Англии в Египте и на Кипре, формальный отказ от соблюдения трактата со стороны Австрии и аннексия провинций без всякого предупреждения и консультаций с другими заинтересованными державами давали предлог для вмешательства других стран, особенно России. Результат этих ударов слева и справа, обрушившихся на Сербию, можно сказать, был парализующим. Когда Белград пришел в себя, он начал кричать о войне и компенсации, что стало причиной кризиса в международных отношениях, от которого Европа не могла оправиться вплоть до следующего года. Тем временем народы Сербии и Черногории не заметили тот факт, что Австрия ради примирения с Турцией из-за потери ею провинций добровольно, но с точки зрения австрийцев, недальновидно вывела войска из своих гарнизонов в Нови-Пазарском санджаке. Эвакуация освобождала этот столь важный для реализации планов Сербии и Черногории коридор.

Сербия и Черногория и две балканских войны 1908-1813 гг.[72]

Зима 1908/09 г. была крайне неудачной для Сербии. Череда событий и переворотов, совершенных Австрией, Турцией и Болгарией в 1908 г., казалось, навсегда перечеркнули все планы Сербии на продвижение в любом направлении, а если этого не добиться, то Сербия должна умереть от удушья. Все прекрасно понимали, что, несмотря на весь воинственный пыл, проявляемый Белградом, ее армия не была в состоянии начать военные действия, поскольку казна не могла покрыть все расходы. Россия еще не восстановилась после войны с Японией и революции, и все указывало на то, что Сербия потерпит бесславное поражение, если начнет войну с Австрией. Хуже всего было то, что ни Сербия, ни Черногория не имели законных прав на владение Боснией и Герцеговиной. Они тешили себя ложной надеждой, что их этническое единство с провинциями, подкрепленное удачной пропагандой, поможет убедить сострадательную и великодушную Европу в необходимости передать часть территории Сербии, обеспечив тем самым выход страны к морю. И тогда двойственное положение этих двух важных провинций, все еще номинально турецких, но в действительности уже австрийских, должно быть окончательно урегулировано. Собственно говоря, с тех пор, как в 1878 г. Бисмарк, Горчаков и Биконсфилд обеспечили Австро-Венгрии право на территориальные приобретения, никто всерьез не задумывался о том, что дуалистическая монархия когда-либо добровольно уступит хотя бы дюйм своей территории, завоеванной такой ценой, и потому многие были удивлены ее уходом из Нови-Пазарского санджака. В то же время барон Эренталь вряд ли предвидел, какое осиное гнездо он расшевелил, самым бестактным образом совершив аннексию. Первым результатом стал полный бойкот австро-венгерских товаров и воспрепятствование передвижению торговых судов по всей Османской империи, который был настолько чувствительным для австрийского экспорта, что в январе 1909 г. граф Эренталь был вынужден компенсировать Турции потери от украденной у нее собственности, выплатив 2,5 млн фунтов стерлингов. Кроме того, взаимоотношения с Россией и Сербией на протяжении всей зимы оставались конфликтными и напряженными; и хотя война считалась невозможной, австрийской армии пришлось поддерживать постоянную боевую готовность, что повлекло за собой большие расходы и вызвало общественное недовольство. Тяжелый внешний кризис был решен только в конце марта 1909 г. Германия выдвинула завуалированный ультиматум Санкт-Петербургу, в результате которого Австро-Венгрия смогла выйти из неловкого положения благодаря появлению на сцене своего верного союзника в сияющих доспехах. Сербия была вынуждена проглотить обиду и заявить (что было абсолютной неправдой), что аннексия Боснии и Герцеговины нисколько не ущемляет ее интересы.

Между тем в южных славянских провинциях Австро-Венгрии нарастала напряженность. Начиная с лета 1908 г. шли аресты участников сербо-хорватской коалиции, которым было предъявлено обвинение в поддержке подрывной деятельности пансербского движения. Пресса Австро-Венгрии всячески преувеличивала значимость ведущейся агитации, чтобы оправдать в глазах других держав аннексию Боснии и Герцеговины. Дело было в том, что, хотя непосредственной опасности для монархии эта агитация не представляла, все же в интересах австрийской внешней политики было необходимо скомпрометировать сербов перед лицом Европы. Хорвато-сербскую коалицию было необходимо в империи запретить, чтобы удовлетворить Будапешт. Требовалось также, тем или иным образом, возродить религиозную и политическую вражду между хорватом и сербом, служившую фундаментом власти Австро-Венгрии и особенно венгерской власти в южных областях страны. Усилия коалиции пошатнули ее и имели все шансы на окончательный успех. Здесь нет возможности входить в подробности печально известного суда в Аграме по делу о государственной измене, которым завершились эти события. Достаточно сказать, что это была ужасная пародия на правосудие, которая тянулась с марта по октябрь 1909 г.; и, хотя процесс закончился якобы разгромом коалиции и тюремными сроками многих ее членов, обвинители не достигли своей цели. Националистические настроения и противостояние Вене и Будапешту только усилились, а Хорватия пребывала в условиях военного положения. В декабре 1909 г. состоялся еще более известный процесс Г. Фридъюнга. В марте 1909 г. Эренталь в Вене развязал в прессе яростную антисербскую кампанию, обвинив сербское правительство и династию в подготовке подлых планов и в гнусных замыслах, направленных против целостности Австро-Венгрии. Эта кампания преследовала цель оправдать немедленную оккупацию Сербии. К сожалению, ее зачинщик не был щепетилен в выборе средств и методах их использования. Среди тех, кто помогал в написании крайне тенденциозных статей, был известный историк доктор Фридъюнг, который широко пользовался документами, предоставляемыми ему министерством иностранных дел в Вене. Его обвинения немедленно привели к тому, что три лидера хорвато-сербской коалиции, обвиненные в декабре 1909 г., подали встречный иск о клевете. Суд, ставший подлинной сенсацией, полностью оправдал и реабилитировал всех трех австрийских подданных в глазах Австро-Венгрии и, через министерство иностранных дел в Белграде, всей Европы. Документы, на которых основывались обвинения, как было доказано, частично были подделаны или сфальсифицированы, а частью украдены различными имевшими сомнительную репутацию тайными политическими агентами министерства иностранных дел Австрии. Один из основных сербских «конспираторов», профессор Белградского университета, доказал, что он был в Берлине, когда в Белграде происходило собрание революционеров, председателем которого он якобы был. В результате судебного процесса был также дискредитирован как дипломат и Эренталь, и его методы ведения дел в австрийском МИДе, вовлекшем страну в многомиллионные траты, которые она с трудом могла себе позволить.

Никогда не возникало сомнения в том, что подрывная агитация продолжалась и что она частично исходила из Сербии. Однако сербское министерство иностранных дел под умелым руководством доктора Миловановича и доктора Спалайковича (одного из главных свидетелей на процессе Фридъюнга) имело достаточно опыта, чтобы не позволить какому-либо своему работнику или любому ответственному лицу в Сербии втянуть себя в эту деятельность. Та блестящая манера, с которой опровергались неуклюжие и глупые обвинения, делала честь сербскому правительству. Граф Эренталь перестарался; его поставил в тупик публичный отказ со стороны Сербии от своих претензий на Боснию (это событие, как уже упоминалось, произошло в конце марта 1909 г.) и одновременное с этим окончание международного кризиса в связи с признанием Россией совершившейся аннексии. В то же самое время старший сын короля Петра сербский наследник престола Георгий, который возглавлял шовинистическую партию сторонников войны в Сербии, отличавшийся театральностью в поведении и человек безответственный, отказался от своих прав наследования в пользу младшего брата Александра, довольно талантливого и с более твердым характером. Несомненно, что, когда граф Эренталь понял, как будут развиваться события, он попытался замять неприятный инцидент, но было слишком поздно. Доктор Фридъюнг продолжал делать то, что, как ему казалось, могло спасти его репутацию как историка. В итоге его сделали главным козлом отпущения, хотя венская пресса не выбирала выражений, высказывая свое мнение о работе министерства иностранных дел. Среди всего прочего говорилось и о том, что, если дипломатам приходится прибегать к сфабрикованным документам, они должны, по крайней мере, выглядеть правдоподобно. Наконец, был достигнут компромисс; после того, как ответчик проиграл процесс, сербское правительство не стало выполнять свою угрозу передать дело для расследования в Гаагский трибунал.

Следствием всех этих волнующих и тревожных событий был явный рост симпатии к Сербии в Европе и особенно сплачивание общества в сербских и хорватских провинциях Австро-Венгрии, за исключением крайних клерикалов Аграма, вокруг сербского дела. Короче говоря, эффект был прямо противоположен тому, на что рассчитывали Вена и Будапешт. Между тем повсюду происходили события, которые пробудили угасший интерес и давали надежду Сербии на благоприятное развитие ее международных дел. Захват власти младотурками и введение парламентского правления не улучшили внутреннее положение Османской империи. Балканские народы не пытались скрыть чувство удовлетворения, видя провал революции, хотевшей реформ, но предполагавшей, видимо, что они осуществятся сами собой, словно по волшебству. Победа контрреволюции в апреле 1909 г. и восшествие на престол султана Мехмеда V не улучшили положение дел. В Македонии, и особенно в Албании, они становились все хуже и хуже. Введение всеобщей воинской повинности и обязательная уплата налогов стали причиной революции в Албании, где подобные нововведения не получили никакой поддержки. С 1909 по 1911 г. Албания находилась в состоянии постоянной войны. Младотурки, несмотря на жестокие репрессии, не могли справиться с албанцами, пока Австро-Венгрия летом этого же года не пригрозила вводом своих войск, если порядок не будет восстановлен. Был найден некий компромисс, и новый султан объявил амнистию повстанцам. Этот несчастный человек, ставший практически слабоумным после того, как провел большую часть своей жизни пленником у своего брата тирана Абдул-Хамида, теперь стал узником младотурок, которые заставили его быстро провести преобразования; столь же стремительно распространялись в провинциях Европейской Турции опасения по поводу его судьбы. Однако государственные деятели балканских стран понимали, что изменилось лишь название Турции и что если возрождение Турции, которое представляло угрозу для всех, на некоторое время отодвигало их планы по ее разделу между заинтересованными странами, то было необходимо, по возможности с еще большей энергией и в срочном порядке, браться за окончательное выполнение этих планов. Наиболее прозорливые политики видели, что до сих пор применявшиеся методы требовали радикального изменения в будущем. Обновленная, хотя и не реформированная Турция сосредоточилась на своем самосохранении, и этим было невозможно пренебрегать. Было понятно, что, если революционные банды трех христианских государств (Греции, Сербии и Болгарии) продолжат резать друг другу глотки в Македонии, их можно будет бить их же оружием.

Начиная с 1909 г. на Балканском полуострове произошел ряд знаменательных событий, которые можно было рассматривать как предупреждение Турции, существование которой в Европе было обязано исключительно тому факту, что балканские государства никогда не могли объединиться. Осенью 1909 г. болгарский царь Фердинанд встретился с наследным сербским принцем Александром и вместе с ним совершил восхождение на гору Копаоник в Сербии, известную своей живописностью и флорой. Это могло удивить тех, кто помнил о взаимных горьких обидах на протяжении многих лет между двумя странами, обострившихся в результате событий 1908 г. Болгария смотрела на сербские неудачи с постоянным чувством презрения, в то время как Сербия следила за болгарскими успехами с безмолвной завистью. Сливница еще не была забыта. Летом 1910 г. черногорский князь Николай праздновал пятую годовщину своего правления и свою золотую свадьбу. Торжества посетил болгарский царь Фердинанд и наследный болгарский принц Борис; наследный принц Сербии Александр и его сестра, внуки князя Николая; его две дочери, королева Италии и великая княгиня Анастасия из России, вместе со своими мужьями, итальянским королем Виктором-Эммануилом III и великим князем Николаем. Почтенный правитель, который пользовался уважением во всей Европе и был грозой для подданных своего княжества, можно сказать, достиг предела своих желаний после признания его князем всеми правительствами и суверенами континента. Надежды его народа на более либеральную форму правления после всех этих знаменательных событий не оправдались.

Вряд ли необходимо повторять, что 1911 г. был судьбоносным для всей Европы. Все большее нетерпение и раздражительность, проявляемые Германской империей, вызывали глубокую обеспокоенность у всех других правительств. За французской экспедицией в Фес (Марокко) в апреле последовал июльский кризис в англо-франко-немецких отношениях. Войны удалось избежать, и за Францией было признано право на владение Марокко, но горечь дипломатического поражения сделала из Германии еще более неуживчивого соседа, чем это было прежде. Следствием этого стала война, разразившаяся в сентябре 1911 г. между Италией и Турцией за обладание Триполитанией и Киренаикой. Италия интуитивно чувствовала, что война была жизненно необходима для нее, чтобы утвердить себя в качестве державы Средиземноморья, и потому решила действовать прежде, чем на это решатся другие страны. На Балканском полуострове в этом году следили за обстановкой и готовились.

Сербия, наученная горьким уроком 1908 г., чтобы не быть вновь застигнутой врасплох, потратила много денег и уделяла большое внимание своей армии последние пять лет, значительно повысив ее боеспособность. Все замечавшие наблюдатели в Австро-Венгрии были убеждены, что Сербия что-то замышляла, и ее взоры, направленные с 1903 по 1908 г. в западном направлении на Боснию и Адриатику, с 1908 г. обратились на Македонию и Эгейское море. О формировании царем Фердинандом и М. Венизелосом Балканского союза могли и не знать, но все понимали, что неизбежны некие действия со стороны балканских государств и какие-то шаги необходимо предпринять, чтобы предотвратить планы Балканского союза. В феврале 1912 г. граф Эренталь умер и пришел новый министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Берхтольд. В августе того же года этот министр неожиданно выдвинул свои новые и вызывавшие тревогу предложения по проведению реформ в Македонии, которых никто среди тех, кто имел хоть какую-то материальную заинтересованность в судьбе этой провинции, в этот момент нисколько не желал. Девизом нового плана была «прогрессивная децентрализация», благословенные слова, которые успокоили великие державы в той же мере, в какой обеспокоили балканские правительства. Но уже в мае 1912 г. были заключены соглашения между Болгарией и Грецией и между Болгарией и Сербией, которые ограничивали их зоны влияния на территории, что они намеревались завоевать. Любому, кто хоть немного был знаком с историей Балканского полуострова, это было событием невероятным, не верилось, что различные правительства смогли прийти хоть к какому-то соглашению. Болгария и Сербия поделили Македонию следующим образом. Болгария получала Центральную Македонию с Монастиром (Битоль, Битола) и Охридом, а Сербия – Северную Македонию, или Старую Сербию; между этими областями находилась зона, включая Скопле, еще не имевшая определенного статуса. Ее раздел должен был произойти в соответствующее время после рассмотрения дела в арбитражном суде.

Македонский театр военных действий, как все считали, был наиболее важным, и потому Болгария обещала Сербии помощь в 100 тыс. солдат. Турки тем временем отдавали себе отчет, что за границами страны на самом деле все обстоит не так, как кажется. И в августе 1912 г. они начали сосредотачивать войска во Фракии якобы для проведения маневров. Терпение правительств Греции, Болгарии, Сербии и Черногории, которые на протяжении многих лет, не вмешиваясь, наблюдали за ужасными страданиями своих соотечественников в условиях турецкого произвола, истощилось. 28 сентября четыре балканских правительства официально сообщили России, что Балканская союз – свершившийся факт, и 30 сентября представители всех сторон подписали договор о союзе. В Греции, Болгарии и Сербии была объявлена мобилизация. Народу Черногории было не привыкать выходить на тропу войны, и горному княжеству, обладавшему удобным географическим положением, была предоставлена честь начать боевые действия. 8 октября Черногория объявила войну Турции, и после ряда блестящих побед в приграничных боях черногорцы приступили к длительной и изматывающей осаде Скутари (Шкодера) с неприступной крепостью на горе Тарабош. Бойцы-черногорцы были непривычны к таким действиям, они владели навыками только партизанской войны, и доблесть и выносливость бесстрашных горцев подверглась тяжелому испытанию. К этому времени Европа пришла в движение, и как Россия, так и Австрия, с удивлением наблюдая, как инициатива урегулирования балканского конфликта уходит из их рук, забрасывали балканские столицы протестами и угрожающими дипломатическими нотами, на которые никто не обращал внимания.

13 октября Греция, Болгария и Сербия ответили, что предложения о помощи и содействии сильно запоздали и что они решили самостоятельно и силой оружия покончить с многовековой и нетерпимой больше несправедливостью в отношении своих соплеменников в Македонии. К их тревоге, в это же самое время в Лозанне был подписан мирный договор между Турцией и Италией. Ранее на Балканах надеялись, что продолжающиеся военные действия в Северной Африке отвлекут внимание Турции, а передвижения ее флота будут, по крайней мере, парализованы. Вдохновленная этим успехом, Турция 17 октября объявила войну Болгарии и Сербии, надеясь запугать Грецию и оттолкнуть ее от Балканского союза. Однако 18 октября греческое правительство объявило войну Турции, тем самым выполнив необходимые формальности. Турки были уверены в быстрой и легкой победе и надеялись выйти к Софии не со стороны Константинополя и Фракии, но из Македонии, продвигаясь в северо-восточном направлении. Однако стремительное наступление сербской армии застало их врасплох, и 23–24 октября 1912 г. они были полностью разбиты в сражении при Куманово в Северной Македонии. 31 октября король Петр с триумфом вошел в Скопле, древнюю столицу Сербии в XIV в. при короле Стефане Душане. От Куманово сербская армия погнала турок на юг, и в битвах у Прилепа 5 ноября и Монастира (Битоля) 19 ноября, преодолев ожесточенное сопротивление противника, заставила его сложить оружие на этом театре военных действий. 9 ноября греки вошли в Салоники.

Тем временем другие дивизии сербской армии, выйдя на соединение с черногорцами, заняли почти без сопротивления Нови-Пазарский санджак, овладеть которым они давно стремились. Это вызвало неописуемый гнев Австро-Венгрии, которая ранее, в 1908 г., вывела свои войска из санджака в пользу его законного владельца Турции. В то же время сербский экспедиционный корпус прошел через всю Албанию, отважно преодолев все препятствия на своем пути, и 30 ноября занял Дураццо (Дуррес), утвердившись на Адриатике. Сербия, следуя принятым ранее договоренностям, отправила 50 тыс. отлично вооруженных солдат и тяжелую осадную артиллерию на помощь болгарам, осаждавшим Адрианополь. 3 декабря было подписано перемирие между воюющими сторонами на условии, что в три осажденные турецкие крепости Адрианополь, Скутари и Янину не будет поставлено продовольствие. 16 декабря в Лондоне были начаты переговоры о мире между представителями воюющих сторон. Тем временем германские державы, недовольные неожиданными победами армий балканских стран и униженные сокрушительным поражением в войне подготовленной ими турецкой армии, делали все возможное с начала ноября для поддержки Турции и предотвращения ее окончательного распада и обеспечения своих планов окончательного овладения империей Ближнего Востока. Во время конференции в Лондоне уполномоченных представителей противоборствующих сторон проходили одновременно встречи представителей великих держав, отношения между которыми обострились как никогда. Турецкие посланники затягивали, как могли, переговоры; они, естественно, не хотели отдать европейские провинции презираемым и ненавидимым грекам и славянским завоевателям. Но проволочки приводили к ухудшению положения их осажденных и голодавших гарнизонов во Фракии, Эпире и Албании. 23 января 1913 г. в турецкой армии произошло, можно сказать, революционное выступление, которое возглавил Энвер-бей[73] и другие сторонники младотурок, поддержанное посольствами Германии и Австрии. Целью его был срыв переговоров и окончательная ставка на решающее сражение. В результате этих событий и явно видимой неискренности турок на продолжавшихся лондонских переговорах балканские делегации 29 января прервали их, и 3 февраля 1913 г. военные действия возобновились. Наконец, Адрианополь, имевший более совершенные артиллерийские орудия, чем осаждавшие, после почти 5-месячной осады 26 марта 1913 г. был взят объединенными силами болгар и сербов. Сербские войска захватили в Адрианополе 17 тыс. турецких пленных, 190 орудий и самого турецкого главнокомандующего Шукри-пашу.

С начала войны осенью 1912 г. балканские государства соблюдали все конвенции и не преследовали планов захвата новых территорий. Они заявляли только о своей решимости получить гарантии гуманного обхождения с христианскими жителями Македонии. Европейские державы, со своей стороны, строго предупредили «непослушных подростков» Юго-Восточной Европы о том, что ни при каких обстоятельствах они не потерпят изменения status quo ante (положение, которое было прежде). В ходе переговоров в Лондоне, прерванных в январе и возобновленных весной 1913 г. после падения Адрианополя, вскоре выяснилось, что вопреки всем высокопарным декларациям все будет не так, как было прежде. В течение всей зимы Австро-Венгрия сосредотачивала мобилизованные ею войска вдоль границ Сербии и Черногории. Любое приращение новыми землями этих стран было сокрушительным ударом по замыслам германских держав и конец всем мечтам, воплощенным в лозунге «Дранг нах Остен».

Весной 1913 г. Сербия и Черногория, вместо того, чтобы быть «разбитыми храбрыми турками», о чем, как о деле решенном, уверенно говорили в Вене и Будапеште, овладели Нови-Пазарским санджаком, Северной и Центральной Македонией (включая Старую Сербию) и северной половиной Албании. Присутствие сербских войск на побережье Адриатики было тем, чего Австрия не смогла бы перенести, и на возобновившейся в Лондоне конференции было принято решение о выводе сербских частей. В национальных интересах, ради которых балканские страны и начали войну, было желательно во что бы то ни стало попытаться создать независимое государство Албания, хотя ни один из тех, кто знал местные условия, не был уверен в его будущем. Его создание успокоило совесть правительства либералов в Великобритании, и одновременно это было весьма кстати для осуществления стратегических планов Австро-Венгрии. Для нее оставалась возможность на будущее, чтобы дипломатическим путем помешать установлению мира в Юго-Восточной Европе. Имея армию в Боснии и своих политических агентов и нерегулярные части в Албании, Сербии и Черногории, как бы ни выросла их территория в связи с их законными требованиями, эти страны можно было держать в клещах. Угрожая им с юга и с севера, Вена и Будапешт смогут затянуть тиски, когда им будет нужно. Независимость Албании была провозглашена на конференции в Лондоне 30 мая 1913 г., в состав этой страны вошел Скутари, будучи чисто албанским городом. Князь Николай и его армия после нескольких недель передышки на биваках должны были, к глубокому сожалению, отступить в бесплодные твердыни Черногории. Сербия, потерпевшая по вине Австро-Венгрии провал в своих попытках, признанных законными, получить выход для ведения торговли к побережью Адриатического моря, естественно, вновь обратила свои взоры на юг к Салоникам. Греки уже завладели этим важным городом и морским портом, а также всей Южной Македонией. Сербы теперь владели Центральной и Северной Македонией, включая Монастир и Охрид, которые они отвоевали у турок ценой больших жертв. Была достигнута договоренность, что Болгария в качестве части военных трофеев получала всю Центральную Македонию с Монастиром и Охридом, хотя по чисто этническим соображениям у нее было весьма небольшое преимущество в праве владеть территорией и городами к западу от Вардара. Но к тому времени, как было заключено соглашение, в Греции и Сербии пришли к выводу, что Албания, которой было еще далеко до полной независимости, будет поделена между ними. В таком случае Сербия, которой отойдет небольшая полоса побережья Адриатического моря, не будет заинтересована в контроле над долиной реки Вар дар и железной дорогой, шедшей параллельно ей и связывавшей внутренние области Сербии с портом Салоники. Греция и Сербия не имели никаких оснований для споров и взаимного недоверия, и они были полны решимости, исходя из политических и коммерческих причин, иметь как можно более протяженную общую границу, проходящую в направлении с запада на восток. Создание независимой Албании полностью изменило положение. Если Болгария приобретет Центральную Македонию и у нее будет общая граница с недавно образованным государством Албания, протягивающаяся в направлении с севера на юг, Греция будет отдана на милость своих исконных врагов болгар и арнаутов (албанцев), как раньше это было в отношении Турции. Ну а между Сербией и морем будут две границы вместо одной, как прежде, и ее полное экономическое удушение будет неизбежным и скорым. Болгария, со своей стороны, естественно, отказалась от своих претензий на Центральную Македонию, отдавая себе отчет в том, что тот, кто владеет Вардаром, владеет и всем Балканским полуостровом. Первым последствием эфемерного Лондонского договора от 30 мая 1913 г., в результате которого на карте появилась Албания, а Сербия отрезана от Адриатики, был конфликт, вспыхнувший не без содействия германских держав (Германии и Австро-Венгрии), между Грецией и Сербией с одной стороны и Болгарией с другой. Затем случился распад Балканского союза, и одновременно были спасены владения Турции в Европе, к явной выгоде Германии.

Вопрос наиболее точного раздела завоеванной территории Македонии между Сербией и Болгарией, согласно договоренности, был передан в арбитраж; председателем суда стал российский царь Николай П. Дело рассматривалось в Петербурге в июне 1913 г. Тем временем Болгария, заявившая о своих правах на каштаны, которые Греция и Сербия таскали из турецкого огня, тайно начала сосредотачивать свои войска вдоль временной юго-западной границы[74], имевшее целью, в германской манере, внезапно напасть и оккупировать Македонию. И уже потом, представив все это свершившимся фактом, помочь судье принять правильное решение.

С другой стороны, отношения между Болгарией и ее двумя союзниками с января 1913 г. все больше ухудшались. Болгария чувствовала себя пострадавшей стороной, потому что, несмотря на все ее жертвы, Греции и Сербии достались большие по площади территории, и то, что Адрианополь был взят с сербской помощью, не улучшило отношений между двумя славянскими государствами. Растущая враждебность болгар заставила Грецию и Сербию быть настороже, и, хорошо представляя основное направление возможного наступления, обе страны 2 июня 1913 г. подписали военное соглашение и предприняли все необходимые меры для отражения любой агрессии Болгарии. В час дня 30 июня болгары без всякого объявления о начале боевых действий форсировали Брегальницу и атаковали сербов. Завязалось ожесточенное сражение, длившееся несколько дней. На некоторых направлениях болгары, пользуясь внезапностью нападения, имели временный успех, но постепенно сербы взяли верх, и к 1 июля болгары были разбиты. Потери были тяжелыми с обеих сторон, но в итоге сербская армия одержала полную победу. Брегальница стала реваншем за Сливницу 1885 г., также, как Куманово по отношению к Косовской битве 1389 г. После триумфальной кампании, длившейся всего месяц и в которой греки поддержали сербов, Болгария должна была смириться с неизбежным поражением. Румынская армия вторглась в Северную Болгарию, стремясь поддержать равновесие на Балканах и требуя компенсацию за сохранение нейтралитета в войне 1912–1913 годов. В Софии свирепствовал голод. В Бухаресте была созвана конференция, и 10 августа 1913 г. был подписан одноименный мирный договор. По его условиям Сербия сохранила за собой Северную и Центральную Македонию, включая Монастир и Охрид, а известный Нови-Пазарский санджак был поделен между Сербией и Черногорией. Некоторые восточные районы Центральной Македонии, бывшие первоначально болгарскими, были включены в состав Сербии. Естественно, Сербия не желала, после печального опыта июня и июля 1913 г., давать Болгарии еще один шанс разделить греков и сербов территориально, перейдя в быстрое внезапное наступление. И чем дольше удавалось бы удерживать болгар подальше от реки Вардар и железной дороги, тем меньше шансов оставалось на это. Разочарование, воцарившееся в германских столицах и Будапеште после бесславного поражения их протеже Болгарии и последовавшего за этим триумфа презираемых и ненавидимых сербов, было трудно себе представить. Глубоко разочарованные турецким поражением, которое нанес им Балканский союз, самые большие почитатели турок не могли даже заявить, что последние одержали не одну «моральную победу». Досада германских политиков, когда они увидели, как сербы разбили болгар, не имела границ. Нет никакого сомнения в том, что тайно подготовленное выступление болгар против сербов планировалось в Вене и Будапеште. Никто не отрицает, что вполне можно было понять чувства разочарования и недовольства Болгарии результатами Первой Балканской войны, но средства, выбранные, чтобы загладить обиды, могли быть предложены только германской дипломатической школой.

В Сербии и Черногории две последовавшие друг за другом балканских войны, которые, несмотря на то что истощили материальные ресурсы обеих стран, смогли вернуть их национальное самоуважение и вызвали в народе, униженном и обездоленном в результате ставших уже привычными внешних и внутренних проблем, невиданное ликование. Наконец, Сербия и Черногория обменялись крепкими рукопожатиями. Наконец, Старая Сербия вошла в состав независимого королевства. Наконец, Скопье, средневековая столица царя Стефана Душана, была снова на территории Сербии. Наконец, Сербии были возвращены прежде утраченные области. Результатом сербских побед было всеобщее воодушевление, охватившее сербов и хорватов Боснии, Герцеговины, Далмации, Хорватии, Славонии и Южной Венгрии. Именно в воинской доблести чаще всего отказывали сербам Сербского королевства. Победы отважных сербских солдат из крестьян сразу же представили страну в героическом ореоле. Страну, имя которой, по крайней мере в Центральной Европе, было ранее синонимом неудачи. Белград стал путеводной звездой и пунктом сбора всей сербо-хорватской нации. Но Вена и Будапешт всего лишь на миг потеряли присутствие духа, и безусловный успех сербской армии только обострил их стремление к реваншу. В августе 1913 г. Австро-Венгрия, как стало позже известно, тайно готовила нападение на Сербию, но воздержалась от этого шага частично из-за отказа Италии одобрить подобные действия, частично потому, что Германия тогда еще не подготовилась к этому. Удачно разрешившийся в то время албанский вопрос дал возможность более действенно наказать Сербию. Отдельные сербские части все еще занимали некоторые прифронтовые города и районы, которые были включены в состав новообразованного государства Албания, ожидая, когда специальная комиссия проведет окончательную демаркацию границы. 18 октября 1913 г. Австрия направила Сербии ультиматум, потребовав эвакуации ее войск, поскольку продолжавшаяся оккупация бросала вызов дуалистической монархии. Сербия без возражений согласилась. Так отгремел последний раскат грома штормовых 1912–1913 гг. в Юго-Восточной Европе.

Легковерные люди решили, что Бухарестский договор наконец-то принес мир в этой конфликтной части мира. Те, которые хорошо знали Центральную Европу, поняли, что Берлин заставил Вену признать Бухарестский договор, потому что нужное время еще не пришло. Но, что бы ни случилось, объединив свои территории и создав тем самым барьер от Дуная до Адриатики, для сербов и черногорцев стало возможным помешать проникновению с востока любому агрессору, что в корне отличалось от того положения, что было до сражений у Куманово и Брегальницы.

Греция

От античной до балканской войны 1913 г.

При слове «Греция» у нас возникают различные ассоциации и представляется замечательная литература, которую хранит «мертвый язык», или великолепные произведения древнего искусства, обнаруженные благодаря археологическим раскопкам. Античная и Новая Греция много значат для нас, но обычно нам достаточно принять их как независимые явления, и мы редко задумываемся, есть ли между ними более глубокая связь, чем только в названии. Наша цель постараться получить ответ на этот вопрос.

Древнего грека должна была бы удивить сама мысль о том, что его родная Греция может погибнуть и ей на смену, спустя более чем две тысячи лет, придет совсем другая Греция. В середине V в. до н. э. античная греческая цивилизация, казалось, была полна сил и жизни. Поколением ранее ей удалось отразить нападение державы, объединившей силы всех современных ей цивилизаций мира[75]. И победой своей она была обязана не только превосходству греческого оружия – спартанских копейщиков[76] и афинских галер, – но и лучшей организации греческого сообщества. А именно благодаря самоуправляющимся и независимым городам-государствам. В этих городах расцвела великолепная культура, которая проявилась в равной мере и в архитектуре, и в скульптуре, и в драме, а также в науке, начиная от практической медицины и до абстрактной математики, и в философии, пронизавшей собой науку, искусство и религию, создав постоянно развивающуюся и гармоничную картину мира. Это была развитая и блестящая цивилизация, которая, казалось, будет жить вечно. Однако ее уже подстерегала смерть.

Города обособились и начали воевать друг с другом, безрассудно растрачивая силы в борьбе за власть. Известный древнегреческий историк Фукидид описал Афины и Спарту, лежавшие в руинах[77]. Платон, поднявший древнегреческую философию на невиданную высоту, еще в самом начале своего пути был охвачен предчувствием близкой катастрофы. Междоусобная война свободных городских коммун была пресечена в течение века введением военного автократического правления. Александр Великий завершил дело своего отца Филиппа, завоевав для эллинизма новые миры от Дуная до Инда и от Аксарта до Киренаики. Именно под его эгидой должна была получить распространение идея города-государства, но она исчезла со смертью Александра. Македонский милитаризм оказался нежизнеспособным. Раздоры между правителями-кондотьерами приносили городам больший вред, чем их внутренние неурядицы. Их армии не смогли защитить эллинское наследие от внешних врагов. Восток сплотился и вновь изгнал эллинизм из азиатских пределов, в то время как на Западе собиралась гроза – складывался Древний Рим. В результате самых разрушительных войн, которые когда-либо видел мир и которые продолжались на протяжении четырех поколений (264–146 гг. до н. э.), Рим завоевал все прибрежные области Средиземного моря. Греческий город и греческий правитель склонились перед ним, и эллины безвозвратно лишились политического главенства.

Однако это отречение от политики обеспечило эллинистической культуре блестящее будущее. Рим был так же способен к организации, как и к завоеваниям. В качестве образца для муниципия, единицы самоуправления, было взято греческое город-государство. Восточные народы были отброшены за Евфрат, и были эллинизированы все земли, лежавшие между этой пограничной рекой и Балканским полуостровом. В сравнении с македонцами сделано это было с большей решительностью. На одной чаше весов у Древнего Рима были его завоевательные походы, а на другой – духовная капитуляция. Именно эллинизм стал душой новой латинской культуры, созданной Римом. Эту культуру римские чиновники несли с собой в новые провинции на западе и на севере, населенные дикими, невежественными племенами, вовлекая их в сферу влияния эллинистической цивилизации. В тени Римской империи Плутарх, бывший ярким представителем эллинизма, мог спокойно жить и творить в своем небольшом городе-государстве Херонея. В его произведениях, словно в зеркале, отражались все достижения эллинского духа.

Однако дни эллинистической культуры были тоже сочтены. Уже Плутарх (ок. 46–126 гг. н. э.) дожил до того времени (ок. 100 г. н. э.), когда под Херонеей появились тевтоны[78], за которыми он мог наблюдать со стен города; они опустошили долину реки Кифисос, а через три века орды готов прошлись по стране и разграбили самые удаленные области европейской Греции. Затем в результате очередных вторжений римская администрация в латинских провинциях была уничтожена (404–476). Но эллинизму, казалось, была дана передышка. Греческий город-государство Византии на берегу черноморских проливов стал Константинополем, столицей Восточной Римской империи, и отсюда император Юстиниан в VI в. управлял всем грекоговорящим миром. Однако внешний блеск всего лишь оттенял признаки внутреннего распада. В условиях сложившегося общественного строя империи была задушена свобода города-государства. Она медленно гибла в административных «бюрократических дебрях». Духовная культура, которую породил город-государство и которая была неизмеримо важнее для эллинизма, чем любые другие политические институты, была частью исторгнута, частью использована в корыстных интересах, а затем и полностью дискредитирована новой благой вестью с востока.

Несмотря на то что восток был вынужден отодвинуть свою политическую границу до Евфрата, пересечь которую ему так и не удалось, он сохранил свою независимую культуру под боком у империи. В холмистой стране Иудея, там, где проходила дорога из Антиохии в Александрию, македонцы основали два поселения, ставшие очагами эллинизма на востоке. Под покровительством Рима они возросли и окрепли. Здесь обитала небольшая семитическая община, которая отвергала все попытки греков и римлян ассимилировать ее, и в итоге она дала начало новой мировой религии. Случилось это в то время, когда римляне во время карательного похода разрушили до основания ее святой город Иерусалим (70 г.). Христианство обладало невероятной силой, это учение, подобно электрическому разряду, стремительно перебрасывалось с одного конца империи на другой. При том самом императоре, который основал Константинополь, христианство было провозглашено официальной религией. Высокоорганизованное общество его адептов вышло победителем в ряде острых конфликтов с администрацией империи.

Христианская Церковь поставила достижения эллинизма себе на службу. Греческие интеллектуалы перестали идти в лекторы и профессора, предпочитая делать карьеру в администрации епископа. Никейский Символ веры, принятый на Вселенском соборе в 325 г. в присутствии самого императора Константина, был последним выдающимся достижением древнегреческой философии. Так же, как кафедральный собор Св. Софии, которым Юстиниан украсил Константинополь, был последним оригинальным творением древнегреческого искусства (завершен в 538 г.). Тот же самый Юстиниан закрыл университет в Афинах, дававший всем желающим образование в течение девяти столетий, с тех пор как Платон основал свою школу в Академии. Шесть профессоров, несогласных с его закрытием, в наказание за свою духовную свободу отправились в изгнание. Однако, познакомившись с зороастризмом при персидском дворе, они нашли его столь же неприемлемым, как и христианство ромеев. Их унизительное возвращение и публичное отречение от своих взглядов разбило «золотую цепь» эллинистической мысли навсегда.

Эллинизм израсходовал свои силы и угасал, когда роковая лавина обрушилась на него. В VII в. в семитическом мире произошел еще один религиозный взрыв, на этот раз в центре Аравии, куда эллинизм едва ли мог проникнуть. Под воздействием ислама спустя тысячу лет Восток снова вырвался за свои границы. Сирия, Египет, Северная Африка, вплоть до Атлантики, были отторгнуты от империи. Политический разрыв означал также их культурную потерю для греческой цивилизации. Между эллинизмом и Кораном союз был невозможен. Христианство взяло эллинизм в плен, но ислам вообще не давал ему пощады, и бесценная библиотека в Александрии, согласно преданию, была обречена указом халифа стать топливом для печей общественных бань.

В то время как эллинизм оказался в условиях изоляции на востоке, смертельный удар ему прямо в сердце был нанесен с севера. После вторжений тевтонов земли запустели, но их начали заселять иммигранты. Как только последний гот и лангобард ушли на запад от Изонцо, славяне хлынули неуправляемым потоком с равнин Европы северо-восточнее через Моравский проход, переходя Дунай где-то неподалеку от современной Вены и следуя далее вдоль восточных склонов Альп, вышли к Адриатическому морю. Оно стало препятствием для их дальнейшего продвижения, и направление славянской миграции отклонилось к востоку. Славяне просочились через Боснийское нагорье, вклиниваясь в местное латиноговорящее население, и вышли в обширный бассейн реки Велика-Морава. В начале VII в. они пребывали какое-то время здесь, накапливая силы, а затем начали стремительно продвигаться во всех направлениях. На востоке через бассейн реки Марица они вышли к Черному морю, а на юге по реке Вардар (в низовьях Аксьос) – к Эгейскому[79].

Греческое население накрыли волны славянского потопа. Некоторые укрепленные города держались до конца, Адрианополь на Марице продолжал прикрывать Константинополь; Салоники в устье Вардара (Аксьоса) выдерживали осаду в течение двух столетий. Уцелели расположенные южнее Афины, Коринф и Патры. Но под их стенами бушевал людской водоворот – то были чужеземные завоеватели. Славяне овладели всей равнинной территорией и, переправившись через Коринфский залив, расселились по всему Пелопоннесу. О том, насколько глубоко они пустили здесь свои корни, свидетельствуют сохранившиеся по сей день славянские названия мест; а это по крайней мере одна треть всех наименований – деревень, рек и гор в Европейской Греции. Они встречаются и в отдаленных районах, и в самых посещаемых местностях. В качестве примера достаточно привести следующие названия: Цимова и Паница на полуострове Тенарон, Цунана и Крисафа в Лаконии; Димицана, Каритена и Андрицена в центральной части Пелопоннеса и Востица на его северном побережье; Добрена и Капрена в Беотии; Воница в заливе Арта (Амвракикос); Кардица на Фессалийской равнине.

С приходом славян тьма, словно занавес, опустилась на греческую историю. Перед нашим взором проносятся через Анатолию арабские войска, славянские орды переправляются через узкий Босфор. Но флот империи дежурит в ее водах, и тройное кольцо обороны вокруг Константинополя не дает противнику приблизиться к городу. Затем два столетия спустя потоп спадает, тьма рассеивается, и греки снова появляются в истории. Но спектакль, разыгрываемый перед нами, совершенно нам незнаком, и большинство старых вех сметено временем.

К середине IX в. имперским властям снова удалось привести к покорности Пелопоннес, где теперь проживали уже три народа. Большинство земель занимали ромеи-христиане, лояльные властям, но в холмистой местности между рекой Эвротас и горами Тайгет и морем поселились два непокорных славянских племени, которые все еще пребывали в состоянии варварства и поклонялись своим славянским языческим богам; а на полуострове Тенарон укрывались общины, которые продолжали называть себя языческим именем «эллины» и не знали других богов, кроме Зевса, Афины, Аполлона и других греческих языческих. Эллины и славяне не должны интересовать нас, это были исчезающие меньшинства. Империи быстрее удалось уничтожить их индивидуальность, чем заставить платить налоги. Будущее было за ромеями.

Их язык не был языком Рима; он развился из койне древних греков, на котором были написаны Септуагинта[80] и Новый Завет. Широкое хождение этих книг после победы христианства и наступления Средневековья, когда они были единственной духовной поддержкой народа, способствовало тому, что язык, на котором они были созданы, распространился на удивление широко. За исключением Цаконии – скалистого побережья между мысом Малея и Нафплийским заливом (в заливе Арголикос) – все другие диалекты греческого языка вымерли. Все диалекты современного языка вышли из разнообразных видов койне. Границы их распространения не соответствовали границам, отделявшим дорийцев от ионийцев. Хотя язык ромеев имеет свои корни в койне, он так же не похож на него, как современный итальянский на язык св. Августина и Цицерона. Древнегреческий язык имел только тоновое ударение, которое позволяло измерять качественное соотношение слогов и даже формировать основу метрической системы. В языке ромеев тоновое ударение преобразовалось в силовое, как и в английском, которое разрушило качественное соотношение между ударными и неударными слогами; последние совсем исчезли в окончаниях слов, а гласные звуки стали менее акцентированными. В IX в. это новое произношение дало начало новой поэтической технике, основанной на ударении и рифме, которая впервые проявила себя в народных песнях и балладах (самые ранние произведения в этой технике получили название «городские» стихи, потому что они появились в Константинополе, который остался «городом» для ромеев-греков с тех пор, как Средние века сделали его прибежищем их цивилизации), а потом были эксперименты с самыми разнообразными формами, как и в английской поэзии.

Скромные начинания новой литературы стали в один ряд с начатками нового искусства. Каждый, кто посещал Афины, обязательно осматривал три крошечные церкви, построенные в эпоху первого возрождения (старый храм Афинской митрополии, Капникарея и церковь Св. Феодоры), и, сравнивая их с редкими донорманнскими храмами Англии, видел в них жизненную силу греческой архитектуры. Строительным материалом церквей послужили обработанные мраморные блоки разграбленных языческих памятников. При возведении стен эти блоки чередовались с рядами кирпичной кладки. Вокруг центрального большого купола ставили более мелкие главы. Крестово-купольная система храма являлась полной противоположностью стилю «вертикаль – горизонталь» древнегреческих построек, ныне лежащих в руинах, на Акрополе.

Первые памятники архитектуры ромеев коренным образом отличаются от памятников эллинов. Изменения в языке и эстетических взглядах не столь важны в сравнении со сменой религии. Эллин был язычником, ромей – христианином. Эти новые определяющие характеристики подкреплялись также традицией. Победившей Церкви требовалась внутренняя организация, которая и сложилась за короткое время. Образцы для этого уже были, их дала имперская бюрократия. Каждый ромей должен был сохранять верность Церкви, начиная от епископов и митрополитов и вплоть до Константинопольского патриарха. В IX в. произошло административное отделение западноевропейской церкви от восточноримской, что неизбежно привело к расхождению в догматике, а затем вылилось в схизму между православным христианством на востоке и католицизмом латинского мира на западе.

Православная церковь имела значительное культурное влияние на своих адептов в империи. Официальным языком Священного Писания, Символа веры и богослужебных книг продолжал оставаться койне древних греков. Благодаря этому вышедшему из употребления языку ромеи могли читать непревзойденную древнегреческую литературу. Большой корпус эллинистической литературы погиб в Средневековье, когда человек ежедневно боролся за выживание, но около трети величайших произведений величайших авторов удалось сохранить. Ныне это наследие, тщательно собранное, включено в антологии и энциклопедии. Монастыри были надежным убежищем, где оригиналы этих произведений, или их списки, хранили, изучали и переписывали.

Православная церковь связывала прошлое с настоящим, но еще важнее была ее роль в деле сохранения империи. В этом вопросе также были утеряны основополагающие ориентиры. Прекрасная система римского права оказалась слишком умозрительной и сложной для мира, находившегося в стадии распада. Век спустя, уже при императоре Юстиниане, после окончательной кодификации права к его помощи обращались все реже; и кодекс был заменен упрощенным судопроизводством, которое было так же пронизано положениями Моисеева законодательства, как текст Нового Завета полон гебраизмами. К тому же очень часто применяли варварское Lex Talionis (Закон возмездия, при котором возмездие по силе равно преступлению). Административное управление, введенное императором Августом и детально разработанное императором Диоклетианом, было забыто. Военные округа были единственной территориальной единицей, пережившей Темные века. Но продолжала существовать традиция порядка. В армии прекрасно сохранились римская дисциплина и материальная часть, и военные округа стали основой возрождавшегося государственного управления. Широкое применение в ГХ в. латинского (римского) оружия и технических приспособлений, пусть и при наличии греческого бюрократического аппарата, свидетельствовало о преемственности с прошлым и о превосходстве Восточной Римской империи над Западной Европой.

В границах империи ромейской нации существовало достаточное пространство для ее будущего развития. На Балканском полуострове славяне были изгнаны или ассимилированы к югу от линии, протягивавшейся от Авлоны (Влёры) до Салоник. К востоку от Салоник империя все еще контролировала не только порты на побережье, но и военную дорогу, связывавшую их друг с другом и с Константинополем. Но за Босфором было нагорье Анатолии, консолидирующий центр Ромейской империи и ромейской нации.

Образовалась фактически новая греческая нация; соседями ее были народы, с которыми древние греки никогда прежде не сталкивались. На востоке это были армяне[81], которые, как и греки, подверглись арабскому нашествию. Сами арабы, вернувшиеся на земли, которые они занимали прежде, уже не проявляли прежней активности. Они обогатили свою культуру мудростью Аристотеля и Гиппократа. Оба этих народа обрели иную религию, в отличие от православных греков[82]. На противоположном от них фланге многие народы были обращены в христианство миссионерами из Константинополя; они последовали за православным патриархом после раскола с Римом. Самым значительным соседом империи здесь было Болгарское царство, занимавшее всю внутреннюю область Балканского полуострова от Дуная и Черного моря до Адрианополя и Салоник. Его основали кочевники из задунайских степей, не принадлежавшие к славянским народам. Но они полностью растворились среди славянского населения, передав им только свое имя; благодаря тому, что им удалось создать свое государство, они избежали судьбы своих братьев на юге. В этом болгарском государстве было большое валашское население, являвшееся потомком латиноговорящих жителей бывших римских провинций, которых оттеснили из привычных им мест обитания мигрирующие славяне. В это же время основная масса румын под воздействием тех же иноземных вторжений ушла за Дунай и осела в горах Трансильвании; теперь они начали селиться уже и на равнинах Валахии и Молдавии. Подобно болгарам, румыны избрали православную веру, и так же поступили славяне-сербы, которые пришли вместо «румын» в бассейн Моравы и в горы Боснии вплоть до адриатического побережья на западе. Кроме того, язычники-венгры, вторгнувшись на равнины, отсекли православный мир от латинского германского государства Запада[83]. Это выглядело так, как будто две части Европы избрали одно и то же направление развития. Они формировали систему тесно связанных национальностей, которые не были в полной мере ни взаимозависимы, ни самодостаточны, но связаны воедино в своем индивидуальном развитии общей культурой и религией. В православном мире новой греческой нации предстояло сыграть ведущую роль.

Культурное и политическое наследие древних греков давало ромеям-грекам в эту эпоху возрождения неоценимое преимущество над своими дикими соседями. Их превосходство выразилось в экспансии Восточной Римской империи. Во второй половине X в. император Никифор Фока уничтожил гнездо арабских пиратов на Крите, приплывших туда из Испании и державших в страхе все Эгейское море. На восточных границах империи возросло значение Антиохии, и передовые опорные пункты ромеев появились за Евфратом. В первой половине XI в. император Василий Болгаробойца уничтожил Болгарское царство после ожесточенной войны, шедшей на протяжении жизни целого поколения, и поставил все внутренние области полуострова под власть Константинополя. Его наследники обратили внимание на армянские княжества, которые одно за другим переходили под протекторат империи. Возрождение касалось не только политики. Обращение в христианство русских около 1000 г. (в 988 г.) открыло обширные области для православной церкви. Стоит только посмотреть на резьбу из кости греческих мастеров или начать изучение греческой истории по первоисточникам, как неожиданно открываешь для себя великолепную литературу и искусство периода возрождения. Этого достаточно, чтобы понять то восхищение, что охватывало варваров русских и армян, всех чужеземцев, кто посещал Константинополь. Однако это возрождение, едва начавшись, было неожиданно пресечено, что задержало развитие новой Греции на семь столетий.

Новая Греция, подвергшись нападению завоевателей с Востока, в отличие от Древней Греции, не устояла. Кочевники турки-сельджуки из степей Центральной Азии вторглись в мусульманский мир в то самое время, когда арабское господство пошатнулось. Сначала они приходили в качестве рабов, потом наемников, пока наконец в XI в. сельджуки не наложили твердую руку на главенство в исламе. Поборники халифа турецкие султаны выступили против неверных, вторгшихся на земли ислама. Они бросили вызов империи ромеев в Армении, и в 1071 г. турки-сельджуки в битве при Манцикерте (Маназкерте) потрясли основы империи, у которой могло быть большое будущее.

Манцикерт открыл путь в Анатолию (Малую Азию). Местные условия были неподходящими для проживания там арабов; но в степях, в центральной части нагорья с умеренным климатом турки-сельджуки обнаружили хотя и меньших масштабов, но привычный им ландшафт. Племя за племенем переправлялись они через Оке (Амударью), отправляясь в долгое странствие в поисках новых земель, которые впоследствии были завоеваны ими для ислама на западе. И цивилизация, развивавшаяся в Малой Азии в течение пятнадцати веков[84], благодаря интенсивному и непрерывному процессу эллинизации была полностью уничтожена. Между городами прекратились всяческие связи, и торговля пришла в упадок. Прежде обрабатываемые сельскохозяйственные земли в окрестностях городов оставались невспаханными, пока не были окончательно заброшены. Их можно было использовать только как пастбища, без которых кочевники не могли обойтись. Единственные уцелевшие архитектурные памятники Анатолии – это впечатляющие укрепленные караван-сараи, построенные сельджукскими султанами после их укрепления во власти. Они являются яркими свидетельствами невиданного варварства, буквально стершего культуру ромеев. Сельджуки навязали свой язык и религию местным анатолийским крестьянам, подобно тому как это сделали греки до них. Со временем они перешли к оседлой жизни, но зло, которое причинили кочевники, было уже непоправимо. Сельджуки и анатолийцы смешались, образовав единый народ. Каждая гора, река, озеро, мост и деревня получили турецкое название; и новая нация образовалась в сердце ромейского мира окончательно, она питалась жизненной силой империи, но была ее величайшим врагом.

События, последовавшие за Манцикертом, наложили особую печать на империю. Лишившись Анатолии, поддержки ее правящего класса и местной армии, империя перестала быть самодостаточной; и защитники с запада, к помощи которых она прибегла, были, во всяком случае, настолько же опасны для нее, как и враги с востока. Жестокий режим сельджуков в местах паломничества в Сирии (и Палестине) вызвал глубокое возмущение в латинской Европе. На западе вновь сгустились грозовые тучи. Предвестниками бури были авантюристы из Нормандии, которые вначале служили ромеям в качестве наемников в Южной Италии. Затем они изгнали своих работодателей, лишив их последнего плацдарма на полуострове. Это случилось приблизительно в то же время, когда произошла битва при Манцикерте. Совершая набеги через пролив Отранто, норманны вышли к стенам Салоник. Их корабли, базируясь на Сицилии, рыскали по всему Эгейскому морю. На протяжении XI в. норманны совершали разведывательные экспедиции и были проводниками латинских христиан в 1-м Крестовом походе 1096–1099 гг. Сбор крестоносцев происходил в Константинополе, и власти империи вздохнули с облегчением, когда их поток схлынул и устремился дальше на восток. Но волны Крестовых походов накатывали одна за другой, и империя пала во время четвертого по счету. В 1204 г. к Константинополю подошла венецианская флотилия с войсками крестоносцев на борту, и городская крепость была взята. Крестоносцами было разграблено больше сокровищ древней эллинской культуры, чем погибло когда-либо от рук арабов или славян.

С падением столицы империя погрузилась в хаос. Венеция и Генуя, итальянские торговые города, разбогатевшие на трофеях Крестовых походов, захватили контроль над Средиземным морем, который прежде, с тех пор как император Никифор усмирил Крит, осуществляла империя. Венецианцы и генуэзцы овладели всеми стратегически важными пунктами на побережье Эгейского моря и основали «экстерриториальную» коммуну в европейской части Константинополя у залива Золотой Рог. Тем самым они смогли монополизировать торговлю на Черном море. Латиняне утратили господство над Константинополем, так как их опереточные правители Латинской империи в течение века были изгнаны пришедшими им на смену ромейскими династиями. Они продолжали держаться за еще свободные от турок небольшие области Анатолии. Но в самых южных ромейских провинциях Европы латинское доминирование было не столь эфемерным. Замки латинян, более заметные, чем памятники Эллады, все еще во множестве венчают высокие холмы Греции, и их французские названия вносят особое своеобразие в географические наименования страны. Здесь, на юге империи, было подлинное столпотворение. Бургундские феодалы, каталанские кондотьеры и флорентийские банкиры сменяли друг друга во власти в герцогстве Афинском. В это же время французские властители княжества Ахайи то враждовали со своими родственниками-вассалами на западе Пелопоннеса, то отражали вторжения ромейских деспотов на юге и востоке. В дополнение к всеобщей анархии неромейское население во внутренних областях Балканского полуострова восприняло падение Константинополя как сигнал сбросить иго империи. В тылу столицы болгары восстановили свое царство. Романоговорящие влахи Пинда спустились с гор на равнины Фессалии. Аборигены албанцы, повернутые спиной к Адриатике, загнали славян в угол; они доказали свою жизнеспособность, посылая на юг многочисленные воинские отряды, которые поступали на службу враждовавших друг с другом князьков. Благодаря своей отваге албанцы завоевали обширные области в континентальной части Греции, где албанские названия местностей и по сей день по распространенности уступают только славянским. Юго-Восточная Европа вновь оказалась на грани социального распада, и конвульсии продолжались до тех пор, пока они не были подавлены жесткой рукой турок-османов.

Сельджукский султанат с центром в Антиохии, находившийся под постоянными ударами крестоносцев, прошел путем всех империй. Один из его осколков проявил совсем не характерную для Востока способность к органическому росту. Эти процессы происходили на крайней северо-западной оконечности Анатолийского нагорья, вблизи азиатского побережья Мраморного моря. Это государство было основано одним из тех турецких правителей, которые пришли вместе со своим племенем из-за Окса (Амударьи). Его сын Осман консолидировал государство, раздвинул его границы до городов на побережье; его подданные стали называться по его имени – турки-османы. В 1354 г. берега узкого пролива Галлиполи перешли в руки османов, став мостом для завоеваний в Европе. Первыми были сокрушены Сербия и Болгария. Войска, спешившие им на помощь из Венгрии и Франции, понесли катастрофическое поражение[85], которое только укрепило престиж Османской империи. В самом конце XIV в. османский султан перенес свою столицу в Адрианополь[86], и Османская империя стала самой могущественной державой на Балканском полуострове.

В Константинополе, после того как Латинская империя прекратила свое существование, династия Палеологов правила неким подобием империи почти двести лет. В 1453 г. столица пала в результате осады войсками султана Мехмеда П. Завоеватель до своей кончины успел уничтожить все ромейские и латинские княжества от Пелопоннеса до Трапезунда, которые существовали в виде анклавов и нарушали целостность Османской империи. При его преемниках волна османских завоевательных походов прокатилась за полвека по всей Юго-Восточной Европе, пока не была остановлена на суше в пригородах Вены (1526). На море, в условиях, когда мощь Венеции угасала, османы захватили у рыцарей-иоаннитов Родос (1522). Ромейский народ, расколовшийся на множество частей при распаде империи, воссоединился вновь в XVI в. под игом турок.

Даже в Темные века Греция не находилась в столь отчаянном положении, как теперь. Жизнь продолжала теплиться в греческих городах, но из столицы Константинополя Мехмед II изгнал всех христиан и заселил город турками из Анатолии. Греческие купцы, естественно, получили бы неоспоримые преимущества от изгнания итальянцев из Леванта, если бы одновременно османские власти не дали прибежище евреям, изгнанным из Испании. Сефарды обосновались в Константинополе, Салониках и других центрах торговли Османской империи. Их предприимчивость и численное превосходство делали их в торговле более опасными соперниками греков, чем венецианцы или генуэзцы.

Изгнанному из городов греческому населению приходилось надеяться, чтобы выжить, только на свое крестьянство. Но никогда его не угнетали так, как при власти османов. Фискальные требования султана составляли только часть налогового бремени. Не дававший крестьянам вздохнуть поземельный налог, который собирали безответственные откупщики натурой, то есть в неденежной форме, остался в наследие от Восточной Римской империи. И хотя вдобавок к нему взималась особая подушная подать, которую султан обязал платить всех христиан, высокая эффективность и надежность работы налоговых органов, возможно, компенсировала тяжесть дополнительных поборов. Содержание армии Османской империи также легло тяжелым бременем на греческий народ. Костяк армии османов составляла кавалерия феодалов. Так же, как и в Средние века в Западной Европе, все владевшие феодом, или «тимаром», который им выделил сюзерен, обязаны были служить. Бей или ага, владевший богатейшими деревнями на равнинах Мессинии и Фессалии, называл их своим именем, чтобы напомнить крестьянам в будущем, что их христианские предки когда-то работали на земле в качестве крепостных у мусульманина-тимариота. Но султан, в отличие от западноевропейских властителей, современников его правления, был недоволен иррегулярными войсками; и для подготовки солдат, фанатично преданных исламу, заставлял крепостных греков поставлять к его двору пятую часть всех родившихся младенцев мужского пола каждый четвертый год[87]. Подразделения янычаров были основаны при третьем поколении османской династии и стали важным фактором ее военных успехов. Никогда ни одна нация не использовала жизненную силу другой в столь прямой и грубой форме. И до тех пор, пока сохранялся институт подобной «подати мальчиками», греческая нация не могла стать на путь выздоровления и обретения самой себя после стольких перенесенных ею ударов.

Пробуждение нации

Спустя два века после завоевания османами Константинополя греческая нация оказалась на грани полного исчезновения. Ее жизненная сила неуклонно поглощалась победителями. Это было следствием того, что регулярно уплачивалась дань детьми и периодически произвольно менялись границы домохозяйств. Богатые часто становились вероотступниками, потому что верность национальной религии вела к потере состояния. Бедняки, стремясь поддержать свое материальное положение, также были вынуждены принимать ислам – официальную религию. Оттоманские (османские) власти не запретили деятельность православной церкви только исходя из соображений политических. Церковная иерархия из священников, епископов и патриарха помогала поставить крестьянина под контроль нового хозяина мусульманина, с этого времени священнослужители работали только на это.

Вся глубина апостасии проявилась в вопросе Крита, который был отвоеван турками у Венеции как раз после окончания уже упоминавшихся двух столетий. Это было последнее приобретение Турецкой империи (захвачен в 1669 г.). На острове не было поселенцев ни сельских, ни городских с турецкой кровью. По сей день критяне говорят на родном греческом языке. При этом целые роды и деревни перешли в мусульманство. К нему к 1897 г., когда Крит получил автономию, принадлежало 20 % населения.

Возрождение греческой нации уже не зависело от нее самой. Она уже не была способна на какое-либо усилие, но покорно подчинялась туркам, словно парализованная добыча опасного хищника. Судьба греков зависела от того, как будет развиваться османское государство; по прошествии двух веков это государство вступило в эпоху перемен и закономерного ослабления.

Османское общество всегда отличалось (и наиболее явно в тот момент) большей стабильностью и жизнестойкостью, чем любой из его восточных предшественников. Его создатели были отмечены некой одаренностью, и они в пору своего становления, находясь под сильным европейским влиянием, внутренне частично европеизировались. Во всяком случае, у них появилась способность к органическому росту, которая до сих пор была характерна только для европейской жизни. Эта приобретенная сила поддерживала общество с тех пор, как угас первоначальный импульс их вновь образованных общественных институтов. Это было время, когда чисто восточные монархии окончательно распались и когда сама Турция колебалась в выборе – реконструкция или распад. Этот критический период настал для нее во второй половине XVII в. и случайно открыл новые возможности в жизни ее подданных греков.

Значительное снижение налогового бремени (первичное, хотя и негативное условие национального возрождения) коснулось греческого крестьянства с падением османского милитаризма во всех областях. Турецкая феодальная аристократия, пришедшая на смену земельной аристократии империи ромеев в Анатолии и получившая лучшие земли в завоеванной Европе, начала терять свою силу. Мы видели, как ей не удалось утвердиться на Крите, количество землевладельцев оставалось на прежнем уровне. Греческий крестьянин начал медленно возвращать себе землю, принадлежавшую прежде его мусульманскому господину. К тому же положительным моментом был распад корпуса янычаров империи.

Янычары представляли собой вначале военную, почти монашескую организацию; они были обязаны сохранять безбрачие и рекрутировались исключительно из христианских мальчиков. Но в 1566 г. они добились для себя права на законный брак и разрешения принимать в янычары своих сыновей, рожденных в браке. В следующем столетии для них завершился переход от постоянной армии к городской милиции, формировавшейся по наследственному принципу. Теперь это уже была вооруженная и привилегированная буржуазия, быстро растущая численно и соответственно ревниво относившаяся к кандидатам на выгодные места не из их рядов. В конце концов им удалось добиться отмены рекрутского набора из христиан. В последний раз отбор детей для этих целей проводился в 1676 г. Турецкий Константинополь (Стамбул) освободил крестьян от самого тяжелого налога.

В то же самое время тенденция бюрократической централизации, имевшая место в Западной Европе, начала распространяться и на Османскую империю. Ее сторонниками были братья албанского происхождения Кёпрюлю[88], бывшие один за другим великими визирями. Они заложили основы централизованной администрации, и, поскольку на турка-чиновника в проведении государственной политики нельзя было положиться, им пришлось подыскивать подходящих для этого людей среди покоренного ими народа. Континентальные греки были сломлены, они могли думать только о том, как в этой жизни уцелеть; но тяжелые испытания коснулись в меньшей степени жителей островной Греции. Так, Хиос, процветавший под управлением генуэзской торговой компании больше двух столетий (1346–1566), перейдя под власть османов на довольно мягких условиях, даже век спустя мог представить Кёпрюлю образованных и умных чиновников. Хиосцы дали двух кандидатов на должности драгоман Порты (государственный секретарь) и драгоман флота (гражданский чиновник, назначаемый в помощь капудан-паше). Эти чиновники, в свою очередь, поставили на государственные должности в своей администрации преданных им и энергичных друзей. В обязанности драгомана флота входило проведение государственной фискальной политики на греческих островах в Эгейском море. Но все же власть, которую получила новая греческая бюрократия, не была высшей властью. В начале XVIII столетия Молдавия и Валахия – два придунайских княжества, во второй половине XIX в. объединившиеся в единое королевство Румыния – получили в правители греков, наделенных суверенной властью. Придунайские княжества стали наградой за успешную карьеру драгомана, все высокие посты в которых заняли ближайшие родственники правителя. Все они действовали в своих национальных интересах; их высшей духовной властью был греческий патриарх с резиденцией в Константинополе в Фанаре (квартал вокруг маяка), которую ему выделил Мехмед II Фатих (Завоеватель).

Союз этих выскочек-аристократов, фанариотов, с православной церковью был в порядке вещей. Церковь сама широко распространила свою власть при османах. Османское правительство, можно сказать, не считало своих подданных христиан полноправными членами общества. Оно отдало гражданское управление ими в руки их духовных пастырей; влияние церкви было настолько сильным, что, будь ромейские императоры во власти, они бы этого не потерпели. Власти позволили константинопольскому патриарху быть официальным посредником между ними и греческим народом, и под духовной властью греческого патриарха оказались другие завоеванные народы православной веры – болгары, румыны и сербы. Ранее они не входили ни в духовную, ни в политическую организацию Восточной Римской империи. Но при владычестве османов эти народы получали своих священников и епископов от греческой церкви в Константинополе. В 1691 г. Фазыль Мустафа Кёпрюлю признал и подтвердил права всех христианских подданных султана всеобщим законом.

«Новый указ» Фазыля Мустафы был продиктован поражениями, которые терпела от христиан за границами страны османская армия, так как давление извне тяжело сказывалось на процессах дезинтеграции в самой стране. За пирровой победой Ахмеда-паши Кёпрюлю в ходе осады Кандии на Крите (продолжалась с 1648 по 1669 г.) в 1669 г. последовало страшное поражение Кара-Мустафы-паши Кёпрюлю в 1683 г. под стенами Вены, и эти две осады знаменовали начало заката османов. Их отступление было медленным, но инициатива переходила к христианским соседям Турции, которые начали теснить ее со всех сторон. Венецианцы никогда не теряли контроль над Ионическими островами – Корфу, Кефалиния, Керкира, Закинф, – расположенными вдоль западного побережья Греции. В 1685 г. они высадились в материковой Греции и за двадцать лет овладели Пелопоннесом (1699–1718). Венеция была гораздо ближе к распаду, чем Турция, и весь этот последний выплеск энергии ушел на эфемерное завоевание. И все же она поддерживала связь греческого народа с Западной Европой на протяжении двух столетий отчаяния; и интерлюдия ее господства на Пелопоннесе была достойным завершением ее дел. Как бы ни было коротко венецианское правление, оно удачно прервало османскую традицию и оставило после себя систему самоуправляющихся коммун пелопоннесских греков, которую вернувшиеся турки уже не имели сил уничтожить. Турки не получили ничего от быстрого падения Венеции, так как Австрия быстро заняла ее место и возобновила со свежими силами натиск с северо-запада. На северо-востоке также появился новый враг – Россия, которую в начале XVHI столетия преобразовал Петр I Великий с невиданной энергией, о которой и не мечтал турецкий Кёпрюлю и которая увидела свою судьбу в противостоянии Османской империи. Новая православная держава считала себя наследницей империи ромеев, от которой она в 988 г. получила христианство и культуру. Россия была полна решимости поддержать в беде народ ромеев, бросив вызов его мусульманским угнетателям, и вознаградить себя, обретя выход к Черному морю. С самого начала столетия Россия постоянно воевала с Турцией в сотрудничестве с Австрией или без ее помощи. Однако решительным поворотом стала война 1768–1774 гг.

Русский флот появился в Средиземном море, поднял восстание на Пелопоннесе и уничтожил в сражении турецкую эскадру. Русские армии были еще более успешны в полевых сражениях, и по условиям Кючук-Кайнарджийского договора к России отходило не только почти все северное побережье Черного моря, но и обеспечивались права православных подданных султана под угрозой международных санкций. В 1783 г. был подписан дополнительный торговый договор, дававший право османским грекам торговать под российским флагом. Турция сохраняла территориальный суверенитет в Эгейском море, но Россия давала грекам более надежные гарантии безопасности, чем призрачные указы Мустафы Кёпрюлю. Непоколебимый авторитет Порты был уничтожен, и взоры греков с того времени обратились в надежде на Петербург.

К концу XVHI в. положение греков значительно изменилось к лучшему, и французские и английские путешественники, которые начали посещать Османскую империю, говорили о том, что ее международное положение находится в критическом равновесии. В результате Наполеоновских войн Венецианская республика была уничтожена, а Ионические острова стали местом соперничества между Англией и Францией за господство на Средиземном море. Англия укрепилась на Кефалинии и Закинфе, Франция – на Корфу[89]. Все интересы Турции были сосредоточены на материке, где Янинский Али-паша продолжал придерживаться нейтралитета.

Карьера Али-паши складывалась во времена упадка Османской империи, когда задача создания сильного правительства стала слишком сложной для центральной власти. К управлению страной пришли высшие чиновники, которые действовали более эффективно каждый в своей области. Али правил землями адриатического побережья практически самовластно; ему удалось заставить султана разрешить его сыновьям править несколько лет в пашалыках Фессалии и Морей (Пелопоннеса). Большая часть греков оказалась, до некоторой степени, под его контролем, и его политика по отношению к ним отражала переход от старого образа правления к новому. Он более эффективно, чем султан, боролся против местных свобод, и хотя греки избавились от феодального землевладельца-турка, они утратили традиционные привилегии, которые оставались у них со времен первых османов. Арматолов, местную христианскую милицию, которая поддерживала порядок в горной местности к северу от Пелопоннеса, где редко встречались турецкие ленники, Али частично распустил, частично включил в собственную регулярную армию. Он безжалостно расправлялся с непокорными коммунами, такими как Аграфа на Аспропотарно, которая никогда не входила в налоговые ведомости ромейского или османского казначейства, или с сулиотами, разбойничьим горным племенем, скрывавшимся в горах к западу от столицы Али. С другой стороны, администрация этих замиренных и объединенных владений стала чисто греческой, как фанариотский режим за Дунаем. Али был мусульманином и албанцем, но большинство его подданных были православными и греками, и он знал, как воспользоваться их способностями. Его дела вели греческие секретари и на греческом языке; да и сама Янина, его столица, была греческим городом. Европейцы, посещавшие Янину (для каждого восточное путешествие начиналось с визита вежливости к Али), поражались деловитости и уму ее граждан. Доктора были опытными специалистами, потому что они обучались в Италии и Франции. Купечество процветало, потому что постоянными агентами купеческих домов были члены их семей, осевшие в Одессе, Триесте или даже Гамбурге. Возникла новая греческая буржуазия, имевшая тесный контакт с буржуазией Западной Европы и в той же мере отзывчивая на новые идеи в политике и философии, которые породила Французская революция.

Самое поразительное изменение заключалось в возрождении интеллектуальной жизни. Со времени разграбления Константинополя в 1204 г. греческая культура нашла пристанище в монастырях – неприступных твердынях, где монахи жили той же самой жизнью, что и вышеупомянутые сулиоты или Аграфа. Мегаспелайон – огромная пещера, выбитая в крутой стене горного ущелья на Пелопоннесе; Метеора – полдюжины изолированных каменных столбов-башен в Фессалии, на которые можно было забраться только при помощи ворота и веревки или веревочной лестницы; Святая гора, объединение больших и малых монастырей на горе Афон. Все эти обители сохранили отсвет древней традиции только благодаря изоляции от внешнего мира. Только так можно было сохранить живым духовное наследие. Их дух оставался средневековым, церковным, и таким же бесплодным, как защищавшие их скалы. Обращение новых интеллектуалов, учеников Европы, к монастырям было напрасным. Самая большая груда развалин на Афоне[90] – это остатки школы для мальчиков, которая в XVIII в. была призвана удовлетворить образовательные потребности всех православных в Османской империи. Она потерпела крушение на рифах монашеского обскурантизма. Но ее основатель, житель Корфу, ученый Евгений Вулгарис реализовал на практике свои воспитательные идеи в Янине и Константинополе и содействовал большому достижению своего современника по имени Адамандиос Корее, который поселился в Париже. Здесь он создал литературную адаптацию ромейского языка. Но возрождение затронуло не только греков зарубежья. Школа на Афоне не состоялась, но другие школы открылись в гуще народа до того, как закончился XVHI в., даже в небольших городах и отдаленных деревнях. Средняя школа в Димицане, сердце Пелопоннеса, начала свое существование в это время, и национальное возрождение нашло свое выражение в новом имени. Его пророки отреклись от названия «ромейский», который ассоциируется с невежеством и угнетением, и научили учеников думать о себе как об «эллинах» и отстаивать с полным правом интеллектуальную и политическую свободу древних греков.

Этот духовный «эллинизм», однако, был всего лишь проявлением возрождавшегося духа жизни и в конечном счете зависел от реального экономического развития, с которым он шел рука об руку. Греки, столкнувшиеся с культурой в Европе, пришли туда ради торговли, и их интеллектуальная активность в не меньшей мере, чем торговая, проникала глубоко в сознание их соотечественников дома. Горная деревня Амбелакия в Фессалии обрела постоянный рынок сбыта крашеной мануфактуры в Германии, и торговый договор 1783 г. между Турцией и Россией побуждал общины, которые не могли существовать за счет земли, обратить свой взор на море. Галаджиди, деревня на северном берегу Коринфского залива, единственным достоинством которой была ее естественная гавань, а также Гидра (Идра), Спеце и Псара, три каменистых островка в Эгейском море, приступили к закладке торгового флота. Но случилась британская блокада и бойкот Наполеона, и в Средиземном море не осталось ни одного нейтрального флага, а только Османской империи. Это дало греческим мореходам, которые плавали под ним, использовать представившуюся возможность в полной мере. Дома из камня с побеленными стенами, поднимающиеся ярус за ярусом на голом известняковом склоне, до сих пор являются свидетелями процветания, которое неожиданно и случайно пришло к жителям Гидры и соседних островов и продолжалось до тех пор, пока они не сыграли решающую роль в своей национальной истории.

Их суда были небольшими, но их построили здесь; ими управляли искусные мореходы, поддерживая прибыльную торговлю между средиземноморскими портами. Их экономическая деятельность основывалась на кооперации; моряки и капитан или владелец судна, часто это было одно и то же лицо, участвовали вместе как в расходах, так и в получении прибыли после каждого рейса. Но политическая организация островов была олигархической: исполнительный комитет избирался и состоял из судовладельцев. Вражда зрела между семействами, классами и между местной общиной и пришельцами. Но это серьезно не влияло на активность и дела общины в целом. Эти острова кануна греческой революции были в точности похожи на Эгину, Коринф и Афины, которые отразили персидское нашествие на Древнюю Грецию. Эмбрионы новой национальной жизни возникали по всей Греции: в торговых колониях, разбросанных по всему миру от Одессы до Александрии и от Смирны до Триеста; среди фанариотских господарей в Придунайских княжествах и их церковных коллег в Константинополе; на островах Эгейского моря и на Ионических островах; у горных сулиотов и в Аграфе. Но амбиции, которые пробудило национальное возрождение, превосходили саму реальность. Вожди движения не только воодушевлялись идеей освобождения греческой нации от турецкого ига. Они сознавали способность своей нации ассимилировать другие народности. Например, сулиоты были иммигрантами-албанцами; они научились греческому языку от греческих же крестьян, над которыми они тиранствовали. Жители Гидры (Идры) и Спеце также были албанцами, которые продолжали говорить на своем примитивном языке в течение двух поколений, начиная с того времени, как они здесь поселились; но тем не менее установили тесные связи с соседями-греками Пелопоннеса, поскольку и те и другие принадлежали к православной церкви. Многочисленные албанские колонии, возникавшие здесь и там по всей материковой Греции, становились по духу греческими. И почему это утверждение не может быть справедливым и в отношении болгарского населения Балкан, которое с самого начала принадлежало к своей православной церкви, а недавно в результате недальновидной политики османов оказалось среди паствы греческого патриарха? Или почему под влиянием греческой администрации за Дунаем румынские подданные не могли проникнуться глубокими эллинскими чувствами? В действительности пророки эллинизма желали не столько вырвать греческий народ из-под владычества Османской империи, сколько сделать его господствующим элементом в самой империи, согнав мусульман-турок с их привилегированных постов и ассимилировав все православное население. Эти мечты привели к созданию тайного общества «Фишки этерия» («Союз друзей»), которое обосновалось в 1814 г. в Одессе при молчаливом согласии российской полиции и развернуло пропагандистскую деятельность (ячейки общества возникли в самой Греции) в ожидании удобной возможности нанести решающий удар.

Инициатива пришла от самого османского правительства. В самый тяжелый момент своей истории империя обнаружила в султане Махмуде II правителя необычайной силы, который видел, что единственная надежда преодолеть возникшую опасность лежит в политике компромиссов. Национальное движение эллинизма только накапливало свои силы, а тем временем на первое место вышли личные амбиции Янинского паши Али, и Махмуд II решил, что настал момент нанести предупредительный удар и свергнуть Али-пашу.

Зимой 1819/20 г. Али-паша был объявлен вне закона, и весной началось вторжение на его земли. Среди мусульманских бойцов были христиане Арматоли, и вся континентальная Греция была поставлена под ружье. К концу лета все крепости Али-паши пали, его войска попали в безвыходное положение, и он сам был заперт в Янине. К осени ситуация зашла в тупик, и все расчеты Махмуда II были опрокинуты. В ноябре 1820 г. солдат-ветеран Хуршид был назначен в пашалык Пелопоннеса для наблюдения за греками и Али-пашой. В марте 1821 г. после пяти месяцев организационной работы в пашалыке Хуршид посчитал, что все нужное сделано. Но он ошибся. Не прошло и месяца с его отъезда, как весь Пелопоннес был в огне.

«Филики этерия» решила действовать, и Пелопоннесцы с энтузиазмом ответили на поданный сигнал. На севере полуострова патрский митрополит Германос собрал повстанцев в монастыре Мегаспелайон и развернул напрестольную пелену в качестве национального знамени. На юге полуостров Майна, бывший последним прибежищем древнего эллинизма, теперь стал первым, кто приветствовал новое и отбросил напускную покорность, с которой он на протяжении тысячи лет встречал ромейских архонтов и османских капудан-пашей. Ведомые Петросом Мавромихалисом, вождем главного клана, жители Майны спустились с гор. Это было в апреле, а к середине мая была свободна вся равнина, и вооруженные отряды соединились у Триполиса (Триполицы), которая была резиденцией османских властей в центральной части провинции. Турецкий гарнизон перешел в наступление, но понес тяжелое поражение у Валтеци благодаря тактическому мастерству Феодора Колокотрониса[91], который получил опыт партизанской войны в свою бытность разбойником и жандармом. Подобная карьера давала новые возможности в эпоху загнивания системы правления османов. После победы Колокотрониса греки полностью взяли в блокаду Триполис. В начале октября Триполис пал в обстановке страшных грабежей и резни, и вместе с ним закончилось османское владычество на Пелопоннесе. 22 января 1822 г. Коринф, ключ к перешейку, перешел в руки греков, и только четыре крепости оставались в греческой осаде – Навплия (Нафплион), Патры, Корони и Модон (Метони). Ни один турок не выжил на Пелопоннесе вне их стен, и бойня в Триполисе была только самым ужасным примером того, что могло случиться с любой мусульманской колонией. На Пелопоннесе, во всяком случае, революция была крайне успешна. На море были также достигнуты успехи. Купеческий флот греческих островов серьезно пострадал в результате падения Наполеона I и решении Венского конгресса, которые, восстановив нормальные условия торговли, разрушили его ненормальную монополию. Революция предоставила новые возможности для организации доходного предприятия, и в апреле 1821 г. Гидра, Спеце и Псара поторопились выслать в море каперский флот. Как только флот пересек Эгейское море, Самос самостоятельно избавился от турок. В начале июня слабая османская эскадра вышла из Дарданелл, но была отогнана островитянами острова Лесбос, защищенными Митиленой (Митилини). Воспоминания о действиях российского флота в 1770 г. натолкнули псариотов на мысль применить брандеры, и один из двух линейных турецких кораблей пал жертвой этой атаки. Менее чем через неделю потрепанная турецкая эскадра вернулась в Дарданеллы, и островитяне остались хозяевами на море.

Всеобщая христианская революция, казалось, началась удачно, но, преодолев первоначальную панику, мусульмане прибегли к репрессиям также всеобщего масштаба. В крупных турецких городах были вырезаны христианские меньшинства, санкцию на это дало турецкое правительство, казнив 22 апреля 1821 г. своего главного христианского чиновника 84-летнего Григория V, греческого патриарха Константинопольского. Султан Махмуд II быстро взял себя в руки. Он понял, что его империя не вынесет межнациональной войны, и решил предотвратить перерастание произошедшего мятежа в подобное столкновение. Его план состоял в том, чтобы локализовать его, погасить далеко разлетевшиеся искры со всей своей энергией, а затем сконцентрировать силы на тушении основного очага пожара.

Подобную политику оправдали дальнейшие события. 6 марта «Фишки Гетерия» в Одессе открыла свой фронт военных действий в характерной для нее претенциозной манере, отправив через российско-турецкую границу партизанскую экспедицию под командованием князя Александра Ипсиланти (1792–1828), фанариота, офицера российской службы. Ипсиланти замышлял поднять румын в Дунайских княжествах на всеобщее восстание и от лица России объявить войну Турции. Но румыны не имели ни малейшего желания помогать угнетавшей их греческой бюрократии, а царь Александр I поддерживал status quo. Отряд Ипсиланти был вытеснен за пределы страны спустя немногим более ста дней после начала экспедиции; он сам, перейдя границу, был интернирован в Австрии. Его поражение убедило османские власти в том, что существует два обнадеживающих фактора: революция не распространится на все православное население, но будет только внутренним делом греков, и по крайней мере в настоящий момент ее можно подавить, не опасаясь иностранного вмешательства.

На другом направлении, однако, восстание распространялось к северу от Пелопоннеса на материковую Грецию. В апреле восстал Галаксидион, в июне – Миссолонги (Месолонгион), который был процветающим городом рыбаков. Он был неприступной крепостью и располагался в лагуне близ устья реки Ахелоос и узкого пролива, соединяющего залив Патраикос и Коринфский залив. К концу месяца Северо-Западная Греция была свободна вплоть до границ пашалыка Хуршида и залива Арта (Амвракикос).

Далее к востоку, в горной местности между Коринфским заливом и рекой Сперхиос, располагались земли Арматоли, подчинявшиеся Али-паше, с готовностью присоединившиеся к революционному движению по инициативе своих командиров Диакоса и Одисевса. Но движение исчерпало себя. Турецкий гарнизон Афин упорно сопротивлялся всю зиму 1821/22 г., а мусульмане Негропонта[92] (Эвбея) удержали господство над островом. В Аграфе они также оказали упорное сопротивление, и после одного особенно жестокого карательного рейда аграфиоты Арматоли были вынуждены снова поступить на службу к султану на достойных условиях. С тем же успехом были замирены и влахи в ущельях реки Ахелоос и ее притоков. Драмали, заместитель Хуршида-паши, под чьей охраной находились коммуникации между армией, осаждавшей Янину, и ее базой в Константинополе, легко подавил все ростки мятежа в Фессалии из своей штаб-квартиры в Ларисе. Еще далее к востоку самоуправляющиеся греческие деревни на скалистых полуостровах Халкидики восстали в мае совместно с имевшими запасы продовольствия и хорошо укрепленными монастырями Святой горы. Но салоникский паша призвал из внутренних областей южнославянских мусульман-землевладельцев, разграбил деревни и дал амнистию монашеской конфедерации на условиях размещения турецкого гарнизона на Афоне, конфисковав все ее оружие. Добиться послушания монахов удалось под угрозой отлучения их от причастия, которого константинопольский патриарх лишил всех повстанцев по приказанию султана.

Распространение революционного движения было успешно остановлено на Европейском континенте, а справиться с ним вне его было еще более легким делом. После вывода турецкой эскадры греческому флоту пришлось наблюдать за систематическими разрушительными атаками на Кидонис (по-турецки Айвалык), процветающий греческий город, расположенный на материке напротив города Митилини на острове Хиос, который был основан по настоянию султана всего лишь 40 лет до этого. Все, что островитяне могли сделать, – так это подобрать выживших на свои суда; и когда осенью они ушли в свои порты, османские корабли снова вышли из Дарданелл, проплыли вдоль берегов Пелопоннеса, зашли в Коринфский залив и разрушили Галаксидион. Когда следующей весной снова открылись военные действия на море, произошла еще большая катастрофа. В марте 1822 г. отряд войск с Самоса высадился на Хиос и осадил турецкий гарнизон, блокада была снята три недели спустя, когда подошел османский флот. Месяц спустя появился греческий флот, и 18 июня капитан псариот Константин Канарис уничтожил флагманский корабль турок в результате отчаянной атаки брандера. После этого турецкий флот, как обычно, отошел к Дарданеллам. Единственным последствием стало, в качестве мести со стороны турок, полное разорение беззащитного Хиоса. Так долго процветавший остров был безжалостно опустошен; люди были частью взяты в рабство, частью вырезаны[93]; и победоносный флот был вынужден пассивно на все это смотреть, так же как и год назад при разрушении Кидониса. Следующим летом та же самая судьба постигла Трикерион, морскую коммуну в заливе Волос (Пагаситикос), которая добилась свободы, когда остальная Фессалия безуспешно пыталась этого добиться. Итак, в 1823 г. революционные действия на море и на суше подошли к тому же положению, с чего начинались в апреле 1821 г.

Эта изоляция была истинным триумфом султана Махмуда П. Была получена гарантия дальнейшего существования Османской империи с сохранением доминирующего влияния ислама. Но еще предстояло понять, сможет ли изолированная территория восстановить status quo, в котором пребывали все ее оставшиеся владения.

На протяжении всего 1821 г. армия Хуршида-паши оставалась у стен Янины. Но в феврале 1822 г. Янина пала, Али-паша был умерщвлен, его казна захвачена, а войска распущены. Османские войска могли теперь контратаковать Пелопоннес. Уже в апреле Хуршид-паша разбил свой лагерь у Ларисы, и его заместитель Махмед Драмали-паша получил приказ предпринять новую экспедицию на юг. Он переправился через реку Сперхиос в начале июля с армией в 200 тыс. солдат[94]. Афины капитулировали перед Одиссевсом за десять дней до этого, но это открыло дорогу для войска Махмеда Драмали-паши, и Северо-Восточная Греция сдалась ему без сопротивления. Цитадель Коринфа капитулировала так же быстро, как и вся окрестность, и он стал хозяином перешейка еще до окончания месяца. Тем временем Навплия (Нафплион) договаривалась с осаждавшими об условиях сдачи. Она капитулировала бы еще раньше, если бы не выдвинутые греками жесткие условия. Махмед Драмали-паша поспешил на юг на помощь крепости, снял осаду, занял город Аргос и рассеял греческие отряды, которые скрылись среди холмов. Но цитадель Аргоса продолжала сопротивление, и противники скоро поменялись местами. Под командованием опытного Колокотрониса греки, укрепившиеся на холмах, окружавших равнину Аргоса, перекрыли к крепости все подходы. Запасы у Махмеда Драмали-паши закончились. Попытка его авангарда прорваться в северном направлении была жестко пресечена. Ему с большим трудом удалось только через два дня вывести основные силы в деморализованном состоянии, весь обоз был потерян. Турецкая армия просто растаяла, Махмед Драмали-паша был рад умереть в Коринфе, а Хуршид-паша был казнен по приказу султана[95]. Наступление на Пелопоннес потерпело неудачу, и ничто не могло предотвратить падение Навплии. Османский флот дрейфовал в сентябре целую неделю вдали от берега, но очередной брандер Канариса вывел из строя второй флагманский корабль на рейде острова Тенедос, прежде чем флот благополучно вернулся в Дарданеллы. Гарнизон Навплии капитулировал в декабре на условиях личной безопасности и свободы осажденных. Капитан британского фрегата, прибывшего на место события, принял меры к соблюдению соглашения, чтобы избежать обычной резни. Но самая крупная крепость Пелопоннеса теперь была в руках греков.

На северо-западе год сложился не так удачно. Когда турки осадили Али-пашу в Янине, они вернули изгнанников сулиотов в их родные горы. Но всесильный султан был столь же грозен к сулиотам, как и всесильный Али-паша. Теперь, когда Али-паша был убит, сулиоты оказались в опасном положении, и они обратились за помощью к грекам. Но 16 июля тяжелое поражение греков у села Петас близ города Арта остановило их наступление. В сентябре сулиоты оставили свои неприступные крепости за определенную денежную сумму и охранную грамоту. Турецкий командующий на западе Омар Врионе-паша (предавший Али-пашу военачальник) мог теперь наступать в южном направлении. 6 ноября он осадил Миссолонги, но оказался, как и Махмед Драмали-паша, в незавидном положении. Он не смог наладить пути снабжения своих войск и в январе 1823 г., понеся тяжелые потери, снова отступил в Арту.

В 1823 г. военные действия зашли, казалось, в тупик. Освобожденный Пелопоннес потерпел неудачу в деле распространения революции на остальную часть Османской империи. Властям империи равным образом не удалось в результате военного вторжения отвоевать Пелопоннес. Военные действия этого года, казалось, только усугубили патовое положение. Османский командующий на западе собрал дополнительные силы – мусульманских и католических воинов из кланов Северной Албании – и еще раз попытался взять Миссолонги. Но он дошел только до Анатоликона – деревни-аванпоста города в верхей части лагуны. Кампания запомнилась только тем, что во время ночной атаки на турецкий лагерь пал героической смертью сулиот Марко Боцарис. На море два флота беспорядочно перемещались, не выходя на решительное сражение, поскольку турки были робки и неопытны, а на греческих кораблях царили разногласия и не соблюдалась субординация, что делало невозможным принятие согласованных действий. К концу года стало ясно, что исход борьбы решит только вмешательство третьей силы на той или иной стороне. И тут сами греки стали виновниками собственного поражения.

Этого не должно было случиться. Новый дом эллинизма, только что с таким трудом возведенный, безнадежно разделился сам в себе. Ведь жизненность национального движения заключалась исключительно в местных общинах. Именно они находили готовых сражаться людей, вооружали их и снаряжали всем необходимым. Их стихийное сотрудничество помогло изгнать турок из Пелопоннеса. Но для того, чтобы сделать сотрудничество постоянным, была необходима центральная организация, и в процессе создания подобной сверхструктуры возникли трудности. Уже в июне 1821 г. был учрежден Пелопоннесский сенат, контроль над которым сразу же захватили примасы, представители имущего класса, которые отвечали за сбор общинных налогов при власти ромеев и османов. Им было позволено определять политику властей общин. В это же самое время два фанариотских князя Александр Маврокордато и Димитриос, наиболее достойный уважения брат Александра Ипсиланти, решили разделить свою судьбу с революцией. Оба восприняли последние политические учения в Европе и в освобожденных районах, населенных крестьянами и моряками, и решили опробовать в действии принципы конституционализма. В декабре 1821 г. Национальное собрание провело встречу в Эпидавре, приняло тщательно разработанный органический закон и выбрало Маврокордато первым президентом Эллинской республики.

Смертельная борьба в 1822 г. отсрочила внутренний кризис, но Пелопоннесский сенат все так же упорно продолжал не подчиняться правительству, защищая свои интересы. В одном ряду стояли такие события, как волнения на флоте, отказавшемся выполнять приказы, в 1823 г. и фракционная борьба, которая вспыхнула сразу же, как только исчезла непосредственная опасность извне.

Под конец 1823 г. европейские филэллины начали приезжать в Грецию. В те мрачные времена реакции, наступившей вслед за Ватерлоо, Эллада, сама освободившая себя от гнета, представлялась светлым пятном на карте континента. Но идеалисты, которые пришли предложить ей свои услуги, столкнулись с жалким спектаклем. Людям были безразличны их вожди, а между вождями не было согласия. Благородные фанариоты были оттеснены на задний план. Маврокордато сохранял свое влияние только на северо-западе Греции. Всю власть на Пелопоннесе захватили примасы, и Колокотронис подумывал об установлении народной диктатуры за их счет. На северо-востоке авантюрист Одиссевс фактически уже установил свою диктатуру, его подозревали в тайных связях с турками. Все эти фракционные расколы переросли в гражданскую войну, как только полученный в Великобритании заём, обещавший хорошие деньги, обеспечил политический контроль над Эллинской республикой. Первая гражданская война велась между Колокотронисом и примасами Гидры и Пелопоннеса. Но ситуация сложилась не в пользу Колокотрониса, когда к коалиции примкнул влах Колеттис, в прошлом врач у Мухтара-паши, сына Али-паши. Сейчас он был представителем всех северных отрядов внутренней стражи (арматолы), находившихся на государственной службе. Противостояние продолжалось с ноября 1823 г. до июня 1824 г. В ноябре этого же года последовала новая вспышка боевых действий, когда между победителями возник спор о трофеях и примасы, в свою очередь, потерпели поражение от островитян и арматолов. Кондуриоттис с Гидры, полное ничтожество, стал президентом Греции. Умный Колеттис был его кукловодом, но трения не прекращались, пока не был получен и промотан последний транш займа. И уже было не за что бороться.

Тем временем дела у султана Махмуда II налаживались. Решив выйти из тупиковой ситуации, он использовал единственно возможное средство – обратиться к паше Египта Мухаммеду-Али, что он и сделал в 1823 г. Это был грозный сатрап, более влиятельный, чем сам Али-паша Янинский. Мухаммед-Али имел постоянную армию и военный флот, организованные по европейскому образцу. У него был сын Ибрахим, властолюбивый, хорошо разбиравшийся в военном деле. Султан Махмуд II нанял солдат отца, а сына пригласил в качестве генерала, чтобы отвоевать Пелопоннес. Он обещал даровать Ибрахиму-паше пашалык, как только он его завоюет. Благодаря подобной дипломатии потенциальный бунтовщик превратился в желательного союзника, и подготовка к египетской экспедиции напряженно шла всю зиму 1823/24 г.

План кампании осуществлялся последовательно. Во время короткой передышки греческие островитяне совершали набеги на прибрежные поселения и торговцев Анатолии и Сирии. Первой задачей было лишить их аванпостов в Эгейском море, и передовая флотилия египетского флота в июне 1824 г. уничтожила общину Касос, в то время как османская флотилия вышла из Дарданелл месяцем позже и разграбила подобным же образом остров Псара. Две флотилии затем соединились у берегов Родоса; и хотя потрепанный греческий флот все еще пытался отважно противостоять им, он не мог помешать Ибрахиму-паше бросить якорь в бухте Суда и высадить свою армию на остров Крит с целью перезимовать там. В феврале 1825 г. он перебросил эти войска с той же безнаказанностью к крепости Модон (Метони), которая все еще удерживалась гарнизоном османов. Брандеры, направленные с Гидры, чтобы уничтожить флот противника, пришли слишком поздно, а на суше греческие войска были бессильны против обученных солдат. Напрасно правительство, освободив Колокотрониса, назначило его командующим флотом. Вся юго-западная половина Пелопоннеса оказалась в руках Ибрахима-паши, и в июне 1825 г. он вышел к Лерне на восточном побережье, в нескольких милях к югу от Аргоса.

В то же время османская армия на западе продвигалась к югу под командованием недавно назначенного Рашида-паши из Янины. 27 апреля он начал последнюю осаду Миссолонги, год спустя после того, как Байрон умер здесь от лихорадки. Греки отважно обороняли эти непрочные земляные бастионы, и они были более искусны в ведении боевых действий в лагуне. Бои прекращались, когда в бухту заходили или уходили греческие и турецкие суда. Действительно, они играли решающую роль, потому что в отсутствие снабжения и в преддверии осени Рашид-паша оказался бы в том же затруднительном положении, что и его предшественники.

В январе 1826 г. крепость Миссолонги из-за невозможности греков контролировать море оказалась в полной изоляции. Все остальное было сделано прибывшим сюда Ибрахимом-пашой. В феврале его батареи тяжелых орудий начали обстреливать город; его канонерки господствовали в лагуне. В марте был принужден капитулировать Анатоликон. В апреле в Миссолонги закончилось продовольствие, и, не желая капитуляции, весь гарнизон – мужчины, женщины и дети – в ночь на 22 апреля совершил вылазку. Четыре тысячи защитников погибло в бою, три тысячи попали в плен и две тысячи прорвались. Это был славный конец Миссолонги, но враг овладел всей Северо-Западной Грецией.

Ситуация постоянно ухудшалась. Ибрахим-паша вернулся на Пелопоннес и упорно наступал, опустошая все на своем пути. Рашид-паша, усмирив северо-западные области, продвигался на северо-восток. Национальному делу был нанесен удар окончательной изменой и быстрым убийством Одиссевса. В июне были осаждены Афины, и греческое правительство напрасно надеялось на военный опыт филэллинов. Фавьер удерживал Акрополь, но генералиссимус сэр Ричард Чёрч потерпел тяжелое поражение весной 1827 г. при попытке выручить его, подойдя с аттического побережья. Адмирал Кокрейн намеревался сделать смотр флоту в Поросе, но он уплыл домой, поскольку морякам не заплатили деньги вперед. Карескакис, греческий капитан отрядов стражи, был убит в стычке, пытаясь, довольно успешно, перерезать пути снабжени Рашида-паши на суше. 5 июня 1827 г. греческий гарнизон Акрополя сложил по договоренности оружие.

Все выглядело так, как если бы греческое стремление к независимости было окончательно подавлено, а султану Махмуду II удалось навести порядок в своей империи. В сентябре 1826 г. он наконец покончил с источником всяческих бед, взорвав казармы с янычарами в Константинополе. Турция, казалось, преодолела шторм, когда появилась опасность совсем с другой стороны.

Царь Александр I умер в ноябре 1825 г. Ему наследовал его брат Николай I, столь же сильного характера и такой же деятельный, как султан Махмуд П. Николай I подошел к греческому вопросу, настроенный совсем не против войны с Турцией; Великобритания и Франция сразу же проявили взаимный интерес в решении вопроса поддержания «политического равновесия» в Европе и недопущения провокационных действий, могущих его нарушить. 6 июля 1827 г., месяц спустя после капитуляции Афин, три державы заключили договор, целью которого было умиротворение Греции. Обе враждующих стороны должны были согласиться на перемирие под угрозой военного принуждения. Флотилия союзников подошла к бухте Наварин, чтобы заставить находившиеся там османский и египетский флоты соблюдать договор. Появление в заливе эскадры союзных кораблей привело к ожесточенному морскому сражению 20 октября, в котором мусульманский флот был разбит. Жребий был брошен; и в апреле 1828 г. российское и османское правительства вынуждены были официально объявить о начале войны. Русская армия перешла Дунай и, преодолев Балканы, вышла к Адрианополю. Османская империя попала в безвыходное положение; в опасности оказался Константинополь. Благодаря проведенной Махмудом II реорганизации армии империя выдержала нанесенный ей удар, но у нее уже не было сил для покорения Греции. Греки уже не рассматривали Османскую империю в качестве военного фактора. В августе 1828 г. они были избавлены и от присутствия Ибрагима. На Пелопоннес высадились 14 тыс. французских войск, чтобы наблюдать за выводом египетских подразделений. В марте 1829 г. три державы установили границы Греции. Граница шла на восток и запад от залива Волос до залива Арта (Амвракикос), и к новому государству отошли территории, которые греки обрели благодаря полученной в 1821 г. независимости от султана, не больше и не меньше. Это соглашение было единственно возможным при сложившихся обстоятельствах, но, естественно, оно было переходным, потому что оно не учитывало естественную границу распространения нации и оставляло значительную часть греков, а также важные центры их жизни при старом режиме рабства.

Даже на освобожденной территории были свои проблемы. Весной 1827 г., когда греки предались своим зарубежным покровителям, они предложили выбрать президентом республики Иоанна Каподистрию, который был близок к покойному царю Александру I. Каподистрия был графом, происходил с острова Корфу, обучался в Венеции и был российским министром иностранных дел. Трудно было найти иного государственного деятеля, который бы так не подходил для задачи возрождения страны, служить которой он был призван. Идеалом Каподистрии было «полицейское государство» конца века, но в Греции не существовало «официальных кругов», и он не имел никакого представления о крестьянах и моряках, которым он хотел помочь, призвав на помощь бюрократию. Он создал иерархически централизованную администрацию, по сравнению с которой даже неудавшаяся конституция Маврокордато выглядела более здраво. Каподистрия растоптал свободу поднимавшейся прессы, на которую возлагались надежды в просвещении народа, и создал ненужные министерские посты для своих бесталанных братьев. Действительно, он регламентировал жизнь Греции из своего дворца в Эгине словно самодержец, призванный на свое место самим Богом, начиная от его приезда в январе 1828 г. и вплоть до лета 1831 г., когда спровоцировал гидриотов на открытый мятеж и послал русскую эскадру на его подавление. В итоге Порос был разграблен президентской регулярной армией и флот страны был полностью уничтожен. После этого он попробовал править как военный диктатор и поссорился с Мавроми-халисом из Майны. Майниоты лучше чем гидриоты понимали, как следует относиться к «полицейскому государству», и 9 октября 1831 г. Каподистрия был убит в Навплии на церковном пороге двумя представителями клана Мавромихалисов.

Страну охватила анархия. Пелопоннесцы и арматолы, сторонники Колокотрониса и Колеттиса, назначаемые и тут же сменяемые народные собрания, правительственные комиссии, избираемые прямым насилием, – все это менялось словно в калейдоскопе. В итоге французские войска, размещенные на Пелопоннесе для защиты греков, подверглись беспричинному и имевшему катастрофические последствия нападению. Три державы решили, что бесполезно освобождать Грецию от власти Османской империи, пока они не найдут ей достойную замену. Они решили учредить в стране монархию и в феврале 1832 г. предложили корону принцу Оттону, младшему сыну короля Баварии. Переговоры тянулись много месяцев, Греция не могла позволить себе затягивать их. Наконец, в июле 1832 г. султан признал независимость королевства Эллада, приняв во внимание уплаченные ему отступные. В феврале 1833 г., год спустя после того, как были предприняты первоначальные попытки, назначенный король Оттон прибыл в Навплию с баварскими придворными и значительным займом союзников.

Укрепление государства

Половина истории Греции рассказана. Мы видели пробуждение нации и ее участие с вновь обретенными силами в большой войне за независимость. И мы следили за ее борьбой вплоть до ее завершения – основания королевства Эллада.

Невозможно, закрывая эту главу греческой истории, не испытывать чувства разочарования. Дух Греции рождал новую жизнь в муках, но родилось всего лишь независимое государство, объединившее в своих границах едва ли треть нации и обратившееся в деле создания собственной власти к помощи правителей-иностранцев, никак не связанных с народом, своими будущими подданными, ни узами родства, ни традициями. И все-таки удалось кое-чего достигнуть. У турецкой «пустыни» был отвоеван «оазис», в котором отныне эллинизм мог беспрепятственно добиваться своих целей собственными силами и понемногу расширять его границы, пока он не вобрал в себя все эллинское наследие. Мимолетное очарование рассвета миновало, но он принес с собой постоянный свет дня, когда можно было продолжать выполнять, спокойно и неутомимо, начатую работу и завершить ее. Новое королевство, если бы оно действительно выполнило свою миссию, могло бы стать политическим ядром и одновременно духовным примером для нации, наследницы «культуры Эллады». Такими, во времена расцвета Древней Греции, Перикл мечтал увидеть Афины.

Когда мы обращаемся к истории греческого государства, наше разочарование становится все большим, потому что в первые пятьдесят лет его существования мало было событий, достойных внимания. В 1882 г. государство короля Оттона I продолжало разыгрывать почти тот же самый меланхоличный спектакль 1833 г., когда будущий король высадился в заливе Навплия[96], только вот Отгон I уже сошел со сцены. Его баварское окружение принадлежало к тому реакционному поколению, которое появилось после сокрушения Наполеона в Европе. Оно попыталось, несмотря на фиаско Каподистрии, укрепить в Греции власть бюрократии ancienne regime (старого режима). Усилия баварцев были полностью деструктивны. Местные свободы, появившиеся уже при османском владычестве и лежавшие в самом основании национального возрождения, были успешно подавлены. Гидриоты острова Гидра (Идра) и специоты острова Спеце, сулиоты и майниоты с полуострова Майна лишились своей характерной индивидуальности, но ни одно из преимуществ упорядоченно организованного правительства не было реализовано. Язва бюрократизма не давала искоренить себя, и, несмотря на займы, которое правительство щедро получало от держав-покровительниц, государственные финансы были в плачевном состоянии. В 1837 г. уже совершеннолетний король Оттон I встал во главе правительства, но вскоре революция 1843 г. лишила его этого поста. Впоследствии он правил как конституционный монарх, но так и не смог примириться с этим. После второй революции, 1862 г., он отправился в изгнание, став козлом отпущения за все беды королевства. Баварцы уступили место датчанам (датский принц Георг Вильгельм), но беды продолжались. В 1882 г. исполнилось 19 лет, как король Георг I Глюксбург был на троне[97], но был не более удачлив, чем его предшественник. Правда, границы королевства несколько расширились. Великобритания передала новому монарху Ионические острова в качестве подарка к инаугурации, а на Берлинской конференции Греции была передана Фессалия. Однако большая часть греческого народа все еще ждала освобождения от турецкого ига и смотрела на свое национальное государство, постоянно терзаемое двумя страшными бедствиями – повальным воровством и политическим банкротством, – со все большим разочарованием. Казалось, миссия королевства Эллады провалилась.

Что стало причиной этой неудачи? Это объяснялось тем, что самый характер миссии парализовал волю государства предпринять шаги, жизненно необходимые для ее выполнения. К сожалению, подобный феномен был слишком характерен для Ближнего Востока; любой человек, который путешествовал по Балканскому полуострову в 1882 г. или совсем недавно, в 1912 г., сразу же обращал на него внимание.

Пока нация окончательно не отстояла своего права на существование, ей сложно обустроиться и найти в своей жизни смысл. Мы, нации Западной Европы (до того, как несчастье постигло нас), научились принимать наше существование как само собой разумеющееся. «Политическая деятельность» для нас означает организованные усилия по улучшению экономического положения в нашем обществе. Но иностранец, открывший греческую газету, не найдет в ней ничего из того, к чему он привык в своей газете. Ни обсуждения финансовой политики, ни вопросов экономического развития, ни социальной реконструкции. Новостные колонки будут заняты только сообщениями из-за границы, и в кафе он услышит о самых последних изменениях в мировой политике, которые обсуждают с такой же горячностью и подробностями, с какими англичанин в железнодорожном купе говорит о Законе о пенсиях 1908 г., о страховой медицине и об определении стоимости земельных участков. Иностранец поразится той глубокой осведомленности о запутанных вопросах международного соперничества, которой может только позавидовать интересующийся ими британец. Но всегда разговор завершится вопросами-вызовами будущему, на которые нет ответа. «Когда притесняемое большинство нашего народа избавится от турецкого ига? Если с османским владычеством будет покончено, то как будут поделены провинции Османской империи? Добьемся ли мы тогда национального единства или наши балканские соседи покусятся на ее наследие, которое по праву принадлежит нам?»

Пристальное внимание к событиям в мире было вызвано не отсутствием жизненно важных проблем в собственной стране. Общество заботило состояние армии, но оно не было предметом демагогических разглагольствований. Армию не рассматривали просто как объект инвестиций, куда государство вкладывало деньги, чтобы потом однажды получить большую прибыль. Обеспечение ее боеспособности было жизненной необходимостью, и, чтобы поддерживать ее на должном уровне, нищей стране едва хватало средств. В действительности это был единственный общественный институт, с помощью которого государство могло сохранить себя. Как следствие, этого путешественника из Великобритании поражало жалкое состояние всех общественных предприятий. Сеть железных дорог была небольшой и редкой, добраться куда-либо можно было только окольным путем; подвижного состава недоставало. Поезда ходили редко и медленно. Не лучше обстояли дела в Греции и с дорогами для колесного транспорта. Те отдельные дороги, что были проложены, практически никогда не использовались, потому что они или не были достроены до конца, или на пути еще не были возведены мосты. Дороги медленно и постепенно разрушались, расходы на них себя никак не окупали. Пирей был единственным портом в стране, где пароходы могли проходить вдоль причальной стенки и разгружать содержимое трюмов непосредственно на берег. Во всех других местах судно должно было становиться на якорь на расстоянии нескольких кабельтовых от берега. Из-за отсутствия пирса и землечерпалок для углубления дна разгрузка с помощью лихтеров проходила медленно и стоила дорого. Например, в Каламате, пятом по грузообороту порту королевства[98], к которому сходились торговые пути из самых богатых районов Пелопоннеса, все суда останавливались на открытом рейде. К берегу мешали подойти мели, образовавшиеся из осадочного материала горных рек, впадающих в залив. При первом шторме суда сразу же оказывались в опасности быть выброшенными на скалы выдававшегося в залив соседнего полуострова.

Эти значительные недостатки, несомненно, объяснялись отчасти географическими особенностями страны. Хотя и стало ясно из того, что уже было сделано, было бы одновременно возможно и выгодно попытаться сделать гораздо больше, если бы энергия нации была направлена только на работу. Но трудно обращать внимание на детали, если вас постоянно занимает вопрос жизни и смерти, и вопросы национального единства и самоуправления оставались все еще нерешенными.

Перед этими важнейшими проблемами все другие отходили на задний план, поскольку они не были чисто теоретическими вопросами политики. Греки все еще оставались детьми в политике, построение Великой Греции означало для них немедленное удовлетворение всех их конкретных нужд.

До тех пор, пока сохранялось status quo, они были изолированы от остальной Европы – узкая полоса турецкой территории протягивалась от Эгейского до Адриатического моря. Зачем было решать сложные инженерные задачи на строительстве ветки европейской железной дороги из Афин прямо в направлении северной границы, если Турция отказывалась дать разрешение на строительство крошечного отрезка пути, который должен был пройти по ее территории между греческой конечной станцией и современным конечным пунктом европейской системы железных дорог в Салониках? Или, даже если допустить, что Османская империя отменит свое вето, у нее всегда будет возможность шантажировать Грецию в любой момент, угрожая перерезать коммуникации на этой жизненной артерии. Пока там была Турция, Греция оставалась практически островом, и все ее связи с континентальной Европой шли через ее порты. Но зачем надо было развивать портовое хозяйство, когда возвращение стране Салоник, заветнейшего объекта национальных мечтаний, в итоге приведет к смене центра экономической жизни, и тогда морская и сухопутная торговля будет идти по совсем другим направлениям, чем сегодня?

Таким образом, настоящее греческой нации омрачала мысль о будущем, и ее надежды не давали ей действовать. Возможно, нация, обладающая большей деловитостью и меньшим воображением, приучила бы себя к мысли, что все эти досадные частности повседневной жизни всего лишь ключ к прекрасному будущему. Такая нация посвятила бы себя систематическому возделыванию и улучшению своей небольшой территории, уже ставшей ее по праву. Подобное смогла сделать Болгария во время краткого, но замечательного периода, начавшегося в 1878 г. на Берлинском конгрессе и завершившегося в 1912 г. войной против турок. Но Болгария благодаря своему географическому положению была более свободной от турецкого влияния (от щупалец «турецкого осьминога»). Греции было дано полвека на то, чтобы начать развиваться самостоятельно. Но традиции прошлого, унаследованные Грецией, зачастую воспламеняли обычно трезвый подход греков, и не всегда к их пользе. Как бы то ни было, Греции, может из-за невезения, может из-за допущенных ею ошибок, не удалось за этот срок успешно избавиться от своих недостатков и развить свои положительные качества. И это притом, что у нее не было недостатка в сильных лидерах, способных заставить греков заниматься рутинными делами в настоящем. Ее история в следующем поколении была борьбой партий Настоящего и Будущего, и характерным примером этого была трагедия Трикуписа, величайшего государственного деятеля современной Греции, незадолго до прихода Венизелоса.

Трикупис пришел к власти в 1882 г. сразу же по обретении страной, согласно Берлинскому трактату, богатой сельскохозяйственной области Фессалия, что дало королевству новый импульс в развитии. В Греции до этого не было таких обширных по площади и плодородных пахотных земель. Заброшенными оставались лишь небольшие участки, что было следствием жестокой войны (1821–1828), ставшей ценой обретенной свободы. Местность обезлюдела, в каждом районе местные национальные меньшинства были вырезаны; острая нехватка рабочих рук привела к полному запустению террасного земледелия, некому было заняться отведением горных рек, текущих вниз по склонам. Затопленные поля грозили малярией, за полвека застоя предпринимались лишь редкие попытки справиться с этим злом; казалось, что делу уже ничем не поможешь.

Однако если от земли отдача была небольшая, то под землей были обнаружены большие сокровища. Рудоносный пояс протягивался вдоль всего восточного побережья греческого материка, выходя на поверхность на отдельных островах в Эгейском море. Отдельные руды, различные по составу, были редкими и ценными. Отсутствие транспортных средств частично компенсировалось тем, что отдельные жилы, пригодные для разработки, залегали недалеко от побережья, и руду могли доставлять в вагонетках сразу на судно. Так что если есть капитал для закладки шахты и строительства завода, доходы можно будет получать вне зависимости от экономического положения в стране. Трикупис видел, какое потенциальное богатство скрывалось в подземных пластах. Проблема была только в том, где найти первоначальный капитал, образующий кровеносную систему современной Европы. Было решено на эти цели направлять часть доходов от сельского хозяйства, но в Греции XIX в. оно находилось в состоянии близком к банкротству. Страна не могла выложить из собственного кармана необходимую сумму для начала нового дела. Это значило, что было необходимо привлечь иностранного инвестора, который мог вложить свои деньги в предприятие только под определенные гарантии.

Было несомненно, что добыча греческих руд обязательно окупится. Вот только было мало надежды на сам греческий народ. Жгучий вопрос национального единства мог в каждый момент перерасти в пожар войны и в случае возможной катастрофы повлечь за собой не только развал экономики, но и гибель всей страны и всего, что с ней связано. Западная Европа не была готова принять на себя обязательства по созданию греческих горнодобывающих предприятий до тех пор, пока она не была уверена, что известный государственный деятель, отвечающий за правительство Греции, сможет удержать страну от присущего ей безотчетного стремления к политической авантюре.

Большим достоинством Трикуписа была его способность внушать такое доверие. Греция обязана большинством своих шоссейных и железных дорог и шахт, которыми теперь она может гордиться, 12 годам его административной работы. Но строительство дорог не было завершено, сеть железных дорог недостаточна, шахты эксплуатировались не на полную мощность, потому что противостоявшие Трикупису силы почти взяли над ним верх. Возможно, вследствие того, что он твердо следовал интересам иностранного инвестора, он не дал испортить свою репутацию за рубежом; одновременно с этим, относясь примирительно к национальной идее, он смог укрепить свое положение в стране. Но его положение стало поистине невыносимым под воздействием внешнего фактора, который был вне его контроля. Это было безответственное и часто нетерпимое отношение, которое Турция независимо от того, кто находился во власти, проявляла к иностранным государствам и особенно к тем балканским странам, которые завоевали свою свободу, несмотря на ее противодействие, оставив значительную часть своих соплеменников под игом турецкого произвола.

Несколько раз по вине Порты, со стороны которой в адрес Греции слышались одни оскорбительные заявления, срывались попытки Трикуписа наладить добрые взаимоотношения между двумя правительствами, что было на руку шовинистической партии Деляниса, соперника Трикуписа. Пребывание Деляниса во власти всегда было кратким, но все равно он умудрялся развалить все то, что было сделано до него Трикуписом. Очередной острый конфликт с Турцией привел Деляниса к власти в 1893 г., его намерение провести всеобщую мобилизацию в стране встретило в народе достаточно сильную поддержку. Следствием этого была полная потеря доверия к Греции. Король спешно призвал в правительство Трикуписа, но было слишком поздно, и тот не смог поправить положение; в 1895 г. он отошел от политики и умер на следующий год в добровольном изгнании, разочаровавшись во всем.

С удалением Трикуписа от кормила власти греческий корабль немедленно налетел на рифы. К имевшей катастрофические последствия войне с Турцией подтолкнули в 1897 г. события на Крите. Греческая армия была сразу же разгромлена, и Турция на год вновь оккупировала Фессалию. Греция была наказана тем, что принуждена была уступить основные стратегические позиции вдоль северной границы, и была также учреждена международная комиссия по контролю за греческими финансами по причине полного банкротства страны, вызванного войной. Пятнадцать лет, что последовали за 1895 г., были самым мрачным периодом в истории современной Греции. Все же время не было потеряно совсем напрасно. Так, британская компания осушила земли в районе озера Копаис[99], и малярийные болота превратились в богатый сельскохозяйственный район, обеспечивший значительный экономический рост.

Период относительного застоя был прерван наконец совершенным в 1908 г. в Салониках переворотом младотурок, который вызвал немедленный отклик по всему Ближнему Востоку. Выступление младотурок было вызвано их намерением остановить распад Османской империи. Однако представившейся возможностью попытались воспользоваться наиболее активные представители общества во всех областях империи. Теперь, как и в 1897 г., на действия Греции напрямую повлияли выступления греческого населения на Крите. В результате восстания 1896–1897 гг. Крит был провозглашен автономным государством под сюзеренитетом Турции, что гарантировали четыре великие державы. Греческий принц Георг, сын короля эллинов, был поставлен во главе автономного правительства в качестве верховного комиссара, но его самодержавные замашки вызвали большое недовольство у свободолюбивых критян, которые, еще не успев освободиться от власти турок, снова потеряли свою независимость, но уже по другой причине. Раскол достиг апогея в 1906 г., когда вожди оппозиции ушли в горы и добились поддержки и таких успехов в партизанской войне, что вынудили Георга уйти в отставку. На посту верховного комиссара его сменил Заимис, гражданин греческого королевства, который придерживался конституционных методов правления. В 1908 г. критяне решили, что момент для претворения в жизнь национальной идеи наступил. Они провозгласили союз с Грецией и выбрали депутатов в афинский парламент. Но державы-гаранты, следуя принятым на себя обязательствам, организовали совместную военно-морскую экспедицию на Крит, заставили спустить греческий флаг в Ханье и предотвратили поездку депутатов в Пирей. Подобное педантичное следование принципу сохранения статус-кво страшно раздражало греческих националистов в Греции. Эти действия были подобны закваске, которая после девяти месяцев брожения излилась в 1909 г., когда «Военная лига», созданная по образцу турецкой партии «Единение и прогресс», совершила переворот. Она повела себя бесцеремонно с королевской семьей, и конституционное правительство возглавила офицерская хунта. Но в сложившейся ситуации политика четырех держав в отношении Крита была оправданной. Турция помнила, что она потеряла Крит в 1897 г., но продолжала быть его сюзереном, препятствуя, таким образом, усилению Греции за счет аннексии острова. Младотурки захватили власть не с целью изменения политики Порты, но для проведения более шовинистического курса, и они дали понять, что посчитают любое нарушение их права сюзеренитета на Крит casus belli (поводом к войне) с Грецией. Не имея армии и союзников, Греция была явно не готова к новой войне, и «Военная лига» поняла, что она исчерпала все свои возможности. Тупиковая ситуация продолжалась еще восемь месяцев; казалось, произошедший мятеж на флоте мог изменить ее, но страна продолжала пребывать в параличе, не имея перед собой никакой программы.

Тогда и появился неожиданно человек, востребованный временем, происходивший с Крита. Венизелос начинал свою карьеру адвокатом в городе Ханьяна на острове Крит. Он стал известен в политике во время борьбы за конституционализм, и проявил себя в успешной революции 1906 г., душой которой он был. Естественно, он стал одним из ведущих государственных деятелей во время премьерства Заимиса, а затем еще раз проявил себя, решительно выступив против «унионистской» агитации как преждевременной и все же сохранив свое влияние среди тех, кто стремился добиться национального единства. Кризис 1908–1909 гг. сблизил его с правительством греческого королевства; и король, оценив его способности, решился на патриотический шаг – призвать того, кто изгнал с Крита его сына, навести порядок в собственном доме. То, что оба деятеля работали в полном согласии вместе с самого начала, многое говорит о них. После приглашения короля Венизелос сменил критское гражданство на греческое и возглавил «Военную лигу». После непродолжительных переговоров он убедил ее участников самораспуститься в интересах национального собрания, которое смогло собраться в марте 1910 г.

Так Греция еще раз стала конституционной страной, и Венизелос – первым премьером новой эпохи. Во время пятилетнего пребывания в должности он проявил себя добрым гением страны. Когда он ушел со своего поста в апреле 1915 г., его труды по сплочению государства были близки к завершению, и потерей для страны стало то, что ему не удалось этого достичь. Результаты говорят сами за себя, и в завершение повествования мы лишь кратко остановимся на основных моментах его правления. Но прежде мы должны сказать несколько слов и о самом персонаже. В марте 1912 г. пришло время для первых всеобщих выборов с тех пор, как Венизелос пришел к власти. Два года его правления уже принесли ему такую популярность и славу, что все старые партийные группировки, пораженные коррупцией, ура-патриотизмом и лицемерием мрачного 15-летия, предприняли отчаянную попытку избавиться от Венизелоса. Была предпринята попытка полномасштабного подкупа избирателей, но успех Венизелоса на выборах был ошеломляющим. Жители острова Крит, например, выбрали депутатов в парламент в Афинах заранее, и моряки с военных кораблей во второй раз не дали им сесть на пароход, отправлявшийся в Пирей. Тогда Венизелос, который все еще возглавлял греческое правительство, пока не собрался новый парламент, заявил со свойственной ему искренностью, что нельзя разрешить критским депутатам присутствовать на заседании парламента, чем не преминули воспользоваться его оппоненты. Тем временем все критяне ждали новостей о результатах голосования в королевстве. Во всяком случае, от жителей Крита можно было ожидать прохладного отношения к человеку, который пришел в правительство с программой, откладывавшей на неопределенное время решение лелеемого критянами вопроса об «объединении». Наоборот, они приветствовали его победу с невиданным энтузиазмом. Их чувства выразил простыми словами обычный трактирщик: «Что ж, Венизелос – человек, который может сказать «нет». Он с собой шутить не позволит. Если вы попытаетесь обвести его вокруг пальца, он засадит вас в кутузку!» И действительно, он попал в самую точку. Венизелос в любом случае поступал правильно, потому что он человек умный, рассудительный, но проницательность – обычная положительная черта греческого характера. И если ему сопутствовала удача в делах, то это потому, что он имел редкую способность заставить грека принять «нет» за ответ, качество действительно очень редкое в народе, которое объясняет драматический контраст между его успехом и поражением Трикуписа. Греции особенно повезло, что она нашла нужного человека в критический момент своей истории.

Зимой 1911/12 г. и пришедшим ей на смену летом путешественник-иностранец мог повсюду в стране видеть приметы активной деятельности Венизелоса. Все свидетельствовало об одном: здравом решении и его неукоснительном выполнении. Например, всего четыре года назад каждого дипломатического представителя, отправлявшегося в поездку к северо-западу от залива Патрас, из-за большого количества скрывавшихся в этой дикой местности преступников должен был сопровождать отряд солдат. В 1912 г. вопрос, а не опасна ли такая поездка, вызывал у жандарма улыбку. «Да, так было, – отвечал он, – но потом пришел Венизелос. Были амнистированы все, кто совершил незначительные преступления, а затем были пойманы все бандиты, так что теперь в Акарнании спокойно». И он говорил правду. Можно было бродить по лесам и горам без всякого опасения.

Венизелос, занимаясь перестройкой страны, не забывал в то же время и о национальной идее. Британская и французская миссии реорганизовали греческую армию и флот, и, как только представилась такая возможность, он был готов полностью ее использовать. Осенью 1912 г. исполнился год, как Турция и Италия находились в состоянии войны; финансы Турции сильно истощились, и господство итальянцев на море не только заперло турецкие отборные части в Триполи, но прервали такие важные линии коммуникации между ее азиатскими и европейскими областями, как прямой маршрут по морю из Смирны в Салоники и окольный путь оттуда вокруг Греции в Скутари (Шкодер), который давал туркам единственную возможность избежать столкновения с горцами Албании. Вне всякого сомнения, балканские государства не смогли бы найти более удобный момент для нанесения удара, чтобы разрешить этот назревший «предварительный вопрос» национального объединения, который преследовал их с самого их появления. Единственным условием, чтобы добиться успеха, было ударить сообща. Турция, какой бы ни была отсталой, могла справиться с ними поодиночке. Балканским странам было необходимо найти компромиссное решение их взаимных претензий, до этого они не могли воспользоваться предоставленным им шансом.

В двух балканских государствах – Сербии и Черногории – проживали представители одних и тех же южных славян, поддерживавших между собой дружеские отношения со времени формальной аннексии в 1908 г. Боснии Австро-Венгрией, которая нанесла тяжелый удар по их общей национальной идее. Ни одна из стран не имела претензий к Греции, поскольку у них не было общей границы. С Болгарией, страной славянского языка и культуры и народом не совсем славянского названия, Сербия годами находилась в конфликте из-за района города Скопле в Северо-Западной Македонии, которая все еще находилась под властью Турции. Однако летом 1912 г. две страны все же смогли заключить секретный договор, в котором шла речь об их территориальных притязаниях, согласившись передать право окончательного решения, кто должен владеть спорным районом, на арбитраж России после окончания их планируемой войны с Турцией. То, как будут проведены границы, если удастся достичь компромисса, зависело от успехов в грядущей войне с Турцией, и Венизелос оказался на высоте положения. Он смело предложил Болгарии заключить союз с Грецией, обещая не затрагивать вопроса послевоенного раздела завоеванных территорий, и тактично убедил болгарскую сторону согласиться на те же условия. Греция и Болгария согласились отложить решение всех территориальных споров до успешного окончания войны, и дело создания Балканского союза было завершено.

События, что последовали вслед за этим, хорошо известны. Балканские союзники начали кампанию в октябре. Турки сразу же потерпели поражение, не выдержав стремительного наступления. Болгария смяла полевые армии османов во Фракии в страшном сражении при Люлебургазе. Сербы разделались с противником в Македонии, в то время как греки вышли на соединение с сербами с юга и отрезали туркам путь в Салоники. В течение двух месяцев со дня объявления войны Турция отступила до оборонительной линии Чаталджа – Галлиполи, и только три ее крепости – Адрианополь, Янина и Скутари еще оборонялись на западе. Турецкий флот, блокированный греческим флотом в Дарданеллах, был вынужден пассивно наблюдать, как греческие десанты высаживаются на острова Эгейского моря. С наступлением зимы начались переговоры, во время которых в Адрианополе и Скутари соблюдалось перемирие, блокада Дарданелл и осада Скутари продолжались. Переговоры окончились ничем, и в условиях возобновления боевых действий балканские полномочные представители имели полное право прервать их. К весне 1913 г. три крепости пали, и согласно договору, подписанному в Лондоне, Турция уступила Балканскому союзу все свои европейские территории к западу от линии, проходящей от Эноса[100] на побережье Эгейского моря до Мидии[101] на Черном море, включая Адрианополь и нижнее течение реки Марица.

Теперь пришло время для Греции и Болгарии урегулировать свои взаимоотношения, и ожидаемые плоды их военных успехов должны были помочь разрешить их разногласия. Спорная территория включала все северное побережье Эгейского моря и примыкающую к нему внутреннюю область, и Венизелос предложил разделить ее на два сектора. К первому, условно названному Фракией, отнесли район нижнего течения Марицы. Вплоть до Адрианополя население здесь было болгарским, но к югу от него были вкрапления греческого населения и значительное число турецких поселений вплоть до самого моря. Вследствие своего географического положения весь район был тесно связан с Болгарией. Железная дорога, которая шла вдоль Марицы к порту Дедеагач (ныне Александруполис), давала выход многим большим районам, уже находившимся в границах Болгарии, для сбыта их продукции. Венизелос был готов отказаться от всех греческих притязаний на восточный сектор в обмен на уступки Болгарии на западе. В этот сектор входили земли в низовьях Вардара (по-гречески Аксьос) и Струмы (по-гречески Стримон), лежавших в непосредственной близости к первоначальной границе с Грецией; однако греческое население Салоник[102] и прибрежных районов к востоку от нее не могло быть включено в состав Греции без внутренних районов, населенных в большинстве своем болгарами. Венизелос просил уступки этой территории, при этом он воздержался от давления на болгар в вопросе о районе города Монастир (Битоль), расположенном еще дальше во внутренней области, на владение которым Греция имела обоснованные права.

Но предложения Венизелоса, носившие примирительный характер, не встретили никакого ответа со стороны болгарского правительства, позиция которого была «все или ничего». Болгария проглотила Фракию, дар Венизелоса, а затем попыталась сделать объектом спекуляции болгарские поселения в окрестностях Салоника, в качестве предлога для того, чтобы потребовать и сам город. Эта неуступчивая позиция делала соглашение невозможным, и она усугубилась агрессивными действиями болгарских войск на оккупированной территории, которые все время старались потеснить греков и захватить у них новые участки. В мае шли тяжелые бои к востоку от Струмы, и перемирия добились с большим трудом. Отношения между Болгарией и Сербией становились все более напряженными, хотя в их спорных вопросах болгары были более правы. Сербия настаивала на том, что запрет Австрии на выход ее к Адриатике вкупе с неожиданными приобретениями Болгарии на Марице, чему способствовала и сербская армия, делает недействительным секретный договор, заключенный предыдущим летом. Поэтому Сербия заявила о своем намерении оставить за собой район Монастира (Битоля), а линию Салоникской железной дороги сделать будущей границей Греции. Болгария, со своей стороны, закрыла глаза на сербские требования предоставить ей беспрепятственный выход к одному из морей и потребовала строгого соблюдения договора. Однако чаша весов склонилась в одну сторону. Окончательного соглашения можно было достигнуть, только проявив добрую волю и взаимную сдержанность. Но Болгария поступила крайне недружественно по отношению к обоим ее союзникам. Болгарские войска в конце июня 1913 г. атаковали их позиции под покровом ночи вдоль всей линии соприкосновения. Эти чреватые катастрофой действия были делом рук единственной политической партии, которую осудило общественное мнение Болгарии, но наказание, не говоря уже об ответственности за преступление, постигло всю нацию. Греция и Сербия перед лицом общей опасности пришли к соглашению и объявили войну Болгарии. Контрудары их армий были успешны, и вступление в войну Румынии сделало неизбежным поражение Болгарии.

Одномесячная Вторая Балканская война (29 июня – 10 августа 1913 г.) завершилась Бухарестским мирным договором. Многие его положения, к сожалению, но вполне закономерно, были продиктованы чувством реванша. Но греческий премьер, во всяком случае, продемонстрировал во время переговоров подобающую государственному деятелю сдержанность. Венизелос придерживался принципа не требовать после войны больше того, что Греция требовала до нее. Он намеревался оставить за Болгарией полосу эгейского побережья между устьями рек Струма и Марица вместе с портами, которые давали столь необходимый для Болгарии выход на юг. Но в связи с недовольством в обществе даже престиж Венизелоса не позволил ему проводить и дальше свою умеренную линию в политике. Король Георг I был только что убит в свой юбилейный год в Салониках, в городе, что давно манил его, и его сын король Константин, вдохновленный победой при Килкише и находящийся под влиянием своего зятя Гогенцоллерна, проводившего политику в стиле Макиавелли, потребовал переноса греческой границы на восток до реки Места (по-гречески Нестос) и возвращения теперь уже болгарской Кавальг, природной гавани для всех внутренних областей Болгарии в верховьях рек Места и Струма.

Это факт, что Греция не требовала столько, сколько могла бы. Болгарии было позволено владеть и дальше узкой полосой побережья к востоку от Месты, где были вполне удобные гавани Лагос и Дедеагач, которые захватил греческий флот во время боевых действий. Таким образом, нельзя сказать, что потребность Болгарии иметь выход к Эгейскому морю не была удовлетворена. Греция, со своей стороны, была предусмотрительно защищена на будущее от всех возможных конфликтов, столь частых в прошлом, которые порождала общая граница с Турцией.

Румыния: ее история и политика

Введение

Проблема происхождения и формирования румынской нации всегда была предметом острых дискуссий среди историков, выдвигавших самые различные гипотезы. Некоторые дискуссии имели явно политический характер, и в таких случаях имевшиеся документальные свидетельства можно было интерпретировать в тех или иных интересах. Подобное вольное обхождение с историческими фактами объясняется тем, что мы мало что знаем о длительном и важном периоде формирования и развития румынской нации (270–1220). Однако если рассмотреть все, что известно о периоде, предшествовавшем этому процессу, и о последующих событиях, и сверить полученные результаты с теми скудными свидетельствами, что сохранились об этом темном периоде румынской истории, возможно, до некоторой степени, реконструировать эволюцию румынской нации в Средние века.

В этом эссе для дискуссии о различных теориях нет времени и места. Невозможно также дать более или менее детальное описание эпической борьбы, которую румыны вели против турок на протяжении столетий. Мне придется, таким образом, описывать исторические факты в общих чертах и уделить основное внимание только трем фундаментальным эпохам румынской истории: 1) формирования румынской нации, 2) создания на ее основе первоначальных государственных образований (основание Придунайских княжеств) и 3) окончательного преобразования их в современное унитарное государство. Затем мы перейдем к рассмотрению самых последних событий в Румынии и ее международных связей.

Формирование румынской нации

Приблизительно в V в. до н. э., когда население Балкано-Карпатского региона было представлено различными племенами, принадлежавшими к индоевропейской языковой семье, северная часть Балканского полуострова была завоевана фракийцами и иллирийцами. Отсюда фракийцы начали расселяться к северу и югу, и одно из их племен – даки перешли за Дунай. Они осели по обоим склонам Карпат в регионе, который охватывает историческую область Олтения (Румыния) и Банат и Трансильванию (Венгрия)[103]. Государство даков смогло продвинуть свои границы вплоть до границ Римской империи. Римская провинция Мёзия (между Дунаем и Балканами) подверглась вторжениям армии даков, и война закончилась для даков столь успешно (после ответных римских походов), что даки принудили Рим к заключению мира на условиях выплаты субсидии зерном и деньгами и присылки римских ремесленников (в 89 г. в правление императора Домициана в 81–96 гг.).

Две экспедиции (в 101 и 105–106 гг.), предпринятые против даков императором Траяном (правил в 98–117 гг.), освободили Рим от этих позорных обязательств, и Дакия была завоевана римлянами (106 г.). Перед своим вторым походом Траян построил каменный мост через Дунай, остатки которого до сих пор можно увидеть у Турну-Северина (ныне Дробета-Турну-Северин). В ознаменование победы император воздвиг монумент Тропеум Траяни (Трофей Траяна) в Адамклиси (в провинции Добруджа), развалины которого обнаружены совсем недавно, а в Риме – Колонну Траяна, мраморные рельефы которой отражают эпизоды дакийских войн.

Новая римская провинция Дакия[104] охватывала регион, который вначале населяли даки. В ней были размещены сильные гарнизоны, по оценкам историков – 25 тыс. легионеров. Многочисленные колонисты со всей Римской империи были поселены в этой провинции, и оставшееся дакийское население было полностью поглощено ими. Новая провинция быстро развивалась под сильным влиянием римской цивилизации, о чем говорят надписи и другие археологические свидетельства. Она стала одной из наиболее процветавших провинций Римской империи, и ее называли Dada Felix.

Полтора столетия спустя орды варварских племен, пришедших с севера и востока, опустошили всю страну. Под давлением этих набегов римские легионы постепенно отошли в Мёзию, и в 271 г. Дакия была окончательно оставлена. Но колонисты остались, уйдя в Карпаты, где они продолжали существовать, забытые историей.

Наиболее могущественными из этих захватчиков были готы (271–375), которые пришли с берегов Балтики, а затем обосновались в Северном Причерноморье. Непривычные к жизни в горах, они так и остались на равнинах между Карпатами и Днестром. Контакты их с дако-римским населением были крайне редкими, и полное отсутствие в румынском языке и в названиях румынских мест слов готского происхождения указывает на то, что готы не оказали никакого влияния на страну и местное население. Об их материальной культуре свидетельствуют предметы из золота, обнаруженные в 1837 г. в кладе из Петроасы (Молдавия), находящиеся сейчас в Национальном музее Бухареста.

Вслед за готами пришли гунны (375–453) со своим вождем Аттилой, затем гепиды (453–567) и авары (558–799)[105].

Кочевые народы гунны и авары были монгольского происхождения, гепиды – германского (близкие готам). Эти дикие и кровожадные кочевники неоднократно опустошали румынские области, занимаясь поджогами и грабежами. Чтобы не погибнуть, дако-римское население отходило все дальше и дальше в недоступные лесные горные области, избегая любого контакта с завоевателями.

Но с приходом славян, поселившихся на Балканском полуострове в VI в., на Дунае произошли значительные изменения в национальном составе. Румыны потеряли связь с римлянами после того, как славяне заняли римские провинции, лежавшие между Адриатическим и Черным морями. Те, кто уцелел после набегов аваров, были взяты в плен или вынуждены отойти на юг к современной Македонии и на север к областям расселения даков.

Часть румынских земель попала в зависимость от вновь образовавшегося в 681 г. между Балканами и Дунаем государства болгар, народа тюркского происхождения, который первоначально населял северо-причерноморские степи между Волгой и устьем Дуная.

После обращения болгар в христианство в 865 г. в их церкви был принят славянский язык, а затем и в церкви уже политически зависимых румынских областей[106].

Христианская базилика этого времени была открыта в Адамклиси (Добруджа) румынским археологом Точилеску. Это окончательно отдалило дако-румын от латинского мира. Румыны долгое время оставались под славянским влиянием, о чем среди прочего свидетельствует наличие в румынском языке большого количества слов славянского происхождения, особенно в топонимике и сельскохозяйственной терминологии.

Вторжение венгров в конце IX в. положило конец болгарскому господству в Дакии. В то время как Стефан (Иштван) I Святой, первый король (с 1000 г.) Венгрии (правил Венгрией в 997–1038 гг.), покорил несколько румынских герцогств и они оказались под его властью, «земля влахов» (Terra Blacorum) в юго-восточной части Трансильвании имела при венгерских королях ограниченную автономию. В венгерских исторических хрониках упоминаются некие влахи или «римские колонисты». На национальных особенностях румынского населения влияние венгров не сказалось никак. Ко времени их прихода румыны уже сложились как нация со своим языком, для которого характерно полное отсутствие мадьяризмов, даже в Трансильвании. Конечно, это легко доказать, и это вполне ожидаемо, поскольку румыны находились на более высоком уровне цивилизации, чем захватчики-венгры. Скорее можно говорить о большом влиянии дако-румын на венгров. Венгры приняли латинский в качестве официального языка и переняли многие институты и обычаи румын. Большая часть венгерской знати состояла из румын. Венгры прибыли на их земли, где уже сложились феодальные отношения.

Большая часть румынского дворянства, однако, была настроена враждебно по отношению к новым властителям, и оно ушло в области, лежавшие за горами. Венгры воспользовались этим в качестве предлога для установления своей власти в некоторых областях Румынии. Полностью осуществить их намерения помешало нашествие татар (1241), вторгшихся на эти территории. Однако венгры удержались на тех землях, которые они уже захватили, а впоследствии румыны объединились в единое государство «румынской земли».

Земли на нижнем Дунае входили в состав разных государств, но это никак не сказалось на единстве румынской нации. «Вода уходит, камни остаются». Орды кочевников, оторвавшиеся от родной почвы в эпоху Великого переселения народов, рассеялись как туман под лучами солнца. Но романское население просто пригнуло голову перед штормовой волной, прокатившейся через него; оно удержалось на старых местах проживания, надеясь на наступление лучших времен, когда можно будет встать и вновь расправить плечи.

Основание и дальнейшее развитие румынских княжеств

Первая попытка объединения в границах одного государства была предпринята румынской нацией в XIII в. Недовольные своим положением в Венгрии, представители ее дворянских родов вернулись на старые земли. Были образованы два княжества – Валахия и Молдова. То, что румыны проживали по обеим сторонам Карпат задолго до того, как образовалась Валахия, подтверждается современными историками.

Мы находим свидетельства об этом в труде «История монголов» иранского летописца Рашида ад-Дина (1247–1318), который, описывая нашествие татар, говорит следующее: «В середине весны (1240) князья (монголо-татары) перевалили через горы и спустились в страну булгаров (болгар) и башгирдов (венгров). Орда прошла через страну От (Олт), где навстречу ей вышел с войском Базарамбам, но был разбит. Будгек пересек горы и вошел в Кара-Улак, и разгромил народ улаков (влахи)».

Кара-Улак означает Черная Валахия, Базарамбам – это явно искаженное имя бана Басараба, бывшего в качестве вассала Венгрии правителем области Олт. Его династия основала княжество Мунтения, которое предпринимало неоднократные попытки освободиться от власти венгров.

Образование Молдавии относится ко времени ухода татар, которые владели страной на протяжении века (1241–1345). Татары были изгнаны, когда венгры предприняли против них поход совместно с румынами из области Марамуреш[107]. Именно румыны основали Молдавское княжество под сюзеренитетом Венгрии, первым правителем которого был воевода Драгош[108].

Неразвитые политические образования на Прикарпатских равнинах, которые существовали до основания княжеств, полностью исчезли вследствие монгольского нашествия. В результате этого иммигранты из Трансильвании, которые были скорее беженцами, а не завоевателями, не встретили здесь никакого сопротивления и смогли привести к покорности местное население. Пришельцы были в большинстве своем людьми знатными (бояре). Местное румынское население лишилось моральной поддержки и политической опоры, особенно когда местная знать приняла сторону венгров, и с течением времени народ оказался в рабстве. Вместе с тем дворяне-иммигранты упрочили господство своего класса в государствах, которые тогда еще только предстояло основать. В обоих случаях положение крестьянства ухудшилось, и мы видим, что весьма интересно, как одно и то же социальное явление породили внешне противоположные причины.

Представляется, что, хотя вклад румын в прогресс цивилизации вплоть до XIX в. был незначительным, они сыграли славную роль в европейской истории, может быть и не такую явную, но весьма значимую. Пролив свою кровь в борьбе против османского нашествия, румыны вместе с другими народами Восточной Европы обеспечили беспрепятственное развитие западной цивилизации. Их заслуга, как и всех тех, кто с ними сражался, была не в том, что они победили время, противостоя последователям Мухаммеда, которые всегда в итоге брали верх, но что они с невиданной энергией, стойкостью и мужеством оказывали сопротивление османским завоевателям, заставив их заплатить за каждый сделанный ими шаг столь тяжелую цену, что силы османов иссякли и они больше не могли продолжать войну, и вскоре их власти пришел конец.

Среди бойцов христианского воинства можно выделить нескольких наиболее храбрых сынов того времени, когда отвага была обычным делом. Но явно недостаточно только упомянуть их имена; необходимо отдать должное патриотическим князьям, которые боролись всю жизнь против турецкого господства. Недостаток места в книге не позволяет мне подробно рассказать о войнах, сотрясавших страну на протяжении столетий, поэтому перечислю их вкратце.

Когда Мирча Старый был господарем Валахии (в 1386–1418 гг.), балканские государства, объединившись, в 1389 г. в первый раз попытались остановить османов[109]. Битва на Косовом поле, однако, была проиграна, и Мирча вынужден был начать выплачивать дань туркам. На короткое время после битвы при Ровине (1394), в которой господарь разгромил турецкую армию султана Баязида, страна пребывала в мире, пока турки вновь не заставили платить дань в 1411 г.

Стоит упомянуть, что отношения Турции и Румынии до 1877 г. строились на выплате последней ежегодной дани туркам. Румынские княжества были турецкой провинцией все это время, Венгрия – всего полтора века.

Влад III Цепеш (ок. 1430–1476 или 1477, господарь Валахии в 1448, 1456–1462, 1476 гг.), после того, как он расправился с турецким заговором против него, прибегнув к средствам, вероятно ставшим причиной его прозвища (Колосажатель), наголову разгромил войска Мехмеда П. Вследствие феодальных распрей Влад, жестокий, но справедливый господарь, потерял трон.

Затем последовал прискорбный период упадка, в стране все сильнее ощущался турецкий гнет. За 25 лет, с 1521 по 1546 г., на троне Мунтении сменилось не менее 11 правителей. Из 19 господарей середины и второй половины XVI в. только двое умерли естественной смертью.

На протяжении 47 лет (1457–1504) господарь Стефан III Великий сражался за независимость Молдавии. В 1475 г. на реке Ракова он разгромил османскую армию; эта победа считается величайшей, когда-либо имевшей место в борьбе христианства против ислама[110]. Султан иранского государства Ак Коюнлу Узун Хасан (1453–1478), тоже противостоявший туркам, предложил господарю союз, призывая его в то же самое время побудить всех христианских правителей объединиться с персами против общего врага. Эти правители и папа Сикст IV положительно отнеслись к предложению господаря, но, когда Стефан III попросил их о помощи воинами и деньгами, он не только не получил ничего, но против него венгерский король Владислав вместе со своим братом польским королем Яном I Альбрехтом составили заговор с целью раздела Молдавии между ними. Польская армия вторглась в 1497 г. в княжество, но была уничтожена в Козьминском лесу.

Познав истинную цену дружбы с христианскими государями, Стефан III на смертном одре советовал своему сыну Богдану признать власть турок. Молдавское княжество, как и Валахия, перешло под турецкий сюзеренитет.

После смерти Стефана III на протяжении многих лет турки самым беззастенчивым образом эксплуатировали румынские княжества; сами кандидаты на трон были принуждены платить большие деньги за турецкую поддержку. Страна стонала под тяжким бременем налогов и разнообразных податей, пока в 1572 г. не взошел на трон Иоан Вода. Господарь отказался платить налог и разбил турок в нескольких сражениях. Против него было послано войско в 100 тыс. человек, и дворянская кавалерия, недовольная тем, что господарь уделял слишком большое внимание крестьянскому вопросу, предала его и перешла на сторону врага. После длительного и храброго сопротивления господарь потерпел поражение.

Михай Храбрый, господарь Валахии (1593–1601), был последним из валашских правителей, кто противостоял турецкой агрессии. Этому господарю удалось не только сокрушить посланную против него турецкую армию. Он вторгся и овладел Трансильванией, чей князь намеревался наладить взаимоотношения с турками. Затем захватил Молдавию. Михай смог объединить под своей властью все три румынских государства, и потому его именуют во всех документах того времени «господарем всей земли Унгро-Влахийской, Трансильвании и Молдавии». Он правил восемь лет. «Не турецкий меч пресек завоевания Михая Храброго. Венгры Трансильвании предали его, германский император осудил его, а греческий генерал на австрийской службе Баста зарубил его саблей. Как писал французский историк Альфред Рамбо, будто это было предопределено свыше, чтобы все враги румынского народа – венгры, немцы и греки – объединились и обагрили руки кровью героя романского мира.

Объединение румынских земель, дело его рук, было недолгим. Но этот союз придал идее форму и наполнил ее содержанием; с этого времени она становится идеалом румынской нации.

Основной причиной всех бед румынских княжеств была гибридная «наследственно-выборная система» наследования власти, которая также действовала в большинстве стран соседей. Все члены княжеской семьи имели право быть выбранными на трон, но право выбора одного из них принадлежало собранию, состоявшему из представителей аристократии и духовенства. Все было хорошо, когда у государя был один наследник. Но если их было несколько, ведь даже незаконнорожденные дети заявляли о своем праве на трон, тогда каждый претендент старался привлечь на свою сторону бояр, раздавая налево и направо обещания или, сверх того, искал поддержки соседних стран. Эта система облегчила и ускорила установление турецкого господства; подкуп и интриги, в которых был замешан даже султанский гарем, стали основными факторами при выборе и возведении на трон правителя.

С экономической и интеллектуальной точек зрения все это было катастрофой. Румыны были крестьянским народом. Представители многочисленного класса мелких землевладельцев (мошнени и рэзеши) были не в состоянии заплатить непомерные налоги, и поэтому правители часто конфисковывали их земли. Часто, не имея возможности содержать свое хозяйство, они продавали свою земельную собственность и себя крупным землевладельцам. Дворяне жили не лучше. Первоначально свободные, квазифеодальные воины, получавшие вознаграждение за службу своему господину, теперь они терпели от него унижения, когда судьба претендента на трон зависела от расположения влиятельных персон уже в Константинополе. При дворе появились разные должности, которые требовались либо на дипломатической службе, либо просто для нужд фаворита господаря. Этих должностей, которые были источником больших доходов и влияния при дворе, жадно домогались бояре. Те из них, кто не получил ничего, могли только надеяться обмануть судьбу, приложив все усилия для подрыва положения правившего господаря.

Эпоха правления фанариотов

Все высшие должности вскоре были заняты многочисленными фанариотами (греческие негоцианты и банкиры, проживавшие в квартале Фанар в Константинополе). Тем или иным образом они помогали господарям взойти на трон, и практически это решалось в Константинополе. Вследствие такого положения дел взоры румынских князей обратились на Россию, как потенциального союзника в борьбе с турецким гнетом. Официально союз был заключен в 1711 г. с царем Петром I Великим, но совместный поход против турок закончился неудачно[111]. Царь вернулся в Россию, а Порта пригрозила преобразовать Молдову, в целях изоляции ее от растущего русского влияния, в турецкую провинцию, и главой администрации поставить пашу. Дворянство было готово покинуть страну, простое население – уйти в горы, как их предки поступали в минуту опасности. Не стоит удивляться, что под угрозой потери своей автономии румыны, как утверждал А. Ксенопол, приветствовали назначение драгомана Порты Николаса Маврокордато, хотя он и был греком. Народ с радостью встречал первого фанариота господаря Молдавского княжества (1711).

Знание иностранных языков позволило фанариотам занять важные дипломатические должности в Константинополе; в качестве компенсации за свою службу они получали право занять трон господаря в румынских княжествах. Но им приходилось платить за это, и турки, чтобы получить больше доходов от этого дела, придумали гениальный способ – переводить господарей из одного княжества в другое; каждый перевод считался новым назначением. С 1730 по 1741 г. два правивших господаря обменялись тронами подобным образом три раза. Они приобретали власть с помощью золота и могли удержать ее тоже только с помощью золота. Все в конечном итоге зависело от того, сколько они могли выжать денег из страны. Господари скоро стали истинными мастерами грабежа. Они вводили подымный налог, и голодавшие крестьяне разрушали свои дома и уходили в горы жить в пещерах. Они вводили налог на скот, и крестьяне предпочитали лучше забить несколько принадлежавших им голов скота, но не платить его. Однако слишком часто оказывалось, что противоядия против этого нет. Нам рассказывали, что господарь Константин Маврокордато, начав взимать налог на домашнюю скотину в то самое время, когда разразилась эпидемия, повелел брать его и с туш павших животных. «То, как вела себя администрация эпохи фанариотов, было, в общем, немногим лучше, чем организованный разбой», – говорит А. Ксенопол.

Действительно, правление фанариотов было пронизано коррупцией, интригами, в то время как сами они утопали в роскоши. Хотя некоторые из господарей и не заслуживали дурной славы, все же, принимая во внимание, что сделали со страной фанариоты, что привнесли в нее и до какой степени препятствовали ее развитию, их эпоха была наиболее пагубной в румынской истории.

Война 1768–1774 гг. между Россией и Турцией дала российской державе возможность установить протекторат над румынскими княжествами (мирный договор в Кючук-Кайнарджи). В 1774 г. Австрия, дав ложные обещания Турции, приобрела у нее северную часть Молдавии, прекрасную землю Буковина. Во время очередного конфликта между Турцией и Россией (война 1806–1812 гг.) русские войска оккупировали румынские княжества в течение 6 лет. Хотя России вновь пришлось оставить намерение сделать Дунай южной границей своей империи – на что дал согласие Наполеон в секретном соглашении с царем Александром I (Эрфурт, 27 сентября, 1808 г.), – Турция уступила ей Бессарабию (Бухарестский мирный договор, 28 мая, 1812 г.), ту часть Молдавии, что лежит между Днестром и Прутом.

Период до 1866 г.

В 1821 г. греческое восстание, целью которого было создание независимого государства Греция, началось на румынской земле. Оно было поддержано господарями Молдавии и Мунтении. Румыны были недовольны этой поддержкой. Они считали, что в случае, если движение победит, власть ненавистных греков только укрепится, если нет – турки обязательно жестоко отомстят за помощь, предоставленную румынскими княжествами. Начавшееся почти в то же самое время революционное движение за освобождение низших классов, возглавленное дворянином, выходцем из крестьян, Тудором Владимиреску, скоро приобрело антигреческую направленность. Владимиреску был убит по наущению греков, с которыми турки быстро справились. Турки, начавшие после подавления восстания с подозрением относиться к грекам и к тому же столкнувшиеся с решительным настроем румынского дворянства, согласились поставить в господари Молдавии и Валахии двух местных бояр, поддержанных своими соотечественниками, Ионицу Стурдзу и Григория Гику. С несправедливой системой «престол – самому могущественному просителю» было покончено.

Период, ознаменованный падением греческого влияния в румынских княжествах, отмечен ростом российского влияния. В первом случае это означало экономическое закабаление, во втором – серьезную угрозу самому существованию румынской нации. Но в то время как Россия представляла возможную опасность в будущем, Турция со своими фанариотами была прямой и непосредственной угрозой. Когда, однако, в 1828 г. возник очередной конфликт между Россией и Турцией и русские вторично перешли Прут, народ приветствовал их. Конечно, румынские бояре, после восстания 1821 г. и турецкой оккупации нашедшие прибежище в Трансильвании, уже не раз просили Россию вмешаться.

Надежда и опасения реализовались в равной мере. По Адрианопольскому мирному договору (1829) права Турции как сюзерена были ограничены сбором денежной дани и правом формального введения в должность господаря. Важным изменением было то, что последние должны были выбираться Национальным собранием пожизненно. При этом был установлен российский протекторат; русские войска оставались в княжествах до 1834 г., до тех пор, пока Турция не выплатит военной контрибуции. Какова была конечная цель России, остается предметом для дискуссии. Ближайшей ее целью было сделать русское влияние в княжествах преобладающим. Это было единственно возможным объяснением того странного факта, что Россия продолжала до полной выплаты контрибуции оккупировать княжества, для которых она только что добилась от Турции автономии. Органический регламент, или новая конституция, дарованная княжествам их российским губернатором графом Киселевым, была верным отражением общей тенденции. С административной точки зрения это действие было прогрессивным, с политической – это значило привязать княжества к воле царя. Обаяние, которое излучал граф Киселев, казалось, было достаточным доказательством нерушимых связей между русскими и румынами. Но когда он уехал из страны в 1834 г., симпатия к России испарилась и ее место заняли два чувства, которые всегда господствовали в сердце румына, – любовь к своей родине и привязанность к Франции.

Французскую культуру принесли в княжества фанариотские господари, которые, будучи драгоманами Порты, должны были знать язык. Обычно они нанимали французских секретарей для себя и французских учителей для своих детей. С началом российской оккупации французская культура получила новый импульс, поскольку в это время она была в России главенствующей. Русские чиновники, не зная языка страны, в основном использовали французский язык во взаимоотношениях с румынскими властями. К этому времени французский уже широко использовали в Румынии. Тесное общение с французской цивилизацией в эту эпоху, когда румыны стремились освободиться от турецкого, греческого и русского влияния, пробудило в них доселе дремавший латинский дух, и все больше румын молодого поколения отправлялись в Париж на поиск новых форм цивилизации и политической жизни. В этот поворотный момент своей истории румыны почувствовали притяжение Франции, они были движимы не столько национальным родством, сколько либеральными идеями, которым страна так страстно отдавалась на протяжении нескольких десятилетий.

Согласно Адрианопольскому мирному договору, Черное море было открыто для торговых судов всех стран. Это способствовало быстрому экономическому развитию Дунайских княжеств, давая выход их сельскохозяйственной продукции, основного источника их благосостояния. Это также сближало их с Западной Европой, у которой появился интерес к стране, чей дух после вековых испытаний не был сломлен. Происходившие в политике, литературе и экономике события подготавливали почву для румынского возрождения, и когда в 1848 г. в Европе разразилась революция, то она сразу же распространилась на румынские княжества, где заря свободы начала разгораться в тяжелой борьбе уже в 1821 г. Румыны Трансильвании восстали против тирании венгров; румыны Молдавии и Мунтении – против политики угнетения со стороны России. Движение, которое возглавили несколько отважных, но не имевших опыта патриотов, которые, что весьма характерно, почти все обучались во Франции, было подавлено совместными действиями российских и турецких войск. Многие привилегии были отменены (конвенция в Балта-Лимане, 1 мая 1849 г.). Но революция пробудила национальное чувство молодого поколения во всех слоях общества, и оказавшиеся в изгнании вожди революции, разбросанные по всем столицам Европы, энергично начали пропагандировать в печати правое дело своей страны. В этом деле им оказали бесценную помощь Эдгар Кине, Мишле, Сен-Марк Жирарден и другие.

Эта пропаганда оказалась актуальной и в согласии с политическими событиями, которые привели к Крымской войне, призванной помешать осуществлению планов России. Логичным выводом была идея, высказанная на Парижском конгрессе 1856 г., что Дунайские княжества являются барьером на пути российской экспансии. Эта идея нашла решительную поддержку у Наполеона III, стойкого сторонника национального принципа. Но на конгрессе случилось непредвиденное. Россия одобрила идею объединения, чтобы «проглотить два княжества за один раз», как злобно выразился один дипломат. Австрия выступила категорически против. Ту же самую позицию, что было непонятно, заняла Турция. Как высказался французский посол Тувенель в Константинополе, на ее отношение «меньше повлияло сказанное Австрией «нет», чем одобрение, высказанное Россией».

Великобритания также поддержала те страны, что были против объединения, следуя своей традиционной политике поддержания равновесия в Европе. Договор от 30 марта 1856 г. вновь передал Молдавии южную часть Бессарабии, включая дельту Дуная, упразднил российский протекторат, но подтвердил сюзеренитет Турции, что было вполне естественно, поскольку сохранение целостности Османской империи было основной причиной Крымской войны. Турции, однако, было запрещено вводить войска на румынскую территорию без разрешения великих держав; тем самым косвенно было признано, что сюзеренитет был чисто формальным. Статья 23 договора, которая предусматривала формирование администрации княжеств только на национальной основе, предполагала, хотя и неявно, возможность образования союза, потому что построение княжеств независимо друг от друга не отвечало национальному принципу. Но поскольку основной аргумент Австрии и Турции был в том, что сами румыны не желают объединения, было решено создать в каждом княжестве особый орган (временный государственный совет), представляющий интересы всех классов общества, мнения которых будут учтены Европейской комиссией в докладе, представленном конгрессу для рассмотрения.

Для того чтобы понять аргументацию двух заинтересованных держав и решение, к которому она привела, необходимо помнить, что княжества были заняты австрийской армией, которая сменила русские войска, выведенные в 1854 г., и что выборы во временный совет проходили под наблюдением турецких уполномоченных. Действительно, последние в сотрудничестве с австрийскими консулами так искусно подтасовали избирательные списки[112], что идея объединения могла быть провалена еще раз, если бы не бесценная поддержка, оказанная Придунайским княжествам Наполеоном III. Турки в своих действиях рассчитывали в основном на поддержку Англии. Наполеон III устроил личную встречу с королевой Викторией и принцем Альбертом в Осборне (август 1857 г.), в результате которой был достигнут компромисс. Наполеон согласился отложить реализацию идеи объединения двух княжеств. Со своей стороны Англия обязывалась заставить Османскую империю отменить результаты выборов и организовать новые после проверки избирательных списков. Влияние на прошедшие выборы Австрии и Турции в своих корыстных целях прекрасно демонстрирует тот факт, что только трем кандидатам из старых 84 удалось переизбраться. На своих собраниях избравшиеся заявили о настоятельной необходимости в целях обеспечения будущего благосостояния княжеств создания союза, «так как никакие границы не разделяют нас и имеются все предпосылки, чтобы наши отношения стали более близкими; ничто не разделяет нас, за исключением злой воли тех, кто хочет видеть нас разделенными и слабыми». Кроме того, была потребность в правителе, представлявшем какую-либо иностранную наследственную династию, потому что «возведение на трон князя из своих рядов будет постоянным предлогом для иностранного вмешательства, и борьба за трон станет источником нескончаемых распрей среди знатных родов страны». Более того, если объединение княжеств произойдет под эгидой князя-соотечественника, предельно ясно, что соперничество будет вдвойне острее, не говоря уже о чувстве взаимной ревности между молдаванами и мунтенийцами.

Таковы были необсуждаемые желания румын, основанные на знании людей и фактов и проистекающие из желания видеть свою страну вставшей на столбовую дорогу прогресса. Но Европа способствовала пробуждению этих желаний словно для того, чтобы на время отложить решение этого вопроса. В 1856 г. существовало общее стремление быстрее, любой ценой заключить мир. В результате, когда вторично в мае 1858 г. в Париже собрался конгресс, три месяца переговоров и искренние усилия Франции привели лишь к созданию гибридной структуры, называемой «Объединенные княжества». Им полагалось иметь общее законодательство, общую армию и центральный комитет, составленный из представителей обоих временных собраний для обсуждения общих вопросов. Но они по-прежнему представляли собой два отдельных государства с независимыми законодательными и исполнительными органами, и каждое государство должно было избирать пожизненно князя румынского происхождения.

Обманутые в своих надеждах и обоснованных ожиданиях, румыны стали придерживаться принципа «помоги себе сам, и Бог поможет тебе» и занялись выборами своих правителей. Несколько кандидатов боролись друг с другом в Молдавии, и для того, чтобы избежать раскола на выборах, за день до них был выдвинут кандидат всем неизвестный. Это был полковник Александр Куза, единогласно избранный 17 января 1859 г. В Валахии перспективы были неясны, когда 5 февраля, в обстановке всеобщего волнения, прошло местное собрание. Патриоты поняли, что ведущие державы преследуют только собственные интересы и намеренно препятствуют освобождению так долго страдавшей нации. Они выступили сообща и потребовали немедленного избрания Кузы. Собрание единодушно приняло это предложение. Подобным ловким ходом румыны спокойно провели реформу, бывшую необходимым условием для обеспечения стране лучшего будущего. Политический момент был благоприятным. Военные приготовления Италии[113] не дали вмешаться Австрии. Как всегда столкнувшись со свершившимся фактом, великие державы и Турция в итоге официально признали в декабре 1861 г. выборы в княжествах состоявшимися[114]. Центральный комитет был немедленно упразднен, два собрания и кабинеты слились в один административный орган, и Бухарест стал столицей нового государства Румыния.

Если неприглядные действия европейских держав и привели к какому-то положительному результату, то это осознание румынами на данный момент необходимости национального единства. Когда опасность миновала, настало время мудрых решений. Куза лелеял надежду на проведение целого ряда важных реформ. Столкнувшись с сильным противодействием своим планам, он не колеблясь нарушил конституцию и распустил Национальное собрание (2 мая 1864 г.). Он присвоил себе право сформировать новое правительство и издавать декреты, имевшие силу закона. Тем самым он дал пример многообещающего конституционного образа правления. Разыгрались политические страсти, и заговор, организованный оппозиционерами, привел к отречению Кузы 23 февраля 1866 г. Несколько дней спустя князь навсегда покинул страну. Не случилось никаких беспорядков и не было пролито ни капли крови.

Куза провел целый ряд законов, образчиком которых служили законы французские. Согласно принятому в 1864 г. закону об образовании, оно становилось полностью бесплатным, а начальное образование – обязательным. Было основано большое количество специальных и технических школ, а также два университета – в Яссах (1860) и Бухаресте (1864). После государственного переворота 1864 г. было введено всеобщее избирательное право; это была попытка «отодвинуть» фракционные политические партии и дать возможность голосовать крестьянам. В то же самое время был создан «сенат», представлявший собой «собрание представителей с умеренными взглядами», в который входили члены, избранные в соответствии с законом и назначенные Кузой, что расширяло возможности самодержавного правления. Основные реформы были нацелены на решение крестьянского вопроса. Первым делом Куза и его министр Когэлничану провели секуляризацию монастырской земельной собственности и ее национализацию. Во время продолжительного периода греческого влияния монастыри, настоятелями которых были греки, приобрели 1/5 всех сельскохозяйственных земель (закон от 13 декабря 1863 г.). Более важным все же был закон о земле, затрагивавший фундаментальным образом все общественное устройство страны (провозглашен 26 августа 1864 г.). Этот закон стал причиной конфликта между Кузой и различными политическими фракциями: либералами, настойчиво требовавшими проведения последовательных реформ, и консерваторами, осуждавшими проект Кузы как революционный. Поскольку крестьянский вопрос наиболее важный для Румынии и, как я представляю себе это, в широком смысле слова он серьезно влияет на сложившуюся в стране политическую ситуацию, здесь будет нелишним вкратце остановиться на нем.

Первоначально крестьянин входил в деревенскую общину на правах свободного землевладельца. Он был обязан выплачивать налог – десятину от производимой им продукции – и отрабатывать три дня в году для своего господина (князя), который в качестве компенсации вел все дела во время мира и войны. К тому же только он один содержал мельницу и трактир, и крестьянин был вынужден молоть зерно на его мельнице. После появления княжеств господствующий класс был организован на феодальной основе; и налоги на крестьянство постоянно росли. Обедневшие крестьяне, зачастую лишившиеся и своей земли, были в конце XVI в. лишены права уходить от хозяина. К этому времени князь, стоявший во главе общины, превращался во владельца деревни и его богатство оценивалось количеством деревень в его владениях. Крестьяне платили ему подать натурой и работали на него на барщине. Те крестьяне, что не владели землей, были его рабами, они переходили вместе с земельным наделом от хозяина к хозяину.

Во времена турецкого владычества Придунайские княжества стали житницей Османской империи. Стоимость земли быстро росла, как и налоги. Для того чтобы заплатить их – а от их уплаты были освобождены бояре (потомки князей), – крестьяне часто были вынуждены избавляться от земли. Страсть к большим доходам толкала бояр к приобретению самыми различными способами все новых и новых земель; с увеличением их площади требовалась все большая рабочая сила, и боярам было разрешено не только повышать налоги на крестьян, но и определять ежедневную выработку. Это делалось таким образом, что крестьянин фактически должен был отрабатывать в 3–4 раза больше трудодней.

Право на приобретение большого количества земли у свободных землевладельцев и увеличение барщины было характерно для законодательства XVIII в. Указ князя Морузи 1805 г. впервые давал разрешение помещикам оставлять для собственного пользования часть поместья, а именно 1/4 часть лугов, а в 1828 г. эта привилегия была распространена на использование 1/3 пахотной земли. Остававшиеся 2/3 земель были оставлены за крестьянами. Каждой семье молодоженов давалось право пользоваться земельным наделом, площадь которого зависела от количества голов находившегося в их владении тяглового скота. Когда Адрианопольский мирный договор 1829 г. открыл для румынского зерна западные рынки, которые предлагали цены выше турецких, румынское сельское хозяйство получило значительный импульс для развития. Поэтому усилия бояр были направлены на сокращение земельных наделов крестьян. Благодаря органическому регламенту они добились сокращения площади таких земель вдвое, в то же время взимая налоги с крестьян в прежнем объеме. Именно в этом законе в первый раз появляется титул «владельцы земли», от которого отдает мошенничеством, ведь бояре не имели эксклюзивных прав собственности. Они пользовались 1/3 поместья и правом на взимание налога натурой и в форме барщины у крестьян владельцев, настоящих и будущих, остальных 2/3 земли.

В целях обеспечения, с одной стороны, большей экономической свободы для землевладельцев, а с другой – защиты крестьян от возможного закрепощения со стороны высшего класса, закон о земле 1864 г. провозглашал крестьян-арендаторов полными собственниками своих земельных наделов, а крестьян-землевладельцев – полными собственниками 2/3 земель поместья. Первоначальное намерение создания общинной земли в законе реализовано не было. Надел пахотной земли у крестьянина был небольшим; безземелье вынуждало его распахивать пастбищные земли. Либо он должен был отказаться от выращивания скотины, либо дорого платить землевладельцам за пользование пастбищем. Оброк и барщина были отменены. Помещики получали компенсацию, которую крестьяне должны были выплачивать государству частями в течение 15 лет. Эта реформа характерна для законодательной деятельности Кузы. Разрабатывалась некая идеальная реформа и проводилась деспотически, без соответствующего изучения социальных условий и адаптации к ним; его законы не способствовали практическому решению проблемы, для чего, собственно, они и принимались. В данном случае, к примеру, реформа была выгодна только высшему классу, хотя ее считали большим благом для крестьянства. По древнему праву 2/3 земли сохранялось за крестьянами; но по новому закону им полагалось не больше той полоски земли, которой они владели, которая с трудом могла обеспечить их существование. Остальные 2/3 помещичьих земель считались дарением, правом распоряжаться которыми полностью владел боярин. Взамен барщины и оброка крестьяне должны были платить компенсацию; тогда как их сыновей лишили права, без всякой компенсации, на получение после женитьбы участка земли, согласно поголовью находившегося в их владении тяглового скота. В результате молодые крестьяне были вынуждены продавать свой труд, заключая контракт на год и больше, и становились объектом грабежа со стороны высшего класса. Все могло быть совсем иначе, имей они небольшой надел, который обеспечивал бы их хлебом насущным, и свой дом на своей земле. Тем более что в стране не было промышленности, которая могла бы конкурировать с сельским хозяйством на рынке труда. Согласно проведенным исследованиям, в 1906 г. из 1265 трудовых договоров, выбранных произвольно, только 39,7 % были заключены на основе обычных зарплат, все прочие предусматривали более низкую оплату. В 13,2 % договоров расценки были ниже обычных на 75 %.

В этих условиях повальной бедности и трудового рабства крестьянство не могло в полной мере пользоваться плодами бурного развития сельского хозяйства Румынии, причиной которого стали политическая стабильность в стране и интенсивное строительство сети железных дорог. В то время как бояре все больше вовлекались в занятие политикой, возник новый средний класс, начавший арендовать землю у бояр на срок от 3 до 5 лет. Вследствие конкуренции рента постоянно росла, а консервативные методы ведения хозяйства не могли обеспечить роста продукции. Крупный землевладелец повышал цены, чтобы снизить себестоимость производства, в то время как крестьянин, производивший продукты лишь для своего потребления, мог компенсировать возросшие издержки производства только путем снижения потребления продуктов питания. Насколько животрепещущим был земельный вопрос, показывает статистика крестьянских восстаний: 1888, 1889, 1894, 1900 и 1907 гг. Новый передел земли произошел в 1881 и 1889 гг. Землю все так же обещали крестьянам в 1877 и 1913 гг. Почти на каждой парламентской сессии принимались постановления, касавшиеся земельного вопроса. Вся законотворческая деятельность сводилась к необходимости принятия «свободного контракта». Вследствие социальных условий крестьянской жизни все актуальные законодательные акты должны были предусматривать защитительные меры при определении максимальной ренты пастбищной и пахотной земли и минимальной оплаты труда крестьянина.

В предложениях недостатка не было. То, что решение возможно, ни у кого не вызывало сомнения. Некий писатель, приводя свои аргументы на основании официальной статистики, согласно которой в 1905 г. средняя занятость каждого крестьянина равнялась всего 91 дню, утверждает, что только введение оборотного капитала и создание новых направлений деятельности может привести к переменам. Предложение вполне можно обсудить в открытой дискуссии, но наш автор несомненно прав, когда, задавая себе вопрос, почему подобное предложение не попытались проверить на практике, заявляет: «В настоящее время нашей страной правит аграрный класс… Вся сила его заключена во владении землей, нашего единственного богатства. Введение оборотного капитала привело бы к исчезновению этого богатства, к потере его уникального качества и, как следствие, к социальному упадку его обладателей».

Это фундаментальное зло, которое мешает решению земельного вопроса. Немногочисленный класс политиков, находясь в сговоре с целой армией алчных и беспринципных чиновников, живет в обстановке восточной праздности, не ведая о страданиях 4/5 румынского народа. Несмотря на то что начальное образование обязательное, более 60 % всего населения все еще безграмотно, в основном из-за недостаточных ассигнований на образование. Справедливость – это для крестьянина миф. Фактически он полностью лишен политических прав. Большая и явно самая здравомыслящая часть румынской нации самым мошенническим образом отстранена от участия в политической и общественной жизни страны.

Внутренняя политика с 1866 по 1914 г.

Для того чтобы избежать волнений в стране или вмешательства извне, вожди движения, которые свергли А. Кузу, в день его отречения принудили парламент провозгласить князем Румынии графа Филиппа Фландрского, отца короля Бельгии Альберта. Однако это решение не одобрили ни Франция, ни Россия. Снова в Париже по настоянию Турции состоялась конференция и наложила вето на избрание князя-иностранца. Но в Европе назревали важные события, и румынские политики правильно поняли, что державы не заявят протест, если будет найден такой кандидат, который получит поддержку Наполеона III, в то время считавшегося «учителем» европейской дипломатии. Кандидат был найден в лице князя Карла Гогенцоллерна-Зигмарингена, второго сына главы старшей ветви Гогенцоллернов (католик и не на троне). Карл был двоюродным братом короля Пруссии и через свою бабушку родственником семейства Бонапарт. Соответственно он мог рассчитывать на поддержку Франции и Пруссии. Политическая ситуация складывалась удачно. Россия, имевшая в то время дружественные связи с Пруссией, не возражала. То же можно было сказать и об Австрии, которой Бисмарк посоветовал «найти себе занятие на ближайшее время». Последний с явным удовлетворением воспринял известие о воцарении на румынском троне Гогенцоллерна, и Карл охотно воспользовался советом «железного канцлера» и ответил на призыв румынского народа. Его провозгласили «Карлом I, наследственным князем Румынии». Путешествуя инкогнито с небольшой свитой (князь – вторым классом, свита – первым), он проплыл на пароходе вниз по Дунаю до Турну-Северина, где и высадился 8 мая; на этом самом месте за 18 столетий до него на берег сошел император Траян и заложил основы румынского государства[115].

Действуя независимо и энергично, что могло позволить себе только молодое государство с конституционной формой правления, исповедуя действенный и бескорыстный патриотизм, Румыния наконец-то выбрала себе в правители князя-иностранца. Только он мог покончить с интригами внутренними и внешними. И румыны были исключительно удачны в своем поспешном и отчасти вынужденном выборе. Князь романского происхождения, возможно, был бы более близок сердцу румынской нации; но после стольких лет государственного безначалия, господства коррумпированной администрации и произвола правитель, само воплощение германского духа, дисциплины и порядка, был способен вызвать к себе уважение и требовать от румынских политиков послушания и соблюдения твердых принципов.

Задача, стоявшая перед князем Карлом (Каролем) I, была не из легких. Временное правительство, находившееся у власти на протяжении краткого периода между отречением Кузы и восшествием на престол Кароля, представило отчет, в самых мрачных тонах отражавший экономическое положение страны, к которому привели многочисленные ошибки, расточительство, пренебрежение своими обязанностями и ограниченность предыдущего режима. Правительство находилось в унизительном положении, переложив бремя катастрофических и невыносимых лишений на своих кредиторов, служащих, солдат.

Реформы были крайне необходимы, а у государственного казначейства не было ничего, кроме долгов. Увеличить доходы государства было сложно, поскольку страна была бедной и экономически зависимой. Согласно Парижской конвенции 1858 г., Румыния во вред себе оставалась связанной торговыми договорами со своим сюзереном Турцией. Великие державы не хотели терять свои привилегии после капитуляции Турции. Более того, Румыния была исключена из соглашения 1860 г., которое разрешало Турции увеличивать ее импортные пошлины. Наследие ультралиберального курса предыдущего режима мешало справиться с непокорным духом народа. Любая попытка изменить создавшееся положение казалась проявлением деспотизма. Народ, завоевавший право на свободное высказывание своих требований, уверил себя в том, что в протесте против всего того, что обозначалось словом «власть», и заключается истинная и полная свобода. Всегда находились те, кто готов был прислушаться к недовольным, и для них всегда были открыты кошельки в канцеляриях посольств Вены и Петербурга.

Князь Кароль, недостаточно знакомый с тем, как обстояли дела в стране, и не имея достаточного влияния среди правящего класса, не мог воспрепятствовать принятию новых положений крайне либеральной конституции всего через несколько недель после его восшествия на трон. Новая конституция, при составлении которой за образец приняли в основном конституцию Бельгии, была утверждена Конституционным собранием, избранным на основе всеобщего избирательного права. Незначительные изменения были приняты в 1879 и 1884 гг. Согласно основному закону, король и его министры представляют исполнительную власть, последние были ответственны за законодательные акты правительства. Законодательной властью были облечены король, сенат и нижняя палата, каждый из которых имел право на законодательную инициативу[116]. Бюджет и смета ежегодных расходов на армию должны были пройти утверждение в палате представителей. Согласие двух палат и короля требовались для того, чтобы законопроект стал законом. Король наделялся правом созыва, приостанавливать работу парламента и распускать его. Он провозглашал законы и имел право абсолютного вето. Конституция провозглашала неприкосновенность жилища, свободу слова и собраний, свободу выбора религии и вероисповедания, если последние не вступают в конфликт с общественным порядком. Конституция не признавала различия классов и привилегий; все граждане имели равные права и обязанности перед законом. Образование в государственных школах было бесплатное, начальное образование обязательное, где бы государственная школа ни находилась. Личная свобода и собственность защищались законом, но только румынские граждане имели право приобретать земельную собственность. Служба в армии – обязательная: 2 года в пехоте, 3 – в кавалерии и артиллерии; окончившим обучение, в том числе выпускникам университета, предписывалось служить 1 год в любом виде вооруженных сил. Смертная казнь была отменена; в виде исключения применялась только за военные преступления во время войны.

Государственной религией объявлялось греческое Православие. Румынская православная церковь находилась в юрисдикции Константинопольского патриархата вплоть до 1864 г., когда она в одностороннем порядке провозгласила себя независимой и национальной церковью. Ее автокефалию патриархат признал только в 1885 г., в то время как секуляризация монастырской собственности de facto положила конец влиянию греческого духовенства. Вопросы веры догматического характера решал Священный синод в Бухаресте, в который входили два митрополита – Бухарестский и Ясский – и восемь епископов. Министр образования, на ком лежала ответственность за административное управление церковью, имел только совещательный голос. Средства на содержание церкви и клира входили в общий бюджет страны; священники считались государственными служащими (закон 1893 г.).

Религия никогда не играла важной роли в жизни румын, вера сводилась лишь к исполнению внешних обрядов. Славянский язык был языком церкви с IX в., а затем постепенно был вытеснен греческим (и впоследствии румынским). Священниками были греки, и они не могли, да и не хотели стать наставниками в вере для румынского крестьянина. Полностью отсутствуют свидетельства о религиозных спорах или церковных расколах в румынской истории. Веру не могло пробудить даже господство турок, которые с презрением относились к неверным и налагали на них столько денежных поборов, сколько было возможно. Куза, передав монастырскую собственность государству, оставил священство без доходов, и за 30 лет оно совершенно обнищало и осталось в стороне от основного пути развития интеллектуальной жизни страны. Несмотря на то что положение значительно улучшилось после принятия закона 1893 г., который приравнял священников к правительственным чиновникам, клир, рекрутируемый большей частью из сельского населения, в сравнении со священниками Трансильвании и Буковины сильно уступал им в развитии. Многие из них рассматривали священство как профессию. «Я знал несколько сельских приходских священников, которые были убежденными атеистами», – свидетельствует Росетти.

Как бы ни была трудна его задача, князь Кароль I никогда не отклонялся от строго конституционного пути. Его оппоненты были свободны в суждениях о князе, но он никогда не давал им повода ставить вопрос о его честности.

Князь Кароль надеялся на то, что его происхождение и семейные связи, его взаимоотношения с другими правителями помогут ему снискать уважение его новых подданных. Подобные соображения произвели впечатление на румын. Не могли они и не отдавать себе отчет в различиях между ранее избранными князьями и нынешней династией и в том, что именно благодаря ей положение страны улучшилось.

С целью привить румынам чувство дисциплины князь, несмотря на все препятствия, энергично и не покладая рук принялся за организацию армии. Надежная и хорошо организованная вооруженная сила была наилучшей гарантией против внутренних нарушителей спокойствия и наилучшим аргументом в международных отношениях, что и подтвердили последующие события. Румынские политические партии были при своем зарождении партиями одного человека, поддерживавшими того или иного кандидата на трон. Когда в XVII в. дало себя знать греческое влияние, распространявшееся из Константинополя, образовалась национальная партия с целью противостоять ему. Различные фракции этой партии рассчитывали на поддержку той или иной соседней державы; назывались они соответственно австрийской, русской и др. С избранием Кузы внешняя опасность уменьшилась, и политики разделились во мнениях по поводу внутренних реформ. Куза не поддерживал ни одну из партий, и потому они объединились, чтобы свергнуть его. Они поддерживали перемирие все то время, которое предшествовало интронизации Кароля I, когда появилась серьезная внешняя угроза и было создано коалиционное объединение для принятия новой конституции 1866 г. Но когда это произошло, перемирие было нарушено. Политические споры вспыхнули снова с тем большей силой, чем больше их подавляли, хотя бы и на краткое время.

В процессе обсуждения реформ позиции политических партий сильно разошлись. Либералы, или, как их называли в то время, «Красная партия», выступали за реформы, вряд ли осуществимые даже в условиях развитой демократии. Во главе их стояли К.А. Росетти и Иоан Брэтиану, яростные последователи Мадзини, сыгравшие важную роль в революционном движении 1848 г. и в свержении Кузы. Консерваторы, ведомые Ласкаром Катарджиу, пытались поставить плотину на пути бурного потока идеальных либеральных реформ, которые отличались едва ли не полным отсутствием чувства реальности[117]. За год с небольшим сменилось 4 кабинета министров, не говоря уже о частой смене самих министров. «Князь Кароль I был вынужден постоянно прилагать усилия, лавируя между двумя крайними направлениями в политике, чтобы удержать выбранный курс. Можно сказать, что он был единственным центром стабильности в этой самой нестабильной стране». Порой складывались непредвиденные тяжелые ситуации. Князь не раз подвергался бессовестным нападкам со стороны оппозиционных политиков, которые не стеснялись пенять князю на его немецкое происхождение и германские симпатии, пытаясь посеять недовольство им в народе. Этот внутренний конфликт перешел в острую фазу во время Франко-прусской войны. Идя навстречу общественному мнению, министр иностранных дел Карп заявил в парламенте, что «где бы ни развевался французский [трехцветный] стяг, там наши интересы и симпатии». Князь же написал прусскому королю, заверив, что «симпатии [Кароля I] будут всегда там, где развевается черно-белое знамя». В этой столь напряженной ситуации часть жителей Бухареста была вовлечена в антигерманские уличные протесты. Отчаявшись хоть что-то сделать для этой «прекрасной страны», народ которой «не знает ни как управлять самим, ни позволяет управлять собой», князь принял решение отречься от престола.

Решение князя об отречении произвело на парламент столь сильное впечатление, что один из его явных противников заявил о том, что это не больше и не меньше, как акт государственной измены – покинуть страну во время острого кризиса. Мы можем представить, какие это могло иметь последствия, из письма, адресованного императором Австрии князю Каролю. Император уверял, что «мое правительство охотно воспользуется любой возможностью, которая только может представиться, для того, чтобы доказать делом заинтересованность в стране, связанной столь многими узами с моей империей». Только благодаря усилиям Катарджиу и нескольких здравомыслящих патриотических государственных деятелей страну удалось спасти от подлинной катастрофы. Народ прекрасно осознавал это, и возгласы одобрения не смолкали несколько минут, пока зачитывали ту часть обращения монарха, в которой он сообщал новому парламенту о своем решении продолжать править.

Положение значительно улучшилось за время 5-летнего правления консерваторов. Высокие принципы, которым следовал князь Кароль I, и его пример достойной подражания частной жизни снискали ему уважение политиков всех направлений. Его личные качества, подобающие государственному деятелю, его терпение и настойчивость обеспечили его исключительное влияние на государственные дела. Не в последнюю очередь это стало возможным благодаря тому факту, что из-за политического невежества народа и воздействия на избирателей чрезмерно заорганизованной администрации ни одно румынское правительство не могло не получить большинства голосов на выборах. Любой государственный деятель мог взять на себя формирование кабинета, если король пойдет на роспуск парламента. В отличие от германского государственного устройства, где император выбирает министров независимо от парламента, и английского, где членов исполнительного органа предлагают избиратели через посредство парламента независимо от монарха, в Румынии предпочли средний путь. Ни монарх, ни избиратели, ни парламент не обладали исключительной властью в этом направлении. Избиратели и парламент не имели права отправить правительство в отставку. Только монарху было дано право окончательного решения, и именно королю выпадала деликатная задача понять, какую цель преследует то или иное политическое или народное движение. Подобная система государственного управления больше напоминала испанскую. Несомненно, она имела свои преимущества в государстве, которое переживает бурную пору становления. Король, наиболее стабильный элемент этой системы, благодаря ей получал возможность проводить последовательную политику. Но в то же время принимаемые решения сильно зависели от качественных характеристик этого элемента. При короле Кароле I этот образ правления имел несомненный успех. Положение Румынии еще больше укрепилось с провозглашением независимости, окончательным решением династического вопроса[118] и возведением страны 10 мая 1881 г. в ранг королевства. На голову первого румынского короля была возложена корона, сделанная из стали одного из орудий, захваченных у многовекового врага под Плевной.

Во внутренней политике успехи были не столь заметны. Ушли в прошлое реформы, идеологические различия между партиями выродились в чистый оппортунизм. Оппозиция оппонировала, правительство правило. Партии, и особенно различные группировки внутри их, ассоциировались у людей с фамилиями их лидеров; у партий не осталось никаких политических принципов, и они не поддерживали деятельность правительства. Нельзя сказать, что отдельные деятели часто препятствовали политической дискуссии. Введение современных форм государственной организации не сопровождалось демократизацией всех общественных институтов… Народные массы едва ли не полностью оставались вне политической жизни. Мы не только до сих пор далеки от народного правительства для народа, но наши гражданские свободы, выгравированные на фасаде нашей конституции, не стали нормой нашей повседневной жизни и не укоренены в сознании народа.

Весьма странно, что король Кароль I, который близко принимал к сердцу благосостояние народа, не использовал свое влияние для решения вопроса о земле. Но это, возможно, объясняется тем, что, имея перед глазами опыт Кузы, он предвидел противодействие этому со стороны всех политических фракций. Видимо, с молчаливого согласия короля Кароля I, министрам была предоставлена свобода действий в земельном вопросе, в то время как он получал возможность решить все вопросы во внешних делах. Это, между прочим, подтверждается и тем фактом, что в 4 томах частной переписки и личных заметках короля, которые самым подробным образом отражают первые 15 лет его правления и которые были составлены бывшим воспитателем монарха доктором Шеффером, о крестьянском вопросе не упоминается вовсе.

Австрийский посол фон Прокеш-Остен, обращаясь в 1871 г. к румынскому представителю при Османской империи, заметил: «Если князь Кароль I сможет преодолеть возникшие трудности без помощи извне и обеспечить управляемость Румынии, это будет самый большой tour de force (ловкий трюк), который мне когда-либо приходилось видеть в моей дипломатической карьере на протяжении более полувека. Это будет не что иное, как замечательный трюк фокусника». Королю Каролю I удалось это сделать. И только те, кто знаком с румынскими делами, могут оценить правдивость слов посла.

Внешняя политика с 1866 по 1914 г

Вплоть до 1866 г., и это можно утверждать с полным правом, румынской внешней политики как таковой не существовало. Оборонительные или наступательные союзы, которые румынские правители заключали против турок с соседними державами в Средние века, не были следствием какой-либо политической линии; они просто отвечали потребностям момента. С учреждением турецкого сюзеренитета Румыния стала пешкой во внешней политике соседних империй, которые постоянно включали ее в свои планы приобретений, раздела или компенсаций (как, например, она была предложена в качестве компенсации Польше за те территории, что были потеряны ею при Первом разделе). Румынии, можно сказать, повезло, что она потеряла только Буковину, отошедшую к Австрии (1775), Бессарабию, ставшую российской (1812), и временно область Олтения, между реками Дунай и Олт, оккупированную Австрией (по договору в Пожареваце в 1718 г. и возвращенную Румынии по Белградскому мирному договору 1739 г.).

Из-за своего географического положения Румыния привлекала к себе алчные взоры многих государств, которые, с подозрением наблюдая друг за другом, не рисковали в одиночку нападать на нее[119]. Более того, страну стали рассматривать как бастион, защищающий Европу от Османской империи, распада которой желали все, но никто не решался на попытку[120]. Россия и Австрия, смотревшие в будущее, постоянно соперничали друг с другом за влияние над Румынией, хотя и было невозможно определить, где заканчивалась политика аннексии и начиналась политика влияния.

Положение Дунайских княжеств становится более стабильным после Парижского конгресса 1858 г., который давал им коллективную гарантию безопасности со стороны европейских держав. Но сохранение турецкого сюзеренитета и собственная слабость княжеств мешали им в проведении независимой внешней политики.

Внезапно все изменилось с восшествием на престол князя Кароля I Гогенцоллерна, состоявшего в родстве с прусским королем и Наполеоном III. К нему невозможно было относиться как к одному из местных бояр. Положение требовало со стороны держав более деликатного подхода, принимая во внимание тот факт, что новый правитель может улучшить состояние дел в самой стране, которые делали Румынию «неинтересной» в качестве фактора международной политики. Фактически личные качества князя обеспечили Румынии статус, который ей удалось бы приобрести только с течением времени на пути политической, экономической и военной консолидации страны. Князь не забыл упомянуть в своих заметках, что он был обязан тому вниманию, какое на него обращали монархи Европы, не своему положению румынского князя, а тому факту, что он Гогенцоллерн. Даже много лет спустя, после войны 1877–1878 гг., когда русские войска все еще располагались на территории к югу от Дуная, а пути их сообщения проходили через Румынию, Братиану настоятельно просил князя отказаться от намеченного путешествия вследствие трудностей, могущих возникнуть в любой момент, и сказал: «Только присутствие вашего величества, короля, удерживает их [русских] на почтительном расстоянии». Было вполне естественно в подобных обстоятельствах, что обязанность вести внешнюю политику легла исключительно на князя. Подобное положение сохранялось длительное время и почти вошло в традицию. Все это стало возможным благодаря той власти над румынскими государственными деятелями, которой добился князь благодаря высоким личным качествам, своему дару дипломата и политика и военным способностям. Внешняя политика Румынии с 1866 г., можно сказать, становится политикой князя Кароля I. С этим можно соглашаться или нет, но никто не может отрицать, что эта политика проводилась в интересах страны, по крайней мере, как монарх понимал их. Упрекая Бисмарка в несправедливом отношении к Румынии в вопросе, касавшемся немецких инвесторов, князь Кароль пишет своему отцу в 1875 г.: «Я должен ставить интересы Румынии выше интересов Германии. Мой путь предопределен, и я должен следовать по нему непоколебимо, каковы бы ни были обстоятельства».

Князь Кароль I был истинным немцем и потому, естественно, способствовал распространению немецкого влияния на своих новых подданных. Но если он и желал, чтобы Румыния следовала в фарватере германской политики, то это объяснялось его твердой верой в будущее его родной страны, потому что он считал, что Румынии нечего опасаться Германии, поскольку в интересах этой страны было видеть Румынию сильной и состоявшейся. В то же самое время, действуя по совету Бисмарка, он не забывал и о налаживании связей с Россией, «которая в равной мере могла стать и надежным партнером, и опасным врагом для румынского государства». Симпатии, выказанные ему Наполеоном III, не всегда разделяли французские государственные деятели.

Недружественное отношение французского посла в Константинополе заставило князя Кароля заметить, что «господин де Мустье считается лучшим турком, чем сам Великий Турок». В подобных обстоятельствах возможный союз между Францией и Россией, дающей последней свободу действий на Ближнем Востоке, представлял бы большую опасность для Румынии. «Требовалось сделать искусный, если не сказать настоятельно необходимый ход, чтобы добровольно и без ущерба для отношений с Францией войти в сферу влияния России, не ожидая, пока заставят так поступить».

Военные кампании Пруссии в 1866 и 1870–1871 гг. окончательно утвердили ее господство в германском мире. Бисмарк изменил свое отношение к Австрии. В интервью австрийскому министру иностранных дел графу фон Бейсту (Гаштайн, октябрь 1871 г.) он впервые поднял вопрос о союзе. Имея в виду неизбежный распад Османской империи, «вежливо заметил, что невозможно представить великую державу, которая не считала бы вопрос об экспансии жизненно важным для себя».

Вследствие такого поворота в их взаимоотношениях пришло время обратиться с предложением к князю Каролю. Ранее, в этом же году, Бисмарк писал, что он поневоле пришел к горестному выводу, что Румынии нечего ожидать от России. В то же время князь Карл Антон, отец князя Кароля и его верный советник, писал вскоре после этого интервью (ноябрь 1871 г.), что в «данных обстоятельствах было бы здраво для Румынии рассчитывать на поддержку Австрии». Как бы в развитие этого утверждения новый министр иностранных дел Австрии граф Андраши заявил, что «Румыния не такая страна, чтобы отказываться от союза с ней».

Князь Кароль I принял бразды правления с твердым намерением сбросить со страны турецкий сюзеренитет при первой же возможности, и не случайно он рассчитывал в этом деле на поддержку Германии. Как же он и его подданные были разочарованы, когда Бисмарк напрямую обратился к Турции для урегулирования разногласий между румынским правительством и немецкой компанией, получившей подряд на строительство железной дороги в Румынии, тем более что Парижская конвенция недвусмысленно запретила любое вмешательство Турции во внутренние дела Румынии. Стало ясно, что Румыния не может разорвать отношения с Россией, стремившейся утвердиться на Востоке, взоры которой были постоянно обращены на Константинополь. Объединившись с ней, Румыния получала наилучший шанс обрести независимость. Упустив эту возможность, страна рисковала оказаться на пути России, если та соберется в поход на Константинополь. Но хотя и решившись на сотрудничество с Россией на Балканском полуострове, князь Кароль I удачно уклонился от бездумного подчинения ее воле, намеренно порвав связи с другими странами-гарантами. На конференции, собравшейся в конце 1876 г. в Константинополе для обсуждения балканского вопроса, князь выдвинул требование, что «если вспыхнет война между одной из держав-гарантов и Турцией, линию поведения Румынии должны определять и ее нейтралитет гарантировать другие державы». Этот демарш не удался. Державы приняли приглашение на конференцию, как принимают приглашение посетить умирающего больного. Никто не имел ни малейших иллюзий в отношении возможности предотвратить войну; среди всех держав были только две заинтересованных страны. В ноябре 1876 г. Али-бей и А. Нелидов прибыли одновременно инкогнито в Бухарест для переговоров о возможном соглашении между Румынией, Россией и Турцией. Вопреки советам своего отца и графа Андраши о сохранении нейтралитета и отвода румынской армии в горы и в согласии с позицией Бисмарка князь Кароль I заключил 16 апреля 1877 г. конвенцию с Россией. Румыния обещала русской армии «свободный проход через румынскую территорию и рассматривать ее как дружественную армию»; Россия обязывалась уважать политические права Румынии, а также «поддерживать и защищать ее целостность». «Можно с полной уверенностью сказать, – писал князь своему отцу, – что это не понравится большинству великих держав; но поскольку они ничего не могут и не хотят нам предложить, мы не можем поступить иначе, как только не обращать на них внимания. Удачная русская кампания освободит нас от формальной зависимости от Турции, а Европа никогда не позволит России занять ее место».

23 апреля русская армия перешла Прут. Предложение об активном участии румынских войск в предстоявшей кампании царь отверг, высокомерно заявив, что «Россия не имеет нужды в сотрудничестве с румынской армией» и что «только при помощи русских войск могут быть заложены основы будущей Румынии». Румынии предложили не беспокоиться и принять то, что Россия соизволит ей предоставить или, сказать точнее, забрать у нее. После нескольких успешных боев солдаты царя понесли серьезные поражения под Плевной, и уже начинали звучать настоятельные призывы к участию румынской армии в военных действиях. Для Румынии настал момент заявить о своих интересах. Но князь Кароль не стал наживать капитал на тяжелом положении, в котором очутились русские. Он форсировал со своей армией Дунай и, идя навстречу просьбе царя, принял командование над объединенными войсками под Плевной[121]. После тяжелых, но славных боев Плевна пала, предварительные мирные соглашения были подписаны[122], и князь Кароль I возвратился в Бухарест во главе своей победоносной армии.

Несмотря на лестные слова царя о роли румын в успешном завершении кампании, Румыния не была допущена Россией до участия в мирной конференции. Сан-Стефанский мирный договор (3 марта 1878 г.) признал независимость Румынии; Россия получила у Турции Добруджу и устье Дуная, сохранив за собой право обмена этих территорий на три южных района Бессарабии, полученных Румынией по Парижскому договору 1856 г. Это условие ни в коей мере не было неожиданностью для Румынии. Намерение России вернуть себе Южную Бессарабию было хорошо известно правительству, которое, однако, надеялось, что на этом требовании не будут особенно сильно настаивать вследствие эффективной помощи со стороны румынской армии. «Если это не будет основанием для приращения нашей территории, то и, равным образом, для ее уменьшения», – заметил Когэлничану на Берлинском конгрессе. Более того, помимо обещаний царя была и конвенция предыдущего года, которая в обмен на всего лишь свободный проход русской армии гарантировала целостность Румынии. Но на этом условии Горчаков выстроил иезуитскую конструкцию, объясняя согласие на нее тем, что конвенция была заключена в условиях войны против Турции и Россия согласилась гарантировать Румынии целостность только потому, что она была направлена против Турции. Что касается России, то она ни в коей мере не была связана этим соглашением. И если только Румыния осмелится протестовать или выступать против действий российского правительства, «царь прикажет оккупировать Румынию, а румынскую армию разоружить». «Армия, которая сражалась под Плевной, – ответил князь Кароль I через своего министра, – может быть разбита, но никогда – разоружена». У Румынии оставалась последняя надежда на то, что Берлинский конгресс, начавший свою работу в июне 1878 г. с целью пересмотра Сан-Стефанского договора, предотвратит подобную несправедливость. Но Бисмарк был озабочен тем, чтобы никакое «чувство оскорбленного достоинства» не омрачало будущее российской политики; французский представитель Уодингтон был «прежде всего практичный человек»; Корти, итальянский делегат, был «едва ли не груб» в отношении румынской делегации; а вот английский посланник лорд Биконсфилд, встретившись с румынскими делегатами неофициально, мог лишь только сказать, что «в политике в ответ на самые важные услуги часто отвечают явной неблагодарностью». Россия твердо возражала даже против самой идеи, чтобы дать возможность румынским делегатам выступить на конгрессе. Согласия удалось добиться с большим трудом после того, как лорд Солсбери иронически заметил, что, «выслушав представителей Греции, которые претендовали на ряд областей, будет только справедливо выслушать и представителей страны, которая всего лишь хотела возвратить себе то, что ей принадлежало по праву». Незадолго до этого лорд Солсбери в разговоре с румынским послом Каллимаки Катарджиу уверил последнего в симпатии к нему со стороны Англии и о ее готовности оказать действенную помощь в случае войны или созыва конгресса. «Но чтобы быть предельно честным, он должен сказать, что есть вопросы, которые более важны для Англии, и сумей она достичь взаимопонимания с Россией относительно этих вопросов, она бы не стала вести войну ради интересов Румынии». Действительно, взаимопонимание было достигнуто, и лишь бестактность заставила «Глоуб» подать свой голос в июне 1878 г. «Правительство Ее королевского Величества, – сообщала газета, – считает себя обязанным выразить свои глубокие сожаления в случае настойчивых требований России возвращения Бессарабии. Интересы Англии в этом вопросе не таковы, чтобы было оправданным брать на себя ответственность и выступать против намечающегося обмена». Итак, [Южная] Бессарабия была утеряна, Румыния получила Добруджу с устьем Дуная. Но так как в это время вновь созданное государство Болгария было всего лишь отдельной российской провинцией, Россия, единственная среди держав, выступила против демаркации стратегически важной границы новой румынской области, в чем и преуспела. Наконец, к досаде румын, Берлинский конгресс дал согласие на признание Румынии независимой при условии отмены ей 7-й статьи конституции, которая лишала нехристиан права стать румынскими гражданами, и эмансипации румынских евреев.

Только в начале 1880 г., пройдя через неимоверные трудности, Румыния смогла добиться признания себя независимым государством. Этим она была обязана только собственным усилиям[123]. В то время как Россия использовала любую возможность для противостояния Румынии на европейских конференциях и в комиссиях, она старалась показать себя более сговорчивой во встречах tete-a-tete и делала румынской стороне выгодные предложения. «Россия скорее враг, чем страж», – писал князь Кароль своему отцу, и эти слова знаменуют важный поворотный пункт во внешней политике Румынии.

Вырвав у Румынии [Южную] Бессарабию, Россия совершила серьезную политическую ошибку. В свое время, настаивая на том, что Австрия должна получить свою часть от раздела Польши, Фридрих II Великий сделал ловкий ход. Россия перестала быть единственной страной, у которой поляки могли бы потребовать освобождения. Такую же возможность упустила Россия из-за своей близорукой политики в Бессарабии. Она могла стать естественным союзником Румынии в борьбе против ее исконного врага – Австро-Венгрии.

У Румынии не было ни исторических, ни географических, ни каких-либо важных межнациональных точек контакта с регионом, расположенным южнее Дуная. Интересы будущей политики могли быть связаны только с сопредельными областями стран-соседей, населенных румынами. Вплоть до Берлинского конгресса такие территории принадлежали Австро-Венгрии, а в результате принятых на нем решений область румынских интересов появилась и в России[124].

В целях поддержания мира было необходимо, чтобы Румыния поддерживала дружественные отношения с обеими державами, боровшимися за господство на Ближнем Востоке; для нее было жизненно необходимым, чтобы она в условиях чрезвычайной ситуации могла прибегнуть к поддержке хотя бы одной из них. Поведение России вызывало у Румынии глубокое чувство горечи и недоверия, и любое ослабление ее влияния было шагом в сторону Австро-Венгрии. Различные второстепенные соображения только обостряли ситуацию. С одной стороны, из-за препятствий со стороны России у Румынии не было укрепленной границы с Болгарией, с другой – произошло серьезное усиление Австро-Венгрии вследствие ее союза с Германией, в будущее которой князь Кароль I безгранично верил.

Отношение Германии к Румынии было во время этих событий на удивление враждебным, но, когда отец князя Кароля сказал об этом германскому императору, тот был искренне удивлен. Бисмарк явно не обо всем ставил его в известность. Когда несколько дней спустя Бисмарк пригласил для интервью Стурдзу, то он еще раз повторил, что Румынии нечего ожидать от России. Конечно, положение Румынии между Россией и новым славянским государством к югу от Дуная могло бы оказаться опасным, не запроси она протекции и помощи у двух «естественных друзей» – Франции и Германии. И с привычной щедростью на обещания, завлекая ложными надеждами, Бисмарк продолжал утверждать, что «Турция на грани распада и никто не сможет воскресить ее; Румынии предстоит сыграть важную роль, но для этого она должна быть мудрой, осмотрительной и сильной». Этот новый подход был отражением происходивших тогда изменений в германо-российских отношениях. В то время как Горчаков в интервью французскому журналисту говорил о возможном франко-российском союзе, Бисмарк и Андраши подписали в Гаштайне договор между Австро-Венгрией и Германией (сентябрь 1879 г.). Так как румынские интересы совпадали с австрийскими, как написал несколько месяцев спустя граф Андраши в частном письме князю Каролю, а именно предотвратить слияние северных и южных славян, то Австро-Венгрия выразила свое желание стать третьей стороной в соглашении. В 1883 г. король (с 1881 г.) Кароль I заключил тайное соглашение с Австро-Венгрией об оборонительном союзе. В обмен на обещания будущего пересмотра границ на Балканах монарх обязался противостоять всем возможным попыткам помешать развитию демократии в Румынии. Хотя договор так и не был передан на ратификацию в парламент и несмотря на таможенную войну и серьезные расхождения с Австро-Венгрией в вопросе контроля судоходства на Дунае, Румыния вплоть до начала Балканских войн оставалась надежным «потенциальным партнером» Тройственного союза.

На протяжении всего этого внешне бесконфликтного периода продолжали углубляться противоречия между политическим курсом страны и общественным мнением. Румын все больше волновала судьба их братьев в Трансильвании (в составе Австро-Венгрии); большинство национальных движений стремилось помочь им найти выход из тяжелого положения, которое не было следствием венгерского деспотизма. В то время как в Бессарабии румынское население было крестьянским и, за небольшим исключением, неграмотно, в Трансильвании существовал средний класс, деятельный и зажиточный, который отвечал на репрессивные меры протестом. Многие его активные представители эмигрировали в Румынию и уже здесь не давали забыть о «трансильванском вопросе». То, что во внешней политике страна поддерживала державы Центральной Европы (то есть Германскую и Австро-Венгерскую империи), объясняется в некоторой степени тем фактом, что поколение, на которое решающим образом повлияли события 1878 г., постепенно приходило на смену старому руководству страны. Однако в наибольшей степени это объяснялось растущим влиянием германского образования[125] и господством Германии в экономике и финансах Румынии, которое она обеспечила себе благодаря благодушной пассивности Англии и Франции, но прежде всего авторитетом короля Кароля I. Он считал, что Германия находится в самом начале своего развития и нуждается прежде всего в мире. Поскольку Румыния находилась в том же самом положении, самым разумным было следовать по пути Германии, не принимая во внимание непрактичные национальные идеалы. Король Кароль I исчерпывающе обрисовал свои взгляды во время встречи в Вене с императором Францем-Иосифом в 1883 г. «Ни одна нация не согласится на отказ от своих политических устремлений, но вот румынские постоянно подогреваются венгерским давлением. Но это не является реальным препятствием к дружескому взаимопониманию между двумя соседними государствами».

Таково было положение, когда народы Балканского полуострова в 1912 г. поднялись на борьбу, чтобы разорвать последние узы, что связывали их с умиравшей Турецкой империей. Король Кароль I, который с мечом в руке завоевал независимость своей страны, не имел никаких возражений против подобного стремления к освобождению. То же касалось и Балканского союза, к сожалению столь эфемерного, ведь он уже обращался в первый год своего правления к греческому правительству с предложениями о создании подобного союза и против нежелательного вмешательства иностранных держав в балканские дела.

Правда, Румыния, подобно другим государствам, не могла предвидеть тех радикальных изменений, которые должны были произойти и которые значительно повлияли на ее положение на Ближнем Востоке. Но она была в безопасности до тех пор, пока поддерживалось равновесие в отношениях между странами и союз продолжал существовать. «Для Румынии только тогда появится настоящая опасность, когда появится Великая Болгария», – заметил князь Кароль I в разговоре с Бисмарком в 1880 г., и Болгария ничего не сделала с тех пор, чтобы развеять подозрения румын. Наоборот, присутствующая в Берлинском трактате оговорка, что все укрепления на румынской границе должны быть срыты до основания, не была выполнена Болгарией. В болгарских официальных документах о Добрудже говорилось как о невоссоединенной области Болгарии (Болгарской ирреденте), и в начале Первой Балканской войны в некоторых болгарских газетах специально говорилось о болгарском характере Добруджи.

Балканский союз провозгласил, что его действия не ведут к переделу территорий государств, да и сама Венская система международных отношений преследовала цель поддержания status quo. Румыния в ответ на это заявила о своем нейтралитете. Все это жонглирование взаимными заверениями закончилось с разгромом турок. Появился лозунг «Балканы – балканским народам». Румыния сразу же уведомила Болгарию, что она будет настаивать на включении вопроса о границе Добруджи в Берлинский трактат в случае внесения в него фундаментальных изменений. Болгарский премьер Данев согласился с этим, но его действия на состоявшихся в Лондоне переговорах были настолько «дипломатичными», что они истощили терпение румынского правительства и имели единственным результатом доведение общественного мнения до точки кипения. Однако румынское правительство согласилось, что вопрос необходимо передать на рассмотрение конференции представителей великих держав в Санкт-Петербурге; позднее румыны согласились с решением конференции, хотя страна отнеслась к нему крайне неодобрительно.

Создание Балканского союза и особенно падение Турции были серьезным ударом по политике мирного проникновения центральных держав. «В течение столетия предпринимались попытки решить «Восточный вопрос». В тот день, когда он будет считаться решенным, в Европе неизбежно возникнет «Австрийский вопрос».

Для предотвращения этого и обеспечения открытого пути на Восток австро-германская дипломатия начала работать в этом направлении. Плодом их усилий стало создание Албании, закрывшей Сербии выход к Адриатическому морю. Сербии тем самым пришлось искать выход на юг, где ее интересы были обречены на столкновение с болгарскими. Положение становилось угрожающим. Предчувствуя возможность конфликта с Болгарией, Греция и Сербия искали союза с Румынией. Их предложение было отклонено; но в соответствии с тем политическим курсом, принятым в отношении Софии, румынской армии был отдан приказ о вторжении в Болгарию. На страну напали ее прежние союзники. Наступающие румынские части, не встречая сопротивления, подошли к самой Софии. Ради спасения столицы Болгария заявила о своей готовности выполнить румынские требования. Румыния отказалась заключить сепаратный мир, и Болгария была вынуждена уступить. Премьер-министры балканских стран собрались на конференцию в Бухаресте, чтобы обсудить условия мира. Обстоятельства были неблагоприятными. То, как Болгария вела предварительные переговоры, и особенно критика ее бывших союзников вывели из себя румын и представителей других балканских народов. С самого начала давление общественного мнения помешало справедливому рассмотрению болгарской точки зрения. Кроме того, холера вызвала страшные опустошения в рядах всех армий. К тому же великие державы искали возможность вмешаться. С целью избежать этого балканские государственные деятели пришли между собой к соглашению установить временной лимит и определить конкретно день и час для заключения мира; иначе военные действия могли бы начаться вновь. Договор был подписан 10 августа 1913 г., румынская граница, о которой шла речь еще на лондонских переговорах, теперь проходила по линии Туртукай – Добрич – Балчик. Первоначально это требование рассматривалось как мера предосторожности против явных амбиций Болгарии. Это было стратегической необходимостью, но в то же время Бухарестский договор, как бы ни был он несовершенен, имел тем не менее большое историческое значение. «Чтобы не осложнять обсуждение важных для нас вопросов, которые мы способны понять лучше других, и принимая во внимание интересы всех стран, – заметил президент конференции, – мы впервые сами установим мир и гармонию между нашими народами». Однако династические интересы и амбиции сторон не позволили окончательно решить «Восточный вопрос».

Естественным следствием дипломатической активности центральных держав было изменение в румынской политике. Поддержание равновесия на Балканском полуострове было жизненно важным вопросом для Румынии. И так же, как она вошла в более тесный союз с Германией против Болгарии, находившейся под влиянием России, так позже она повернулась к России, как своему охранителю от Болгарии, попавшей под немецкое влияние. Этот разрыв с традиционной политикой «помощи – выжидания» по отношению к центральным державам, Германии и Австро-Венгрии, был означен визитом принца Фердинанда – с октября 1914 г. короля Румынии – в Санкт-Петербург. Еще более значимым событием стал визит русского царя Николая II в Констанцу. Однако времени было слишком мало, чтобы эти отношения сложились и смогли оказать значительное влияние на позицию Румынии[126].

Румыния в начале первой мировой войны

Румыны за пределами королевства

Внешнюю политику Румынии в 1914 г. определяло то обстоятельство, что почти половина румынской нации проживала за пределами своей страны. Примерно около одного миллиона румын проживало в Бессарабии, четверть миллиона – в Буковине, три с половиной миллиона – в Венгрии, и примерно по полмиллиона человек насчитывали разбросанные в Болгарии, Сербии и Македонии румынские общины. Все они жили более или менее в неродственной близости от границ Румынии.

То, что эти представители румынской нации сохранили свою национальность, объясняется чисто внутренними причинами. Мы видели, что Румыния лишь незадолго до этого обрела независимость в проведении внешней политики. Король, наиболее влиятельная фигура во внешней политике, подавил националистические тенденции, иначе могли возникнуть трения с соседними государствами. Правительство употребляло все свое влияние, чтобы не проявлялись открыто национальные чувства, а несколько «националистов» и «Лига за культурное единство всех румын» вынуждены были оправдываться за участие в антисемитской агитации.

Вышеизложенные обстоятельства почти не повлияли на положение в Буковине. Эта область – интегральная часть Габсбургской монархии, в состав которой она вошла еще в 1775 г. Политическая ситуация в румынских княжествах в то время и отсутствие национального культурного движения стали причиной того, что местное население подвергалось германизации, а затем славянскому влиянию русинов. Поскольку румынское население Буковины почти полностью составляли крестьяне, то есть класс, слабо поддающийся влиянию цивилизации, они сумели сохранить свой язык и национальные черты.

Это также в значительной степени относится к Бессарабии, которая была отторгнута в 1812 г.[127], вошла в состав Румынии в 1856 г.[128] и окончательно откололась в 1878 г.[129] Небольшое число помещиков-румын оказались под властью новых хозяев. Но румынские крестьяне сохранили родной язык и национальные обычаи. Пребывая в невежестве, они оставались вне сферы интеллектуального влияния родной страны.

Румынские общины к югу от Дуная объединяли потомки тех румын, кто нашел здесь убежище в IX–X вв., спасшихся от племен кочевников. Известные грекам как куцовлахи, они называли себя аромунами. Даже немецкий балканист Вейганд, имеющий несомненно болгарофильские наклонности, признает, что они наиболее образованные жители Македонии. В 1905 г. румынское правительство добилось официального признания Портой (Османской империей) культурных и религиозных организаций аромунов на национальной основе. Находясь под греческим влиянием, им оказалось трудно сохранить свою идентичность и не быть ассимилированными греками. Интерес, проявляемый к ним румынским правительством, исходил из необходимости оградить их от панэллинской пропаганды и сохранить один из факторов, дающих Румынии право участвовать в решении балканских дел.

Мы уже кратко останавливались на ранней истории румын в Трансильвании, колыбели румынской нации. Как уже упоминалось, часть румынской аристократии в Венгрии приняла сторону венгров, остальные перешли через горы на новое место поселения. Лишенное поддержки дворянского сословия, румынское крестьянство потеряло свою свободу и было прикреплено к земле, которую они обрабатывали. Крестьянские восстания в 1324, 1437, 1514, 1600 и 1784 гг. вынуждали венгров на время ослабить гнет, но вплоть до XIX столетия они продолжали стремиться к гегемонии в области политики и религии. Однако в 1848 г. попытка венгров освободиться от австрийского владычества не удалась (российские войска приняли у них капитуляцию у Вилагоша в 1849 г.), в основном из-за того, что другие народы империи сохранили верность австрийской короне. Впоследствии венгры направили свои усилия на укрепление собственного положения посредством насильственной ассимиляции этих самых народов. Им удалось добиться этого только после Кёниггреца, когда ослабленной Австрии пришлось уступить венгерским требованиям. В 1867 г. в Австро-Венгрии установилась дуалистическая монархия, и Трансильвания, бывшая до того самостоятельным княжеством, обладавшая всеми политическими правами, вошла в новое Венгерское королевство (в составе Австро-Венгрии). Захватнические амбиции венгров сдерживались их небольшой численностью. Для достижения своих целей они использовали все средства, прибегнув к политике репрессий в отношении общества и для подавления национальных устремлений, к классовому деспотизму, полностью пренебрегая принципами свободы и гуманизма[130].

Венгерский язык был обязательным в административных учреждениях, даже в тех районах, где большинство населения не знало этого языка. В румынских деревнях были организованы так называемые «государственные» школы, преподавание в которых должно было вестись на венгерском; все дети старше трех лет должны были их посещать. Правила по проведению выборов были составлены таким образом, что румыны Трансильвании, хотя их было в десять раз больше, чем венгров, посылали меньшее число представителей в Национальную ассамблею. Для подавления малейшего протеста был принят специальный закон о прессе для Трансильвании. Но румынских журналистов, которым обычно выносили оправдательные приговоры в суде, новое правило предписывало судить только в Клуже (Клаузенбург), единственном трансильванском городе с преобладающим венгерским населением. Эта мера находилась в фундаментальном противоречии с принципами справедливости[131].

В 1892 г. законные жалобы румын были изложены в меморандуме, который должна была передать императору выбранная делегация. В аудиенции, однако, было отказано, и по требованию венгерского правительства все члены делегации были приговорены к длительным срокам тюремного заключения за организацию заговора против целостности венгерского государства.

И тем не менее, несмотря на всякого рода сложности, трансильванские румыны в течение длительного времени жили в условиях социальной и экономической свободы, и в это же время владычество турок и фанариотов в Румынии сильно препятствовало развитию страны. Румыны в Трансильвании вследствие того, что им становилось все труднее устроиться на какую-либо государственную должность, шли в коммерцию и получали открытые профессии. Румыны всегда находили моральную поддержку у своего священства, как православного, так и униатского, которые вели службу на родном языке, только признавали над собой главенство папы. Национальная борьба в Трансильвании имела тенденцию к объединению всех классов общества. Румыны в королевстве ничего не могли им дать, кроме симпатии. Важная роль, которую играла страна при заключении Бухарестского мирного договора, и ее отделейность от Австро-Венгрии должны были с неизбежностью влиять на национальное сознание жителей Трансильвании. Со смертью эрцгерцога Франца-Фердинанда[132], преданного друга многострадальных народов Австро-Венгерской империи, с надеждами на помощь извне можно было распрощаться. Вовсе не является предположением тот факт, что пассивное отношение румынского правительства в начале настоящего конфликта должно было стать для них горьким разочарованием.

Отношение Румынии

Трагическое развитие кризиса летом 1914 г. бросило Румынию в водоворот неожиданных надежд и страхов. Считавшиеся раньше не больше чем утопией устремления стали осязаемой возможностью. Одновременно с этим опасности, казавшиеся такими далекими, придвинулись совсем близко. Такую ситуацию не только невозможно было предвидеть, но и выработать для противостояния ей заранее план. В случае с Румынией ситуация была уникальной из-за множества противоречащих друг другу соображений и внутренних факторов. В условиях стремительно тающего влияния 30 лет квазисоюза с Австрией Румыния еще не привыкла к ее новым взаимоотношениям с Россией. Несмотря на врожденную симпатию к Франции и восхищение ею, румыны не могли не видеть военной мощи Германии. Энтузиазму в отношении Франции и желанию блага Франции было противопоставлено влияние германских финансов. Симпатия к Сербии соседствовала с подозрительным отношением к Болгарии. Народное чувство столкнулось со взглядами короля; и яркий образ «национального принципа» был омрачен тенью России, деспота Ближнего Востока.

Из множества фактов в сложившейся ситуации выделялся один: представилась возможность освободить ту половину румынской нации, которая все еще была под иностранным господством; и в программе одной из сторон конфликта важнейшее место занимал «национальный принцип». Но поскольку в Австро-Венгрии и России среди их подданных было много румын (в России – молдаван), чисто национальная политика была невозможна, и Румыния могла только задумываться над тем, какой вопрос даст ей большее преимущество.

Перед страной было три пути: полный нейтралитет, активное участие в войне на стороне центральных держав (Германии и Австро-Венгрии) или сотрудничество с Тройственным союзом (Антантой). За полный нейтралитет выступали немногие, которые близко принимали к сердцу материальную безопасность страны, а также те, кто считал его неизбежным злом, отдавая себе отчет в том, что совместные действия с державами Центральной Европы не имеют перспектив.

Король Кароль I рассматривал возможность совместных действий с Германией как весьма вероятную, поскольку верил в могущество Германской империи. Более того, он, несомненно, рассматривал возможность возвращения Бессарабии, потерю которой (только южной ее части) особенно обостренно воспринимал. Такая политика встретила бы одобрение многих государственных деятелей Румынии, достаточно назвать самых основных: Стурдзу, в прошлом лидера либеральной партии и премьер-министра; Карпа, некогда председателя консервативной партии и премьер-министра; Майореску, экс-премьера и министра иностранных дел, который председательствовал на Бухарестской конференции 1913 г.; Маргиломана, до недавнего времени возглавлявшего консервативную партию. Стурдза, старый политик, который был одним из основных помощников короля Кароля I в создании современной Румынии и который после многих лет разрыва с активной политикой снова взялся за перо, чтобы высказать слово предупреждения. Карп, аристократ в политике, который отошел от активной общественной деятельности несколько лет назад, всю жизнь с презрением говоривший о «прессе и всей ее деятельности», сам начал издавать ежедневную газету «Молдова», в которой намеревался излагать свои взгляды. Писатели, такие как Раду Росетти, поддерживали дело короля, хотя и не по причинам им высказываемым: у Кароля I была вера в Германию, румыны не доверяли России. Они не видели преимущества в разделе Австро-Венгрии, которая была мощной преградой на пути осуществления планов России на Ближнем Востоке. Они опасались увидеть Россию на Босфоре в ответ на иллюзорную позицию Румынии в устье Дуная. Это не только дешевый водный путь, абсолютно необходимый для объемных грузов, составляющих основной экспорт Румынии, но те же самые продукты: зерно, нефть и древесина образовывали основные статьи экспорта России, которая одним мановением пера могла вычеркнуть Румынию из стран-претендентов, если та не признает ее политического лидерства. Париж и Рим были, без сомнения, любимыми сестрами; но София, Москва и Будапешт были ближайшими соседями, с которыми приходилось считаться.

Те, кто придерживался взглядов, противоположных мнению о правоте дела союзных держав и их окончательной победе, призывали к немедленному вступлению в войну и с этой целью сыграли на двух чувствах, воодушевлявших общественное мнение: заинтересованности в судьбе Трансильвании и симпатиях к Франции. Они утверждали, что, памятуя о невозможности проведения чисто национальной политики, надо отдать себе отчет в существенном различии между Трансильванией и Бессарабией, выраженном в площади этих областей, количестве и качестве населения, так что колебания в этом вопросе неприемлемы. Обретение Трансильвании возможно в случае успеха держав Антанты; в то время как если Россия и потерпит поражение, то вскоре восстановится и вновь отвоюет Бессарабию силой оружия или же очередной конгресс просто подарит ее России, чтобы успокоить ее «чувство уязвленного достоинства». Румыния, став больше по площади и населению, будет иметь лучшие шансы для успешного противостояния любому возможному давлению с севера, и в случае угрозы ее независимости к ней будет привлечено внимание Европы. Румыния не могла забыть, чем она была обязана Франции[133]; и если обстоятельства сложились так, что вопрос о Трансильвании стал вопросом, «о котором помнят всегда, но о котором никогда не говорят», значит, долг был большой. Теперь, когда появилась удачная возможность, стала более настоятельной необходимость помочь своим братьям по другую сторону гор. Как торжественно заявил Таке Ионеску, поборник прогрессивных идей в румынской политике, что одновременно это было долгом – бороться за права и цивилизацию. Он и Филипеску, известный представитель консервативной партии, который не переносил саму мысль о том, что над румынами главенствуют недалекие венгры, являлись вождями движения за активное вмешательство в решение вопроса о Трансильвании. Именно в результате деятельности Филипеску под давлением своей партии Маргиломан был вынужден уйти с поста ее председателя из-за своих австрофильских симпатий, что было событием небывалым в румынской политике.

Таковы были две основные точки зрения, между выразителями которых случился конфликт в Королевском совете – временном комитете в составе министров и вождей оппозиции, созванном королем в начале августа 1914 г., когда решался вопрос о нейтралитете Румынии. Значительная роль монарха в румынской политической системе проявила себя еще более явственно в настоящем вопросе благодаря тому факту, что премьер Брэтиану являлся человеком практичным, а либеральный кабинет, который он возглавлял, – одним из самых бесцветных в истории страны. Настолько слабым, что не в состоянии был понять свою слабость; и существовала настоятельная необходимость передать штурвал для управления в руки национального министра. Брэтиану считал, что Румыния была слишком уязвима и в прошлом часто приносилась в жертву другим странам, чтобы теперь решиться на такую авантюру без широких гарантий. Для нее всегда найдется время вступить в игру. Эту политику оппортунизма он смог оправдать очень убедительным аргументом. Все военные поставки для румынской армии полностью шли из арсеналов Германии и Австро-Венгрии. Особенно значительна была роль Круппа. По вполне понятным причинам Румыния больше не могла полагаться на этот источник вооружений. Германия уже начала задерживать выполнение военных контрактов, в том числе и на поставку санитарных материалов, которые были заключены еще до войны. Было еще одно соображение, обязанное характеру румынской внешней политики в прошлом, – не уделялось должного внимания ни обороне Карпат, ни службам обеспечения при ведении боевых действий в горных условиях. С другой стороны, протяженная линия укреплений, идущая от Галаца до Фокшан и далее вдоль Дуная в его низовьях, образовывала мощный бастион, защищавший от удара с севера. Географическое положение Румынии таково, что в случае успешного наступления с территории Венгрии враг достаточно скоро мог выйти к столице и рассечь страну надвое и в итоге полностью парализовать ее управление. Такие аргументы приобрели особенно важное значение в свете провала переговоров с Болгарией, и многими они были выслушаны с благосклонным вниманием в стране, которая управлялась в интересах класса землевладельцев, находившихся в исключительной зависимости от банковского капитала Германии и Австрии.

Тем временем, пока Румыния ждала[134], полки, сформированные почти полностью из трансильванцев, постоянно и намеренно посылались на передовую, где и гибли[135]. Но не в этом проявлялось понятие о долге у простодушного румынского крестьянина; и во многих других подобных случаях данного конфликта о нации в целом не следует судить по политике нескольких человек, у которых в руках бразды правления.

Притязания Румынии на владение Трансильванией не нужно считать вопросом историческим. Они объяснялись количественным преобладанием румын в Трансильвании, поэтому можно говорить о «национальном принципе». Немаловажна и моральная сторона вопроса; хорошо известно, сколь уничижительно венгры относились здесь к румынам. Однако из-за своей пассивности румынское правительство пожертвовало первым фактором «национального принципа», чтобы приобрести объект, который по своей сути подчинен этому фактору, то есть пожертвовало «народом», чтобы обрести «страну». Таким образом, румынское правительство встало на путь территориальных приобретений; но Румыния была слишком слаба, чтобы проводить подобную политику, для этого ей требовалось покровительство одной или нескольких великих держав. Выбранный курс оказался явно неудачным, поскольку он лишил страну свободы действий во внешней политике. Независимые действия сделали ее арбитром не только среди малых балканских государств, но и между ними и ее (и их) прошлым сюзереном Турцией.

Таков, в общем, неизбежный удел балканских политических событий. Переход от турецкого господства к формальному турецкому сюзеренитету, а затем, под влиянием какой-либо одной или нескольких держав, – к независимости, это постепенное освобождение стран Юго-Восточной Европы нашло свое наивысшее выражение в создании Балканского союза. Война против Турции была, по сути, восстанием против политического опекунства великих держав.

Но это освобождение было краткосрочным. Из-за своей алчности балканские государства вступили на путь навязывания своей внешней дипломатии и даже, как мы сейчас наблюдаем, с помощью военной силы. Первая Балканская война была апогеем политической эмансипации Балканского полуострова. Вторая Балканская война была первым актом в трагической катастрофе (Первой мировой войне). Временной промежуток между августом 1913 г. (Бухарестский мирный договор) и августом 1914 г. был всего лишь перемирием, во время которого Болгария и Турция смогли получить передышку, а германская и австро-венгерская дипломатии найти необходимый предлог для войны.

«Измотанные в сражениях, но не побежденные, мы должны были свернуть наши славные знамена, чтобы дождаться лучших дней», – обратился к солдатам болгарский царь Фердинанд I Кобург после заключения Бухарестского мирного договора; и Будапешт, Вена и Берлин, без сомнения, сделали все возможное, чтобы не дать угаснуть чувству мщения и предотвратить возрождение Балканского союза. Им это удалось. Они добились даже большего: им удалось сделать так, чтобы от «национального принципа», который и вызывал распад Австро-Венгрии, отказался сам народ, от принципа, который только и мог его спасти. В то время как германские народы объединились в создавшейся конфликтной ситуации, большинство южных славян, воюя в германских битвах[136], сражались за увековечивание политического рабства наций Австро-Венгрии.

Как бы подозрительно ни относилась Румыния к России, как бы ни были ожесточенны споры между болгарами, греками и сербами, не могло быть естественным, чтобы народы, страдавшие от турецкого деспотизма на протяжении столетий, спустя всего лишь год после полного освобождения, протянули руку помощи старому и ненавистному врагу не только против бывших их товарищей по несчастью, но даже против тех, которые пришли «умереть, чтобы они могли жить»[137]. Таковы оказались плоды «мертвого моря» династической политики. Призванные на троны малых государств Юго-Восточной Европы с целью установления порядка и мира, германские династии переступили через свои полномочия и злоупотребили доверенной им властью.

Турция

Турция – не самое правильное название для государства османов, да и любой его части; это равносильно тому, как если бы Великобританию назвали Нормандией. Это терминологическая ошибка Средневековья, к которой привыкли, ведь это наименование бытовало в течение длительного времени во многих языках. Но эквивалента ему в языке османов нет. Настоящая Турция – это «Туркестан», и настоящие турки – это туркоманы (туркмены). Османы в наименьшей степени типичны для сложившегося образа турка. Они имеют лишь незначительную примесь турецкой (т. е. тюркской, туркменской) крови, и ее наличие никак не выявлено во внешнем облике. И если окружающая среда должна в большей мере, чем кровь, определять расовые черты, то в ответ на это можно сказать, что территория, занятая османами, настолько не похожа на родные земли туркменов, насколько это вообще возможно себе представить. Она совершенно не подходит к типично турецкому образу жизни и обычаям.

Конечно, было бы абсурдно в наши дни менять терминологию. Во всем цивилизованном мире привыкли к названию османы; однако было бы правильным постоянно подчеркивать его некорректность, потому что, как и бывает в большинстве случаев, ошибочные наименования привели к ошибочным представлениям. В основном благодаря им считается, что государство османов зародилось во время массового вторжения в Малую Азию несметного числа кочевников из Центральной Азии, которые, подобно первым арабским армиям, поставили жителей Азии и Европы перед выбором: вероотступничество или смерть. Население захваченных ими земель было уничтожено или растворилось среди пришельцев. Кочевники вторглись на Балканский полуостров как последователи Мухаммеда и проповедники ислама. Если цели османов заключались именно в этом, трудно представить, как им удалось после того, как они обосновались на новом месте, в течение века создать в Северо-Западной Азии и Юго-Восточной Европе цивилизованное и прекрасно организованное государство своего времени. Кто тогда османы в действительности? Что у них общего с настоящими турками? И в силу каких присущих им качеств они смогли основать и утвердить свое государство?

Происхождение османов

Впервые о турках (тюрках) упоминают китайские источники. В те давние времена они населяли долины и предгорья Алтая. Приблизительно в VI в. они уже утвердились в Туркестане и затем начали откочевывать на запад к Каспийскому морю. Прошел еще один век, и миссионерская вера пришла к ним из Западной Азии, и тогда они вышли из мрака Дальнего Востока в сумеречный свет западной истории. Некто Боджа, владыка Кашгара и хан народа, которого китайцы называли Ту-Киу, – возможно, то же название, что и турки, – принял ислам и принудил принять его своих маздакитских подданных, однако другие тюркские племена, особенно могущественные уйгуры, нетерпимо отнеслись к новому верованию и изгнали в Персию всех Ту-Киу со своих земель в Туркестане. Здесь они отдельными ордами расселились в северных и центральных областях страны. В это время в некоторых частях Персии, например в Азербайджане, турки образовывали большинство населения и из их среды выходили кандидаты для царской династии, и потому шахи из царского дома Каджаров не персы, а чистокровные турки[138].

Следует заметить, что это был самый западный предел расселения турок. Азербайджан – ближайший к нам регион, в жилах его народа течет тюркская кровь. Оттуда в Переднюю Азию турки переселялись небольшими отрядами, составляя меньшинство среди чужеродного им населения. Всех кочевников можно было разделить на две группы: одни вторгались в страну в поисках свободных пастбищ, продолжая вести кочевой образ жизни, другие были воинами, искателями удачи, которые шли служить вождям ранее пришедших сюда народов, а впоследствии в некоторых случаях и в отдельных местах они смещали своих хозяев и занимали их место. К первой группе относились все те туркоманы, авшары, юруки и другие тюркские племена, которые начиная с VII в. переправлялись через Евфрат и занимали свободные и редко населенные области Сирии и Малой Азии. Их изолированные группы сохранились до наших дней и отличаются от основного местного населения частью неискоренимым кочевым инстинктом, частью приверженностью к доисламским верованиям и обычаям первых переселенцев. Ко второй – воинам-наемникам – принадлежали, например, турки-преторианцы, которые в IX в. приводили к власти, а потом свергали не менее, чем 4 халифов в Багдаде. Среди них был отважный «кондотьер» Ахмед Ибн-Тулун, который захватил власть в Каире. Даже христианские императоры пользовались услугами этих храбрых воинов. Константинопольский император Феофил (правил 829–842 гг.) приблизил османское вторжение на пять веков, когда он поселил тюрок в Македонии.

Среди второй группы кочевников наиболее важную роль играли сельджуки. Как и их предшественники Ту-Киу, они были вытеснены в X в. из Туркестана в Персию, где и основали свое государство[139]. Здесь, в Хорасане, орда осела и обжилась, затем направилась дальше на запад. Кочевники напали на Багдад, вторглись в Малую Азию, Сирию и Египет. Они захватили Конью и основали здесь свое государство (Румский или Иконийский султанат), лишь формально зависимое от Великого сельджукида в Иране, просуществовавшее около двух столетий. Основу их войск составляли профессиональные воины, с помощью которых были созданы сельджукские государства на территории Ирана и Сирии. Эти воины обладали явным превосходством (хотя далеко не всегда) перед войсками Византии, которые воевали в южных и центральных областях Малой Азии. Сплоченные отряды сельджуков воевали здесь на протяжении жизни нескольких поколений. Подкрепления они получали от осевших ранее в стране тюркских племен и даже от самих христиан, которые вели свое происхождение от иконоборцев, бывшего за два столетия до этого религиозного движения. Им был ближе ислам, поскольку в нем также существовал запрет на изображение человека. Эта идеология была более действенной, чем византийская. Сельджуки были суннитами, завоевавшими шиитский Иран. Они отказались от сурового непреклонного духа первых арабских поборников ислама, который позже возродили суннитские ортодоксы. Исповедники новой религии, сельджуки-сунниты, за которыми стояла реальная сила, обещали безопасность и привилегии местным жителям и скоро привлекли их на свою сторону в Ликаонии, Фригии, Каппадокии и Киликии, которые вскоре образовали единую нацию. Продолжали существовать только отдельные, разбросанные здесь и там, общины, сохранившие верность византийскому христианству. В итоге население двух третей Анатолии отождествило себя с правящей тюркской национальностью. Так продолжалось до начала XIII в., когда новый народ, турки (турки-османы), появился на сцене мировой истории – те самые, что основали Османскую империю.

Они появились в Малой Азии почти так же, как до них турки-сельджуки. Небольшая часть кочевников, вытесненная своими многочисленными собратьями, осевшими в Иране, ушла за Евфрат в поисках новых пастбищ. Бытуют различные легенды о первом появлении этих турок и освоении обретенных ими земель, но все согласны в том, что их численность была незначительной – не более четырехсот семейств. Проходя через Армению, они медленно продвигались в западном направлении от Эрзерума в надежде отыскать незанятые территории, которые могли обеспечить им существование. Византийское влияние тогда было совсем незначительным. Константинополь был в руках латинян, греческий обряд господствовал только на северном побережье Анатолии и имел два отдельных центра – в Изнике (Никея) и Трапезунде[140]. Государство сельджуков было более могущественным. Хотя оно и не имело соперников[141], его правители властвовали, опираясь скорее на свое прошлое, чем на силу государства. Момент его распада приближался, и Анатолийский полуостров, исламизированный на 2/3, но плохо управлявшийся и представлявший собой рыхлое государственное образование, снова становился полем деятельности любого авантюриста, способного набрать войско.

Вновь пришедшим туркам было предложено поселиться на далекой северо-западной границе сельджукской территории в регионе настолько близком от Никеи, что их меч был наилучшей гарантией на владение им, ничего большего феодальная власть в Конье не могла им предложить[142]. Действительно, это была спорная территория, зажатая с двух сторон – озерной равниной Никеи и равниной Бруса, разделенных невысокими горами. Здесь Эртогрул был хранителем границы, он удерживал свою территорию для сельджуков, но, будь у него силы, он мог бы прирастить свои земли за счет Никейской империи. Если он победит, тем лучше для султана Алааддина (1219–1236); если нет – vile damnum! (Потеря невелика.)

Едва племя осело среди жителей Вифинии, как крушение сельджуков стало фактом. Вторжение татар (монголов) под предводительством Чингисхана, покоривших Центральную Азию, было подобно затухающему шторму, который обрушил свой последний удар на Иконийский султанат и схлынул, лишив сельджуков силы и влияния, а Анатолию – правителя. Вассалы были предоставлены сами себе и должны были выживать как могли. Они провели в сражениях всю вторую половину XIII в., пытаясь спасти то, что еще оставалось от султаната, прежде чем он навсегда прекратил свое существование около 1300 г. На юге, в центре и на востоке полуострова, где ислам уже давно укоренился как народная общественная система, возникли различные тюркские эмираты на чисто мусульманской основе.

На крайнем северо-западе, где общество было в массе своей христианским и считало себя греческим, а не турецким, властитель мог либо возродить досельджукскую систему управления, либо придерживаться сельджукской системы в миниатюре. Если он стремился сохранить хоть какую-то независимость, он должен был опираться на общество, которое еще не было мусульманским, и заключить союз с «греками», которым придало силы недавнее освобождение Константинополя от латинян. Осман, наследовавший Эртогрулу в 1282 г., понял, в чем заключается его единственный возможный шанс удержаться у власти и снова добиться в будущем утерянного величия. Он обратился к греческому населению, намереваясь воспользоваться его жизненной силой и значительной численностью при построении своего государства; Осман I упорно трудился, пытаясь привлечь на свою сторону греческих феодальных сеньоров на своей и чужой территории, стараясь сделать так, чтобы его цели стали и их целью. Некоторые из них с готовностью поддержали турок и стали мусульманами. Другие, видя, как новое государство набирает силу, вынуждены были принять его или потерпеть поражение. До сего дня в районе Брусы (турецкая Бурса) существуют греческие общины, ревниво хранящие свои привилегии, дарованные им еще во времена Османа и его сына Орхана.

Это было незадолго до того, как сельджукское государство пало около 1300 г. и Осман I принял с почестями титул султана. Признанный от Афьон-Карахисара во Фригии до вифинского побережья Мраморного моря, рядом с водами которого уже однажды были водружены его знамена, Осман I дожил до того времени, когда Бруса сдалась его сыну Орхану в 1326 г., став новой столицей – Бурсой. Хотя Никея еще оказывала сопротивление, Осман I умер фактически правителем азиатских греков. Женив своего сына на христианке Нилюфер, имя которой до сих пор носит река у Бурсы, он основал свою династию и сильное государство на христианском фундаменте. Первый полк османских профессиональных солдат он рекрутировал из греков и других христианских юношей, которые позднее стали частью войск Орхана. Принужденные отступить от своей веры, они воспитывались как рабы империи наподобие мамелюков, появившихся более чем за сто лет до этого в Египте; позже они стали властвовать там, где были рабами[143]. Конечно, не случайно, что наследовавшие Осману I правители и все, кто служил у него, отличали себя от других людей по его имени. Они османы (или более правильно «отман», «оттоманы»), потому что они ведут свое происхождение и обрели национальную силу скорее от своих предков из Центральной Азии, чем от смешения представителей двух наций – турок и греков, чему способствовал Осман I. Наследие греческой нации получило дальнейшее развитие и вследствие контактов с народами Кавказа.

Орхану выпала важная задача завершить строительство турецко-греческого государства в Византийской Азии. Сначала он захватил Никомедию (ставшую при турках городом Измид), затем Никею (переименованную в Изник); и с этим последним приобретением формирование ядра самодостаточного суверенного государства было закончено. После поглощения эмирата Карасы (в Мизии) земли османов приросли областями западной и центральной Малой Азии, а на юге распространились вплоть до реки Герм (ныне Гедиз). В 1338 г. османы уже правили на территории, превосходившей по площади владения греческого императора. На всем протяжении границы от Босфора до Геллеспонта (Дарданелл) Византийская и Османская империи взирали друг на друга с противоположных берегов.

Территориальный рост Османской империи

Если новому государству было предопределено расширяться за счет завоеваний, основное направление его наступления уже было известно. Поворачивать вспять и пробиваться в Малую Азию не имело смысла, в настоящее время территория там была занята мусульманскими княжествами (эмиратами) с теми же традициями сельджуков, что и у османов. Но впереди лежало богатое, но слабое христианское государство, средоточие цивилизации, частью которой был народный элемент османского общества. С такой же неизбежностью, как Никейская империя желала завоевать Константинополь[144] и добилась этого (в 1261 г.), так и османское государство Бурсы жаждало добиться той же цели; и османам не нужно было ждать приглашения от греков, чтобы склонить османского султана к высадке на европейский берег. Но такое приглашение пришло, и впервые османское войско переправилось через пролив. В 1345 г. византийский император Иоанн Кантакузин обратился за помощью к Орхану для противодействия угрозе со стороны сербского правителя Душана. Двенадцать лет спустя пришло повторное приглашение. Сын Орхана Сулейман переправил на паромных судах большую армию через Геллеспонт и, удержав за собой Галлиполи и Родосто, обеспечил себе возможность перехода с континента на континент и в будущем.

Хотя подобные приглашения и не способствовали ни утверждению Османской империи в Европе, ни ускоренному приращению ее территории, тем не менее меняли основное направление продвижения османских войск. Греческая (Восточная Римская, Византийская) империя, еще не осознав этого, получила передышку до того времени, когда появился Тимур со своими татарами. Если бы не эти отвлекающие действия, почти нет сомнения в том, что Константинополь перешел бы в руки османов почти на век раньше его падения. Османские армии поставили первой целью своих завоеваний сокрушить сербов, а не греков Европы, сразу же попав в запутанный клубок балканских проблем, с которыми они смогли покончить только после 40 лет непрерывных войн, шедших почти по всему полуострову, за исключением владений греческого императора. Эти военные действия, которые ни в коей мере не помогли османским правителям Бурсы и Никеи достичь своих целей, не только освободили греческого императора от забот о сухопутной границе своей страны, но и значительно ослабили силу, которая смогла бы успешно противостоять татарам. Константинополь тогда был обособлен от Балканского полуострова. Османы, овладев им, могли бы отсрочить приход татар на длительное время[145]. Вместо этого им пришлось сражаться, используя принуждение то одной, то другой части балканских народов, пока они не положили конец всем их феодальным раздорам, изменам и аннексиям после побед на Косовом поле в 1389 г. иу Никополя в 1396 г.

Но это было не все. Они столкнулись с отдельными народами европейского континента, на чьих интересах и симпатиях сказались длительные и кровавые Балканские войны. Уже пролилось много крови между османами с одной стороны и венграми, поляками и венецианцами с другой, задолго до того как во второй раз представилась возможность наступления на Константинополь. Османы в течение долгих лет вели борьбу за обеспечение рубежей по Дунаю, откуда в обе стороны – Адриатики и Понта Эвксинского (Черного моря) – можно было осуществлять свое господство, что и привело их к поражению в XVIII столетии и предопределило окончательный крах.

Грубой ошибкой было бы считать, что османы шли в Европу, одержимые духом арабских проповедников утвердить свою веру и господство повсюду в мире. Как в Азии, так и в Европе, от начала и до конца, их походы и завоевания явственно вдохновлялись идеями, похожими на таковые христианских держав, а именно стремлением обезопасить свою империю от внешней опасности и первенствовать в торговле. Такие войны османские султаны, с тех пор как они обосновались в Константинополе, постоянно вели с рыцарскими орденами и с итальянскими республиками, и сражались с тем же упорством с любым греческим императором, который имел достаточно сил для ведения войны. Даже кампании в Азии, которые предпринимал Селим I и некоторые наследовавшие ему султаны вплоть до конца XVII в., планировались и осуществлялись по схожим мотивам. Их целью было надежно защитить Восточное Средиземноморье, укрепив границу с Ираном, из-за которой не раз вторгались враждебные силы, что грозило свержением власти османов. Однако их намерение так и не было осуществлено; неудовлетворительно оборудованная турецко-персидская граница является иллюстрацией поражений, понесенных Селимом I и Мехмедом IV.

В начале XV в., когда неожиданно для всех ужасный татарский шторм[146] грозил обрушиться на Западную Азию, Османская империя значительно выросла по площади, не только в Европе в результате завоеваний, но и в Азии вследствие династических браков. Империя занимала немногим меньшую часть Анатолийского полуострова, чем удерживали здесь сельджуки, то есть всю северную часть вплоть до реки Галис (ныне Кызылирмак) за Ангорой (Анкарой), малоазийское нагорье за Коньей и все западные прибрежные земли. Единственные среди эмиров, которые не платили дани, были до 1473 г. правители Карамана на южной окраине нагорья и до 1461 г. Перванэ на северной; до 1461 г. сохранялось только одно греческое владение – Трапезундское царство. Что касается Европы, то она стала основным театром военных действий османов, именно в европейской части империи находилась ее административная столица Адрианополь (захвачен в 1462 г.). О Бурсе остались лишь сентиментальные воспоминания как о первой столице. Султан Мурад I (1319 или 1326–1389), который спустя несколько лет после прихода в 1359 г. к власти перенес центр политической активности во Фракию, тем не менее был похоронен в столице Вифинии. Болгария, Сербия и отдельные районы Боснии и Македонии теперь стали неотъемлемой частью империи, среди подданных которой насчитывалось столько же христиан, сколько и мусульман, и теперь она зависела как от первых, так и от вторых. Османам служили не только янычары, которых продолжали набирать из детей христиан, но и воины-профессионалы, исповедовавшие христианство. Их приглашали на военную службу, или они сами предлагали свои услуги, принимая участие на стороне османов во многих битвах против людей истинной веры в Азии. Значительный отряд сербов-христиан сражался в рядах войска Мурада I в битве при Конье в 1381 г.[147], за восемь лет до того, как отступление другого отряда той же национальности принесло ему победу на Косовом поле. Между государством османов и первыми халифатами было так мало сходства, и оно естественно тяготело к римскому и византийскому имперскому типу управления.

И только потому, что османское государство пришло в Европу, чтобы остаться здесь и стать европейским, оно смогло пережить страшную катастрофу под Ангорой (Анкарой) в 1402 г. Несмотря на то что Тимур полностью уничтожил здесь османскую армию и османский султан в первый и последний раз в истории попал в плен, административное управление империи продолжало работать. Провозглашение нового правителя произошло в Адрианополе, османы продолжали удерживать европейскую часть своей империи. Позже, когда монголы начали постепенно отступать, османы начали возвращать себе потерянные территории. Не прошло и 20 лет, как они уже опять стояли в Азии там, где они и находились до вторжения Тимура. Обеспечив себе безопасность на Востоке, османы могли теперь восстановить свое влияние на Западе, где победа монголов вызвала смуту, а венгры и венецианцы снова появились на Балканском полуострове. Успех турок был ошеломляющим и стремительным, Салоники раз и навсегда (до начала XX в.) стали османскими. И правители-«франки» (французы и другие), и греческие деспоты были приведены к покорности; и хотя Мурад II не смог победить Скандербега в Албании, он разбил войска своего самого опасного врага Яноша Хуньяди, воспользовавшись предательством валахов, во второй битве на Косовом поле в 1448 г. Три года спустя, в 1451 г., он умер, оставив Балканский полуостров замиренным и обеспечив своему наследнику плацдарм, с которого можно было начать неизбежное, но так долго откладываемое наступление, целью которого было окончательное завоевание остатков греческой империи – Константинополя и его окрестностей.

Гибель Нового Рима последовала два года спустя. В итоге город легко перешел в руки тех, кто уже владел греческой империей на протяжении чуть больше века. Историки придают большее значение падению Константинополя в 1453 г., чем сами современники этого события. Ни один владетельный князь Европы не решился на какие-либо решительные действия, видя его гибель. Исключением был, пожалуй, венецианский дож. Венеция не могла равнодушно взирать на то, как большая часть империи, которая под греческим правлением была не самым серьезным конкурентом в торговле, отходила к более сильным османам. Было ясно, что как только они окажутся в Константинополе, то попытаются утвердить свою сухопутную державу и на море. Венецианцы, несмотря на свои опасения, так ничего и не предприняли, хотя у них были все возможности для этого. Всем известно, что османы освоились на море мгновенно. Не прошло и 30 лет, как их корабли уже избороздили все Восточное Средиземноморье и осадили Родос, твердыню одного из самых своих опасных противников – рыцарей-госпитальеров[148].

Основное историческое значение захвата османами Константинополя заключено в его последствиях. Ни по какой другой причине это не может называться эпохальным событием. Если бы это гарантировало, что империя Востока не перейдет в руки какой-либо западной державы, например Венеции или Генуи, это не затронуло бы баланса сил между христианством и исламом, так как сила первого уже давно ушла из Константинополя. Последний греческий император умер мучеником, но не победителем.

Наследие и экспансия Византийской империи

В преддверии победы Мехмед II Фатих (Завоеватель) постарался дать понять, что создание нового Неба не влечет за собой становление новой Земли. Перемены если и будут, то не такими значительными. Престол Палеологов перешел к османам; он решился на это только потому, что империя, будучи уже достаточно давно де-факто османской, теперь должна была стать таковой и де-юре. Султан подтвердил прежние прерогативы Вселенского патриарха Константинопольского и привилегии византийских греков, права, дарованные греческими императорами иностранцам-христианам, и торжественно провозгласил, заняв престол, что не должно относиться к мусульманину с большим почтением, чем к христианину. Более того, оставшиеся ему 30 лет жизни Мехмед II посвятил решению именно тех задач, которыми непременно пришлось бы заняться греческому императору, пожелавшему восстановить мощь Византии. Он пресек попытки латинян вторгаться в сферу греческих интересов: венецианцев в Морее, госпитальеров на Родосе и генуэзцев в Крыму. Султан преумножил собственно византийские владения, захватив в Европе весь Балканский полуостров, за исключением никому не нужных Черных гор на Албанском нагорье[149] и венгерской крепости Белград; при этом на Анатолийском полуострове еще оставались независимыми эмираты Карамания и Каппадокия.

Еще до смерти Мехмеда II в 1481 г. турецко-греческая нация Османской империи, можно сказать, уже сложилась. И стала фактическим и по праву войны (de facto et de jure belli) владетелем Греческой (Восточной Римской, Византийской) империи, то есть всех земель и морей, сосредоточенных географически вокруг Константинополя, своего центра. В руках латинян оставались только отдельные территории – Кипр, Родос и Крит. Нет необходимости пояснять, что сами османы сильно отличались от своих имперских предшественников. Их официальный язык, их вера и семейные отношения были чужды Европе; и многие идеи государственного устройства были заимствованы османами в прошлом у персов и китайцев, а также у истинных тюрок, живших племенной организацией. Но если они были ни больше ни меньше как азиатами, то также были настолько же европейцами, как многие из греческих императоров, например представителей Исаврийской династии. Они не оставили по себе свидетельств фанатичного мусульманского духа, его еще должны были воспитать последующие события. Мехмед II Завоеватель не только выказывал особое расположение христианам, не важно, принадлежали они к райе[150] или нет, но он поощрял развитие литературы и искусства в явно неарабском духе. Не он ли заказал свой портрет у Джентиле Беллини? Высшие должности в государстве, и гражданские, и военные, занимали люди почти исключительно христианского происхождения (и так продолжалось на протяжении последующего столетия). Оказывалось покровительство торговле, и многие западные купцы не могли не признать, что они имели большие возможности для занятия своим делом, чем при правлении греков. Венецианцы, например, пользовались полной свободой и фактически обладали монополией на торговлю в Эгейском и Черном морях. Крестьяне жили в лучших социальных условиях, чем при греческих феодалах, будь то в Европе или Азии. Османские армии, и об этом необходимо помнить, были единственными, в которых была организована действенная медицинская помощь и службы продуктового снабжения. Впоследствии они появились в Европе, значительно облегчив жизнь солдат на войне.

Останься ближайшие преемники Мехмеда II так или иначе в границах, ими установленных, они вычеркнули бы из истории османов целый век обманчивого великолепия, но могли бы приостановить на несколько веков последующий страшный упадок. Но семена его были, несомненно, посеяны тремя великими султанами, которые стали наследниками славы завоевателя Константинополя[151]. Движимые честолюбивыми стремлениями или, говоря иначе, в силу сложившихся обстоятельств, они резко повысили численность профессиональной армии, что должно было принести много бед в будущем. В столице и крупных городах провинций установилась система преторианства. Военные феодалы, которым передавалась земля с крестьянами, постепенно уходили из-под контроля столицы. В постоянные завоевательные походы армию отправляли по той простой причине, что праздной солдатни опасались больше, чем внешнего врага. Продолжался захват империей новых территорий, для управления которыми не хватало государственных чиновников, и взимание «налога младенцами» (т. е. набор в янычары) под угрозой бича среди райи. Происходили постоянные столкновения с государствами-соседями, и, как следствие, была готовность принять любого человека вне закона, изгоя, перебежавшего от них и предложившего османам свои услуги. И наконец, необходимо сказать о пробуждении в Европе дремавшего до последнего времени духа Крестовых походов. Это была реакция на поведение османов, на возродившийся у них арабский фанатизм и обскурантизм первых мусульман. Другими словами, подытоживая все сказанное, можно сделать вывод. Своеволие (а затем и властные претензии) янычар, неподчинение сохранявших свою независимость феодалов и правителей провинций; сосредоточение государства только на военных и религиозных вопросах, исключая все другие; вырождение христианских элементов в империи; погрязание правительства в долгах и, как неизбежное следствие этого, пренебрежение интересами подданных; и постоянно разжигаемое в христианах чувство враждебности, то затухавшее, то активно проявлявшееся, – все эти бедствия, которые, накапливаясь, постепенно с начала XVII в. подводили империю все ближе и ближе к гибели, начали проявляться уже с блестящей эпохи в истории османов, которая ассоциируется с именами Баязида II (1447–1512, султан с 1481 г.), Селима I (1465, султан 1512–1520) и Сулеймана I Кануни (Законодателя), европейцы назвали его Великолепным (1494–1566, султан с 1520 г.).

В то же самое время правильнее винить во всем судьбу, а не того или иного султана. Было невозможно отказаться от дальнейшего расширения границ империи, и к тому же очень сложно остановить экспансию в нужный момент. Прежде всего, как мы уже говорили, в год смерти Мехмеда II важные территории, находившиеся ранее в сфере влияния Византии, все еще не принадлежали османам. Тот, кто владел Родосом, Критом и Кипром, а в то время это были латиняне, мог контролировать торговлю Леванта. Габсбурги и Венеция, владея самыми удобными гаванями, закрывали хозяевам Балкан вход в Адриатическое море. Внутренние области полуострова также находились в опасном положении, пока мощной крепостью Белград у переправы через Дунай продолжали владеть венгры. Более того, Черное море, которое все прежние хозяева Босфора хотели видеть «Византийским озером», стало предметом спора между Валахией и Польшей[152]. И в царствование преемника Мехмеда II на северном горизонте появилось небольшое облачко, предвещавшее скорое появление московитов[153].

Что касается азиатской части византийского мира, то оставалась совсем небольшая область на юго-востоке Анатолии, с завоеванием которой весь полуостров стал бы османским. Но этими землями, на востоке Киликии, владела другая исламская держава – египетских мамелюков (мамлюков), что дало повод османам задуматься. Мамелюки уже не были столь сильны, как хотели казаться. Искушение напасть на Киликию было сильным, и любой властитель в Константинополе, пойди он на этот шаг, мог получить контроль над всем побережьем Восточного Леванта. Далее открывался путь во внутренние области Азии, но, не имея твердой границы в тылу, поход становился опасным и дорогостоящим предприятием, которое неоднократно пытался осуществить в свое время Рим, но в итоге был вынужден отступать. Баязид II предпринял первый шаг и потребовал у мамелюков вывести свои войска из нескольких небольших крепостей близ Тарса, а затем изгнал их гарнизоны vi et armis (силой оружия). Киликия перешла к османам, и на этом пока все закончилось. Баязид II был обязан лично возглавлять свою армию и потому не мог провести больше одной кампании за один раз, да и в Европе было много более неотложных дел. Когда он решил вопрос с Киликией, перед ним встала новая проблема. Это был так называемый «азиатский континентальный вопрос» в османской политике. Он указал своему преемнику на ту последнюю линию обороны, до которой можно продвинуться. Не то чтобы это было только его опасное наследие. Длительные и неоднократные рейды на земли адриатического побережья, вплоть до Карниолы и Каринтии на севере, которыми были отмечены последние годы правления Баязида, подвели османский милитаризм к предсказанному еще в прошедшем столетии рубежу. Теперь, обладая новым оружием и артиллерией, появлялась возможность занять его и установить контроль над государством.

Посеянное Баязидом II пожал Селим I. Первый в длинном ряду преторианских властителей, которые прекратили свое существование только три столетия спустя, он был обязан своим возвышением бунту янычаров, и все восемь кровавых лет его правления были отмечены янычарскими мятежами. Чтобы поддерживать среди них порядок и относительное довольство, у него не было иного выбора, как только вести войны с первого до последнего года своего правления. Когда Селим I умер в 1520 г., Османская империя расширилась до Азии и Африки. Сирия, Армения, большая часть Курдистана, Северная Месопотамия, часть Аравии[154] были принуждены признать сюзеренитет османов, и османский султан впервые провозгласил себя халифом. Однако ни происхождение Селима I, ни то, каким образом он стал халифом, не соответствовало традициям халифата. И это несмотря на то, что ему перешли некоторые почитаемые реликвии пророка, такие как Санджак-Шериф, или Священное знамя, а также, что более важно, право контроля над святыми городами мусульманской веры. Он мог основывать свое право на власть тем неоспоримым фактом, что престол был вакантен и что он был самым могущественным мусульманским властителем в мире. Пуристы могут отрицать этот факт, если только осмелятся на это; простой ум суннита был подавлен и расположен его принять. Однако главное значение принятия Селимом I титула халифа в том, что милитаризм османов отныне освящался религиозной целью, присущей первоначальному исламу. Это стало новой целью, открывавшей невиданные возможности в будущем. Она вытеснила византийский и европейский идеалы в османской политике азиатским и положила начало периоду османской истории.

Неизбежный процесс продолжал идти и в следующем царствовании. Почти все военные победы Сулеймана I Камуни (Законодателя, правил 1520–1566), известного современной Европе под прозвищем Великолепный, которого многие историки считают величайшим из османских султанов, приводили к ослаблению, а не укреплению империи. Его первые успехи, такие как отвоевание в 1522 г. Родоса у рыцарей-иоаннитов (госпитальеров) и захват у венгров Белграда (в 1521 г.) и Шабаца (к западу от Белграда), находились в русле византийской политики; да и осада Мальты (1565 г.), одно из последних предприятий Сулеймана I, может рассматриваться как мера, предпринятая в интересах торговли в византийском ключе[155]. Но самые важные и блестящие достижения этого султана породили беды, для которых военный престиж и материальные выгоды, полученные от подавления непримиримого населения, были недостаточной компенсацией. Таковым было завоевание Венгрии. Его результатом было полуторавековое господство османов в Буде и самом Венгерском королевстве, а в княжествах Валахии и Молдавии оно просуществовало еще дольше. Но также в результате этого османские силы оказались перед лицом действительно сильной христианской нации – германской, устоять перед которой Османская империя не могла и в итоге принуждена была отступить. К тому же в Европе крепло осознание общей опасности со стороны мусульман. Поражение Сулеймана I под Веной в 1529 г. заставило забыть о панике, охватившей европейцев после его победы под Мохачем. Все почувствовали, что отныне мусульманин, разбитый под стенами бастиона Центральной Европы, дальше не пойдет и что час возмездия близок.

Возможно, он был ближе, чем ожидалось. Способность османов управлять невероятно разросшейся империей была напряжена до предела и была близка к срыву. Признав этот факт, Сулейман I предпринял величайшие усилия реорганизовать всю систему управления империи, что принесло ему почетный титул Кануни или Законодатель. Но если он смог «отрегулировать и почистить шестеренки» административной машины, он был не в состоянии повысить ее производительность. Правящий класс, в то время как требования к нему повышались, не получал притока новой крови. Уже не было возможности править так и дальше, опираясь только на урожденных христиан (и обращенных в ислам). Их рекрутировали на службу империи на Балканском полуострове и в Малой Азии в течение двух столетий, и силы тамошних покоренных народов иссякли. Корпус янычаров формировался уже не только из мальчиков-христиан. В их ряды начали принимать сыновей янычаров, рожденных свободными мусульманами. Это изменение было серьезным нарушением старого принципа османской власти, чтобы все высшие административные и военные должности занимали имперские рабы, непосредственно зависимые от султана. Нарушенный однажды принцип начинал размываться все более и более. Потомки рабов империи, свободнорожденные мусульмане, были отстранены от должностей своих отцов, приносивших им славу и материальные выгоды. Постепенно они превратились в многочисленный класс дворян, разбросанных по всей империи, среди которых зрело недовольство. Несмотря на то что они все еще продолжали быть законопослушными, их недовольство тем, что им был запрещен доступ в центральную администрацию, вскоре начало прорываться отчасти в их нападках на освященную временем систему, отчасти в принятии на себя местного управления, что привело в итоге к независимости провинций.

Невиданный рост империи заставил Сулеймана I разделить постоянную армию на ряд вооруженных соединений, чтобы их можно было использовать в одно и то же время на разных направлениях. Не имея возможности лично возглавлять все армии, он предпочел, уже под конец своего правления, вообще устраниться от командования и в первый раз позволил янычарам без султана отправиться на войну. Пребывая постоянно в столице, Сулейман I первым среди османских султанов начал удаляться от двора во внутренние покои, где его никто не видел; таким местам пребывания его подданные постепенно стали придавать религиозный характер. В этих условиях правитель, правящий класс (его власть росла с передачей ему полномочий управления), большинство населения государства и само государство все больше превращались в мусульман-фанатиков.

В самом начале XVII в., когда престол занимал Ахмед I (правил в 1603–1617), Османская империя стала самой большой по площади, которую она когда-либо имела. Что касается собственно византийских владений, то Кипр был в 1571 г. отвоеван, один Крит продолжал сопротивление. Вне этих владений Венгрия на севере и Йемен (со времени его завоевания Селимом в 1516 г.)[156] на юге были пограничными провинциями, и османское знамя было поднято не только над Персидским заливом, но и на Иранском плато в результате продолжительных войн, которые вел Мурад III (правил в 1574–1595), завершившихся в 1588 г. занятием Тебриза и половины Азербайджана[157].

Потеря территорий и отступление

Окраины обширной империи, где власть была слаба, начинали испытывать все большие трудности, которые было невозможно разрешить, и при этом возникали неизбежные угрозы. С одной стороны, как оказалось, невозможно было создать феоды, дававшиеся феодалам за военную службу, в Аравии, Курдистане и в других восточных областях, то есть систему, надежно защищавшую владения османов повсюду. С другой стороны, в Европе, как мы уже видели, империя имела слабо укрепленную границу, и сильный соседний народ мог не только противостоять дальнейшему продвижению османов, но и предъявлял свои права на уже завоеванную ими территорию. Согласно договору, подписанному в Шитватороке в 1606 г., османский султан был вынужден признать суверенитет своего северного соседа Австрии[158]; и хотя менее века спустя Вену еще раз осадили османы, для них уже навсегда был закрыт путь в Центральную Европу.

Кроме того, как бы ни старались поддерживать положение на границах, сердце империи явно начало сдавать. История последующих двух столетий – XVII и XVIII – сплошная цепь «преторианских» мятежей внутри империи; и гораздо реже одерживались победы над внешним врагом. Не прошло и половины XVI столетия, как янычары расправились с двумя султанами[159], а пост великого визиря стал настолько опасным, не говоря уже о невозможности занять его простому человеку, а только лишь при поддержке албанской либо какой другой племенной партии, что можно было потерять не только репутацию, но и жизнь. Действительно, в эту эпоху вести дела империи не мог ни один представитель старых родов. Для этого подыскивались представители недавно ассимилированных наций, таких как албанская, славянская или греческая, люди сильные, имевшие необходимые деловые задатки. Вся вторая половина XVII в. прошла под влиянием албанских и других генералов и адмиралов, ни один из них не имел деда-мусульманина. Это время отмечено последним завоеванием османов в Европе – захватом Крита (в 1669 г.); признанием Валахии власти османов; второй осадой Вены (1683); отвоеванием Морей у Венеции[160]; и, наконец, почетным соглашением с Австрией о границе по Дунаю. Всем этим империя обязана албанским визирям, из «династии» Кёпрюлю, которые явно затмили современных им представителей династии Османов, не исключая даже самого достойного среди них – Мехмеда IV (р. в 1642, правил в 1648–1687, свергнут, убит в 1693 г.). Однако это было не больше чем временное возрождение, так как стране грозила более серьезная опасность. Еще не было достигнуто соглашение с Австрией в Карловцах[161], когда на османском небосклоне появилась новая зловещая звезда.

Все те земли, лежавшие к северу от области собственно византийских интересов, не могли быть, случись даже самое худшее, оставлены на произвол какой-либо державы Центральной Европы; но в это время появился претендент на часть самого наследия Византии, возможно, на самое его сердце. Россия, в поисках рынков сбыта своей продукции, пробивала себе путь на юг к берегам Понта Эвксинского и уже готова была оспорить у османов право владения этим морем. Соперничество разгорелось из-за жизненно важного вопроса. И если Порта еще не осознала этот факт, другие прекрасно это поняли. Знаменитое «Завещание Петра Великого» вполне может быть поддельным документом, но в любом случае это доказывает, что некоторые взгляды на проводимую Россией политику в Византийском регионе, которые стали общим местом у некоторых западных мыслителей в конце XVIII в., уже были известны ученым умам в Восточной Европе в самом начале этого столетия.

Начавшееся сражение продолжалось недолго. В итоге России потребовалось около 60 лет напряженных усилий, чтобы Византийская держава османов была низведена к положению немногим лучшему, которое занимала Византийская держава греков четыре столетия назад. В первые 2/3 этого периода соперничество велось не на равных. Согласно Белградскому договору 1739 г., султан Махмуд I полностью решил вопрос в свою пользу: Россия отказывалась от Черного моря и от вмешательства в дела Придунайских княжеств[162]. Но успех был недолгим. Повторная попытка быстро истощила силы османов, подтачиваемые вдобавок внутренними проблемами. И с восшествием на престол императрицы Екатерины II (правила в 1762–1796) османы оказались слишком слабы, чтобы противостоять России. В течение десяти лет после 1764 г. владычество османов на Черном море было безвозвратно утеряно. После разгрома их флота в Чесменском сражении (1770) стало невозможным оборонять Крым и его получила Россия. Фактически она в это время устанавливала протекторат над Придунайскими княжествами и занимала порты в Морее; Константинополь вновь терял свои моря. Когда в 1789 г. Селим III взошел на зашатавшийся престол, колесо византийской истории сделало, казалось, почти полный оборот: мир ожидал пришествия московитов в эту империю, которая уже знавала римлян, греков и османов.

История, как правило, повторяется. Так же как в XIV в., так и в XVIII в. провинции империи почти сбросили центральную власть и перешли к самоуправлению и были довольны этим. Месопотамия, Сирия, Египет и Трапезунд признали авантюристов во власти как настоящих независимых правителей. Малую Азию контролировали в основном феодалы, прозываемые деребеями, которые проявляли явное неуважение к имперскому величию. Они происходили от племенных вождей разных областей и привилегированных откупщиков, а зачастую одновременно от тех и других. Вторая половина XVIII столетия была золотой порой феодальных семейств Анатолии, таких как Хапаноглу из Юзгада, которые правили землями от Понта до Киликии у самого основания полуострова Малая Азия; Караманоглу из Магнезии, Бергама и Айдина, которые владели такой же территорией, что и бывшие эмиры эмиратов Карасы и Сарухан, представители больших торговых компаний признавали их в качестве единственных надежных правителей Смирны (Измира). Обширные и богатые области, контролируемые такими семействами, обычно не давали ни одного акче в казну султана и ни одного воина в имперскую армию.

Ни на одной горе в Европе и Азии – а горы возвышаются почти по всей Османской империи, в обеих ее частях, – не были выбиты на скрижалях законы империи. Македония и Албания подчинялись только своим беям, Сербией и Боснией правили аги из янычаров, феодальные беи, и в Румелии был бейлербей, так что этих правителей не сильно интересовало, как идут дела в столице. Султан Мустафа III (правил в 1757–1774) потерял последние остатки уважения у своих подданных, в основном не из-за военных неудач его мятежной армии, а обесценивания звонкой монеты. Он умер полным банкротом, лишившись всякого доверия, не оставив ничего в наследие своему преемнику. Казалось, никому в империи не было до него дела. Как в 1453 г., империя ждала других правителей.

Возрождение

Его ждали тем не менее с тех пор, ждали больше века, и, возможно, это еще не все. Почему тогда все так обманулись в своих ожиданиях не только в империи, но и вне ее? Как могли так явно ошибиться Ш.Л. Монтескье, Э. Бёрк и другие пророки того времени? Было несколько взаимозависимых вопросов, но один – первостепенный. Константинополь уже не был, как в 1453 г., важен сам по себе, для своих ближайших соседей и некоторых торговых республик Италии. Он оказался связан коммерческими интересами с большим кругом стран, в частности с великими торговыми народами Западной Европы, такими как британцы, французы и голландцы. Не чужды ему были и интересы германской и русской наций. Никто из них не мог быть равнодушен к тому, как будут дальше развиваться революционные события. Менее всего упомянутые нации заботило, если революция случится в Азии, но совсем другое дело, если она произойдет в одной из стран-соперниц. Европа уже вынашивала доктрину «баланса сил». Ребенок не родится раньше начала следующего века, но уже можно было предвидеть, что его жизнь будет зависеть от решения европейских держав-родителей не вмешиваться в дела Константинополя, то есть согласиться на продолжение господства османов в империи. Эта доктрина, которой настойчиво придерживалась Европа, стала якорем спасения для Османской империи.

Однако должны были пройти еще 30 лет после воцарения Селима III, прежде чем доктрина была окончательно оформлена. И если бы Россия имела свободу действий, она уже владела бы византийским престолом задолго до 1815 г. Поскольку внутреннее положение в османском государстве было хуже некуда, отказ мятежных янычаров подчиняться привел к еще большему обострению обстановки. Никогда за всю долгую историю мятежей их количество не приближалось к такой высокой отметке, как в 1807–1809 гг. И никогда раньше не было такого безвластия в провинциях. Это было время Джеззара-паши из Акки, Мухаммеда-Али в Египте, Али-паши из Янины в Эпире и Османа Пазвантоглу в Видине. Когда Махмуд II волею судьбы в 1808 г. оказался на престоле, он начал правление, имея не больше морального авторитета, имперского престижа и прав, чем последний греческий император, воцарившийся в 1448 г.

Большая европейская война, однако, которая шла около 20 лет, спасла империю Махмуда II, которую он принял только по названию и теперь должен был вдохнуть в нее жизнь. Каковы бы ни были потери османов от этой войны, несомненно благодаря ей они удержались в Константинополе. Временная потеря Египта и небольшой урон, понесенный Константинополем во время атаки англичан в 1807 г.[163], были незначительной ценой за то, чтобы отвлечь внимание России от решения византийского вопроса на иные дела. После повторного нападения великого противника империя получила надежные гарантии, что не будет предоставлена самой себе при решении спорного вопроса. Что бы Наполеон ни намечал и ни подписывал в Тильзите, Франция последовательно противостояла врагам османов вплоть до окончания Наполеоновской эры.

Итак, оказалось, что прошли эти 30 гибельных лет и ожидаемая катастрофа так и не случилась. Османы все еще правили в Константинополе, когда в Вене собрались на тайное совещание[164] великие христианские державы, гарантировавшие дальнейшее существование империи османов, просто не приняв ее во внимание, когда устанавливали баланс сил в Европе. Европейская территория империи с ее столицей на ней была важным фактором, который мог серьезно пошатнуть чудесное соглашение, достигнутое в Вене. Отныне если кто-то захочет решить какой-либо вопрос, то его обязательно будут рассматривать все заинтересованные стороны. Должно было пройти еще несколько лет, прежде чем фраза «Поддержание целостности Османской империи» станет паролем европейской дипломатии. Этот принцип стал надежной защитной скалой Османской империи в день рождения доктрины «баланса сил».

Спасенный от гибели, которую ему готовили враги скорее внутренние, чем внешние, Махмуд II, как никто иной, понимал это. Новый правитель османов намеревался отвоевать независимость и возродить достоинство своих предков. Сам по происхождению янычар, Махмуд II замыслил с первого года своего правления избавиться от них, но его слишком поспешная попытка, предпринятая после заключения мира с Россией, позорно провалилась, и он попал в еще большую от них зависимость. Теперь, укрепив свое положение в империи и обеспечив себе поддержку со стороны ведущих представителей всех классов общества, он не только решил вернуться к своему первоначальному плану. Он наметил конкретные шаги по удалению всех возможных препятствий на пути к суверенной власти, которые проявились в последние два столетия, а именно независимое положение феодалов деребеев и своеволие губернаторов провинций.

Возможно, Махмуд II – если только считать его личной инициативой проведение реформ, которые всегда ассоциируются с его именем, – не сознавал, что не было цели более революционной, чем стать хозяином в своем собственном доме, каковыми были его предки. Однако было нечто, что ему наконец-то удалось осуществить и имело более важные и длительные последствия для османского государства. Это было не что иное, как искоренение наиболее византийских черт, сохранявшихся в конституции и в работе правительства. Замена национальными силами наемников-«преторианцев»; замена непосредственным имперским правлением провинциями бывшую до этого власть сеньоров, племенных вождей и безответственных чиновников; замена непосредственными сборщиками налогов откупщиков и замена местных чиновников бюрократическим управлением. Все эти реформы, проведенные Махмудом II, были антивизантийскими. Они не возродили государство османов, но, по крайней мере, было сделано все возможное, чтобы очистить его от первородного греха.

То, что Махмуд II и его советники вообще смогли провести подобные реформы в таком старом государственном организме, с политической точки зрения просто замечательно; то, что они провели их в условиях его правления, – почти чудо. Публичные оскорбления сыпались на Махмуда II одно за другим, на его империю обрушивался удар за ударом. Вдохновленные идеями Французской революции и признанием Наполеоном прав национальностей, сначала сербы, а потом греки воспользовались внутренними волнениями у османов и подняли восстание против местных правителей. Первые, которые восстали еще при Селиме III, получили от Махмуда II автономию, но не независимость; султану не оставалось ничего, как прежде, за исключением Белградской крепости и еще пяти крепостей[165]. Вторые, которые поднялись, не имея вначале больших надежд, как и сербы, были вдохновлены большим вниманием и симпатией Европы и преисполнились решимости сражаться за полное и окончательное освобождение.

Морея и Центральная Греция вышли из состава Османской империи[166], это были первые освободившиеся области с тех пор, как османы потеряли Венгрию. Все это случилось в разгар фатальной борьбы, которую вел Махмуд II с янычарами, устраняя одного за другим феодалов деребеев.

Когда он, таким образом, пожертвовал цветом своего профессионального войска и лихорадочно пытался заместить местные правительства каким-либо более действенным органом и пресечь всеобщую анархию, он оказался перед лицом наступавшей России. Его необстрелянные рекруты сражались так, как могут сражаться только рекруты турок; сыграли свою роль и дипломатические ноты различных держав. Махмуду II удалось предотвратить падение Константинополя, которое, казалось, наконец произойдет. Но он был вынужден согласиться на унизительные условия сдачи, в том числе и на уступку Черного моря. Махмуд II признал, что ему необходимо заплатить такую цену за переход через широкий поток, разделявший византинизм и национализм, и продолжил свой путь.

В итоге ему нанес удар близкий человек и единоверец. Мухаммед-Али[167] из Египта, преданный своему суверену боец в битвах в Аравии и Морее, посчитал, что он не получает достаточного вознаграждения за свою службу и что все его просьбы о его увеличении игнорируются, и решил действовать сам. Он зашел дальше, чем намеревался, пройдя более половины Малой Азии, после того как армия империи потерпела три сокрушительных поражения от египтян, прежде чем он получил то, чего хотел. Но в итоге, получив желаемое, он должен был уйти в отставку, но не по распоряжению своего суверена, а по решению неких европейских держав. Махмуд II, не обращая внимания ни на вести о том, что его спас флот гяуров, ни на свое последнее поражение, продолжал реорганизовывать центральную и провинциальную администрацию, нисколько не обескураженный неповиновением Мухаммеда-Али и присутствием России у ворот Босфора.

Время от времени на Запад приходили вести о неудачах Махмуда II, и вошло в обычай предсказывать неминуемое падение его империи. Однако, бросая взгляд в прошлое, мы можем видеть, что, несмотря на потери, государство османов в действительности все более крепло. При каждом его унижении какая-либо держава или группа держав выказывала ему действенную поддержку. Пока Махмуд II был жив (правил до 1839 г.), были все основания верить, что пока «Европейский концерт» будет поддерживать «баланс сил», его династия не будет изгнана из Константинополя. Его вера в это оправдалась. При каждом новом критическом повороте в судьбе османов, и особенно каждый раз после наступательных действий России, иностранные державы неизменно оказывали поддержку его наследникам.

Однако возрастание мощи империи в XIX в. было не только следствием заботы европейских держав о ее судьбе.

Для этого существовали предпосылки и в самой империи. Прежде всего следует сказать о ресурсах ее азиатских территорий, которые во все большей степени, по мере того как роль европейских владений уменьшалась, ассоциировалась с империей. Важным решением Махмуда II было ввести обязательную воинскую повинность для всех мусульманских подданных, избавившись от старой армии, хотя это и касалось в первую очередь турок-османов (не арабов, курдов и других наполовину ассимилированных кочевников и жителей горной местности); в христианской империи подобная мера не имела бы такого значения. Потому что жизнь ислама – это война; военная служба связывает мусульман друг с другом и с их вождями, как никакой другой закон. Вследствие этого Махмуд II, пока у него еще были силы проводить в жизнь свои законы, создал не просто национальную армию, но нацию. Его успех сразу же и наиболее явственно проявился в Анатолии, родине османов. Однако в большей мере там он был обязан тому, что сократилась численность феодальных семейств, которые на протяжении жизни многих поколений присвоили себе право набирать и контролировать призывной контингент. С этих пор и в Константинополе в вопросе с янычарами, и в провинциях в отношениях с феодалами разрушение старого порядка предшествовало строительству нового, и большая часть правления Махмуда II была посвящена первому, и в меньшей степени второму.

На склоне лет ему довелось увидеть не только зарождение нации в существующем хаосе, но и контуры формирующейся системы управления, как бы ни была она хороша или плоха. Централизованная бюрократия, созданию которой он положил начало, была, конечно, крайне несовершенна и по своему составу. Но с ее помощью можно было достигнуть намеченной им цели, поскольку она была единственным инструментом управления и от него одного получала власть. Провинциалы, зависимые от Стамбула-Константинополя, именно на него обращали свои взоры и молитвы. Послушное и мирное население Малой Азии быстро привыкло не замечать разобранных крепостей павших беев. Что касается остальных – непокорных и враждебных беев и шейхов курдских гор и сирийских степей, – их час капитуляции еще только должен был пробить.

Конечным результатом предпринятых Махмудом II усилий и его настойчивости было появление Турции, неисправимо азиатской по духу и с полуевропейской административной системой, которая правила деспотически в интересах одной веры и одного класса, прибегала к паллиативным мерам и работала небрежно. Но она была несменяемой и постепенно повысила свой статус. Несмотря на все несовершенства системы управления османов, они протягивали свою длань к самым отдаленным районам на границе и с трудом, но все же захватывали их один за другим и подавляли сопротивление вождей туркоманов и курдских беев, сначала в Анатолии и Киликии, затем в горах Армении и, наконец, в дикой местности вдоль границы с Персией (Ираном). Продвигались в пустыни Сирии, Месопотамии и Аравии. То отходили, то снова шли вперед, пока окончательно не захватили те области, к которым Махмуд II не мог предъявить никаких требований, кроме навязывания своего сюзеренитета. Территориальные компенсации османов в Азии за потерянные ими территории в европейской части империи были велики.

Невозможно представить, чтобы Греческая империя, как бы ее ни поддерживали и ни защищали иностранные державы, когда-либо смогла восстановиться после того, как она так низко пала в XIV в., подобно тому, как это произошло с Османской империей в XVIII в.

Каковы же причины? Во-первых, была господствующая вера. Она проявляла себя везде в характерной для ислама манере. Ее отличали сильные социальные связи, объединявшие подавляющее большинство подданных во всех областях империи, за исключением отдельных частей ее европейских владений, и подсознательная преданность персоне падишаха, что бы подданные ни думали о его правлении. Так это действовало, особенно эффективно в Малой Азии, где османские правители, в отличие от греков, всегда прилагали немалые усилия, чтобы расположить к себе местных жителей. Султан, таким образом, мог рассчитывать на всеобщую поддержку населения в сердце его империи и имел в своем распоряжении ресурсы страны, которые никакая администрация, как бы ни была она недальновидна и дурна, не могла исчерпать до дна.

Во-вторых, османские «турки», утратив добродетели своих предков, не потеряли ни «волю к власти», ни свою способность к управлению в условиях военного положения. Если они так и не научились править как гражданские чиновники, они не забыли, как это делать, будучи солдатами.

В-третьих, к власти султана в Стамбуле продолжали относиться с уважением, хотя и не с таким, как прежде. Отчасти оно основывалось на пережитом прошлом, отчасти на претензии султана распространить свое религиозное влияние на области, не входившие в круг его владений. Консервативное население страны к тому же было в значительной мере плохо информировано о его настоящих взглядах.

И наконец, последнее. В-четвертых, среди населения, на лояльность которого мог рассчитывать османский султан, выделялись несколько достаточно сильных элементов, особенно в Анатолии. К северу, востоку и югу от центрального нагорья Малой Азии, населенного крестьянами, живут более выносливые и стойкие сообщества людей. Находясь под защитой этого каменистого бастиона, султан мог также рассчитывать на силу более отдаленных племен, не так тесно связанных с ним, но не менее мужественных, таких как албанцы в Европе и курды в Азии. В каком бы состоянии упадка ни находились турецко-греческие османы (к несчастью, они все еще занимали львиную долю официальных должностей), эти народы сохранили свою силу и здравый ум. Ни один из них не может не чувствовать, что его время не только не прошло, но по большей части еще впереди.

Таковы были скрытые силы Османской империи, ошибочно оцененные проповедниками ее скорого распада. Благодаря им империя не только сохранилась в XIX в., но в определенной мере даже консолидировалась. Даже когда защитное ограждение, выстроенное европейскими державами вокруг нее, нарушалось со стороны России несколько раз – в 1829, 1853-1856[168] и 1877-1878 гг., нация, созданная Махмудом II, всегда проявляла свою способность оказать достаточно сильное сопротивление и приостановить наступление противника, пока европейская дипломатия, с каким бы промедлением она ни действовала, не приходила на помощь; и в итоге она заставляла победителя принять такие условия, которые обеспечивали Османской империи ее дальнейшее существование. Конечно, это было существование, наполненное страданиями, но чем дольше оно продолжалось, тем увереннее чувствовала себя империя. По иронии судьбы получалось так, что чем хуже она управлялась, тем большие гарантии она получала у европейских держав. Невозможно привести лучший пример этого, чем в случае разразившейся в стране финансовой вакханалии. Когда страна наконец обанкротилась, чего давно ожидало правительство, султану не надо было опасаться реакции Европы. Он стал опекаемым протеже ipso facto (по самому факту) каждой ее страны, с граждан которой взяли ссуженные ему деньги[169].

Принимая во внимание масштаб изменений, которых добился Махмуд II, состояние империи, когда он ее оставил, и характер самого общества, сложившийся в результате перемен, было весьма прискорбно, что его сменили на троне два слабовольных создания, один из которых был сластолюбец, другой – мот в не совсем здравом уме. Махмуд II, как уже говорилось, большую часть своего правления посвятил разрушению старого порядка и потому наметил только каркас будущей страны. Почти все его меры были насильственными, что принималось османами и было в их характере. Отчасти это было следствием обстоятельств, но большей частью – его естественных симпатий. От начала до конца его действия отождествляли с военными предприятиями. Хотя он был известен как сторонник главенства гражданского права и равенства всех без исключения своих подданных перед законом, он не сделал ничего, чтобы поставить общество в известность о новых перспективах. В итоге почти никто не выступал против него. Немногие поддержали янычаров и мятежных феодалов, и еще меньше людей жалели об их уходе. Османское общество считало себя новой армией и принимало реформу центральной и провинциальной администрации. Казалось, ничто в этих изменениях не затрагивает ислам и привилегированную позицию мусульман в империи.

Это было совсем другое дело, когда Абдул-Меджид в начале своего правления в 1839 г. издал указ – Гюльханейский хатти-шериф, известный как «танзимат»[170], который среди многих замечательных и близких народу положений о продолжении реформы администрации, провозглашал равенство христианских и мусульманских подданных при занятии государственных должностей, в получении денежного вознаграждения и перед законом. Новый султан, штатский и беспечный по характеру человек, верил, что завершение преобразований, которые только что начались, можно ускорить per saltum (сразу, одним махом) и что его подданные отныне заживут навеки вместе и счастливо. Его советники были отчасти политиками, которые по разным причинам хотели снискать расположение Западной Европы в отношении своей страны, связанной с Россией условиями Ункяр-Искелесийского договора (1833) и в 1839 г. потерпевшей поражение у Низиба (Северная Сирия) от Ибрахима-паши, сына Мухаммеда-Али, очередной раз разгромившего здесь турецкую армию[171]. Они ожидали, что Великобританию! поможет им выбраться из сирийского тупика. Отчасти на Абдул-Меджида влияли энтузиасты, у которых было много идей, выраженных в цветистых фразах, но которые были противны фактам. Были тогда и «спешащие молодые люди» среди наиболее европеизированных османов. В результате своих поспешных действий султан настроил против себя и своей политики всех тех, кто не желал удачного завершения реформ и кто верил, что так и будет; к ним относились «старые турки» и умеренные либералы. К тому же реформы ухудшат общий настрой в работе управленческого корпуса, который повлияет на восприятие новых изменений.

Однако, к чести Абдул-Меджида, он продолжал проведение административной реформы. Организация армии в корпуса – основа существующей системы – и введение 5-летнего срока службы для всех подданных империи (это в теории, фактически восстание в Албании привело лишь к частичной реализации проекта) – это были преобразования начала правления. Так же, как и в гражданских делах, создание института ответственных советников государства и формирование министерств, новые постановления о среднем образовании. В последние годы своего правления, что можно привести в заслугу султану, была проведена кодификация гражданского права. У султана было в запасе более десятилетия относительной безопасности от внешних врагов, после того как сирийский вопрос был решен в его пользу с помощью Великобритании и других союзных держав (России, Австрии, Пруссии) всего лишь на условиях гарантии наследственных прав Мухаммеда-Али. Благодаря той же поддержке удалось избежать войны с Персией (Ираном), а войну с Россией отсрочить.

Однако провинции, даже если в них и поддерживался порядок (за исключением некоторых), были далеко не удовлетворены. Если форма османского правительства изменилась значительно, по духу своему она изменилась мало, и недостаточность средств связи отрицательно сказывалась на ответственности чиновников перед центром. Денег сильно не хватало, и бумажные деньги – обреченное на неудачу изобретение Махмуда II – обесценились, им не доверяли и смотрели на них как на злоупотребление со стороны империи народным доверием. Наконец, ничем не сдерживаемая враждебность России и поощрение, как считали, ею и другими иностранными державами стремлений райи, привело к вражде между верами и побудило оппозицию покончить с прохристианским Танзиматом. Когда христианский вопрос вызвал наконец в 1853 г. вмешательство России, вылившееся в Крымскую войну (1853–1856), христианские союзники, хотя они и сорвали ее наступление, заключили мир, по которому османы не получили ничего. Они нисколько не желали повторения Танзимата, положение о котором Абдул-Меджид I желал включить в Парижский мирный договор 1856 г. Правление этого султана завершилось бурными событиями и личными унижениями – резней и бомбардировками Джидды, резней и использованием французами и англичанами силы для подавления беспорядков в Сирии; от всего этого султан находил утешение среди женщин и в вине, и в 1861 г. скончался от пьянства.

Его преемник, Абдул-Азиз (правил в 1861–1876), во многом имел те же самые намерения, те же общественные симпатии, стремился проводить ту же политику европеизации. Он был человеком слабохарактерным, что было для него пагубно. Возможно, он никогда не отличался здравым рассудком. Но явное помрачение ума, вначале приписываемое его экзальтированному характеру божественной природы и неспособности причинять зло, не привлекало к себе должного внимания, пока оно не начало проявляться в фантастических расходах. По иронии истории, он единственный османский султан, награжденный британским орденом Подвязки. По случаю визита на Запад в 1867 г. этого султана и халифа, фанатично исповедующего мусульманскую веру, ему было предоставлено право поднять знамя в часовне Св. Георгия.

Несмотря на добрые намерения самого Абдул-Азиза, насколько они были искренними зависело только от его расстроенного сознания, и несмотря на наличие ряда министров выдающихся способностей, реформа и почти все прочие дела шли все хуже и хуже в его несчастливое правление. Администрация погрузилась в мертвенную рутину и погрязла в коррупции, армия страны голодала, деньги обесценивались все больше, по мере того как доходы падали, а траты и мотовство султана росли. Подталкиваемые инерцией правительства, христиане европейских провинций смелели. Хотя положение Черногории было тяжелым из-за отказа подчиняться, сербы сделали предпоследний шаг к свободе в 1867 г., вынудив турок вывести свои последние гарнизоны из крепостей. Крит три года находился в отчаянном положении, но почти добился свободы. Восстала Босния, но ее раздирали противоречия. Болгария, обремененная еще более тяжелыми проблемами, начала медленно просыпаться от долгого сна. В 1870 г. она была признана как государство в составе Османской империи. Болгарская Церковь ушла из-под власти Константинопольского патриархата, и во главе ее был поставлен экзарх. Теперь крестьянство страны пришло в движение, от протестов оно перешло к бунту, который вызвали черкесские беженцы-колонисты, расселяемые Портой по всей стране[172]. Султан был вынужден в роковой час из-за нехватки обученных войск предоставить в 1875 г. свободу действий нерегулярным частям. Их зверства, творимые в отношении болгар, привели к тому, что фатальные последствия этой политики пришлось в дальнейшем пожинать преемнику султана. Правление Абдул-Азиза заканчивалось. На следующий год весной несколько высокопоставленных чиновников при полном отсутствии несогласных препроводили Абдул-Азиза из дворца в тюрьму, где он и скончался два дня спустя, возможно не без помощи со стороны. Три месяца правил марионетка Мурад V, а затем, по требованию тех же самых «делателей королей», оставил трон и передал его брату Абдул-Хамиду II (правил в 1876–1909), человеку деятельному и способному, который стал личностью наиболее заметной или скорее печально известной среди османских султанов со времен Сулеймана.

Повторное падение

Новый султан, не ожидавший, что окажется на троне, нашел свою страну в бедственном положении. Номинально, будучи сувереном и участником «Европейского концерта», в действительности он был правителем зависимым. По существу, он был не восстановленным в правах банкротом, покорным во всем великим европейским державам. Случись такое, что «концерт» будет распущен или даже просто разделится, каждый из его участников получит возможность лишить османов права выкупа заложенного имущества и история империи закончится. В одних областях страны разразились бунты, в других продолжались застой и медленное загнивание. Истец, трижды получивший отказ на владение ее наследием, денонсировал одно из положений Парижского мирного договора и, таким образом, развязал себе руки для наступательных действий[173]. Теперь он явно готовил новое нападение. Требовалось срочно что-то предпринять, но что?

Опасность того положения, в которое попала Османская империя на международной арене, и осознание ее позора стали уже явным фактом за последнее время для тех, кто правильно оценивал сложившуюся ситуацию. И среди образованного класса, во всяком случае, сложилось что-то подобное общественному мнению, которое отражало осознание обстановки и чувство стыда за нее. Появился лидер Мидхат-паша, бывший губернатор Багдада, влиятельное лицо, от которого зависело назначение на высокий пост и имевшее дурную славу. Он призвал сторонников сложившегося в обществе мнения предпринять срочные действия. В августе Мурад V был свергнут. Еще не успел закончиться год, как Мидхат-паша предстал перед Абдул-Хамидом II с формальным требованием о принятии конституции, предлагая покончить не только с благочестивыми надеждами двух хатти-шерифов Абдул-Меджида, но и ограничить права властителя и управлять империей с помощью представительских институтов. Новый султан, совсем недавно оказавшийся на престоле, доставлявшем одни беспокойства, не мог отказать тем, кто низложил его двух предшественников, и, прекрасно понимая, что назревшие действия не замедлят усовершенствовать незрелые идеи, принял предложение. Был созван парламент[174]; электорат, имевший самые смутные представления, о чем идет речь, послал своих представителей в Константинополь. Заседания парламента открыла тронная речь, произнесенная по наиболее устоявшемуся британскому образцу. Толпа депутатов, расталкивая друга друга, старалась сесть справа, поскольку считалось, что это была сторона власти.

Действительно, этот импровизированный парламент не имел никаких шансов. Русские перешли Прут[175], а он только что и успел, как подтвердить свои полномочия, и все помыслы и усилия османов вскоре были заняты самой тяжелой и катастрофической войной, прежде в истории империи не случавшейся. Было неизбежным, что они не смогут обратить к своей выгоде даже малейшую возможность спасения. Вновь «молодые спешащие люди» оказались в хвосте эволюционного процесса, едва начавшегося, не приняв во внимание незрелость османского общества, его политической образованности и политических возможностей. После приостановки работы парламента на время войны он был без сожаления распущен; его создатель предстал перед судом, что грозило ему смертным приговором, и был изгнан. Потерпев поражение, Мидхат надеялся, что будущие реформаторы смогут рассчитывать на более осознанное общественное мнение, и окончательно уничтожил власть бюрократии, созданной Мехмедом П.

Начавшееся весной 1877 г. стремительное наступление русских войск и в Европе и в Азии объяснялось уже ставшей привычной причиной – волнениями в славянских областях Османской империи и в Румынии. И последняя, независимая во всем, за исключением названия, вопреки протестам османов, располагая регулярной армией, присоединилась к начавшей войну державе[176]. В результате военной кампании, длившейся немногим менее года, Османская империя оказалась в нескольких шагах от смерти, и окончательное соглашение о перемирии было подписано уже в пригороде Константинополя Сан-Стефано. Но действия, предпринятые державами-соперницами, перед подписанием мирного договора, а затем и на конференции в Берлине по его пересмотру, давали уверенность, что конец империи наступит еще не скоро. И более того, пройдя через длинную череду катастроф, проявила себя дремлющая до времени сила империи и ее народов.

Когда возникла эта империя, потерявшая несколько областей в Европе, то есть Румынию, Сербию и Северную Грецию, а Болгария к тому времени уже встала на путь освобождения, и в Азии – значительную часть Кавказа, Абдул-Хамид II урезал свои расходы и, получив гарантии Берлинского договора, решился на попытку возродить власть османов. У него и его сторонников была идея, противоположная идее Мидхата-паши и всех султанов, начиная с Мехмеда П. Империю нужно воссоздать, однако не за счет Азии, но Европы. В складывавшемся панисламском единстве, пронизанном духом ислама, вполне можно было найти опору. В начале 1880-х гг., когда оно только что заявило о себе, Абдул-Хамид II, обладавший незамутненным интеллектом и достаточной силой, упорно следовал поставленной цели. В Азии, где было естественным выражение симпатии к автократии и зародилась вера его предков, он развернул панисламистскую пропаганду. Абдул-Хамид II возвеличивал свой халифат, старался расположить к себе арабов, он сговаривался с другими мусульманами, чтобы не дать установить иностранную форму правления, которую они не смогли бы перенести.

Нельзя отрицать, что эта идея основывалась на фактах и была логична, и если бы ее удалось реализовать, от нее можно было ожидать большего, чем от предложений Мидхата-паши, чтобы избежать позорной зависимости. Абдул-Хамид II был самодержцем, стремившимся править самостоятельно. Прежде большая часть его империи лежала в Азии. Небольшая часть ее европейской территории несомненно должна была в скором времени уменьшиться. Балканские страны пробуждались или уже пробудились и осознали смысл отдельной нации. И какой шанс сохраниться имел в них османский элемент, менее прогрессивный, чем иной любой? Принятие Османской державы в «Европейский концерт», хотя об этом формально и сообщили ранее Абдул-Меджиду I, оказалось делом бесполезным. На этой «галере» не было места для султана, только если в качестве подчиненного или раба. Однако, владея азиатской державой, в подчинении которой находились 18 млн человек и которая распространяла свое религиозное влияние на гораздо большее число людей, османский султан и халиф мог рассчитывать на место под солнцем.

Результат не оправдал этих надежд. Поражение Абдул-Хамида II было в основном следствием сложившихся обстоятельств, не зависящих от его личных качеств и таланта государственного деятеля. Распространение ислама на обширные территории и на людей, живущих в различных обществах и в самых разных политических и общественных условиях, делало в принципе невозможным установление авторитарной власти халифа. Первоначальная идея халифата, так же как и джихада, или священной войны, против неверных, предполагала, что все мусульмане должны были находиться под управлением мусульманских правительств, а возможно, и под одной властью. Более того, если бы такой халиф и появился, османский султан не подходил бы для этой роли. Не говоря уже о том, что по крови он не был из рода пророка Мухаммеда, даже не был арабом, он был правителем государства, безнадежно скомпрометированного в глазах пуристов (о чем постоянно свидетельствовали ваххабиты[177] и сторонники ас-Сенуси[178]) тем, что, как следствие своего византийского наследия, оно поддерживало связи с неверными. Предшественникам Абдул-Хамида II на протяжении более двух столетий не представляло труда обосновать в глазах правоверных свое право на власть. Возродить халифат из столь долгого забвения не смог бы самый отважный солдат, который воззвал бы к памяти всех мусульман, не говоря уже о том, что это было не во власти скромного гражданского деятеля.

Когда Абдул-Хамид II разыграл эту карту и проиграл, у него не было иной в запасе; и присущее ему малодушие и непостоянство побудили его окончательно удалиться от дел в дворцовые покои. Там, обдумав свое положение, он попытался обратить в свою пользу постыдную зависимость своей страны от иностранных держав. Не имея сил или желания призвать к национальному сопротивлению, он утешался тем, что, подобно безвольному неудачнику, пытался настроить одну державу против другой, стремясь хоть в чем-то досадить сильной и открыто угрожая слабой. История его правления – это длинный перечень протестов и капитуляций в важных вопросах, как, например, перед Великобританией в вопросе Египта в 1881 г., перед Россией в Восточной Румелии в 1885 г., Францией в вопросе проливов Босфор и Дарданеллы и других требований и перед всеми державами в 1881 г. в вопросе финансового контроля. Время от времени, намереваясь сделать соседям хотя бы мелкую неприятность, он приказывал снести пограничные знаки в тылу Адена или на Синайском полуострове. Ему удалось, однако, в течение 30 лет избегать войны с иностранными державами, если не считать краткого конфликта Османской империи с Грецией в 1897 г. В то время как в начале своего правления Абдул-Хамид II всячески старался не сближаться ни с одной европейской страной, в дальнейшем он попал под влияние Германии, которая почти с самого воцарения кайзера Вильгельма II начала на будущее готовить себе путь на юг; она была единственной среди держав, никогда не угрожавшей султану.

Во внутренней политике страна во все большей степени управлялась двором султана. Невозможность контролировать такую обширную территорию с недостаточными средствами сообщения привела к тому, что Абдул-Хамид II оставил судорожные попытки первых лет правления улучшить условия жизни своих подданных, и неконтролируемая и деморализованная национальным позором администрация все хуже и хуже выполняла свои обязанности. Министры были безответственны, у чиновников отсутствовало чувство общественного долга; повсюду множилось взяточничество; распространились доносительство и взаимная подозрительность; болезнь была запущена, потому прибегали к насильственным средствам лечения, таким как резня армян 1894 г.[179]; крестьянство, будь то мусульмане или христиане, но в первую очередь христиане вынуждались платить по всем счетам; гнет со стороны центральной власти и ее нераспорядительность вели к дальнейшему обнищанию населения. Подобные результаты деятельности «дворцового» правительства принесли совсем иные плоды, в отличие от тех, которые взращивал дворец Йылдыз[180] при Абдул-Хамиде П.

Наряду с отсутствием порядка во властных структурах центра и провинций участились случаи вмешательства в дела империи извне. Все видели, как быстро увеличивалось число иностранных концессий и что на иностранцев не распространялись местные законы и они обладали правом экстерриториальности, на что пошли власти. Целые провинции подлежали секвестру, управлялись независимо от султанского правительства и находились на грани отчуждения. За то время, что прошло после подписания Берлинского трактата (1878), османы потеряли контроль над Египтом, Тунисом, Восточной Румелией, Критом. Теперь и Македония, казалось, была готова следовать по пути этих стран и областей. Это было горькой пилюлей, как и все потери, подслащенной гарантией сюзеренитета. Но утрата Македонии грозила стать еще более горькой потерей. В этом случае Албания последовала бы по ее пути и из сферы влияния османов ушла бы северная часть Эгейского моря и побережья Адриатики, в то время как местное мусульманское население было бы оставлено на милость христиан.

Отчасти это было ошибкой османов, отчасти – следствием сложившейся независимо от них ситуации, ушедшей из-под их контроля, – то, что Македония стала камнем преткновения. Во времена османского величия Македонией пренебрегали в пользу провинций, лежавших севернее, которые были более богаты и через которые проходили пути в Центральную Европу. Когда же этой области правительство стало уделять большее внимание, она стала ареной борьбы недавно образовавшихся христианских наций, населявших территории к северу, востоку и югу от нее. Они использовали любое оружие, материальное и духовное, чтобы обеспечить себе преимущество в споре. Это вело к постоянным волнениям, для подавления которых османская администрация, вначале вяло пытавшаяся уйти от решения вопроса, теперь отправляла карательные экспедиции. Великие державы уже не только предложили предоставить автономию Македонии, но и взяли под контроль ее полицию и финансы. Это было последней каплей. Общественное мнение, медленно формировавшееся на протяжении 30 лет, привлекло на свою сторону армию, и посеянное Мидхатом-пашой было готово принести свои плоды.

По иронии судьбы Македония не только поставила спектакль, который подвиг армию на мятеж, но в условиях всеобщего беспорядка сделала возможным его подготовку. Именно благодаря местным ограничениям османского суверенитета основные зачинщики революции смогли подготовить ее в безопасных для себя условиях. Ирония была также и в том, что принятие двух прогрессивных мер из нескольких, поощряемых Абдул-Хамидом II, было обязано его бездействию. Если бы он не послал молодых офицеров учиться за границу, армия, единственный не разложившийся полностью общественный институт в Османской империи, не приняла бы участия в заговоре. Если бы он так и не начал строительство железных дорог после 1897 г., армия в Салониках не имела бы такого влияния на дела в Константинополе, как в 1908 г., а затем и в 1909 г. Как бы то ни было, султан по требованию из Ресны в Македонии восстановил действие конституции Мидхата-паши. Год спустя, в 1909 г., армейские подразделения из Салоник прибыли в Константинополь, чтобы защитить конституцию от реакционеров, поддерживаемых султаном, и низвергли его с престола, выслав туда, откуда он пришел[181].

Революция

Достаточно ясно, что причиной революции был скорее позорный упадок армии в империи, чем желание общественного прогресса. Программу под лозунгом «Свобода, равенство, братство», которую предложили ее авторы (находившиеся определенно в меньшинстве), Европа приняла, но вот простые массы ее не восприняли и не были движущей силой движения. Сутью этого общественного движения был воинствующий национализм. Империю нужно было возродить, но не путем ее гуманизации, а сознательной османизации. Осман, человек меча, был тот основополагающий тип, которому все другие, желавшие быть частью нации, должны были следовать. Те, кто не желал этого, должны были быть из нее исключены.

Революционный комитет в Салониках, названный комитетом «Единение и прогресс», первоначально контролировал ситуацию, но события 1910 г. все изменили. Аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины в 1908 г. и провозглашение в этом же году независимости Болгарии и принятие ее правителем-князем титула царя были ценой, которую заплатили революционеры за успех, в основном обеспеченный Германией. Официальный протест был заявлен для проформы, но когда неинформированное общественное мнение в империи выступило против христианства, комитет, чтобы успокоить реакционеров, был вынужден предоставить доказательства своих паносманских и промусульманских намерений, предприняв решительные меры против «райи». Греки империи, всегда находившиеся под подозрением, теперь вернулись к своему особому мнению и высказались за то, чтобы считать себя эллинами, а не османами. Да и среди мусульман империи не было единого мнения в отношении «всеобщего братства». Арабоговорящее население жаловалось на свое недостаточное представительство в муниципальных советах и государственных учреждениях, и оно не делало секрета из того, что арабы выступают против их ассимиляции османами, говорящими на турецком языке. Однако ко всем предложениям о местном самоуправлении и примирении различных сообществ в империи комитет «Единение и прогресс» был глух. Без единства не могло быть прогресса, а под союзом понималась ассимиляция всех сообществ империи османов.

В выборе цели и средств логика была на стороне комитета. В паносманизме, если бы только удалось воплотить его в жизнь, заключался единственный шанс восстановления независимости империи и обретения, хотя бы отчасти, прежней силы. С правлением военной олигархии, просуществуй она на протяжении нескольких поколений, была связана единственная надежда на реализацию паносмайской идеи и обучение сложившегося общества самоуправлению. Однако эту цель было невозможно достичь в условиях господства старого наследия Османской империи. Между различными группами общества было слишком много противоречий. Османские правители на протяжении веков проводили политику разделения, нисколько не стремясь объединить общество. Теперь же мусульмане и христиане уже имели свои представления о национальности. Несмотря на все свои недостатки, новый порядок основывался на более прочном фундаменте в сравнении со старым, отличался лучшей организацией и исполнительской дисциплиной. На первоначальной стадии своего существования он привлек к себе симпатии Европы, и западные державы рассматривали появление его первых представительных органов как знак серьезных намерений правительства и, как бы плохо оно ни работало вначале, были расположены всеми силами поддержать его.

К сожалению, младотурки слишком торопились приблизить свой золотой век и не обратили внимания на некоторые соседние государства, которые, будучи незначительными сами по себе, объединившись, представляли бы силу, с которой необходимо считаться. Для них перспектива возрождения Османской империи, что привела бы к ассимиляции их соотечественников, была крайне нежелательной. Если бы младотурки отодвинули политику османизации на второй план и сделали вид, что принимают местные различия вер и политических взглядов, не ослабляя при этом своего контроля над старотурками, то они получили бы большие возможности для обороны и на длительное время обезопасили бы себя от угроз со стороны государств-соседей.

Однако значительная часть наиболее активных младотурок относилась по своему складу характера к левантийскому типу османов, которые были так же не склонны к компромиссу, как и любой старотурок, хотя и по другой причине. Они вознамерились предпринять самые решительные меры в отношении Македонии. Ее судьба заботила не только Европу, но в первую очередь Болгарию, Сербию и Грецию. Если какой-то вопрос и требовал осторожного и тактичного подхода, то это был именно вопрос Македонии. Младотурки не осознали этого. Встревоженные судьбой соотечественников-беженцев, балканские страны выступили с протестом, но их игнорировали и даже пытались запугать. Поэтому, забыв на время о старых распрях, эти страны наконец-то летом 1912 г. образовали Балканский союз. Инициаторами его были Венизелос, новый греческий премьер-министр родом с Крита, и болгарский царь Фердинанд I Кобург; союз намеревался предпринять совместные действия против общего угнетателя греческих, сербских и болгарских соотечественников в Македонии. Черногории, всегда рвавшейся в бой, было поручено поджечь бикфордов шнур, и с наступлением осени вспыхнула Первая Балканска война.

Балканская война

Ход военных действий был описан в других главах этой книги. Это событие показывает опасность союза, который заключается в обстановке завышенных ожиданий. Страны – учредители Балканского союза были готовы к упорной борьбе с османскими армиями; основной же их целью было в лучшем случае поделить Македонию между собой, в худшем – добиться ее автономии под гарантии европейских держав. Ни сами страны, ни кто-либо еще не ожидали, что османов ждет сокрушительное поражение. Момент выступления был выбран самый подходящий. Османское военное министерство оказалось в самом русле увлекавшего его стремительного потока. Борьба с революцией, затем с албанцами и другими непокорными провинциями, а теперь и с итальянцами, захватившими Триполитанию (и Киренаику) годом ранее, привела к тому, что передовая линия обороны османских войск Низам значительно ослабла. Вторую линию обороны Редиф защищали едва ли более подготовленные солдаты, вследствие полного расстройства управления последних лет правления Абдул-Хамида II и первых лет нового порядка, чем солдаты третьей и последней линии обороны – Мустафуз. Вспомогательные и другие военные службы еще были дезорганизованы, план их кардинального преобразования только начинал претворяться в жизнь. Командиры – немецкие офицеры – имели время освоиться с характерным привычным поведением османских солдат, но сформировать нового бойца не успели. Армии, противостоявшие болгарам во Фракии, представляли собой просто толпу, вооруженную чем попало; части, воевавшие против сербов, были вооружены немногим лучше, с греками – немногим хуже.

Болгария предложила ни больше и ни меньше, как организовать блокаду Адрианополя и сковать силы, прикрывавшие подходы к Константинополю. Наступательный порыв[182] увлек их войска к Чаталдже; и там, и в Адрианополе они были вынуждены продолжить осаду укреплений османов, вместо того чтобы продвигаться к Кавале и Салоникам[183]. Сербы после тяжелых боев прорвались не только в Македонию, но и проникли на территорию Албании и вышли к побережью Адриатического моря. Однако европейские державы сделали Сербии официальное предупреждение и потребовали отвести ее войска с занятых позиций. Сами державы были удовлетворены тем, что удалось оккупировать большую часть Македонии, чем было предусмотрено в планах союзников. Греки, готовившиеся вести затяжные бои за долину реки Альякмон и Эпир – свою собственную ирреденту, «неосвобожденную [землю]», – встретили столь слабое сопротивление противника, что успели выйти к Салоникам как раз вовремя, чтобы опередить подходившие к городу болгарские части. Поражение османских войск было полным и всеобщим, за исключением фронта у Чаталджи. Пришло время дележа трофеев. Сербия не могла рассчитывать на адриатическое побережье Албании, но желала заполучить все те территории, что захватили ее войска. Греция настаивала на передаче оставшейся ей части Македонии и фактически получила ее. Оставалась Болгария, которой отошла часть Фракии. Это было больше того, на что она претендовала, но была в итоге почти вытеснена из Македонии, общей для всех цели.

Столкнувшись с вопросом территориального раздела ex post facto (после свершившегося факта), союзники обнаружили, что их договоренность a priori (предварительная) не сможет разрешить его. Болгария, главный партнер и страна, принесшая наибольшие жертвы на алтарь общей победы, не признала за союзниками ни права владения, ни права передать свои требования единственно возможному арбитру – русскому царю Николаю П. Противостоя двум другим сторонам, она решилась на coup de main (смелые и решительные действия) на обоих фронтах. Ей не удалось достичь своей цели, что и вызвало Вторую Балканскую войну, в которую вмешалась Румыния в самый критический момент, чтобы обеспечить свои интересы. Османские армии также вернули себе почти без единого выстрела почти все утраченные территории в Восточной Фракии, включая Адрианополь, тем самым обеспечив себе выход из отчаянного положения, потеряв Македонию, Албанию и Западную Фракию.

Разгромленное и ослабленное османское государство вышло из войны, уцепившись за жалкий остаток европейской части империи – единственную, значительно уменьшенную в своих границах провинцию, не имевшую средств на свое содержание. С потерянными территориями ушло около 1/8 части населения и 1/10 часть доходов государства. После этого не осталось ничего более или менее значительного, чтобы остаток можно было занести в дебет, а записать в кредит и того меньше. Но вот престиж османов пострадал в глазах народа незначительно. Упорная и успешная защита оборонительных линий у Чаталджи и возвращение Восточной Фракии с Адрианополем, первой европейской столицей османов, заставило забыть пережитый ими позор, но поставить в заслугу комитету «Единение и прогресс» достигнутые успехи, и лично его военному лидеру Энверу-паше. Гибель нескольких десятков тысяч солдат и значительные материальные потери наглядно показали несовершенство системы управления армией и особенно организации Редифа. Выход из этой ситуации был ясен как никогда – армию следовало реорганизовать по европейскому образцу, и именно германскому. Кампания была короткой, затраты на нее были минимальны. Европейские державы вновь давали Турции надежду и предоставляли ей денежные средства, несмотря на ее расточительность.

Турция получала самое главное преимущество, которое она ценила выше всех международных гарантий, – поддержку мощнейшей военной державы Европы[184]. Успех Сербии создал настолько серьезную угрозу германо-австрийским планам проникновения на Балканы, что эти союзные государства Центральной Европы были принуждены обещать еще большие льготы Турции, чем прежде. Они видели единственную надежду в сильной Турции, которая могла помочь им предотвратить проникновение славян в Средиземноморье. Этой политики они придерживались более двадцати лет, применяя десятки различных способов, таких как внедрение немцев в турецкие армейские структуры, продвижение немецких финансовых организаций и торговли, навязывание немецких концессий и как следствие усиление влияния на власти провинций (например, строительство трансконтинентальной[185] железной дороги в Азию). Они проявляли всевозрастающий интерес к Турции, усиливая ее поддержку. Теперь они должны были накрепко привязать ее к себе и с ее помощью как можно быстрее изменить ситуацию на Балканском полуострове.

Опыт Балканской войны и перспективы на будущее делали неизбежным дальнейшую поддержку милитаристского правительства османов. Комитет «Единение и прогресс», вернувший себе власть силовыми методами, едва ли не полностью отменил свою собственную конституцию, подобно Абдул-Хамиду II, разогнавшему парламент Мидхата-паши. Реорганизация военных кадров, создание запасов военного имущества, укрепление обороны, обеспечение арсеналов, доков и кораблей всем необходимым, наряду с планами по привлечению денежных средств для оплаты всех этих мероприятий, – всем этим занималась Османская империя в 1912–1914 гг. Получить кредит от Германии стало легче. За французское золото было приглашено еще больше немецких инструкторов и инженеров и приобретено еще больше различного военного снаряжения. К 1914 г. для всех стало очевидным, что османы должны выступить на стороне Австрии и Германии в любой европейской войне. Как можно было хотя бы на миг поверить в заявление турок о нейтралитете, когда наконец в августе 1914 г. разразилась война. Турции тогда было необходимо три месяца, чтобы завершить сооружение первой линии обороны и провести мобилизацию. Турция их получила, и поздней осенью она вступила в войну против Великобритании, Франции и России, имея на вооружении немецкие пушки, немецких командиров и располагая немецким золотом.

Примечания

1

Автор не выделяет отдельно бошняков (давно обращенную в мусульманство часть сербов) и македонцев, довольно близких к болгарам. (Здесь и далее, кроме отдельно указанных, примеч. ред.)

2

Образовалось только в 1991 г. в ходе распада Югославии.

3

И сейчас эта река в нижнем течении и до устья (протекая по территории Греции) носит название Аксьос.

4

На месте существовавшего здесь города Эвмолпиады.

5

Захвачена Римом в 29–27 гг. до н. э. во время похода Красса, в 15 г. н. э. введено провинциальное правление.

6

Название Карпаты происходит от индоевропейского «кар» – «кер», что означает «камень», «каменистое место» и т. д. Уже в римское время Карпаты так и назывались. Назывались они также Сарматскими горами.

7

А также союзные им племена Северного Причерноморья, от скифов и сарматов до славян и других.

8

Битва при Абритте произошла севернее, в Добрудже, в болотистой местности.

9

После тяжелого поражения в битве на Каталаунских полях (западнее современного города Труа во Франции) в 451 г., где, по данным готского историка VI в. Иордана, пало с обеих сторон до 200 тыс. воинов, неудачи Аттилы в Италии и его нелепой смерти на брачном ложе с очередной женой, в 454 г. гунны были совершенно разбиты восставшими против их владычества гепидами и другими народами, после чего их вскоре окончательно уничтожили в Северном Причерноморье другие волны кочевников, вторгавшихся сюда с Востока.

10

У славян существовали сильные племенные объединения, имелись талантливые вожди, умело руководившие ими в боях, хорошо описанных восточноримскими историками (Прокопий из Кессарии, Маврикий, Фоефилакт Симокатт). Первое вторжение славян, разбивших 15-тыс. войско империи, зафиксировано в 499 г. В бою на р. Цутра во Фракии восточноримское войско потеряло 4 тыс. воинов убитыми и утонувшими.

11

Славяне вторгались в пределы империи в течение нескольких десятилетий до прихода аваров.

12

Славяне были отличными конниками (как и пехотинцами).

13

Так до 1935 г. было принято называть Иран в странах Западной Европы, в России и США. С 1935 г. по просьбе иранского правительства страну стали официально именовать Ираном.

14

Ирано-византийских войн было много – война 502–506 гг.; война 527–532 гг.; многократные боестолкновения в Лазике (Колхиде, современная Западная Грузия), закончившиеся «вечным миром» в 562 г.; война 572–591 гг. и, наконец, война 602 (иногда пишут 604) – 628 гг., закончившаяся мирным договором в 629 г. В ходе этой последней войны стороны совершенно истощили друг друга, после чего на историческую сцену вышли арабы, уничтожившие к 651 г. Иран и завоевавшие ценнейшие земли империи на Ближнем Востоке и в Северной Африке, трижды осаждавшие Константинополь (в 668–669, 673-678, 717-718 гг.).

15

На самом деле болгары пришли в этот район в VII в., а Волжская Болгария возникла позже, в VIII–IX вв.

16

Сначала возникла Золотая Орда, созданная Батыем после подчинения Руси и разгрома половцев, волжских болгар и многих других народов. В процессе распада Золотой Орды в первой половине XV в. от нее отпали Крымское ханство и территория бывшей Волжской Болгарии во главе с городом Булгар, а после взятия и разгрома Булгара в 1431 г. московским князем Василием Темным главенствующая роль в регионе перешла к Казани, вокруг которой в 1437 г. образовалось Казанское ханство.

17

Тогда восточных римлян, ромеев.

18

Автор путает Преслав и Переяславец на Дунае, который русский князь Святослав хотел сделать своей столицей.

19

Современный город Полюрис северо-восточнее Бургаса.

20

Беласицкая битва, иначе битва при Клейдионе (совр. Ключ в долине р. Струмешница в Болгарии у границы с Македонией).

21

Каждому сотому пленному выкололи только один глаз, чтобы было кому вести эту массу незрячих.

22

В это время, с 1207 по 1218 г., в Болгарии правил Борила, провозглашенный болгарской знатью (болярами) наследником Калояна. При Бориле от Болгарии откололось несколько феодальных княжеств.

23

Битва на р. Марице, где 60-тыс. войско 26 сентября из-за беспечности командования было разбито и уничтожено турецкой армией.

24

Битва на р. Топлице, где армия султана Мурада I потерпела поражение.

25

В результате войны 1806–1812 гг. к России отошла Бессарабия, т. е. земли до р. Прут, на юге выходившие к Дунаю близ его устья.

26

Никто русские войска под Плевной не разгромил. Были неудачные атаки русских войск на блокированный в районе Плевны отряд Осман-паши – 8 (20) июля, 18 (30) июля и 26–31 августа (7–12 сентября). После этого русские войска (при участии румын) приступили к блокаде Плевны, и после неудачной попытки прорыва 27–28 ноября (9–10 декабря) Осман-паша вместе с 43 тыс. своих солдат капитулировал.

27

Бои под Плевной велись с 8 (20) июля по 28 ноября (10 декабря), т. е. 4 месяца и 20 дней.

28

Не участвовавшая в войне Австро-Венгрия получила право оккупировать Боснию и Герцеговину со славянским населением, отчаянно сопротивлявшимся новым поработителям (именно здесь, в Сараево, 28 июня 1914 г. прозвучали роковые выстрелы, ставшие поводом для развязывания Первой мировой войны). Россия вернула юго-западный придунайский участок Бессарабии (Румыния взамен этого получила Добруджу). В Закавказье за Россией были закреплены Батум, Каре и Ардаган с их округами.

29

Территория Болгарии, согласно Берлинскому трактату, сокращалась с 163 тыс. км² до 64 км², население – с 4 млн до 1,5 млн.

30

На самом деле против них выступили, при поддержке западных держав, приверженцы Баттенберга.

31

Не заставил отречься, а отказал в поддержке в ответной телеграмме на телеграфное послание Баттенберга.

32

А в феврале 1887 г. нескольких героев освободительной борьбы и войны еще и казнили.

33

Умер Фердинанд I Кобург в 1948 г.

34

С 1888 г. – Вильгельм II (1859-1941).

35

Илинденское восстание 1903 г.

36

Т. н. Илинденское восстание началось 20 июля (2 августа) 1903 г. в Ильин день, подавлено к началу сентября.

37

Турецкая армия уничтожила более 200 македонских сел, вырезала тысячи женщин, детей, стариков, 30 тыс. оставшихся без крова македонцев бежали в Болгарию.

38

Имеется в виду жизненно важное для России обеспечение выхода к Тихому океану и связи центра страны с Дальним Востоком.

39

Оккупированные еще в 1878 г.

40

Черногория к перемирию не присоединилась.

41

Массовое переселение славян началось уже в конце V в. и особенно усилилось, когда Балканский п-ов обезлюдел (как и многие культурные регионы мира) в результате т. н. «юстиниановой» эпидемии чумы (пик которой пришелся на 541–543 гг.), пришедшей из Азии. В результате этой эпидемии в мире умерло тогда ок. 100 млн чел.

42

Крайна, имеется в виду территория современного государства Словения.

43

Хорваты стали католиками, сербы – православными.

44

Динарское нагорье.

45

Входившие соответственно в префектуры Италия и Иллирия.

46

От «азиатских завоевателей», тюрок-болгар, нынешние болгары получили в основном только название, примесь генов незначительная.

47

Велика-Морава от места впадения в Дунай и далее вверх по течению по р. Западная Морава.

48

В X–XI вв. Босния была особой жупой (воеводством) в составе сербских земель, в XII в. Боснии была навязана верховная власть венгерских королей при сохранении ее местных правителей – банов. При бане Кулине (1180–1204) Босния стала независимым государством, при бане Тврдко (правил в 1353–1391) после победы в 1363 г. над венгерским войском Босния стала самым сильным государством на Балканском п-ове. В 1377 г. Тврдко был провозглашен «королем Сербии, Боснии, Далмации, Хорватии и Приморья», но после его смерти государство распалось.

49

Венгры, первоначально близкие нынешним ханты и манси, весьма далеки по происхождению от монголо-татар Батыя и по языку относятся к финно-угорской группе уральской языковой семьи, а монголы – к монгольской группе алтайской языковой семьи, в которую входят и тюркские языки.

50

Стефан Урош I – младший сын Стефана Первовенчанного, сверг своего брата Стефана Владислава.

51

Точнее, были разгромлены болгары, а византийская армия, не успевшая соединиться с болгарами, отступила.

52

В октябре 1345 г. именовался «королем и самодержцем Сербии и Романии», с конца 1345 г. «богоравным царем сербов и греков», в апреле 1346 г. был коронован как «царь сербов и греков».

53

Из-за отсутствия должной дисциплины и боевого охранения турки внезапно напали ночью на лагерь сербов и их союзников и устроили фактически резню.

54

В Косовской битве, произошедшей 15 июня 1389 г., Вук Бранкович командовал правым флангом сербского войска, на левом фланге сражались боснийцы, в центре находился сам Лазарь. Вук Бранкович поначалу прорвал оборону турок и оттеснил их левый фланг к обозу. Но наступавшая в центре конница сербов наткнулась на замаскированные ямы и частоколы. Турки усилили натиск. В разгар боя конь Лазаря провалился в скрытый ров, князь был схвачен и обезглавлен. Сербская армия дрогнула и стала отступать. Турки, которых было намного больше (27–30 тыс. сама турецкая армия и 15–20 тыс. вассалов), одержали тяжелую победу над сербско-боснийским войском, в котором насчитывалось 15–20 тыс. По некоторым данным, в битве пало 4/5 ее участников, и турки дальше не пошли, вернувшись в район своей столицы. Однако они могли быстро собрать новое войско, а вот у сербов уже практически не осталось сил для защиты страны – пали лучшие, прежде всего дворяне. Вук Бранкович не бежал, а отступил, спасая остатки войска после полного поражения сербов. Центр сербского войска был уничтожен полностью, тяжелая рыцарская конница погибла, сумела отойти небольшая часть боснийцев. Турки победили не только числом (их было в 2,5–3 раза больше), но и умелым взаимодействием конницы и пехоты, различных частей войска, т. е. умелым командованием. Сербы, имея много тяжелой рыцарской конницы, не собрали для ее поддержки достаточно качественной пехоты, сравнимой с турецкими янычарами. На стороне турок был и большой боевой опыт последних десятилетий, большей частью победный, тогда как у сербов участники предыдущих сражений с турками в основном погибли в проигранных битвах (как на Марице в 1371 г. и др.).

55

На берегу оз. Шкодер, не путать с современным Жабляком на севере Черногории.

56

Имеются в виду казаки Украины в составе Польши.

57.ю.ююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю.юююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю

Главной причиной этого сепаратного мирного договора с Турцией (с которой в это же время с 1735 г. достаточно успешно воевала Россия) была нарастающая угроза войны с Пруссией и другими странами за австрийское наследство, которая велась в 1740–1748 гг. между двумя коалициями европейских стран: Францией, Пруссией, Баварией, Испанией, Саксонией, Пьемонтом, Неаполитанским королевством, с одной стороны, и Австрией, Англией, Нидерландами, Россией и другими странами, с другой стороны.

58

Большинство населения было православным, мусульмане преобладали в крупных населенных пунктах. Такая чересполосица позже проявилась и во время Второй мировой войны, и во время гражданской войны после распада Югославии, которая шла в Боснии и Герцеговине с 1992 по 1995 г. И сейчас Босния и Герцеговина состоит из 2 гособразований: мусульмано-хорватской федерации (26,08 тыс. км²) и Республики Сербской (25,05 тыс. км^2).

59

Западнее р. Велика-Морава и севернее ее левой составляющей р. Западная Морава.

60

В 1806 г. Султан Селим III закрыл черноморские проливы для российских судов и сместил прорусское руководство Молдавии и Валахии. Тогда Александр I ввел в ноябре – декабре 1806 г. в Молдавию и Валахию войска под командованием Ивана Михельсона (40 тыс. чел., 150 орудий). В ответ в 1806 г. Турция объявила России войну.

61

А также на Кавказском театре военных действий и в Эгейском море (эскадра Сенявина).

62

Соединенная англо-русско-французская эскадра под общим командованием старшего в чине английского вице-адмирала Э. Кодрингтона (4 линейных корабля и 4 фрегата России, 3 линейных корабля, 4 фрегата, 5 корветов и бригов Англии, 3 линейных корабля, 2 фрегата и 2 корвета Франции), всего 1276 орудий.

63

Турецко-египетский флот (3 линейных корабля, 23 фрегата и ок. 40 корветов и бригов), всего до 2200 орудий.

64

Убит в 1913 г. С 1913 по 1917 г. в Греции правил Константин (отрекся), с 1917 по 1920 г. Александр (внезапно умер), затем до 1922 г. снова Константин (вторично отрекся), позже Георг II (до 1947 г.).

65

Умер в 1914 г.

66

Не только навел, но и 3 дня вел зверский обстрел Белграда.

67

Несмотря на помощь русских добровольцев и командование сербской армией генералом М. Черняевым (прославившимся в Севастополе во время Крымской войны, а позже во время покорения и освоения Туркестана), сербы потерпели поражение и отступили, их отход прикрывали героически сражавшиеся русские добровольцы.

68

Которая их оккупировала в 1878 г.

69

Правил в 1888-1918 гг.

70

Будучи придворной дамой, имела несколько некрасивых романов.

71

Здесь намек на Пьемонт, ставший во главе процесса объединения Италии в XIX в.

72

См. также гл. «Царство».

73

Энвер-паша (1881–1922) – один из лидеров младотурецкой партии «Единение и прогресс». После военного переворота 23 января 1913 г. в феврале 1914 г. занял пост военного министра. Был самым влиятельным в неофициальном «триумвирате» (Энвер-паша, Талаат-паша, Джемаль-паша), фактически правившем страной накануне и в ходе Первой мировой войны. В 1918 г. после капитуляции Турции бежал в Германию, пытался выступить против движения Кемаль-паши (будущего Ататюрка), бежал в 1921 г. в Бухару, где, связавшись с британской разведкой, возглавил басмаческое движение. Убит в стычке с отрядом Красной армии.

74

Границу образовывала р. Злетовска, правый приток Брегальницы, впадающей в Вардар в 60 км к юго-востоку от Скопье.

75

Так называемый Каллиев мир, завершивший греко-персидские войны 500–449 гг. до н. э., был заключен в 449 г. до н. э. в Сузах (империя Ахеменидов).

76

Авторы имеют в виду гоплитов – тяжеловооруженных пехотинцев, сражавшихся копьями и короткими мечами. Гоплиты имелись у всех греческих полисов, но спартанские были лучшими.

77

История Пелопоннесской войны. Кн. I. Гл. 10.

78

В данном случае не совсем понятно, какие племена имеет в виду автор. Ок. 100 г. граница империи на Дунае была прочной, войска Траяна наступали на север. А вот набеги германцев (квадов и маркоманов), а также сарматов и других происходили несколько позже, в период Маркоманской войны 166–180 гг.

79

Славяне переселялись в пределы империи так же, пересекая Дунай в его нижнем течении, приходя на Балканский полуостров и из Приднестровья.

80

Собрание переводов Ветхого Завета с еврейского на греческий.

81

С армянами древние греки контактировали очень давно – со времен, когда в VII–VI вв. до н. э. армяне складывались как народ. Ксенофонт, в 401–400 гг. до н. э. бывший одним из командиров «10 тысяч греков», с боем прошедших из Месопотамии к Черному морю, подробно описывал армян. Армяне мобилизовывались персидскими царями для своих войн.

82

Армяне откололись от кафолической церкви за 4 столетия до разделения церквей на западноримскую и православную. (Примеч. авт.)

83

Имеется в виду Священная Римская империя, конгломерат германских государств, также включавший Чехию, Северную и часть Средней Италии.

84

Гораздо дольше. Помимо великой Хеттской державы (XVIII – нач. XII в. до н. э.) были и более древние очаги цивилизации, например Троя (в слое Троя II Шлиман в 1873 г. раскопал сокровища, которые он ошибочно отнес к Трое VII времен Троянской войны ок. 1200 г. до н. э., а на самом деле Троя II на тысячу лет древнее, ок. 2300 г. до н. э.

85

В 1396 г. под Никополем.

86

Адрианополь был столицей Турции с 1365 (захвачен турками в 1362) до 1453 г.

87

Мальчиков изымали и у других христианских народов, оказавшихся под турецким игом.

88

Династия великих визирей Кёпрюлю правила в Османской империи с 1656 по 1703 г. Это Кёпрюлю Мехмед-паша (1656–1662), Кёпрюлю Фазыль Ахмед-паша (1662–1677), Кёпрюлю Кара-Мустафа-паша (1677–1689), Кёпрюлю Фазыль Мустафа-паша (1689–1691), Кёпрюлю Хюсейн-паша (1691–1703).

89

Ионические острова с конца XV в. до 1797 г. были в руках Венеции. После ликвидации Венецианской республики были захвачены французскими войсками. В 1798–1799 гг. русская эскадра адмирала Ф. Ушакова изгнала отсюда французов. По Тильзитскому миру 1807 г. острова были переданы Франции, а по решению Венского конгресса 1814–1815 гг. – Англии, которая установила здесь колониальный режим, и только в 1864 г. острова перешли к Греции.

90

На Афоне находится 20 православных монастырей. Это крупнейший в мире центр православного монашества, центр духовности, иконописи и книжного дела.

91

Феодор (Теодор) Ко л о ко тр о ни с (1770–1843) родился в Морее в крестьянской семье. В юности принял участие в вооруженной борьбе против турок. В 1806 г. поступил в сформированный командованием русских войск на Ионических островах греческий полк, впоследствии получил чин полковника. В 1821 г. вернулся в Морею.

92

Так называлось государство крестоносцев, существовавшее на о. Эвбея с 1204 по 1270 г.

93

Из 100 тыс. населения было зарезано турками 98 тыс., и только 2 тыс. отправились в рабство.

94

Включая значительный отряд славян-мусульман – болгарских помаков из прибрежных районов Эгейского моря и сербских босняков с Адриатики. (Примеч. авт.)

95

Хуршид-паша покончил с собой, приняв яд, узнав, что к нему послали чиновника с поручением умертвить его.

96

Залив Арголикос у г. Нафплион.

97

Король Георг I, так же как и король Оттон I, был коронован в 17-летнем возрасте.

98

Четыре главных порта – Пирей, Патры, Гермуполис (Эрмуполис) на о. Сирое и Волос.

99

Первоначально этот район был осушен еще в XIV в. до н. э., в микенский период истории Греции, но позже землетрясение разрушило водоотводящий канал.

100

Ныне Энез.

101

Ныне Кыйыкей.

102

Ни греки, ни болгары не преобладают в населении города. Здесь проживают ок. 80 тыс. тех испаноговорящих евреев, которые, будучи беженцами, поселились в Турции в XVI столетии. (Примеч. авт.)

103

Банат и Трансильвания входили в состав Венгрии (в границах Австро-Венгрии) до Первой мировой войны. После этой войны две трети Баната и Трансильвания вошли в состав Румынии, одна треть Баната – в состав королевства сербов, хорватов, словенцев (с 1929 г. Югославия).

104

Позже 2 провинции – Дакия Нижняя (ближе к Дунаю) и Дакия Верхняя (примерно соответствовала Трансильвании и Банату).

105

К V в. здесь появились славяне, оказавшие большое влияние на местное население, – в языке и географических названиях масса славянизмов.

106

Румыны к северу и югу от Дуная приняли христианство после признания его Константином Великим государственной религией Римской империи.

107

Современный север Румынии.

108

Легенда об основании Молдавии рассказывает нам о том, что однажды Драгош, охотясь в горах, преследовал тура, скрывавшегося в глухой чаще. Уже заходило солнце, когда воевода метким выстрелом из лука убил зверя. Он осмотрел местность, куда его привела погоня. Перед его изумленным взором простиралась прекрасная страна; пораженный ее сказочной красотой, воевода решил основать здесь государство. В напоминание об этом событии Молдавия носит на своем гербе изображение головы тура. (Примеч. авт.)

109

В первый раз, объединившись, потерпели поражение на р. Марица в 1371 г.

110

В этой битве в январе 1475 г. у Васлуя 120-тыс. турецкая армия была разгромлена 40-тыс. войском молдаван. Однако величайшей победой христианских войск над исламскими, как по масштабам, так и по значению, ее назвать нельзя. Можно вспомнить другие, более значимые победы христиан: поражения арабов в ходе осад Константинополя 668-669, 673-678, 717-718 гг.; Пуатье 732 г., Лас-Навас-де-Толоса 1212 г., Куликовская битва 1380 г., взятие Казани 1552 г., Лепанто 1571 г., Молоди (к югу от Москвы) 1572 г., Хотин 1621 г., Чигирин 1678 г., Вена 1683 г., Зента 1697 г., Казул 1770 г., где Румянцев разгромил 150 тыс. турок (а с тыла угрожали 80 тыс. крымских татар), Рымник 1789 г., где Суворов с 7 тыс. русских и 18 тыс. австрийцев разгромил 100 тыс. турок. Можно вспомнить и другие великие сражения последующих русско-турецких войн и Первой мировой войны от взятия Измаила в 1790 г. до Сарыкамышской операции 1914–1915 гг., Эрзурумской, Трапезундской, Эрзинджанской и других операций 1916 г.

111

Русская армия (38 тыс. русских, 5 тыс. молдаван, 114 орудий) оказалась окруженной у Станилеисти на западном берегу р. Прут турецкой армией (120 тыс., 440 пушек) и крымскими татарами (70 тыс.). После тяжелого боя (турки потеряли 8 тыс., русские 3 тыс.) Петр I был вынужден пойти на переговоры, закончившиеся Прутским мирным договором 12 (23 июля) 1711 г., по которому Россия возвращала Турции Азов, ликвидировала крепости Таганрог и некоторые другие, а Турция не препятствовала отходу русских войск в Россию.

112

Переписка любопытного содержания между Портой (Османской империей) и ее представителем Вогориде, в которой шла речь о подготовке румынских выборов, попала в руки румынских политиков и была опубликована в L'Etoile du Danube, издававшейся в Брюсселе румынскими эмигрантами. (Примеч. авт.)

113

Поддержанной Францией.

114

В защиту румынских княжеств выступила Россия, заявившая, что в случае военного вмешательства Австрии и Турции она не ограничится словесными протестами. Не найдя поддержки у Франции, Австрия и Турция перед лицом такой угрозы были вынуждены отступить и признать свершившееся.

115

Разрушив государство даков и сделав его территорию римской провинцией (предварительно полностью ограбив – только золота Траян вывез 20 т).

116

Все совершеннолетние граждане, платящие налоги, за некоторыми исключениями, имеют право выбирать. Они голосуют на своих избирательных участках в соответствии с цензом. В случае, если сельские жители неграмотны и доход их от земли составляет меньше 12 фунтов в год, они имеют право выбирать одного делегата от 50 чел. с 1 голосом для участия в парламентских выборах. Профессорский совет двух университетов, в Яссах и Бухаресте, посылает по 1 члену от каждого в сенат. Наследник трона и 8 епископов являются членами по закону. (Примеч. авт.)

117

В начале XX в. группа политиков в основном из старой Консервативной партии откололась от нее и образовала консервативно-демократическую партию под председательством Думитру (Таке) Ионеску. (Примеч. авт.)

118

В отсутствие прямых наследников и в соответствии с конституцией принц Фердинанд, второй сын старшего брата короля Кароля I, был объявлен прямым наследником румынского трона. В 1892 г. он женился на принцессе Марии Кобургской и после смерти в 1914 г. короля Кароля I взошел на престол под именем Фердинанда I. (Примеч. авт.)

119

Риска большого не было – румынские княжества оккупировались многократно в XVIII–XIX вв., но в дальнейшем в дело вмешивались другие великие державы.

120

Наоборот, с 1830-х гг. Османскую империю великие державы (даже Россия) стали поддерживать в ее полуживом состоянии, не дав, в частности, египетскому паше Мухаммеду-Али прикончить Турцию в 1831-1833 гг. и в 1839 г.

121

Во время первых трех атак на Плевну, которые были турками отбиты, командующими были русские генералы Шильдер-Шульднер, Криденер и Зотов (румыны участвовали и в 3-й атаке Плевны, когда из 84 тыс. осадных войск 32 тыс. были румыны). На заключительной фазе блокады Плевны формально командующим считался князь Кароль I, но фактически русскими и румынскими войсками командовал генерал Тотлебен (но князь Кароль очень вдохновлял своих румынских солдат). 28 ноября (10 декабря) 1877 г. гарнизон Плевны после попытки прорыва, потеряв в ней 6 тыс. убитыми, сдался (более 43 тыс.). Овладение Плевной (3 неудачные атаки, блокада и последние бои) стоили русским 31 тыс. убитыми и ранеными, румынам – 7,5 тыс. убитыми и ранеными.

122

Мирный договор в Сан-Стефано был подписан 19 февраля (3 марта) 1878 г., после беспримерной зимней кампании русской армии, преодолевшей заснеженные Балканы и разгромившей турецкие армии у Софии, у Шейново, Филиппополя, взявшей Адрианополь. Румынская армия после кровавых боев под Плевной, где показала себя достойно, заключительный этап войны проводила, зачищая от турок придунайские крепости, где и встретила известие о заключении под Константинополем Сан-Стефанского мирного договора.

123

Румыния стала независимой только в результате победы России в Русско-турецкой войне (независимость эта была зафиксирована уже в Сан-Стефанском договоре).

124

Весьма вероятно, что создание этой конфедерации объяснялось готовностью Бисмарка поддержать требования своего хорошего друга Горчакова.

125

Многие известные государственные деятели, такие как Стурдза, Майореску, Карп и др., получили образование в Германии. Школу Evangelische Knaben und Realschule, основанную германской общиной и находившуюся под непосредственным контролем германского министерства образования, посещало больше учеников, чем любую другую школу в Бухаресте.

126

Уже в 1916 г. позиция Румынии определилась – под влиянием успехов русской армии (блестящего Брусиловского прорыва, в ходе которого австро-венгры и немцы потерпели поражение, потеряв 1,5 млн чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести, в т. ч. 408 тыс. пленными, а русская армия потеряла ок. 0,5 млн убитыми, ранеными и пропавшими без вести) Румыния вступила в войну на стороне Антанты, вторглась в Трансильванию, после чего была совершенно разбита немцами и австро-венграми, захватившими большую часть страны с Бухарестом. Образовался новый, т. н. Румынский фронт, для удержания которого России пришлось дополнительно выделить более 0,5 млн солдат и офицеров. И, как и в 1877 г. под Плевной, формально командующим считался румынский король (теперь Фердинанд I), на самом же деле войсками командовал числившийся помощником главнокомандующего русский генерал В. Сахаров, а с апреля 1917 по март 1918 г. – генерал Д. Щербачев.

127

Отвоевана русскими войсками у Османской империи.

128

По Парижскому миру в состав княжества Молдова вошла только очень небольшая часть Бессарабии на ее юге.

129

В 1878 г. Южная Бессарабия была возвращена России.

130

Румыны населяли в основном Трансильванию, Банат, Кришану и Марамуреш. Из общего количества населения румыны составляли 46,2 %, венгры – 32,5 %, немцы – 11,5 %, сербы – 4,5 %. Эти данные взяты из официальной венгерской статистики; можно предположить, что процент румын показан минимальный. (Примеч. авт.)

131

За 22 года (с 1886 по 1908 г.) были осуждены 850 журналистов, 367 из которых были румыны. Общий тюремный срок равнялся 216 годам, штрафы составили 138 тыс. крейцеров. (Примеч. авт.)

132

Убитого вместе с супругой 28 июня 1914 г. Г. Принципом в Сараево (Босния и Герцеговина). Этот инцидент был использован Австро-Венгрией (за спиной которой стояла Германия) для нападения на Сербию, в результате чего была развязана Первая мировая война (1914-1918).

133

Которая в 1859 г. воевала с Австрией в Италии и отвлекла австрийские интересы от Румынии.

134

До 1916 г.

135

Имеется в виду армия Австро-Венгрии, сражавшаяся с 1914 г. против России и Сербии, а с 1915 г. и против Италии.

136

Имеются в виду Болгария, в октябре 1915 г. выступившая на стороне Германии, Австро-Венгрии и Турции, и славянские народы в пределах Австро-Венгрии.

137

Имеются в виду контингенты Антанты, высадившиеся в октябре – ноябре 1915 г. в Салониках (5 английских и 3 французские дивизии, образовавшие Салоникский фронт. В дальнейшем сюда были переброшены дополнительные силы, в т. ч. сербская армия, итальянцы, 2 русские бригады. В сентябре 1918 г. у союзников здесь было 667 тыс. и 207 орудий против 400 тыс. и 1138 орудий у болгар и немцев, и начавшееся наступление союзников привело к краху фронта противника. Болгария вышла из войны, 11-я немецкая армия капитулировала.

138

Тюрки появились на исторической арене, когда в 552–555 гг. победили жужаней (аваров, или обров, русских летописей). Уцелевшие жужани двинулись на запад в Европу, где принесли много бед, а тюрки утвердились на Алтае и в Семиречье, создав Тюркский каганат. В 563–567 гг. тюрки разгромили эфталитов, в 570-х гг. их власть распространялась на Центральную Азию от Большого Хингана на востоке до Амударьи на западе. В конце VI в. потерпели ряд поражений от Китая, в 580-х гг. Тюркский каганат распался на Западный и Восточный. Ок. 630 г. Восточный, а в 658–659 гг. Западный каганаты были завоеваны Танским Китаем, во 2-й пол. VII в. Восточный, а в 704 г. Западный каганаты освободились от китайской зависимости, но Западный прекратил существование в 740 г. после установления власти в Семиречье тюркского же племени тюргешей (в 766 г. эту территорию захватили карлуки, тоже тюркское племя), а Восточный каганат был в 745 г. разгромлен уйгурами, к которым перешла власть в восточной части Центральной Азии. Старинная примитивная религия уйгуров, шаманизм, была к концу VIII в. вытеснена манихейством, на смену которому пришел в X в. буддизм, который приняла часть уйгуров (другая часть – христианство несторианского толка). В западной части нынешнего Казахстана в X в. кочевали кыпчаки (половцы русских летописей, которые позже, в середине XI в., откочевали за Дон, к берегам Черного моря), а причерноморские степи вплоть до устья Дуная занимали другие кочевники, баджанаки (печенеги русских летописей). Башкиры, жившие на примерно той же территории, что и сейчас, и первоначально говорившие на языке финно-угорской группы, с X в. уже тюркизировались. В конце X в. на территории Семиречья и Восточного Туркестана военная знать ряда тюркских племен создала государство, получившее в исторической науке название Караханидского, которое в самом конце X в. завоевало Саманидское государство с центром в Бухаре. Тогда же, в конце X в., стало создаваться Сельджукское государство тюрок-огузов, получившее название от вождя Сельджука и его потомков – Сельджукидов. Их владения первоначально находились в низовьях Сырдарьи близ города Дженда, из-за вражды с его владетелем сельджукские огузы откочевали южнее, к городу Hyp, а ок. 1035 г., во главе с Тогрул-беком и Чагры-беком (внуками Сельджука, из племени кынык), в район города Ниса и соседних оазисов.

139

Тюрки-огузы, непосредственные предки туроко-сельджуков, образовались и существовали в VI–XI вв. в Приаралье на основе смешения некоторых тюркских и древнемонгольских племен с частью сакско-массагетских (т. е. иранских, родственных скифам) племен, причем тюркский язык победил. В результате распада Тюркского каганата образовалось государство тюрок-огузов с центром в низовьях Амударьи. Во второй половине X в. часть огузов приняла ислам. В 1-й пол. XI в. потерпело поражение от Хорезма, одновременно усилилось давление со стороны кыпчаков (половцев). В результате огузы двинулись на территорию современной Туркмении. Здесь они обратились к султану Масуду Газневи с просьбой предоставить земли для кочевания в районе Абиверда, Серакса, Нисы и Мерва, обещая нести за это военную службу. В 1035 г. Масуд выделил им часть просимых земель. Через некоторое время сельджукские огузы стали бедствием для соседних с их кочевьями земледельческих районов. Когда сельджуки совсем обнаглели, Масуд двинул на них войска, но в 1040 г. сельджукские вожди Тогрул-бек и Чагры-бек нанесли им полное поражение и открыли себе путь в Хорасан и в Западный Иран.

140

Никейская и Трапезундская империи – остатки Восточной Римской империи после падения в 1204 г. Константинополя. В 1261 г. никейский император Михаил Палеолог изгнал западноевропейских варваров из Константинополя, восстановив на время (до 1453 г.) Восточную Римскую (Византийскую) империю.

141

Иконийский султанат неоднократно терпел поражения от крестоносцев, ок. середины XIII в. подвергся нашествию монголов, которые дошли до Анкары, султан стал вассалом монгольских великих ханов, а затем ильханов хулагидов.

142

Это было кочевое объединение тюрок-огузов из племени кайы, которое откочевало из Средней Азии, уходя от вторгшихся туда монголов Чингисхана и его преемников. В 1230-х гг. вождь кайы Эртогрул получил от Румского (Иконийского) султана небольшое феодальное владение по р. Сакарья на самой границе византийских владений, с резиденцией в городе Сёгюд.

143

Мамлюки, воины-рабы тюркского, кавказского и др. происхождения, составлявшие гвардию последних государей египетской династии Айюбидов (1171–1250), захватили в 1250 г. власть в свои руки и правили в Египте до 1517 г. (а также в захваченных ими Сирии и Палестине), когда были завоеваны турецким султаном Селимом I. Однако в Египте фактически хозяйничали до 1808 г., когда Мухаммед-Али отнял у мамлюков земли, а в 1811 г. истребил.

144

Освободить от захвативших его западноевропейских варваров.

145

Монголо-татары приходили, наносили поражение туркам (сельджукам устроили разгром в 1243 г., османам в 1402 г.), грабили, взимали дань и уходили.

146

Имеются в виду походы Тимура (р. 1336, эмир 1370–1405).

147

Не совсем ясно, какую битву имеет в виду автор. В 1381 г. турки были разбиты сербами (а позже, в 1381 г. (или 1388), боснийцам).

148

Имеется в виду осада 1480 г. Это была вторая осада турками Родоса, первая – в 1444 г. Осады 1444 г. и 1480 г. были для турок неудачными, потребовалась еще одна осада в 1522 г., и по условиям сдачи госпитальерам было позволено покинуть Родос.

149

Имеется в виду Черногорское плато, юго-западная часть Динарского нагорья. Черногория также была нужна туркам, но отчаянная борьба черногорцев позволяла им сохранять автономию. О жестокости этой борьбы говорит тот факт, что мужчин старше 30 лет в Черногории почти не оставалось – они погибали в боях раньше. Это было общество молодых воинов, искалеченных старых бойцов, вдов, детей и подростков, в которых воспитывалось стремление отомстить вековечному врагу – туркам, и так на протяжении более 5 веков. Борьбу черногорцев использовали в своих целях Венеция, Австрия; бескорыстную братскую помощь единоверцам-славянам постоянно оказывала Россия – как материально, так и военными действиями против общего врага.

150

Райя – так турки называли христианское население Османской империи.

151

Константинополь был взят многотысячной армией османов (80 тыс. регулярных войск и 170 тыс. ополченцев), имевших на вооружении среди прочего крупнокалиберную артиллерию, в частности бомбарду «Базилика», стрелявшую ядрами весом 540–590 кг, сделавшую 29 мая 1453 г. огромную брешь в стене. Защитники великого города насчитывали всего ок. 9 тыс. бойцов (вместе с союзниками и моряками), но героически оборонялись 53 дня, уничтожив до 90 тыс. врагов.

152

Речь идет о попытках Речи Посполитой подчинить Молдавию в 1497 г. (битва в Козьминском лесу юго-восточнее современного города Черновцы, где польское войско было уничтожено).

153

При преемнике Мехмеда II Баязиде II (правил в 1481–1512) на севере укреплялось Русское государство, которое собрал московский князь Иван III Великий (правил в 1462–1505). В 1480 г. он добился окончательного освобождения Руси от монголо-татарского ига, положил начало освобождению исконных русских земель на западе и юге, потерянных в XIII–XIV вв. При Иване III и его наследниках Россия все больше позиционировала себя как Третий Рим, наследница двух павших Римских империй, единственный в то время не завоеванный иноверцами оплот православия. В 1472 г. Иван III женился на Софье Палеолог, племяннице последнего восточноримского (византийского) императора Константина XI, ставшей матерью Василия III (и бабушкой Ивана IV Грозного, великого русского царя). Принял Иван III и имперский герб – двуглавого орла, ясно обозначив цели возрождающейся Русской державы. И турки уже тогда это почувствовали.

154

А также Египет.

155

Мальта прежде всего военно-стратегический пункт.

156

Йемен был захвачен турками в 1538 (Аден) – 1546 гг.

157

В 1578–1590 гг. турки захватили весь Азербайджан, Восточный Курдистан и Луристан, а Тебриз турецкие войска в XVI в. захватывали в 1514, 1533, 1534, 1548, 1579 и 1585 гг.

158

По этому договору Австрия впервые была признана равноправной договаривающейся стороной, она добилась прекращения уплаты ежегодной дани султану, но обязалась единовременно выплатить туркам 200 тыс. дукатов. Турки же обещали воздерживаться от набегов на австрийские владения.

159

Были убиты Осман II (правил в 1618–1622) и Ибрагим I (правил в 1640-1648).

160

По решению Карловицкого конгресса 1698–1699 гг. отошла к Венеции, по Пожаревацкому мирному договору 1718 г. вновь перешла к Турции.

161

В местечке Карловцы в Славонии, где проходил Карловицкий конгресс 1698–1699 гг., переговоры вели, с одной стороны, Священная лига (Австрия, Россия, Венеция, Польша) и, с другой стороны, Турция. С Турцией заключили мирные договоры 16 января 1699 г. Польша, 26 января 1699 г. Австрия и Венеция, Россия же – только перемирие (24 января), по условиям которого в русских руках остался лишь завоеванный Петром I в 1696 г. Азов (потерянный на время в 1711 г.). Мирный договор в Константинополе в 1700 г. подтвердил это перемирие.

162

В результате Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. (в которой с 1737 г. участвовала и Австрия) русские войска взяли Азов (1736) и Очаков (1737), трижды вторгались в Крым (в 1736, 1737, 1738), разбили турок при Ставучанах (1739), но из-за сепаратного заключения мира Австрией в 1739 г. России временно пришлось ограничиться возвращением ей Азова, а также закрепить за собой перешедшее в ее подданство Запорожье.

163

Имеются в виду неудачные действия английской эскадры в Дарданеллах и в Мраморном море в январе – начале марта 1807 г. Но сам Константинополь никакого урона не понес, англичане ретировались, хотя русская эскадра Сенявина, давно осуществлявшая блокаду Дарданелл, предлагала совместными усилиями закрыть вопрос с проливами. Англичане отказались.

164

Венский конгресс 1814–1815 гг.

165

Автономию Сербия получила в результате побед русского оружия – согласно 8-й статье Бухарестского мирного договора 1812 г. (внутренняя автономия); по Аккерманской конвенции 1826 г. Турция снова обязалась это выполнить, и после поражения в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. турки наконец все выполнили.

166

Это также результат русской победы в войне 1828–1829 гг., зафиксированный в Адрианопольском договоре 1829 г., который также обеспечивал автономию Молдавии и Валахии.

167

1769–1849 гг., паша Египта с 1805 г., основатель династии, правившей в Египте до 1952 г.

168

Крымская война.

169

В 1879 г. Турция объявила о своем банкротстве, а в 1881 г. иностранные кредиторы получили от султана Абдул-Хамида II (правил в 1876–1909) согласие на учреждение ими Управления оттоманского государственного долга, в ведение которого перешли наиболее существенные доходы Турции и контроль над ее финансами.

170

«Танзимат-и-хайрийе» – «благодетельные реформы».

171

В декабре 1832 г. Ибрахим-паша разгромил турок в битве у города Конья в Анатолии и наступал на Константинополь, и только прибытие в феврале 1833 г. русских эскадры и десанта на Босфор спасло Османскую империю – египтяне начали отход.

172

В результате Кавказской войны 1817–1864 гг. многие представители кавказских мусульманских народов (не только черкесы, но и большая часть абхазов-мусульман и мн. др.) предпочли переселиться в пределы Османской империи.

173

Автор имеет в виду Российскую империю.

174

В этом двухпалатном парламенте члены сената назначались султаном пожизненно, а палата депутатов избиралась на основе высокого имущественного ценза.

175

12 (24) апреля 1877 г. Россия объявила войну Турции, в ночь на 15 (27) июня 1877 г. передовые русские части форсировали Дунай.

176

Вклад румынской армии в победу над турками был относительно небольшим. Однако румынские солдаты храбро сражались под Плевной (к 3-й атаке Плевны здесь было 32 тыс. румын и 108 орудий из общего числа 84 тыс. чел. и 424 орудия союзных войск, которые пытались взять Плевну), где румыны потеряли 7,5 тыс. чел., а русские 31 тыс. чел. убитыми и ранеными. Русская Дунайская армия после падения Плевны в декабре 1877 г. насчитывала 377 тыс. чел. и 1343 орудия, после чего перешла в наступление через Балканы на юг, в результате которого Турция была разгромлена и 19 февраля (3 марта) подписала перемирие в Сан-Стефано.

177

Радикальное течение в суннитском исламе, выступающее за возврат к первоначальному исламу, простоту нравов, братство всех мусульман. Важное место отводится джихаду, в том числе в форме терроризма. Основатель – богослов-реформатор из Неджда (Саудовская Аравия) Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб (1703178

Сенуситы – члены мусульманского религиозно-политического ордена, возникшего в Мекке в 1837 г. и развернувшего свою деятельность в Киренаике (ныне в составе Ливии) в середине XIX в. Основатель секты – Мухаммед бин-Али ас-Сенуси (1791–1859). Сенуситы, отказавшись от официального направления в исламе, суннизма, принятого в османской Турции и подвластной ей Киренаике, и провозгласив единственной священной книгой Коран, призвали к чистоте первоначального ислама, отказа от роскоши и излишеств. Большое место в религиозном учении сенуситов всегда уделялось джихаду – священной войне с «неверными».

179

В 1894 г. турки устроили резню армян в районе Сасуна – истреблялось население целых районов, включая женщин, стариков и детей. В 1895 г. армян резали в Эрзуруме, Трабзоне и др., в 1896 г. – в Стамбуле (Константинополе).

180

Основное место расположения султана, его многочисленных жен, детей и придворных.

181

Смещенный султан был отправлен вместе с семью своими женами и другими на виллу под Салониками. Но умер в 1918 г. в Константинополе, т. к. Салоники были потеряны Турцией в конце 1912 г. А на престол младотурки возвели Мехмеда V (правил в 1909–1918).

182

После выигранных болгарами кровопролитных сражений при Кирк-Килисе и Люлебургазе.

183

Кавалу болгары заняли, а под Салониками задержались, сражаясь с турецкой армией.

184

Германской империи.

185

Т. н. Багдадской.

Content

Невилл Форбс
История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны

Болгария и Сербия

Введение

Балканский полуостров в античное время 400 г. до н. э. – 500 г. н. э.

Приход славян на Балканский полуостров 500-650 гг.

Болгария

Приход болгар на Балканский полуостров 600-700 гг.

Начальный период становления болгарского государства и принятие христианства 700-893 гг.

Образование и падение первого Болгарского царства 893-972 гг.

Образование и падение западно-болгарского царства и эпоха греческого господства 963-1186 гг.

Возвышение и падение второго болгарского царства 1186-1258 гг.

Сербское владычество и окончательный крах 1258-1393 гг.

Турецкое владычество и освобождение 1393-1878 гг.

После освобождения. Правление князя Александра Бапенбергского 1878-1886 гг.

Возрождение страны в правление Фердинанда Саксен-Кобургского 1886-1908 гг.

Царство 1908-1913 гг.

Сербия

Сербы под чужеземным владычеством 650-1168 гг.

Возвышение и падение Сербской империи и потеря Сербией независимости 1168-1496 гг.

Под властью турок 1496-1796 гг.

Освобождение Сербии при Карагеоргий (1804-1813) и Милоше Обреновиче (1815-1830) 1796-1830 гг.

Муки возрождения: независимая сербия 1830-1903 гг.

Сербия, Черногория и Сербо-Хорваты в Австро-Венгрии 1903-1908 гг.

Сербия и Черногория и две балканских войны 1908-1813 гг.

Греция

От античной до балканской войны 1913 г.

Пробуждение нации

Укрепление государства

Румыния: ее история и политика

Введение

Формирование румынской нации

Основание и дальнейшее развитие румынских княжеств

Эпоха правления фанариотов

Период до 1866 г.

Внутренняя политика с 1866 по 1914 г.

Внешняя политика с 1866 по 1914 г

Румыния в начале первой мировой войны

Турция

Происхождение османов

Территориальный рост Османской империи

Наследие и экспансия Византийской империи

Потеря территорий и отступление

Возрождение

Повторное падение

Революция

Балканская война

Примечания