Джозеф Вексберг

Торговые банкиры. Известнейшие мировые финансовые династии

Памяти моего отца

JOSEPH WECHSBERG

THE MERCHANT BANKERS

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2020

Вступление сугубо личного характера

Я сам едва не стал торговым банкиром. Примерно в середине XIX века один предприимчивый молодой человек по имени Альберт Вексберг приехал в городок Остраву, что в Моравии, которая тогда была провинцией империи Габсбургов. Не знаю, почему мой дед остановился именно в Остраве. Если бы он проследовал дальше, в сторону Калифорнии, возможно, успел бы туда в разгар «золотой лихорадки».

Мой дед родился в 1827 г., в том же году, когда умер Бетховен, и, хотя мне не удалось точно установить, где именно дед родился, говорили, что он приехал «с Востока». Совсем неудивительно; похоже, почти все дедушки прибыли с Востока, как солнце.

Дедушка принес в свою семью солнечный свет. В каждой банкирской династии (о чем вы прочтете в этой книге) всегда есть первопроходец, который начал с пустыми руками, а умер богачом. Первые Ротшильды были менялами в еврейском гетто, Бэринги торговали сукнами, семья Хамбро – продуктами, Варбурги – серебром. Вексберги, хотелось бы добавить, начали с торговли зерном. Мой дед прикатил в Остраву с шиком: он сидел на телеге, доверху нагруженной пшеницей.

Он любил рассказывать эту историю, часто приукрашивая ее и меняя мелкие подробности, но главная мысль всегда оставалась неизменной. Могу живо представить его себе сидящим на той телеге. В то время, когда я его знал, он был патриархом с красивой седой бородой, держался с большим достоинством, но без всякой напыщенности. Когда он рассказывал свои истории, глаза у него посверкивали; подозреваю, что он подсмеивался над своими слушателями. Дедушка умел смеяться и над собой. Говорил, что жители города называли его Albert der Gutige, то есть Альберт Благодетель, потому что он ссужал им деньги под пять процентов. В детстве я и понятия не имел, что это значит. Позже я услышал, что, когда Альберту Благодетелю нравился человек, которому предстояло дать ссуду, он давал ему деньги без всякого залога – рисковал, положившись на обещание заемщика вернуть долг.

«В тех условиях, – говаривал дедушка, задумчиво поглаживая свою красивую бороду, – не думаю, что я брал с него лишнее. Я должен был просить шесть процентов».

Позже дед переключился с зерна на кредиты, подобно всем торговым банкирам, и открыл Wechselstube, то есть разменную контору. В 1890-х гг., которые наверняка проходили в нашем городке довольно бурно, если верить различным семейным хроникам, дедушка расширил фирму и основал банкирский дом «А. Вексберг и Кº». К тому времени горожане, завидев его, уже не переходили на другую сторону улицы, как некоторые его бывшие должники. Наоборот, все снимали шляпу и почтительно раскланивались с «герром банкиром».

Добавка «Кº» в названии фирмы, точно так же, как и во многих других торговых банках, олицетворяла сыновей дедушки, которые стали его компаньонами. Одним из них был мой отец. Дела в банке шли очень хорошо. Дед умер в 86 лет. Он превосходно выбрал время, скончавшись в 1913 г., за год до начала Первой мировой войны. Умер он одним из богатейших горожан, окруженный всеобщей любовью. Ему принадлежали земля, мельницы, фабрики, дома, винокурни, государственные и прочие ценные бумаги. Он вел дела с банкирскими домами Ротшильдов в Вене и Варбургов в Гамбурге. Он стал младшим, но уважаемым членом привилегированного братства торговых банкиров. В местной газете его называли «нашим Ротшильдом». К его большой досаде, настоящий Ротшильд управлял металлургическим заводом, находившимся неподалеку, в Витковице.

Помню дедушкины похороны, внушительные, словно похороны государственного деятеля. Проводить деда в последний путь пришел весь город, в том числе и те, кто так и не вернули ему долги; они плакали больше остальных. Все естественно; ведь теперь они больше не могли просить у него деньги, которые не собирались возвращать. Человек, который недавно обанкротился и за которого мой дед в свое время поручился, произнес трогательную речь. Время от времени торговый банкир одалживает деньги недостойному должнику (о подобных случаях вы прочтете в этой книге). Мне было шесть лет, и я думал: вот бы и меня так хоронили!

С тех пор я изменил свое мнение о похоронах, но не о дедушке Вексберге. Он не стыдился того, как скромно начинал. Он никогда не читал нам обычных проповедей об усердном труде и добродетельности экономии. Когда в детстве я спрашивал его, как он стал «миллионером», – мне казалось, что «миллионер» это профессия, вроде машиниста паровоза, тогда моей любимой, – он стучал себя по правому виску, тыкал в меня пальцем и говорил:

– Я думал головой. Никогда не забывай об этом, дитя мое.

Я не забывал.

Не сомневаюсь, банкирский дом «А. Вексберг и Кº» действовал бы и сегодня, если бы не известные события, которые на языке страховых компаний называются «форс-мажорными обстоятельствами». Первая мировая война и ее последствия смели с лица земли многие европейские частные банки и погубили многих порядочных людей, которые из патриотизма вложили деньги в военные облигации государственного займа. О том, что случилось потом, вы знаете. Даже «С.М. Ротшильд и сыновья» в Вене не пережили нацистов и Вторую мировую войну.

Кстати, возможно, мне повезло в том, что дедушка Вексберг в середине XIX века обосновался в Моравии. Если бы он подался дальше на запад – во Франкфурт, в Гамбург, в Лондон, в Манчестер или даже в Нью-Йорк, – скорее всего, я стал бы торговым банкиром в третьем поколении.

Глава 1

Торговые банкиры: не проливать свет на волшебство

Нельзя проливать дневной свет на волшебство.

Уолтер Бэджет

Зрелище того, как другие делают большие деньги, всегда завораживает, и нет лучшей, более красочной декорации к такому зрелищу, чем лондонский Сити. Даже те, кто критикуют, боятся, ненавидят или высмеивают Сити, втайне увлечены им.

92 года назад Уолтер Бэджет, блестящий банкир Викторианской эпохи, экономист и критик, писал, что «мир не видел такого великолепного сочетания экономической власти и экономической деликатности», какие существовали в лондонском Сити. Мир изменился. Сегодняшний Сити утратил почти всю власть, но совсем не утратил деликатности. Сити сохраняет свою загадочность. Его сложный финансовый механизм и странные племенные обычаи понятны немногим англичанам и практически совсем не понятны иностранцам.

«Днем в Сити работает больше миллиона человек – ночное население составляет всего шесть тысяч, – но большинство из них для друзей и знакомых, а во многих случаях и друг для друга, служат просто „кем-то в Сити“», – пишет сэр Джон Бенн, хорошо знавший Сити изнутри.

Чужаки часто блуждают в ярко освещенных лабиринтах Сити, где, если не считать выпуска газет на его западной окраине, не производят ничего, кроме денег. Обитатели Сити превратили получение прибыли в науку и продолжают изобретать все новые способы наживы. Так называемая «невидимая прибыль» Сити, по приблизительным оценкам, превышает 150 млн фунтов стерлингов в год; она помогает устранить хронический платежный дисбаланс Великобритании. Большинство посторонних считают Сити огромным игорным домом, таким казино, где наживаются или теряются огромные состояния. На самом же деле Сити – огромная мастерская художника, обитатели которой превратили получение прибыли в вид современного изящного искусства.

Кроме того, Сити – образ жизни, которая на протяжении пятисот с лишним лет колеблется между драмой, кризисом и паникой. Самая мощная денежная цитадель к востоку от Уолл-стрит, Сити несколько раз опасно приближался к хаосу и гибели, но всегда выживал. Сити управляется странными правилами и причудливыми обычаями, которые никто не воспринимает всерьез, однако их все соблюдают. Правила часто бесполезны и архаичны, строги и вычурны, но никто и не думает их менять. Английский Банк по-прежнему охраняется по ночам отрядом бригады гвардейцев, которые маршируют под барабанный бой в своих алых с золотом мундирах и черных киверах – анахронизм, похожий на киплинговское привидение, только в цвете. Помимо всего прочего шествие часто становится причиной транспортных пробок. Зачем нужны гвардейцы? Почему они появились? Потому, что в 1780 г., во время бунта лорда Гордона, толпа, уничтожив Ньюгейтскую тюрьму, бросилась на банк. (Кстати, Английский Банк и Сити в документах всегда пишутся с прописных букв. Обитатели Сити говорят о них с пиететом.)

Несколько лет назад военное министерство, которое находится как будто в нескольких миллионах световых лет от Сити, пожелало прекратить охрану банка гвардейцами. Весь Сити восстал как один человек. Управляющий банком подал протест. Гвардейцы по-прежнему на месте, как и здоровяки в цилиндрах с золотыми лентами, которые стоят в холле банка. Как и швейцары Ллойда в красных плащах и высоких цилиндрах, таких же, какие носили швейцары в кофейне Эдварда Ллойда на Тауэр-стрит, существовавшей 275 лет назад.

Обитатели Сити говорят: «Сити – парадокс, но он работает». Так же работает «езда на автомобиле» по левой стороне дороги и счет полукронами, хотя многие молодые британцы сомневаются в том, что подобные вещи до сих пор практичны. Сити – микрокосмос Англии, где все меняется, кроме внешнего вида. Фунт стерлингов утратил статус наиболее значимой валюты, но Сити – поистине интернациональное сообщество, которое волнуют вопросы коммерческой взаимозависимости. Хотя «территория» фунта стерлингов все время уменьшается, Сити снова стал самым эффективно функционирующим денежным рынком в мире. Сити – средоточие власти; он во многом консервативен, но даже лейбористы признают, что Сити играет огромную роль для политической и экономической свободы. Капиталисты в Сити, помнящие о своих благородных традициях, сейчас гораздо современнее и прогрессивнее, чем в высшей степени защищенная британская промышленность.

Парадоксы всюду, куда ни посмотри. Страховщики в компании Ллойда по-прежнему сидят на неудобных скамьях в «Зале», но повсюду в современном здании установлены современные компьютеры – они находятся вдали от посторонних глаз, как будто сотрудники слегка стесняются ими пользоваться. Большинство обитателей Сити – высококлассные специалисты, которым нравится изображать дилетантов. Подобно врачам или ученым, они общаются на собственном жаргоне, рассчитывая, что чужаки их не поймут. Более глубокий смысл такого желания притворяться любителями разъяснил мне недавно один крупный инвестиционный банкир.

– В основе всегда лежит опасение, что кто-то может совершить дорогостоящую ошибку, – сказал он. – Обитатели Сити никогда не прекращают учиться. – Он добавил, что он сам часто бывал не прав, хотя мне показалось, что чаще он все же оказывался прав: за последние десять лет активы его банка утроились.

Трудно не заметить той отстраненности, которой пропитан Сити. Обитатели Сити отказываются воспринимать мир всерьез, потому что знают, насколько все может быть серьезно. Показывать озабоченность «не годится». Все излучают спокойную уверенность, несмотря на то что конкуренция со временем все больше обостряется.

Сити – великолепное место для опытных психологов. Судя по всему, немногие обитатели Сити думают одинаково, хотя выглядят многие как близнецы: они одеваются в черное, носят котелки, зонтики и «Файнэншл таймс». Люди в синей «униформе» носят потертые чемоданы, в которых лежат ценные бумаги стоимостью в миллионы. Биржевые маклеры в цилиндрах кажутся персонажами Голсуорси. Молодые парни со стрижками «под Битлов» работают курьерами. Завтра, через год или через два, когда их повысят и они станут клерками, парни подстригутся, наденут черные костюмы, котелки, возьмут зонтики и будут степенно защищать странные традиции, которые только вчера их забавляли.

Сити любит казаться в высшей степени респектабельным и очень солидным, но втайне любит азартных игроков и чудаков. Один молодой торговый банкир и будущий пэр с теплотой говорит о своем кузене, который оживлял, бывало, обстановку в отделе выписки чеков, подолгу стоя на голове. Им восхищались служащие почтенного банка, отметившего свое двухсотлетие.

Между двумя пабами, словно вышедшими из романа Диккенса, находится темный, сырой погреб, где люди, «знающие, что такое маржа» и обладающие сверхъестественной способностью подсчитывать бесконечно малые стадии рисков, вплоть до одной шестьдесят четвертой доли процента, стоят между старыми бочками и выпивают полбутылки шампанского перед обедом или вместо него. Брокеры поспешно перекусывают пивом и сэндвичами. Узкие улицы сохранили старинные названия – Треднидл («Иголка с ниткой»), Бишопсгейт («Епископские ворота»), Чипсайд (со староанглийского – «Рынок»), Олд-Джеври («Старое гетто»), Ломбард, Поултри («Домашняя птица»). В полдень люди не спеша бродят по темным переулкам, по которым не может проехать ни одна машина, и здороваются друг с другом, как в маленькой деревушке. Когда-то Сити в самом деле был деревушкой, изначальным Лондоном, который берет начало в кельтском поселении I в. Тацит называл его «центром торговли и торговцев».

Сити несокрушим. Большой лондонский пожар 1666 г. полностью уничтожил Сити, затем его воссоздали. В годы Второй мировой войны район пострадал от бомбежек больше, чем другие части Лондона, но снова возродился. Рухнула империя, фунт стерлингов пережил ряд ужасных кризисов, а Сити по-прежнему на месте – финансовый центр Британии и Британского Содружества наций.

Обитатели Сити представляют собой прочный сплав благодаря своей практичности и разумному пониманию силы в единстве («разделенные, мы погибнем»). И все же различные племена никогда не смешиваются. У банкиров, биржевых маклеров, страховщиков, дисконтных брокеров, трейдеров, торговцев бриллиантами свои пивные. Там мужской мир, где девушек просто терпят – примерно так же, как компьютеры. Днем девушки вынуждены ходить в чайные и ужасные ресторанчики, где довольствуются обществом себе подобных.

Сити по-прежнему пытается произвести впечатление, что там находятся курсы повышения квалификации для выпускников полудюжины «хороших» частных школ. Многие обитатели Сити демонстрируют нарочито небрежную речь, свойственную выпускникам таких школ. Говорят они тихо и уверенно, особенно в минуты серьезных кризисов. Но Сити – больше не их владения. Продолжается постепенный процесс демократизации, поскольку Сити нужны талантливые люди извне. Те, кто начинали в брокерских фирмах скромными клерками, теперь старшие партнеры, зарабатывающие по 15 тыс. фунтов в год. То, что Бэджет называл «грубой и вульгарной конструкцией английской коммерции», в наши дни часто обнаруживается за степенными викторианскими фасадами.

«В наши дни тебя не сделают партнером только потому, что тебе посчастливилось родиться в семье богача, – говорят торговые банкиры. – Происхождение – лишний плюс в твою пользу, но вначале тебе нужно доказать свои способности».

Они знали самые сокровенные тайны

Торговые банки расположены в самом сердце того, что часто, но неверно называют «Квадратной милей» (в длину Сити вдвое больше, чем в ширину). Заграничные экономисты говорят о «финансовом округе». На почте Лондона индекс Сити – E.C. 2. В этом небольшом районе, стиснутом между Кровавой башней и Темпл-Бар, продают 80 процентов мирового золота и осуществляется 65 процентов его перевозок.

На товарные биржи Сити приезжают трейдеры со всех концов света. На Лондонской фондовой бирже торгуется свыше 9500 видов ценных бумаг – больше, чем на любой другой бирже мира. Биржа, товарные рынки, крупные торговые банки (имеющие свыше пятисот филиалов за рубежом), торговые банки, особняк лорд-мэра, компания Ллойда и Английский Банк находятся на расстоянии нескольких минут пешей ходьбы друг от друга. Сити – в самом деле деревня. Там никто и никогда не ездит на такси.

А из всех «учреждений» – любимое в Сити выражение – торговые банки, по общему согласию, являются самыми интересными и наименее известными. Покойный сэр Оскар Гобсон, экономист и критик XX в., несколько лет назад причислил торговые банки к «самым таинственным» явлениям Сити… Названия некоторых из них стали почти нарицательными и служат синонимом большого богатства. Но чем на самом деле занимаются в торговых банках и как такие банки получают прибыль, – тайна за семью печатями для большинства людей, живущих за пределами Сити, как и для многих обитателей самого Сити.

Легенды о торговых банкирах сразу же вызывают ассоциации с международными заговорами, мировой закулисой, королями и диктаторами, которые нуждаются в займах, с ростом или крахом империй. «Они… владыки настоящие вселенной: / От них зависит нации кредит, / Паденье тронов, курсов перемены…»[1] – писал Байрон, лишь слегка преувеличивая. Многие помнят зловещие рассказы о революциях, которые финансировались банкирами, о внезапных ловких ходах, совершаемых дерзкими дельцами, – таинственная атмосфера «международных крупных финансов», которая оставалась одним из старейших доводов против «капитализма».

«Старики, упивавшиеся властью, плели заговоры в полутемных залах правления», – говорит банкир с грустной улыбкой, потому что он понимает, что сегодня власть банков – всего лишь легенда. Но в холодном, расчетливом мире банковских операций торговые банкиры вносят дополнительный элемент тайны. Они доказывают, что в Сити романтика еще жива.

«Они (торговые банки. – Авт.) фигурируют в историях об окутанных туманом улицах и двухколесных экипажах, когда вверх по течению Темзы плавно ходили чайные клиперы, – пишет Пол Феррис, признанный летописец Сити. – В общем зале банка горят газовые фонари; там собрались компаньоны. Они только что дали резкий отпор богатому иностранному банкиру и услали его прочь. В приемной у камина, который топят углем, ожидает посланник от чужеземного короля; на крышу сел почтовый голубь с депешей из Дувра, а в карете, которая останавливается у дверей, сидит красивая молодая жена старшего партнера, близкая родственница четверых членов кабинета министров и архиепископа Кентерберийского».

Торговые банкиры жалуются, что их таинственность сильно преувеличивают, а сами почти ничего не делают для того, чтобы изменить свой публичный образ. Торговые банковские операции – весьма закрытая область, которую невозможно или даже не стоит характеризовать. Откровенно говоря, торговые банкиры не против того, чтобы их считали «таинственными обитателями Сити». Им это нравится.

Шестнадцать лондонских банковских учреждений входят в так называемый Комитет акцептных домов – только они считаются настоящими торговыми банками. Все, кроме двух, были основаны в Лондоне до конца XIX века. Они называют себя «торговыми учреждениями», «банкирскими домами», «торговыми банками», «торговыми и банкирскими домами» – или никак. Почти все они начинались как семейные предприятия.

«Не понимаю, почему старинные английские семьи не радуются своим связям с торговлей, ведь они занимались ею из поколения в поколение», – сказал Гладстон.

Некоторые семьи успели совершить переход за одно поколение. Маркус Сэмюэл начинал с торговли ракушками. Благодаря своим организаторским способностям он стал одним из крупнейших английских бизнесменов; в 1897 г. он преобразовал торговую компанию в нефтегазовую, но в ее названии («Шелл») сохранил память о ракушках, которыми торговал еще его отец. В 1907 г. Маркус Сэмюэл объединился с «Ройял Датч Петролеум компани» и стал главой британско-нидерландского нефтегазового гиганта Royal Dutch Shell («Ройял Датч Шелл»), соперника «Стандард Ойл» Рокфеллера. В годы Первой мировой войны он удостоился похвалы адмиралтейства за «заслуги величайшей важности перед вооруженными силами». Сэмюэл одним из первых оценил перспективы торговли с Японией. В 1891 г. он был скромным олдерменом, а семью годами позже был удостоен рыцарского звания, стал лорд-мэром Лондона, а в 1903 г. – баронетом. В 1921 г. он получил титул пэра и стал лордом Бирстедом; еще через четыре года – виконтом.

Торговые банкиры и их торговые банки – явление уникальное, свойственное только Великобритании. «Нигде на свете нет ничего подобного лондонскому торговому банку», – писал покойный Дж. Х. Хамбро, который называл Сити «адским финансовым механизмом». Французский banque d’affaire (инвестиционный банк), немецкий Handelsbank (торговый банк), американский инвестиционный банк (до «Нового курса» Рузвельта) обладали некоторыми, но не всеми, чертами классического британского торгового банка. Ближе всего к нему находятся крупные японские торговые компании, что не случайно: и Англия, и Япония – острова; их выживание во многом зависит от торговли.

Торговые банки восходят к более ранним «королям» Венеции, Генуи, Флоренции, Аугсбурга – таким, как Медичи или Фуггеры. Одним из первых торговых банкиров был Уильям Кекстон (ок. 1422–1491), член лондонской гильдии торговцев тканями, который более тридцати лет вел торговлю с Нидерландами. Почти все основатели нынешних крупных торговых банков – потомки предпринимателей XVII века, живших в континентальной Европе. В те дни британцы не обладали умением вести международные банковские дела. Они почти не знали других стран, чужеземных обычаев, иностранных языков, то есть того, что требовалось для банковской системы растущей Британской империи. Пробел восполнили иммигранты из Германии, Голландии, Дании, Франции, России, Ирландии. Так, основатели династии Бэрингов (Барингов) в 1717 г. приехали из Бремена в Эксетер, а в 1763 г. основали лондонский банкирский дом. Ротшильды приехали из Франкфурта, Шродеры (которые изначально назывались Шрёдерами) и Варбурги – из Гамбурга, Брандты – из Санкт-Петербурга, Брауны – из Ирландии, Лазарды – из Эльзаса. Банк Morgan Grenfell («Морган Гренфелл»), из которого выросла империя Морганов, был основан в Лондоне в 1838 г. Джорджем Пибоди, американцем, чьи предки приехали из Сент-Олбанса в графстве Хартфордшир.

Почти все торговые банкиры, прежде чем стать банкирами, были купцами. Они торговали определенными видами товаров в определенных частях света, а позже поняли, что гораздо выгоднее оставить собственно торговлю другим и вместо товаров торговать кредитами. Сначала они финансировали собственные предприятия, потом перешли на финансирование операций друзей и клиентов. Продать подпись было легче, чем тюк шелка; кроме того, это было выгоднее. Со временем они поняли, что можно занимать дешевле, чем это делали другие купцы. Они гарантировали операцию, акцептуя (принимая к оплате) вексель, за что брали небольшую комиссию. Если что-то шло не так – а это время от времени случалось, – им приходилось самим оплачивать вексель.

Новое дело требовало отваги и чутья, способности к здравому суждению и знаний. Несмотря на войны, революции, эмбарго, блокады, падение правительств и медленное сообщение, торговые банкиры бесстрашно рисковали и наживали громадные прибыли. Они финансировали колониальную экспансию Великобритании и создали кредитную систему империи, а попутно наладили всемирную разведывательную систему и сеть агентов. Они финансировали Наполеоновские войны, а позже финансировали мир; они наживались как на войне, так и на мире. Они получали прибыль, когда войны в Европе стимулировали английскую торговлю. Во время континентальной блокады они наладили прибыльную торговлю контрабандными товарами. Они торговали не только товарами, но также и деньгами, и новостями. Они знали самые сокровенные тайны и делали ходы, которые удивляли их современников, но по прошествии времени все понимали, что они поступили правильно.

В первых книгах старинного торгового банка содержатся очаровательные в своей беспорядочности сведения: урожай риса на Яве, поставки золота из России, китайский чай, первые железные дороги, экспорт из Манилы, амстердамские каналы, торговля в Шанхае, налоги, которые обязаны были платить иностранцы – владельцы кубинских лавок, продажа сиамского сахара, списки поставщиков шелка из Японии, цены на мексиканские ткани, на табак «за лондонскую пачку»; банкротство австрийских банков; продажа российских товаров по накладным; производство свекловичного сахара в Центральной Европе; списки американских судов, проходивших через пролив Эресунн; статьи экспорта с Явы; цены Ост-Индской компании; записки о выращивании кофе в Бразилии, списки немецких поставщиков шерсти, счет на тысячу бутылок ртути, бюллетень о вероятных ценах на бенгальские и китайские шелка, сведения о продажах хлопка в Гавре, сведения о торговле на Дунае, правила, предложенные Клубом аптекарей относительно взвешивания и налогообложения лекарств, продаваемых в Лондоне. И так далее и тому подобное. Видимо, для прежних торговых банкиров все было достойно упоминания и не существовало мелочей. В наши дни только правительственные агентства способны собрать такие обширные досье экономической информации и политических сведений.

Пользуясь богатством своей информации и искусно и отважно манипулируя, торговые банкиры приобретали престиж и власть, богатство и связи. Но из всех их активов самыми важными были честность и здравый смысл. В XVII веке Николас Бретон писал: «Достойный купец – отважный искатель приключений; его забота – его счета, его удобство – его совесть, его богатство – его доброе имя». Шестьдесят лет назад Джон Кросби Браун, партнер банка Brown, Shipley and Company, так описывал главные качества торгового банкира: «…торговая честь, абсолютная честность во всех делах, стремление, если придется, скорее пойти на финансовые потери, чем запятнать доброе имя фирмы одним недостойным поступком… характер ценился больше, чем богатство, наградой за что служила счастливая жизнь на благо других. Доверие, полное доверие, вначале между отцом и сыном, позже между братьями, а еще позже между партнерами в разных странах, в такое время, когда не было трансатлантического телеграфа, а почта работала медленно».

Средства сообщения в наши дни нельзя назвать медленными, но кредо торгового банкира не изменилось. «Главное для великого банкира – ответственность», – писал Уолтер Бэджет. В правление Английского Банка всегда входили несколько торговых банкиров. Ни один из них ни разу не воспользовался к личной выгоде теми подсказками и финансовыми тайнами, которые он услышал в стенах Английского Банка.

«Короли» Сити

После Наполеоновских войн Англия считалась самой безопасной страной с финансовой точки зрения, единственной страной в мире, которая никогда не занимала денег. Европейские капиталисты из Амстердама и Франкфурта, Парижа и Санкт-Петербурга посылали свои капиталы в Лондон, который играл роль огромной расчетной палаты. Консоли стали ценными бумагами, а фунт стерлингов – мировой валютой. Финансовый престиж Великобритании был тесно связан с ее владычеством на море. После битвы при Ватерлоо все государства, которым были нужны деньги – Франция, Пруссия, Австрия, Россия, Португалия, Испания, – обращались в Сити. Крупные торговые банки выслушивали их предложения и либо договаривались о займах, либо нет. Часто они отказывали, что лишь усиливало их влияние.

Иногда банки совершали ошибки, предоставляли займы не той стране – и теряли деньги. Они оказывали влияние на экономику других стран, поддерживали города и страны, строили железные дороги и коммунальные предприятия, вкладывались в слаборазвитые отрасли, прокладывали морские пути, каналы и коммуникации, оснащали целые армии, сажали на троны королей и становились придворными банкирами – и часто творили историю мира. В 1818 г. Ришелье сказал: «В Европе шесть великих держав: Англия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия и Baring Brothers». У Ришелье имелись все основания для признательности по отношению к крупному торговому банку, который успешно разместил гигантский компенсационный заем, выданный побежденной Франции, чем спас страну от хаоса и положил конец ее оккупации.

В XIX в. торговые банки Сити переводили избыток капитала из своей страны, делая выгодные инвестиции за границей. Золото и валюту можно было переводить свободно, а валютные ценности оставались стабильными. Для отважных предпринимателей не было налогов и не существовало ограничений и почти никаких общественных рычагов управления. Главной задачей банка оставалось инвестировать быстро и хорошо. Банк Baring Brothers считался ведущим «американским банкирским домом» в Лондоне; Ротшильды сосредоточили свои усилия на Европе, Лазарды – на Дальнем Востоке; Маркус Сэмюэл строил корабли и основывал нефтегазовую империю; банкирский дом Arbuthnot Latham вел дела в Восточной Африке, а семья Хамбро, выходцы из Скандинавии, вели дела в Скандинавских странах и в Европе.

Последние десятилетия перед Первой мировой войной считаются «золотым веком» зарубежных инвестиций для Великобритании. Торговые банки переводили избыток капитала из своей страны, делая выгодные инвестиции за границей. Они оставили после себя величественные монументы, которые существуют по сей день: огромные шахты, железные дороги, коммунальные предприятия. Война 1914–1918 гг. все изменила. Климат для зарубежных инвестиций стал неподходящим. Девальвация валюты, политическая напряженность, а затем Великая депрессия отбивали у людей охоту инвестировать за границей. В Великобритании после введения налога на наследство и реформы налогообложения многие частные предприятия стали открытыми акционерными обществами. Роль торговых банков изменилась. Из ростовщиков они превратились в современных финансистов. Частные банки стали посредниками между кредиторами и заемщиками. Им необходимо было соблюдать интересы кредитора и одновременно советовать заемщику наилучшим образом воспользоваться взятыми взаймы средствами. В основе своей торговые банки оставались независимыми и, так сказать, мастерами на все руки в области финансов – универсалами. В финансовой прессе, часто непочтительно отзывавшейся о богатстве и власти, их по-прежнему называют «великими лондонскими банкирами» или «королями Сити».

«Короли» – самая эксклюзивная группа в Сити, ее самый внутренний круг; они связаны друг с другом сложной сетью брачных отношений. Конечно, они уже не обладают той властью, что была когда-то, но их гибкость и умение приспосабливаться к меняющимся условиям весьма примечательна. В 1868 г., когда во Франции и Италии случился неурожай тутовых деревьев и шелководство пришло в упадок, торговые банки спешно ввезли шелк из Японии. После того как в Индии начался голод, спешно наняли корабли и послали избыток риса из Сиама в Калькутту. «Короли Сити» делали еще много такого, на что сегодня способны лишь правительства великих держав. Торговые банки по-прежнему попадают на первые полосы газет (против собственной воли), когда консультируют гигантские корпорации в крупных битвах по поглощению и слиянию или финансируют международные трубопроводы.

Их трудно сломить, и так было всегда. В 1930-х гг., когда сложная ситуация в Европе и ограничения в Англии свели на нет выгоду ведения бизнеса по иностранным законам, а государства, города и частные лица повсюду обращались в поисках кредитов, торговые банки резко изменились и начали финансировать британскую промышленность. После войны представители многих устаревших британских предприятий отправились в Сити, чтобы занять деньги для дорогостоящей модернизации. Торговые банки заранее подготовились к такой задаче. Выпуск новой эмиссии – в высшей степени дело техники, где требуются новые технологии, чутье и правильный расчет времени. Сотрудникам отдела эмиссий хорошо знаком холодок, когда почти никто не интересуется проспектами и не испытывает воодушевления к новым ценным бумагам. «Как на премьере спектакля, который освистали», – говорит один торговый банкир.

Провалы бывают у всех, но банкиры стараются исследовать любые возможности для успеха. Когда американский уравнительный налог угрожал строгими ограничениями на иностранные займы в Соединенных Штатах, лондонские торговые банки срочно договорились о долларовых займах в Лондоне. За несколько месяцев они собрали в Лондоне свыше 200 млн долларов и нашли новые рынки в Европе.

Одна из главных финансовых «комнатных игр» заключается в поисках ответа на вопрос: «Кто нападает на фунт, почему и как?» До сих пор никто еще не смог найти удовлетворительный ответ на этот вопрос, что лишь увеличивает занимательность игры.

Всякий раз неизбежно появляются спекулянты, которые распускают слухи о той или иной валюте и затем пытаются играть на понижение. Это очень, очень старая игра. В 1790 г. мощный консорциум спекулянтов нажил огромные прибыли, сыграв на падении ассигнатов, бумажных денег периода Великой французской революции, а затем скупив их задешево, когда за один луидор давали 1800 ассигнатов. С тех пор крупные торговые банки часто выступали в роли биржевиков, играющих на понижение.

Современные торговые банки работают в соответствии с более строгими нравственными стандартами. В годы серьезного кризиса фунта стерлингов, в конце 1964 г., финансисты и промышленники, которые поддерживали курс фунта в Лондоне, отказались от него, но торговые банки не принимали участия в спекулятивных маневрах, направленных против фунта. Как обычно, распространялись слухи и мифы. Представители «желтой прессы» начали намекать на различные «тайные организации», которые назывались «Цюрихскими гномами», «Базельским клубом» и «Парижским клубом». Появилась версия о том, что группы международных финансистов могут начать атаку на фунт ради наживы или что определенные государства могут делать то же самое посредством своих центральных банков для приобретения политического преимущества. Большие количества фунтов и долларов находятся во владении иностранных государств. Нападки генерала де Голля на доллар стоили бессонных ночей многим людям в Вашингтоне и других местах.

Говорят, что «Цюрихские гномы» – таинственная лига частных банков в Центральной и Западной Европе. «Базельский клуб» считается еще более загадочной группой, которая сформировалась вокруг Банка международных расчетов. В «Парижский клуб», предположительно, входят частные корпорации из Западной Германии, Голландии, Италии, Швейцарии и Великобритании. Якобы его члены не придерживаются основной нормы, запрещающей нападки на собратьев по клубу. После того как кризис фунта стерлингов удалось преодолеть благодаря резкому вмешательству 11 государств, которые собрали три миллиарда долларов в защиту фунта, последовали всесторонние встречные обвинения. Британские банкиры обвинили западногерманских в демпинге фунта; те в свою очередь обвинили представителей Великобритании в том же самом. Нидерландские банки винили «определенные американские корпорации» в том, что те переводили свои фунты в доллары. Все обвиняли швейцарцев, которые обвиняли всех остальных.

Торговым банкам также досталась доля обвинений. Но никто не мог доказать, что они входили в какую-либо «группу», хотя без их участия не обходится ни одно крупное финансовое мероприятие. Многие, как в Англии, так и в других странах, считают, что в продолжительном кризисе фунта стерлингов главным образом виноват «истеблишмент», «правящие круги», куда включают и торговые банки. Высшие слои английского общества отказываются признать неприятные факты: что мир изменился, что Англия уже не та, что была раньше, что Великобритания не может и дальше жить не по средствам и ожидать, что другие будут за это платить. Понадобятся новый способ мышления, новое образование, чтобы вылечить болезнь там, где ее еще можно лечить: в самом источнике. А торговым банкам придется стать воспитателями и врачами.

«Нельзя проливать дневной свет на волшебство», – писал Бэджет о торговых банках. Таков их девиз и по сей день. Банкиры – люди немногословные; они говорят лишь десять процентов того, что думают. Потомственные банкиры говорят еще меньше.

– По большей части то, чем занимаются торговые банки, никогда не становится достоянием гласности, – говорит Кеннет Кит, член тайного братства.

Так, представители семьи Ротшильд, служащей настоящей питательной средой для легенд и мифов, никогда не допускают посторонних до своих архивов. Бэринги не удосуживаются даже ставить свою фамилию на фирменных бланках. И речи нет о том, чтобы помещать свою рекламу или делать что-либо, хоть отдаленно намекающее на стремление к публичности. В торговых банках правила строже, чем у врачей. Торговые банки не возражают против того, чтобы их названия появлялись в газетах в связи с новым выпуском грандиозного займа. В американских газетах часто можно увидеть такие объявления: «Публикация помещена лишь с целью информации; все облигации распроданы». Торговые банки со всех сторон окружены собратьями. Они гордятся своим положением. Но все прочие упоминания – табу.

В Сити уважают такую скрытность, но радуются, когда внезапный «луч света» высвечивает ненадолго некоторые тайны торговых банковских операций. В 1890 г., когда кризис банка Baring Brothers чуть не породил настоящий хаос, опасность в последний час удалось предотвратить благодаря яркой демонстрации кастового духа «королей Сити». Банк Бэрингов был спасен; кораблекрушения не произошло, но некоторые факты стали достоянием гласности, и «короли» заметно дрогнули. Они снова дрогнули в 1957 г., когда суд по учетным ставкам расследовал некоторые слухи и поступки, связанные с тогдашним кризисом фунта стерлингов. А в 1959 г. возглавляемый лордом Рэдклиффом Комитет по банковской системе и денежно-кредитной политике расследовал деятельность Сити и высветил некоторые факты о неприкосновенных торговых банках.

Следствие проводилось очень тщательно, но в «докладе Рэдклиффа» никаких мрачных тайн не раскрыли. В нем лишь говорилось, что «отдельные банки активно ведут дела по доверенности… Несколько из них занимаются страхованием. Два основали торговые компании, которые успешно развивали новую экспортную торговлю в зоне доллара. Два до сих пор продолжают активную коммерческую деятельность; один является крупным игроком на лондонском рынке кофе, второй открыл филиалы в Северной и Южной Америке, Австралии и Африке. Каждый банк обладает характерными особенностями, в которых он признан авторитетом. Но предоставление акцептных кредитов для финансирования торговли других – дело, которое объединяет их всех».

Едва ли это можно считать сенсационным разоблачением, но «старая гвардия» торговых банков пришла в ужас. Те представители банков, что помоложе, нехотя признают, что «прогресс невозможно остановить». Разумеется, никто не станет говорить о кредите, который остается частным делом банка и клиента. Но сенсационные предложения о поглощении, затрагивающие интересы сотен тысяч акционеров, едва ли можно назвать частным делом.

Все торговые банкиры сходятся в том, что их деятельность основана на взаимном доверии, что клан должен придерживаться строгой профессиональной этики, что недостойные поступки или борьба за новые ниши положат конец исключительным отношениям между клиентом и банкиром, который играет роль своего рода семейного врача, юриста или исповедника.

Все сходятся в том, что в сфере их деятельности конкуренция очень высока.

– У нас нет защиты ни от чего, и никто не проявит к нам особого сочувствия, если мы разоримся, – говорит один выдающийся представитель этого братства. – Вот и хорошо.

Вот это верно!

Глава 2

Хамбро: создатели королей

Опыт и знания, здравый смысл и хладнокровие.

Карл Йоаким Хамбро

Неверно представлять себе торговых банкиров группой зловещих заговорщиков. Но в повседневных делах крупного торгового банка все же присутствует драматизм. Как-то я сидел в здании на Бишопсгейт, где находятся штаб-квартиры четырех крупных торговых банков – Baring Brothers, старейшего банка в Сити, основанного в 1763 г., когда Майер Амшель Ротшильд еще менял деньги в гетто Франкфурта-на-Майне, а Маркус Сэмюэл еще торговал ракушками, шкатулками и игольницами, украшенными ракушками; Antony Gibbs, основанного в 1808 г., и Hambros Bank Ltd., самого крупного в мире акцептного дома, как торговые банкиры называют свои учреждения.

В тот день напротив меня сидел молодой и дружелюбный светловолосый норвежец по имени Отто Норланд, тогда заведующий норвежским отделом банка «Хамбро». Кроме нас в комнате присутствовал молодой управляющий одного немецкого банка, который на несколько дней приехал в Лондон, в банк «Хамбро», на своего рода стажировку.

Был вечер пятницы; в такое время Сити внезапно пустеет, а его обитатели строят приятные планы на выходные. Вдруг зазвонил телефон: диспетчер сказала норвежскому управляющему, что его срочно спрашивают из одного норвежского города. Звонил крупный судовладелец. Ему срочно требовалась помощь. Точнее, ему нужны были 200 тыс. фунтов в течение ближайшего получаса.

Судовладелец сказал Отто Норланду, что один из его кораблей находится в ремонте на крупной амстердамской судоверфи. Несколько минут назад ему позвонил капитан. Верфь не выпускает корабль, пока не получит 200 тыс. фунтов наличными. Если деньги не будут перечислены, корабль останется на приколе все выходные и владелец потеряет не менее 200 тыс. фунтов – стоимость двух дней фрахта и расходы на содержание экипажа из 22 человек. И это еще не учитывая потерю прибыли.

Представитель «Хамбро» посмотрел на часы и сказал:

– Сейчас уже поздно, но я попробую дозвониться до нашего амстердамского филиала… Подождите на линии.

По второму телефону он продиктовал секретарю банка телекс в амстердамский филиал: «ПРОШУ ПЕРЕВЕСТИ ТЕЛЕГРАФОМ 200 ТЫСЯЧ ФУНТОВ СУДОВЕРФИ (НАЗВАНИЕ) С ТЕМ, ЧТОБЫ КОРАБЛЬ (НАЗВАНИЕ) БЫЛ ВЫПУЩЕН НЕМЕДЛЕННО». Затем он окончил разговор по второй линии и попросил норвежского судовладельца, ожидавшего ответа, проявить еще немного терпения.

Через три минуты зазвонил второй телефон. Сотрудник амстердамского филиала доложил, что они уже позвонили на верфь и сообщили о переводе 200 тыс. фунтов. Представитель банка «Хамбро» поблагодарил коллег, положил трубку и передал норвежцу, ожидающему на второй линии, что 200 тыс. фунтов переведены в Амстердам и что корабль будет выдан в любую минуту.

– Позвоните капитану и передайте, чтобы готовился к отплытию, – сказал норвежский управляющий. Он выслушал ответ с улыбкой. – Рад, что мы смогли вам помочь. Что вы, совсем не трудно.

Он положил трубку и обратился к нам:

– Подтверждение придет в понедельник утром. До тех пор я не стану об этом беспокоиться.

Молодой представитель немецкого банка – пытливый, корректный, строгий – слушал переговоры вначале с интересом, затем с удивлением, а под конец с испугом. Он ошеломленно посмотрел на Отто Норланда и сказал:

– Я мог бы привести вам несколько причин, почему меня тут же уволили бы из моего банка, если бы я сделал то, что сейчас сделали вы, – сказал он представителю «Хамбро». – Уверены ли вы в том, что вам на самом деле звонил тот судовладелец из Норвегии? Голос по телефону легко подделать. Откуда вы знаете, что ему можно ссудить двести тысяч фунтов? Более того, вы выслали приказ по телексу; так легко может получиться недоразумение. И, что хуже всего, вы даже не посоветовались с руководством! Целых двести тысяч фунтов! – Он недоверчиво покачал головой.

– Подожди я на полчаса дольше, – спокойно ответил представитель банка «Хамбро», – было бы уже поздно договариваться о кредите в Амстердаме. Судовладелец потерял бы за выходные двести тысяч фунтов, а мы лишились бы хорошего клиента. Он обращается к нам, потому что мы оказываем ему быстрые персональные услуги. Я не могу сказать ему: «Я вам перезвоню». Так наверняка поступили бы в большом акционерном (клиринговом или коммерческом. – Авт.) банке. На обработку его запроса по соответствующим каналам, на согласие всех членов правления у них ушла бы неделя. Если бы мы действовали так же, то через пару лет обанкротились.

– Да, но… – начал немец.

– Я знаю этого норвежского судовладельца много лет, – продолжал молодой норвежец. – Я ему доверяю. И немедленно прикидываю, что означает для нас его запрос. Простое математическое уравнение с одной неизвестной величиной: получится ли? Обычный риск банка. Я принимаю решение на месте и либо говорю, что мы даем ему кредит, либо – что нет. В нашем банке нет большой бюрократии, зато мы располагаем собственной информационной сетью. Мы многое знаем о многих людях. И полагаемся на престиж нашего имени. Нам доверяют. Такое происходит все время. Грузовой корабль ударяется о причал и причиняет ущерб. Портовым властям, прежде чем они выпустят корабль, нужно пообещать компенсацию. А бывает и такое, что сталкиваются два корабля. В соответствии с обычной процедурой оба корабля задерживаются до тех пор, пока не проведут дознание. Дело может занять несколько недель или даже месяцев. Судовладелец просит нас дать гарантию властям, что, если виновным признают его, мы оплатим ремонт. Мы, конечно, знаем, что он застрахован у Ллойда. Поэтому делаем пару телефонных звонков и высылаем гарантийное письмо. Власти довольны. Возможно, они не доверяют судовладельцу, зато верят «Хамбро». Мы много лет имеем с ними дело. Ремонт произведен, и корабли снова выходят в море. Никто не волнуется. Банк «Хамбро» пообещал заплатить, что бы ни случилось. Мы предотвратили затор и оказали содействие международной торговле. Это и есть основная функция торгового банка.

Его ответ, однако, не удовлетворил дотошного немца.

– Почему норвежский судовладелец не позвонил напрямую в амстердамский филиал? – не сдавался он. – Ведь там его наверняка должны знать!

– Его-то, может быть, и знают, но они не дадут ему двести тысяч фунтов под честное слово по телефону, – сухо ответил норвежец. – Зато нашему слову они поверят. Более того, риск не настолько ужасен, как вам кажется. Я знаю эту компанию, я знаю корабль, о котором идет речь, знаю даже, какой груз на нем перевозят. Мое дело – знать такие вещи. Конечно, осторожность необходима. Другие банки сильно обжигаются на таких делах. Нужно держать в голове массу полезных сведений. И еще… знать, где можно сразу же получить деньги.

«Хамбро» ведет дела со Скандинавией свыше ста пятидесяти лет; банку известно все о финансировании судов и грузоперевозок. В наши дни строительство нового судна может обойтись в 5 млн фунтов. Судовладелец редко собирает больше 25 процентов этой суммы; остальное он занимает. Таких денег в Скандинавии ему не найти. Поэтому судовладелец едет в Лондон, как до него поступали его отец и дед. «Хамбро» не дадут ему всех денег – такие займы даются на 10 или 20 лет, а торговые банки почти не занимаются долгосрочными кредитами, но они договариваются о долгосрочном займе в других местах. В 1965 г. управляющий норвежским отделом с гордостью сказал, что скандинавская судоходная компания попросила «Хамбро» договориться о кредите на новые заказы с британскими судоверфями, которые могут потянуть на контракт общей суммой в 30 млн фунтов.

И все же финансирование судоходства бывает делом рискованным.

– Во время Суэцкого кризиса корабль типа «Либерти», построенный в Америке в 1944 году, приносил миллион фунтов, – сказал представитель «Хамбро». – Через два года цена упала до шестидесяти тысяч фунтов. В прошлом году, когда Канада и Америка начали поставлять пшеницу в Россию, цена взлетела до ста двадцати тысяч фунтов. Если бы мы до Суэцкого кризиса договорились о займе в восемьсот тысяч фунтов под судно типа «Либерти», сейчас нам бы крупно повезло, если бы удалось вернуть триста тысяч. – Он улыбнулся. – Но мы этого не сделали.

Для кораблей всегда есть рынок, пояснил представитель «Хамбро». Большинство людей скорее выдадут закладную под завод, чем под корабль, но корабль безопаснее, при условии, что компания надежная, корабль крепкий и «это нужный корабль в нужное время». Сотрудникам «Хамбро» известно, для чего предназначен тот или иной корабль, когда и где его собираются использовать. Большинство их клиентов-судовладельцев – скандинавы, а «Хамбро» многое известно о Скандинавии, где банкирская фамилия Хамбро так же знаменита, как фамилия Ротшильд – в Лондоне.

– Импорт Норвегии окупается судоходством, – продолжал норвежец. – В норвежском торговом флоте задействовано свыше двух тысяч девятисот грузовых судов, их грузовместимость больше, чем у Соединенных Штатов. Неплохо для страны, чье население составляет чуть более трех с половиной миллиона человек! У них есть традиции и технология. А вот Швеция славится своим судостроением. Шведы – выдающиеся инженеры. Поэтому «Хамбро» старается свести хороших норвежских судовладельцев с хорошими шведскими кораблестроителями. Я вечно на телефоне; говорю с Нью-Йорком, Гонконгом, Осло, Брюсселем, Стокгольмом, Торонто. Я подписываю письма, составленные на пяти языках, а банк ведет корреспонденцию на пятнадцати. Мы мыслим в международном масштабе.

Королева приехала на обед

Обед в старинных торговых банках – странный ритуал со многими индивидуальными особенностями. Гость как будто переносится в начало XIX в., «прекрасную эпоху» торговых банковских операций, которая наступила после 1815 г., когда самыми влиятельными на свете считались банкирские дома Бэрингов, Ротшильдов, Шродеров, Хамбро, Лазардов. Приглашение на обед к кому-то из них было равнозначно королевской аудиенции. Крупным коммерческим банкам не требовалась помощь королей, но многим королям требовалась помощь банкиров. Так, в 1797 г. португальский двор обратился к Бэрингам за займом, предложив в качестве залога «бразильские алмазы, богатое королевство и остров Мозамбик вкупе с другими островами к северу от мыса Доброй Надежды». Надо сказать, что залог не произвел на банк особого впечатления.

У Ротшильдов до сих пор ровно в час дня подают херес, а спустя четверть часа – обед. У Хамбро церемония начинается в четверть первого, на третьем этаже. К обеду обычно приглашают важного клиента или друга дома. На обеде присутствуют все партнеры, которые в тот день оказываются в Лондоне. Иногда за напитками говорят о делах, но довольно поверхностно. До самого последнего времени правилами предписывалось никогда не говорить за обедом о таком низменном предмете, как деньги. Сходного принципа до сих пор придерживаются в старинных клубах – «Уайтс», «Брукс», «Праттс». Впрочем, в большинстве торговых банков сейчас можно говорить о делах за столом, – как правило, так и поступают.

В банке «Хамбро» столовая находится на шестом этаже; окна выходят на крыши Сити и на купола собора Святого Павла. Стены увешаны старинными гравюрами с изображением Парижа; можно полюбоваться историческими зданиями на берегах Сены. Обед очень прост – так же, как «просто» дорогое платье Диора. Копченый шотландский лосось, куропатка, старый стилтон, хороший рейнвейн и кларет – все безукоризненно сервировано. На стене висит картина кисти Эдварда И. Холлидея под названием «Обед на Бишопсгейт, 41». На картине изображены пятеро братьев Хамбро за столом, на котором стоят красивые кубки и старинные серебряные чаши. Братья выглядят немного отчужденно, словно показывая, что они занимаются хоть и приятным, но не слишком важным делом.

Некоторые гости не способны поддерживать уклончивую беседу за обеденным столом в старинном торговом банке. Там говорят обо всем, кроме того, о чем в самом деле хочется поговорить, – например, как получить миллионный кредит. Разговор вращается вокруг сельского хозяйства, роз, лошадей, политики, семьи. Председатель правления выращивает розы, а заместитель председателя разводит скаковых лошадей. Гость, не знакомый со странными обычаями Сити, не знает, что на всем протяжении застольной беседы его придирчиво изучают – его манеры, его одежду, его речь, его чувство юмора (или отсутствие такового), его взгляды и характер. От произведенного им общего впечатления в конечном итоге зависит, получит ли он миллион фунтов или ему откажут и потребуют ли от него залог. Так принято в торговом банке; банкирами руководит сочетание опыта и чутья, аналитического мышления и инстинкта, унаследованного у нескольких поколений проницательных и привыкших все оценивать предков. В «Хамбро» любят говорить: торговое банковское дело – не точная наука, а абстрактное искусство. Судя по всему, за обедом адепты такого искусства работают, не жалея сил. К тому времени, как дворецкий подает традиционный фруктовый кекс и выдержанный старый портвейн, обычно у всех партнеров складывается единодушное мнение относительно риска и относительно клиента.

Доверительная атмосфера, пронизанная традициями, царит на третьем этаже Hambros Bank Ltd., где находится общий зал членов правления, зал заседаний и апартаменты руководства. Здесь в изобилии темные тона, мягкие ковры, обивка красного дерева, портреты предков, старинные напольные часы… Даже лампы на столах членов правления переделаны из керосиновых.

Гость сразу же понимает, что оказался в старинном торговом банке, учреждении достойном, со славными традициями. Здесь разговаривают приглушенно. Все призвано – специально призвано – создавать впечатление: «Здесь большие деньги, но сохраняй хладнокровие, не возбуждайся».

Атмосфера в «Хамбро» отличается от атмосферы в американском банке, где все открыто для осмотра, или от швейцарского банка со спрятанными кабинками для вырезателей купонов и ничем не примечательных кабинетов за толстыми дверями. Здесь акцент делается на истории. Старый часовых дел мастер, который каждую неделю приходит осматривать и заводить напольные часы фирмы «Уиндмилл и Уайтмен», – часовщик в пятом поколении, что почти уравнивает его с нынешними Хамбро, представителями шестого поколения торговых банкиров. Старинные часы наводят на мысли о тщательно подобранном реквизите в тщательно продуманной театральной декорации; кажется, в торговых банках сознательно хранят вещи, напоминающие об их прошлом. Но дух в банке настоящий – здесь сохранился первопроходческий дух предприимчивых купцов и викингов-предпринимателей.

Над входом на третий этаж с потолка свисает модель старинного парусника. Основатель династии, Hofraad (советник двора) Йоаким Хамбро, торговец шелками из Копенгагена, живший в XVIII в., нажил состояние с помощью парусников. По контрасту рядом с входом стоит застекленная витрина с моделью одного из самых крупных в мире дизельных танкеров, «Берге Бергесен» водоизмещением 91 875 тонн. Он больше «Куин Элизабет» и, естественно, построен на средства «Хамбро». Покойный советник двора был бы очень доволен.

Безукоризненный дворецкий в визитке и полосатых брюках, сочетающий в себе нужную степень достоинства и надменности, с таким видом принимает у гостя плащ «Берберри», как будто он подбит соболями. В приемной у входа стоит телетайп, тщательно закамуфлированный в полированном шкафчике красного дерева. Телетайпные послания, газеты, финансовые тома выстроились вдоль стены. На окнах венецианские жалюзи; свет в комнату почти не проникает. Гость видит бюст прославленного предка Хамбро, который переживал острые кризисы и выходил из них богаче, чем был прежде.

Дворецкий спрашивает, назначена ли встреча. Он держится с уверенностью, которая приходит после сорокалетней верной службы. Дворецкий здесь так же на своем месте, как старинные напольные часы. После того как гость побывает здесь несколько раз и получит невидимую печать одобрения управляющих, возможно, дворецкий снизойдет до того, что узнает его. Он помнит мрачные дни, когда в Сити бушевала паника, но никогда она не поднималась сюда, на этаж руководства. В 1926 г., во время всеобщей забастовки, когда в Сити замерла почти вся жизнь, персонал «Хамбро» встречался в отеле «Рассел»; там они тихо продолжали работать.

В начале Второй мировой войны досье и архивы банка были эвакуированы в усадьбу «мистера Джека» в Бедфордшире. Вместе с архивами и досье уехали несколько старейших служащих. Каждую ночь два курьера с депешами встречались на станции метро «Кокфостерс»; один приезжал из банка на Бишопсгейт, второй – из Бедфордшира. В те страшные дни и ночи в Лондоне произошло много ужасного, но два курьера ни разу не разминулись. Они встречались на станции «Кокфостерс» и обменивались чемоданчиками с депешами. Хотя дел стало меньше, все шло как обычно.

Дворецкий неожиданно умолкает – может быть, чувствует, что и так сказал слишком много. Культ скрытности на этаже руководства в банке «Хамбро» доведен до совершенства. Когда несколько лет назад к обеду был приглашен король Швеции, об этом не знали даже представители собственной службы банка по связям с общественностью!

Два года назад на обеде в банке побывала королева Елизавета. В тайну были посвящены только члены правления и с полдюжины доверенных лиц. Королеву приняли в зале правления, а после беседы решено было устроить ее величеству маленький сюрприз. Банки – довольно скучные учреждения, полные папок, чеков и балансовых отчетов. Конечно, в банках случаются настоящие драмы, но они редко видны или слышны. Нельзя же развлечь королеву, показав ей папку с акцептованными векселями, которые составляют главный предмет в «Хамбро». Или набросок (тогда незаконченного) небоскреба компании «Пан-Америкэн» на Манхэттене, который строился также при участии «Хамбро» в ходе одной из самых «изящных финансовых операций века».

Тогда у кого-то возникла простая, но блестящая мысль: почему бы не сложить кучку золота, серебра и платины, которая стоит ровно миллион фунтов? Скорее всего, ее величество никогда еще не видела, как выглядит миллион фунтов. Сюрприз тоже втайне собрали внизу, в хранилище. Миллион фунтов уместился в груде слитков в три фута (около 1 м) высотой и весом в 5322 фунта (2414 кг). Сюрприз состоял из слитков золота весом 400 унций и 32 унции (11,33 и 0,9 кг), соверенов, голландских гульденов и персидских риалов; а также серебра, отчеканенного в Пекине, в городе Брокен-Хилл (Австралия), в Перу, Сан-Франциско и в Банкер-Хилл. Наверху лежали несколько фунтовых банкнотов Английского Банка.

Королеве сюрприз понравился; она с благодарностью приняла в виде сувенира крошечный, весом три унции (85 г), золотой слиток. Такие слитки называются «слитками контрабандиста». Их удобно носить в жилетном кармане и незаметно передавать из рук в руки. Стоит каждый такой слиток около сорока пяти фунтов.

Способные молодые сотрудники банка «Хамбро» излучают уверенность. Бывали случаи, когда служащих увольняли за некомпетентность, но никогда – за то, что те время от времени совершали ошибки.

– Когда что-то идет не так и ошибка обсуждается на одиннадцатичасовом совещании, часто решают покрыть убытки, – говорит один способный молодой сотрудник. – Нас призывают принимать решения быстро, хотя иногда эти решения могут оказаться неверными. В нашем деле высока конкуренция; много риска. Захватывающе! Скучно у нас не бывает. Каждый день не похож на предыдущий, и учиться приходится по ходу дела. В нашей работе есть свои преимущества: приходится решать сложные задачи, что наполняет уверенностью. В промышленности я могу заработать больше, но там не будет и вполовину так интересно.

Большинство молодых управляющих – иммигранты, которые хорошо знакомы с реалиями своих родных стран и вместе с тем понимают, как работают в Сити. Например, начальник отдела Швеции и Финляндии – молодой юрист из Швеции. Он окончил университет на родине, приехал в Лондон, работал у Ллойда, затем перешел в банк «Хамбро», где начал с нуля. Он знаком со многими молодыми шведскими банкирами и промышленниками; они вместе учились, а теперь стали его клиентами. Он говорит с ними на их языке, часто ездит в Швецию.

– Шведскому клиенту трудно меня надуть, – говорит он.

Молодой сотрудник «Хамбро», глядя на свою родину извне, часто видит больше, чем его соотечественники, которые живут в Швеции постоянно. В результате ему в голову приходят мысли, до которых не додумываются его шведские клиенты.

– Я смотрю на их проблемы так же, как американец, приехавший в Европу, смотрит на проблемы в бизнесе у европейцев. Торговый банкир питается информацией, и я стараюсь собрать все доступные сведения на моей территории. Многое я узнаю от самих клиентов; человек невольно говорит свободнее, когда рассказывает о себе. Часто я решаю, можно или нет доверять тому или иному клиенту, на основе чего-то неуловимого, неосязаемого.

Недавно в «Хамбро» был обычный день, довольно типичный для сотрудников банка. За день специалисты «Хамбро» решили поддержать сеть торговых центров в континентальной Европе; финансировать теплицы в Дании, английскую мебельную фирму и швейцарского кинопродюсера, за которого поручился другой банк; поддержать фирму-производителя пищевых смесей в Голландии и производителя бытовых электроприборов из Шотландии. Одному клиенту посоветовали поменять пищевые привычки французов и одобрили выпуск новой серии закусочных батончиков на родине Брийя-Саварена. Кроме того, они запланировали сооружение парковок в Германии; изучили перспективы развития сетей супермаркетов в Западной Европе; посоветовали двум крупным компаниям осуществить слияние. Кроме того, они проводили все обычные банковские операции: выдавали акцептные кредиты, выступали в роли банка-эмитента для компаний, которым требовался акционерный капитал, действовали как трастовая компания и инвестиционные консультанты, анализировали новую недвижимость, проводили операции на товарной бирже лондонского Сити, финансировали торговлю алмазами, торговали золотыми слитками и иностранной валютой.

Скандинавская служба «Хамбро» предлагает специальные комплексные сделки для экспортеров и бизнесменов в Скандинавии, – так сказать, сделки «под ключ». Банк ведет дела с самого начала, рассматривает предварительные отчеты, покупает билеты на самолет, знакомит клиентов, обсуждает условия предоставления кредитов и предоставляет займы – в общем, «берет риск на себя».

Никаких шаблонных комбинаций не существует.

– Мы в «Хамбро» сознательно избегаем избитых методов, – говорит председатель правления банка Дж. О. Хамбро. – Мы стараемся удовлетворить все запросы, связанные с деньгами.

Риски могут быть рутинными или очень серьезными – когда банк, например, занимается развитием Исландии или развивает гидроэлектроэнергетику в Норвегии. В результате такого неортодоксального подхода активы банка за последние десять лет утроились. Судя по балансовому отчету за прошлый, 1965 год, активы превысили 214 млн фунтов стерлингов.

Банк «Хамбро» выиграл даже на том, как де Голль исключил Великобританию из Общего рынка. Неожиданно у британской промышленности возникли новые трудности, а в «Хамбро» помогают в решении сложных задач. Банк служит мостом между странами, входящими в Европейскую ассоциацию свободной торговли, Общим рынком и миром в целом. Для того чтобы сломить лондонский торговый банк, одного де Голля мало!

Дерзкие планы на Диком Западе

Одержимость скрытностью и диккенсовские внешние атрибуты многих торговых банков иногда создают впечатление того, что «короли» стареют. Однако в глубине души они по-прежнему остаются купцами-авантюристами. Об этом свидетельствует история, которая произошла с «Хамбро» в конце Второй мировой войны. Британия тогда практически обанкротилась, и знаменитый экономист лорд Кейнс мрачно предрекал «экономический Дюнкерк». Представители прессы заклинали Сити «предотвратить катастрофу». Управляющий Английским Банком, чей образ «отца и учителя» в Сити тщательно культивируется, обратился к главам финансового сообщества и призвал их «заработать доллары» для Великобритании.

В обитом красным деревом зале заседаний «Хамбро», под строгими взглядами нарисованных предков, обсуждались смелые планы и неизвестные риски. Трудность заключалась в том, что партнеры мало что знали о Соединенных Штатах, стране, которая не входила в «империю Хамбро».

Один из нарисованных предков, Карл Йоаким Хамбро, в 1830-х гг. ездил в Америку изучать коммерцию. Американская изобретательность привела Карла Йоакима в восторг; он вернулся в Копенгаген с описанием нового способа помола муки при помощи пара. Новые познания он вскоре превратил в деньги. Одно время он даже хотел открыть банки и в Лондоне, и в Нью-Йорке. Но это было очень, очень давно.

Как правило, представителей молодого поколения семьи Хамбро посылали в Нью-Йорк. Какое-то время они проводили на Уолл-стрит, познавая тонкости международных банковских операций. Однако они не пытались больше узнать о той стране, где оказались, и не могли похвастать обширными познаниями американских методов ведения дел. Сфера влияния «Хамбро» ограничивалась Скандинавией, Грецией, Италией, Францией, Германией, Испанией, Португалией, Голландией и Канадой. В банке ничего не знали о Дальнем Востоке, Ближнем Востоке, Южной Америке. Зачем идти на риск там, куда все равно не сумеешь попасть?

Сразу же появилось множество планов, как «заработать доллары». Один из них банку «Хамбро» предложил Оуэн Слейтер, британский бизнесмен, обладавший некоторыми связями в Америке. Он предложил посылать британские товары в Штаты напрямую, через порты стран Персидского залива. Британские товары, таким образом, попадали на «широко открытый, богатый западный рынок». Ни Слейтер, ни «Хамбро» понятия не имели, какого рода товары следует посылать в США, но волшебная картина нетронутого, «широко открытого, богатого западного рынка» понравилась всем обитателям консервативного, полутемного зала правления.

Дж. О. Хамбро, чей отец тогда был председателем правления, начал обсуждать проект со Слейтером. Джослин – высокий, стройный, спокойный человек; он говорит тихо и отстраненно, как будто его почти не интересует окружающий мир. Впрочем, его манеры не способны ввести в заблуждение его друзей, которым известно: Джослина весьма и весьма интересует все, что происходит вокруг. Считается, что торговые банковские операции – подходящее занятие для английских джентльменов, возможно, потому, что почти все торговые банкиры – выходцы со всех концов света. Джослин как раз подходит под такое определение. Он родился в Лондоне в 1919 г., получил образование в Итоне, любимой частной школе семьи Хамбро, и в кембриджском Тринити-колледже, любимом колледже Хамбро (как и Бэрингов, и Ротшильдов). В годы Второй мировой войны он служил в Колдстримском гвардейском полку, любимом полку Хамбро, дослужился до майора, потерял ногу и был награжден Военным крестом. Он любит скачки, является членом «Жокейского клуба» и разводит молочных коров. Кроме того, он – нынешний председатель правления банка «Хамбро».

Знаменитые хирурги, которые пишут мемуары, подробно анализируют свои успехи, но редко упоминают операции, которые окончились смертью пациента. Наверное, такова особенность человеческой натуры. Банкиры тоже не любят вспоминать об убытках. Им нравится создавать впечатление, что убытки – нечто вроде природных, стихийных катастроф, которые, правда, случаются только с другими. Но, когда я познакомился с Джослином Хамбро, который, по словам работающих под его началом способных молодых сотрудников, оказывается «прав в девяноста с лишним процентах случаев», он сразу же сказал:

– Мы часто ошибаемся – мы теряем деньги так же часто, как и все прочие.

Я спросил, где он изучал торговое банковское дело, и Джослин, пожав плечами, ответил:

– Наверное, в Колдстримском гвардейском полку.

В его словах есть доля правды. Торговому банковскому делу в школах не учат. Знание финансов, банковских операций, экономики считается само собой разумеющимся. Говорят, что Гарвардская школа бизнеса – подходящий способ подготовиться к такой стезе. Хотя в наши дни уже не настолько оправдываются прежние слова: «важно не что ты знаешь, а кого ты знаешь». Итон и гвардейский полк – неплохие места для того, чтобы познакомиться со многими «нужными людьми». Современное банковское дело – занятие сложное и суровое, оно затрагивает все аспекты современных финансов. Торговый банкир больше не может себе позволить просиживать в зале правления в ожидании, пока клиенты придут к нему. Он должен сам идти к клиентам. Торговый банкир должен разбираться в способах эмиссии денег, в инвестировании, в поглощениях и слияниях; в противном случае он не выдержит конкуренции.

– Финансы сопровождали нас с самого детства, – вспоминает Джослин. – В нашем доме финансы часто обсуждались за обеденным столом.

Как писал Бэджет: «Призвание банкира наследственное: доброе имя банка передается от отца к сыну; вместе с богатством, переданным по наследству, он получает и переданную по наследству склонность к усовершенствованию».

В конце войны, когда банк «Хамбро» решил «зарабатывать доллары», важное задание получил Джослин. В 28 лет он был «потомственным» банкиром. Его отец, грозный Олаф, тогда председатель совета директоров «Хамбро», олицетворял «старую гвардию» Сити. Джослин был другим. Торговый банкир в 1950-х гг. не мог себе позволить думать так же, как думали его предки в конце XIX в.

Глядя на статьи британского экспорта, которые были доступны и которыми Хамбро «хотели бы заниматься», члены правления остановились на причудливом сочетании мотоциклов с двухтактными 125 см^3 двигателями («революционный» товар) и британской керамики («традиционный» товар). В штате Луизиана была основана «Американская Торговая компания Хамбро, инкорпорейтед» (The Hambro Trading Company of America, Inc.). Предполагалось закупать мотоциклы в Великобритании и продавать их в кредит американским импортерам. Такую операцию нельзя назвать традиционной для торгового банка: обычно «Хамбро» предоставляли торговлю специалистам, сами же обеспечивали только финансирование. И все же операция способствовала развитию торговли. Английский Банк, с которым «Хамбро» должен был делиться своими планами, дал свое благословение и выделил некоторую сумму в долларах из своего драгоценного резерва.

В правлении «Хамбро» возлагали надежды на молодых американцев, которым были пока не по карману даже подержанные автомобили. Считалось, что молодежь вместо развалюх на четырех колесах будет покупать британские мотоциклы в качестве традиционного средства передвижения и самовыражения. Но, когда Слейтер попытался нанять в Штатах посредников, готовых торговать британскими мотоциклами, оказалось, что многие граждане США никогда в жизни не видели мотоцикла. Наконец Слейтер нашел нескольких будущих посредников среди торговцев радио, владельцев франшизы по продаже безалкогольных напитков и владельцев винных магазинов.

Как ни странно, им удалось продать пятьдесят с лишним тысяч мотоциклов – приятный факт, который не в состоянии объяснить никто из «Хамбро». Но после того, как автомобильная промышленность Детройта начала удовлетворять растущим послевоенным требованиям и снова ожил рынок подержанных автомобилей, более молодое поколение американцев с радостью вернулось к автомобилям. Мотоциклетный бум закончился.

Джослин Хамбро поехал в Америку, чтобы посмотреть, что еще там можно продавать. Они со Слейтером решили, что американцы будут охотно покупать маленькие британские машины, особенно спортивные машины «эм-джи» (MG), произведенные British Motor Corporation («Бритиш мотор корпорейшн», БМК), самым крупным в стране производителем автомобилей. Джослин вернулся в Лондон и отправился с предложением в «Наффилд экспортс, лимитед», компанию, которая занималась экспортом для БМК. Необычный шаг: в добрые старые времена Хамбро никогда не ездили к клиентам сами; наоборот, клиенты приходили к ним с протянутой рукой. Но Джослин вовсе не противник перемен. Он совсем не похож на меланхоличного датчанина. Проведя переговоры с БМК, он отправился в Даллас (Техас) с шестью спортивными машинами «эм-джи». Почему именно в Даллас? Никто в «Хамбро» не знает ответа. Может быть, правлению просто понравилось название города.

Шесть первых машин «эм-джи» разошлись моментально; за ними последовали другие. Вскоре появилась необходимость создать агентскую сеть. Американским автодилерам, по условиям их франшизы, не разрешалось торговать британскими автомобилями. Джослину пришлось искать и обучать новых людей, которые никогда раньше не торговали машинами. Так, далласский дистрибьютор раньше торговал пивом. В другом техасском городе кандидат в посредники бросил один лишь взгляд на «эм-джи» – очень маленькую машинку по техасским стандартам – и отказался заниматься «миксером на колесах». Бывший майор Колдстримского гвардейского полка на деревянной ноге объездил всю страну в поисках агентов. Иногда он заходил в местные банки и справлялся, нет ли где-нибудь неподалеку «славного малого». Подходящим кандидатом мог оказаться и торговец музыкальными автоматами, и продавец холодильников.

Джослин вспоминает о том времени в своей отстраненной манере, но, должно быть, тогда представитель династии Хамбро в шестом поколении переживал не самые приятные времена. Техас очень не похож на Бишопсгейт-стрит в Лондоне; никто на Западе США не слышал о банке «Хамбро». По одной из историй, которую рассказывают в доме номер 41 по Бишопсгейт-стрит, один предок, чье имя не называют, отказал в кредите человеку, потому что, как он позже объяснил своим партнерам, «мне не понравился цвет его носков». Позже история была расцвечена подробностями: оказывается, человек в неудачных носках спустя два месяца обанкротился. Очевидно, он и в самом деле был рискованным кредитором.

К сожалению, на американском Западе невозможно было судить о человеке по цвету его носков. Американцы часто любят носки на удивление ярких, кричащих расцветок. Подобно многим европейцам, посетившим США до и после него, Джослин постепенно начал понимать, что, хотя американцы и выглядят как европейцы и часто даже говорят как англичане, но на самом деле они совсем, совсем другие.

Неудача следовала за неудачей. Один дистрибьютор обанкротился. Другой пожаловался, что его оклеветали; он подал в суд и получил деньги. Третий продал довольно много машин, но не смог выплатить деньги. Все шло наперекосяк. В довершение всего катастрофа постигла предприятие, известное как «Дизайнерский дом Хамбро» (Hambro House of Design) в Нью-Йорке.

Дизайнерский дом в 1950 г. основала «Торговая корпорация Хамбро» на 54-й улице Манхэттена. Было решено, что «Дизайнерский дом Хамбро» будет продавать британские и скандинавские товары: красивое шведское стекло, датское серебро, ирландский лен, английскую мебель и продукты. К работе в «Дизайнерском доме Хамбро» привлекли способных клерков и влиятельных руководителей; у них было много воодушевления и добрых намерений. Но Хамбро уже не были коммерсантами, купцами, как раньше. Они стали банкирами, опытными в финансовой сфере, но не в физических рисках, связанных с торговлей.

Снова начались неудачи. Товары прибывали с опозданием, стекло билось, спецификации оказывались неправильными, дизайн мебели не выдерживал критики, а качество часто было ниже американских стандартов. Возникли трудности и с продуктами. Фирма ввезла в США несколько тысяч фунтов хорошего английского меда; банки хранились на складе в Чикаго. Погода стояла жаркая, мед забродил, и банки начали взрываться. Ввезенная шотландская копченая сельдь не подошла по размеру для американского рынка; пришлось спешно выкинуть ее в Норт-Ривер. «Хамбро» потеряли целое состояние, и Английский Банк неодобрительно отнесся к такого рода «зарабатыванию долларов».

В 1956 г. в «Хамбро» решили урезать расходы. «Дизайнерский дом» закрыли, покрыв его долги. В руководстве «Хамбро» на горьком опыте поняли, что современный торговый банк должен ограничиваться банковскими операциями. И вдруг произошло то, чего никто не ожидал: продажи малолитражных машин резко пошли вверх. По договору с компанией «Наффилд», заключенному ранее, «Хамбро Трейдинг компани» продавала «остины» по всем Соединенным Штатам. Позже «Хамбро Трейдинг компани» выкупила салон «Остин» на 67-й улице Нью-Йорка, построила склады запчастей в Бронксе и Сан-Франциско – и стала процветать. К 1962 г. представители «Хамбро» продали машин марки «Остин» на сумму 40 млн фунтов стерлингов, а спортивных машин «эм-джи» – на сумму 75 млн фунтов стерлингов, заработав для Английского Банка много долларов. Они добились успеха в трудных условиях, в стране, которую они почти не знали. Так что в конце концов они показали себя не только хорошими банкирами, но и хорошими коммерсантами.

Недавно банк «Хамбро» продал половинную долю в предприятии по экспорту автомобилей «Бритиш мотор корпорейшн». Дела идут очень успешно. Партнеры на Бишопсгейт очень довольны – и по праву.

Весьма щекотливые ситуации

Торговые банки не могут быть лучше людей, которые в них работают. Покойный лорд Бранд, председатель правления банка «Лазардс» (Lazards), однажды сказал: «Акционерные банки живут депозитами, мы же, торговые банки, – своими мозгами». Когда лорд Рэдклифф в ходе расследования спросил его, всегда ли к банкирам относились с подозрением, лорд Бранд ответил, что «так всегда будут поступать люди, которые не могут получить кредит».

С точки зрения финансов торговые банки не могут тягаться с английской «большой пятеркой» – такими банками, как Barclays, Midland Bank, Lloyds Banking Group, National Westminster Bank, National Provincial Bank, у которых есть тысячи филиалов. Торговые банки не любят большие стойки и не одобряют чековых книжек для мелких вкладчиков.

Всем хотелось бы иметь чековую книжку банка Бэрингов, Ротшильдов или Хамбро, но избранных очень мало. Ходят слухи, что «Хамбро» не заинтересованы в депозитах менее 10 тыс. фунтов стерлингов, но друзья – а также друзья друзей – всегда становятся желанными клиентами. Жену знакомого, которая расплачивалась изящными чеками «Хамбро» за прачечную и покупки в продовольственном магазине, через несколько месяцев тактично попросили открыть счет в ближайшем филиале банка Barclays, «где лучше условия для такого рода операций».

Торговые банки по-прежнему богаты, но некоторые их клиенты гораздо богаче. Клиенты не идут в торговые банки из-за одних только денег. Торговый банк предлагает традицию и престиж, высокий кредитный рейтинг старой фамилии, опыт, совет специалистов и, самое главное, доверие. Большое впечатление на гостей производит абсолютное доверие, какое в Сити придается устному слову. Под газетным снимком фондовой биржи есть подпись: «Здесь кивок головы имеет такую же силу, как и контракт». Здесь многое делается почти без всякой канцелярщины. В телефонных переговорах речь идет о миллионах фунтов стерлингов. «Как бы вам ни надоело слушать о том, что слово англичанина – его долг, обычные для Лондона устные договоренности остаются одним из принципиальных пунктов его репутации», – пишет Пол Феррис. Работа торгового банка основана на таком же принципе доверия.

Вернувшийся из Нью-Йорка сотрудник «Хамбро» был поражен всесилием юристов в американском бизнесе.

– Никто не станет разговаривать со мной, не посоветовавшись вначале со своим адвокатом, – говорит он. – У нас в «Хамбро» юристов нет. Мы поручаем составление контрактов внешней солиситорской фирме. Мы не советуемся с адвокатами перед тем, как дать устное обещание. Юристы по самой своей сути склонны к недоверию. Торговые банкиры в основе своей доверчивые оптимисты, в противном случае они просто не смогли бы работать. У нас все получается. Сити невелик, и вы знаете, кому здесь место. Юристы любят все усложнять. Мы же любим все упрощать.

Индивидуальное чутье и старомодный инстинкт по-прежнему необходимы в торговых банках, но сейчас к ним добавились напор и динамическое «прогрессивное мышление». Самые главные активы торгового банка – опыт специалистов, работающих в банке, и его внешние контакты – не фигурируют в балансовом отчете.

«Международное мышление» в «Хамбро» – не простая фигура речи. Позавчера один из способных молодых сотрудников, который считается «возмутителем спокойствия», дал такой обзор современному международному положению:

– Скандинавия – хронический заемщик, Германия – хронический должник, Франция процветает, Швейцария до последнего времени предлагала проценты ниже, чем другие европейские страны, Испания удивляет нас новыми любопытными ситуациями. Италия находится в очень серьезном положении, поскольку ей необходимо разбираться с проблемами задолженности, Австрия погрязла в долгах, не покрытых обеспечением. У Бельгии небольшой товарооборот, однако она является мировым центром торговли алмазами и бриллиантами, а также наращивает объемы инвестиций. В Голландии очень развитое банковское сообщество, но она нуждается в финансировании торговли… Таково положение дел вкратце, и главное – сохранять гибкость.

Гибкая система банка «Хамбро» может показаться откровенно дилетантской консервативным банкирам, но в «Хамбро» не любят безрассудный риск. Клиент, которому открывают кредит на миллион фунтов стерлингов, хорошо известен в банке, или хорошо известен его брат или дядя; в целом все считают, что «у него все будет хорошо». Естественно, банкирам известно, что до того, как обратиться в «Хамбро», клиент побывал где-то еще, но это их не беспокоит.

– У нас есть способы выяснить о нем больше, чем выясняют в крупных банках, – говорит один из партнеров. – Мы изучили его бизнес, его клиентов, его особые сделки, его ежемесячные отчеты. Мы наблюдаем за ним. В акционерных банках так не делают. Они не накопили такого богатого опыта, как мы.

Зато в «Хамбро» отклоняют соблазнительные предложения, если подозревают, что они «неуместны».

– Если клиент приносит нам перспективные планы для Бразилии, мы советуем ему обратиться в другое место, – говорит Джослин. – Нам недостаточно известно о Бразилии. Мы не хотим расширяться слишком быстро. Для такого рода планов самое главное – найти нужных людей. При слишком быстром росте неизменно теряешь в гибкости.

В «Хамбро» любят говорить: «Мы могли бы консультировать экономику целой страны». В банке имеются специалисты по производству, финансам, маркетингу, менеджменту, кредитам, бухучету, инвестированию, сырьевым товарам, золотым слиткам, иностранной валюте – и сеть из 500 корреспондентов по всему миру. Одни обращаются в банк за консультацией, а другие – за деньгами. Сотрудники «Хамбро» говорят о деньгах, как бакалейщики говорят о консервах.

– Мы стараемся по возможности разнообразить ассортимент денежных средств, которые, по нашему мнению, могут понадобиться промышленникам или коммерсантам, – говорит Джослин Хамбро.

Торговый банк – своего рода универсальный магазин, который занимается всевозможными видами кредитования. Как ни странно, многие клиенты на самом деле не представляют, сколько им нужно денег. Многие запрашивают вдвое больше необходимого. Или просят о дорогом долгосрочном кредите и удивляются, когда специалисты доказывают им, что они могут достичь цели при помощи более дешевого краткосрочного кредита.

Дед Джослина пришел бы в ужас, если бы кто-нибудь попросил его поддержать сеть лотков по торговле гамбургерами в континентальной Европе, но европейцы стали охотно поглощать гамбургеры. Предприятие увенчалось для «Хамбро» полным успехом. Кроме того, банк «Хамбро», вместе с банком Шродеров, поддержал компанию Intershop A. G., созданную несколькими европейскими банками для финансирования магазинов розничной торговли в торговых центрах. А когда компания Meyers Bros. Parking System решила строить многоярусные парковки типа «Европарк» в крупных городах Западной Европы, в «Хамбро» внимательно изучили вопрос, им понравилось то, что они увидели, и они финансировали строительство таких парковок в Германии, Голландии и Бельгии.

Мелкие промышленники часто с подозрением относятся к таинственности крупного торгового банка; финансы они считают зловещей, опасной силой (как то часто и бывает). Почему эти типы, сидящие в банке, знают о его компании больше, чем он сам? Но опыт показывает: в то время как владелец компании часто пребывает в неведении, специалисты «Хамбро», проведя несколько дней на месте, знают, как решить его проблемы. Они какое-то время проводят в компании и дают свои рекомендации.

– Часто компания занимает прочное положение, но ее владелец не умеет выгодно подать себя, – говорит один из участников «мозгового треста» в «Хамбро». – Бывает и так, что компания собирается расширять сферу деятельности, и мы вносим предложения о том, как это лучше профинансировать. Иногда мы рекомендуем владельцу продать его завод и взять его в аренду. Мы подсказываем, как взять в кредит нужную сумму под нужный процент в нужном месте в нужное время. На словах все просто, но для того, чтобы давать такие советы, требуется большой опыт. Мы рассказываем владельцу, где выгоднее закупать сырье и как застраховать себя от убытков на основе колебаний валютного курса. Удачный импорт сырья так же важен, как эффективная организация продаж, но многие производители не знают, что искусное применение метода «форвардных закупок» сэкономит им силы и средства. Позавчера один сыродел спрашивал, следует ли ему выкупить долю конкурента, который изготавливает сыр типа камамбер. Я объяснил ему, что мы не занимаемся сыроварением. Он должен быть уверенным в том, что конкурент изготавливает качественный сыр; кроме того, он должен понимать, как он поступит с выкупленным предприятием. Но, если он решит выкупить завод, мы можем объяснить, как это лучше сделать и сколько ему заплатить. Выкуп предприятий или доли предприятий – процесс весьма специфический; часто даже крупные промышленники не знают всех тонкостей. Они не понимают, что выпуск акций – все равно что печать собственных денег; кроме того, они обычно переплачивают за выкупаемые предприятия. Все советы надо давать тактично. Известные промышленники не любят, когда им указывают, что они чего-то не знают.

Изучив перспективы «камамберного дела», специалисты банка посоветовали клиенту не выкупать компанию, а расширить собственное производство и довести конкурента до банкротства, что обойдется ему дешевле, чем выкуп. В целом операция казалась надежной, и в «Хамбро» решили поддержать клиента. Для банка все окончилось весьма успешно.

В специальном отделе, который занимается «щекотливыми ситуациями», любят вести перспективные сделки с их зарождения. Частные компании добиваются скромного успеха, акционерные общества ожидают большого, громкого успеха. Сотрудники банка, по сути, опираются на опыт своих предшественников в XIX в., когда торговые банки начали финансировать индустриализацию в Великобритании. После то же самое было проделано с деньгами. В наши дни так поступают с деньгами и советами, причем советы чаще оказываются более ценными, чем деньги. Сотрудники банка помнят человека, который обратился к ним после войны с хорошей производственной идеей и тысячей фунтов, взятой взаймы у отца. «Хамбро» поддерживали его в течение ряда лет; теперь он стоит полмиллиона фунтов стерлингов и собирается расширять производство в Европе – также с помощью «Хамбро».

– Одна шведская компания собиралась открыть филиал в Голландии, – сказал представитель «Хамбро». – А нам случайно стало известно, что там же собирается открыть свой филиал британская компания, занятая в той же отрасли. Мы сыграли роль сватов, организовав их слияние. Идет, так сказать, процесс экономического перекрестного опыления. Кстати, время от времени мы приобретаем миноритарный пакет акций – но никогда не контрольный. Мы считаем, что управление следует предоставить управленцам. Нам важно сохранять разумное влияние, – в конце концов, мы участвуем в деле деньгами, – но мы не хотим руководить сотнями компаний. Мы взимаем ежегодную плату авансом за свои услуги и всегда находимся в распоряжении правления.

В конце Второй мировой войны угольные шахты Великобритании находились в плохом состоянии; для их переоборудования требовались новые рудничные стойки, которые до тех пор импортировали из Финляндии. Шахтовладельцы обратились к крупным коммерческим банкам, которые, в свою очередь, попросили совета у «Хамбро». Специалисты банка знали, где выгоднее приобрести рудничные стойки, и крупные банки организовали совместный кредит на основе рекомендаций и под управлением «Хамбро».

Время от времени в «Хамбро» обращаются «сумасшедшие изобретатели». Недавно человек, считающий себя «духовным наставником», показал изобретение, призванное победить рак легких, – пластмассовый контейнер, заполненный ватой. Контейнер вставляется в подъемное окно и впитывает грязь, лишнюю влагу и микробов.

– Он точно знал, сколько ему нужно денег, – вспоминает представитель «Хамбро». – В одном отношении он вовсе не был безумен. Он подсчитал, что в Великобритании около пятнадцати миллионов подъемных окон. Другие не так честны. Они просят, чтобы мы финансировали несуществующие фирмы, на основании представленных балансовых отчетов. Мы стараемся принять всех. Никогда нельзя сказать заранее – а вдруг у очередного посетителя в самом деле превосходные идеи! Много лет назад один человек показал нам станок, который сгибает стальные конструкции и прорезает в них дыры; в результате получаются полки с щелевыми углами. Его изобретение напоминало большие детали от конструктора «Мекано», но оно имеет успех. Его ждет большое будущее. Мы стараемся участвовать во всем, что производит прибыль, хотя в процессе иногда терпим убытки.

Иногда убытки вызываются событиями, предотвратить или предсказать которые не в состоянии даже самый осторожный банкир. «Хамбро» купили пакет акций одной перспективной текстильной фабрики. Через неделю после подписания контракта в тех краях, где находится фабрика, случилось сильное наводнение – впервые за последние 150 лет. Фабрику затопило; инвесторы понесли убытки. В другой раз банк «Хамбро» поддержал способного молодого промышленника, но он внезапно умер, после чего его единоличное предприятие потерпело крах. Хороший товар может не соответствовать новым техническим требованиям; иногда меняются законы. Кроме того, не поддаются прогнозу капризы моды и перемены в общественном вкусе. Но торговые банки относятся к большим и малым потерям философски и со свойственной им гибкостью переключаются на другие дела. Искусно сочетая традиции и прогресс, старомодные связи и современные технологии, они находятся в лучшей форме, чем когда бы то ни было прежде.

Черный креп и кредит

Письменная история «Хамбро» начинается с Йоакима Хамбро, торговца шелками, который скончался в Копенгагене в 1806 г. (дата его рождения неизвестна). В наши дни в Дании не осталось потомков Хамбро. Одна ветвь семьи – из нее вышли видные ученые и государственные деятели – живет в Норвегии. Согласно легенде, которую рассказывают в банке, Йоаким первым совершил путь «из грязи в князи», но сохранились легенды и о более древних Хамбро, отважных викингах, искателях приключений, которые успешно поправили свое материальное положение. Так, некий капитан Хамбро, обладавший собственными осведомителями в Европе, получил известие о том, что королева Дании только что скончалась в Париже. Капитан тут же приказал скупить весь черный креп в Копенгагене и нажил небольшое состояние.

Торговые банкиры любят вспоминать эффектные поступки своих предков. Почти в каждом банкирском доме имеется свой запас исторических анекдотов. Сэмюэл Монтэгю впервые разбогател, меняя иностранную валюту у моряков в своем родном Ливерпуле. Брауны из банкирского дома «Браун Шипли» (Brown Shipley), основанного в 1810 г., получили синюю ленту ордена Подвязки за то, что в 1827 г. быстрее всех, за 26 дней, добрались из Нового Орлеана в Ливерпуль. Благодаря таким вот историческим анекдотам о более ранней истории некоторых банкирских домов известно больше, чем об их нынешней деятельности. Так, представители крупной гонконгской фирмы «Джардин, Мэтисон» (Jardine, Matheson) с гордостью вспоминают «первооткрывателей»: в 1828 г. два суровых шотландца, Уильям Джардин и Джеймс Мэтисон, успешно основали товарищество, которое занималось контрабандой опиума.

Задолго до 1838 г., когда в Лондоне был основан Hambros Bank, представители семьи Хамбро были банкирами королей Дании, Швеции и Норвегии. Иногда друзьям показывают переплетенную в синюю кожу «Родословную книгу Хамбро». Статьи набраны старомодным каллиграфическим шрифтом. Первый Хамбро, который упоминается в письменной истории, звался Джозефом, он был сыном Йоакима («Джозеф Хамбро, проживавший в Копенгагене в королевстве Дания и на Аппер-Портленд-Плейс в графстве Мидлсекс. Одно время советник короля Дании. Родился 2 ноября 1780 г. в Копенгагене. Умер 3 октября 1848 г., похоронен в Уайтчепел, графство Мидлсекс»).

Когда именно старый Йоаким переключился с торговли шелками на банковские операции, неизвестно. Он сохранил свое торговое предприятие и после того, как прибавил к нему банковские операции; так же поступил и Джозеф. Кстати, то, что самый первый банкир из семьи Хамбро также торговал шелками, – не случайность. Покупателям предметов роскоши предоставляли долгосрочный кредит, а торговец шелками, чтобы не обанкротиться, должен был быть уверенным в своих кредитных рисках. Джозеф переключился с шелка на продукты питания и начал поставлять провиант на парусные суда. В анонимной хронике морского путешествия говорится: «Мудрый пилигрим никогда не отправится в путь, не набив трюм окороками, солониной, твердыми сырами и маринадами, которые долгое время сохраняются в хорошем состоянии».

С тех пор изменилось немногое. В 1807 г. Роберт Фултон еще экспериментировал со своим пароходом. Мудрые путешественники запасались окороками, солониной, твердыми сырами и маринадами у Джозефа Хамбро в Копенгагене. Он начал экспортировать муку и бекон, разводил свиней, купил посолочный цех, пекарню, мельницу. В то же время он продолжал вести банковские операции на Конгенс-Нюторв, в центре города. Он процветал, был осыпан почестями и в сорокалетнем возрасте стал придворным банкиром короля Дании.

В то время Дания переживала не лучшие времена. В 1807 г. страна, соблюдавшая в ходе Наполеоновских войн нейтралитет, отказалась от присоединения к англо-шведско-русскому союзу. Английский флот осуществил артиллерийский обстрел Копенгагена; датчане вынуждены были капитулировать. Позже король Фредерик VI вступил в союз с французами, совершив роковую ошибку. Наполеоновские войны окончились для Дании катастрофой: в 1814 г. Дании пришлось уступить Норвегию Швеции, а остров Гельголанд – Великобритании. Торговля была подорвана, росла инфляция, вся недвижимость облагалась шестипроцентным налогом.

Однако Джозеф Хамбро процветал; он открывал все новые филиалы своей фирмы по поставкам продовольствия. В 1827 г. его предприятия стоили 67 тыс. фунтов стерлингов. Пять лет спустя ему принадлежало 100 тыс. фунтов стерлингов. В его банке имелось свыше четырехсот различных счетов; в числе его клиентов были ведущие купцы и торговые банки. Его клиентами были Майер Амшель Ротшильд из Франкфурта и его сын Натан Майер Ротшильд из Лондона. То же самое можно сказать и о графе А.В. Мольтке, либеральном датском аристократе, который позже сыграл важную роль в истории Дании – он стал первым главой правительства после установления в стране конституционной монархии.

Единственный сын Джозефа, Карл Йоаким, родился в Копенгагене в 1808 г. Закончив школу в Копенгагене, он учился в Бремене и Гавре, а затем поехал в Америку, так сказать, на «курсы усовершенствования». Там он имел возможность наблюдать, как работает одна из самых быстроразвивающихся мировых экономик. Вернулся он, переполненный новыми замыслами; он уже понял, что идеи – подлинный источник жизненной силы коммерческого банкира. Карл Йоаким стал почетным американским консулом в Копенгагене и младшим партнером в отцовском банке с пакетом в восемь тысяч фунтов стерлингов. Банк финансировал строительство первой датской железной дороги, от Копенгагена до Роскильде, и первой паровой бани в Копенгагене. Еще не один десяток лет «Паровые бани Хамбро» считались местной достопримечательностью.

После потери Норвегии Дания стала маленькой страной. Карл Йоаким задумался о переезде. Отец занимался только поставками продовольствия (его потомкам, которые 125 лет спустя пытались торговать продуктами в Америке и потерпели неудачу, следовало бы поучиться у своего осторожного прадеда), хотя ему приходилось уделять какое-то время и банковским операциям. Граф Мольтке, ставший премьер-министром, обратился к своему другу Хамбро, когда датское правительство решило занять деньги за границей. «Ваши… искренняя воля, опыт и умение приспособиться к трудным условиям служат для меня вернейшей гарантией того, что вы добьетесь наилучших результатов», – писал Мольтке, сам того не сознавая, перечислив в своем послании требования, необходимые для успешной работы торговых банкиров в XIX веке. Кроме того, он рекомендовал Хамбро связаться с Ротшильдами.

Хотя Джозеф Хамбро нравился Ротшильдам (они считали его «опытным финансистом»), они сразу дали понять, что он им не чета. Дания, очень маленькая страна, возможно, и нуждается в Ротшильдах, но Ротшильды, крупные фигуры, вполне могут обойтись без Дании. Переговоры о займе затянулись, Ротшильдов начало раздражать «это неприятное дело». Им надоело покровительствовать Джозефу Хамбро. Однажды они возмущенно пожаловались, что были удивлены, когда их неверно понял Хамбро, «деловой человек, которому достаточно лишь указать основные вехи без дальнейшего разъяснения».

Старый Джозеф Хамбро не обиделся, а вот его сына очень рассердила надменность Ротшильдов. Сто лет спустя у него наверняка нашли бы комплекс неполноценности по отношению к Ротшильдам. Он проходит красной нитью через всю его жизнь; из-за этого он несколько раз сильно рисковал. В свете последующей истории можно сказать, что Хамбро многим обязаны Ротшильдам.

В Америке на Карла Йоакима произвел сильное впечатление горделивый дух свободных людей. И хотя он восхищался богатством и властью Ротшильдов, он считал, что ни богатство, ни власть не дают им права обращаться с их отцом как с каким-нибудь клерком. Положение усугубилось, когда датское правительство решило, что деньги ему не нужны, и Джозефу Хамбро пришлось самому улаживать дела с Ротшильдами. Будучи не только деловым человеком, но и патриотом, он добровольно отказался от причитающейся ему комиссии.

В 1837 г. Карл Йоаким поехал в Англию. Он собирался торговать продуктами питания и строевым лесом в Ливерпуле. Ему понравились англичане и то, как они вели дела; кроме того, он слышал соблазнительные рассказы о роскошной жизни «лондонских банкиров».

«Слова «лондонский банкир» обладают какой-то особенной притягательностью, – пишет Бэджет. – …Редко удавалось найти столь приятное положение, как положение лондонского банкира, и никогда – более удачного». Бэджет иногда увлекается; он наверняка знал, что нуворишей – лондонских банкиров – не принимали в обществе, их часто оговаривали и высмеивали. Подлинный викторианец презирал человека из Сити (хотя, возможно, в глубине души восхищался им и завидовал ему). Многие с удовольствием принимали приглашения на званые вечера, которые давали банкиры; кроме того, они ездили в Шотландию стрелять куропаток – охота на куропаток стала символом важного статуса банкира XIX века, – и все-таки жаль, что ему приходилось зарабатывать себе на жизнь в Сити!

Карл Йоаким Хамбро знал, что в 1815–1830 гг. не менее трех банков каждый год банкротились. Однако его вдохновлял пример многочисленных новичков, которые основывали в Сити торговые банки: Бэрингов, Ротшильдов, Шродеров, Брандтов. Энтони Гиббс приехал в 1808 г., Браун Шипли – в 1810 г., Клейнуорт – в 1830 г., Маркус Сэмюэл – в 1833 г., Гиннес и Махон – в 1836 г. (Все они по-прежнему на месте.) И вот в 1839 г. Карл Йоаким Хамбро переехал в Лондон и основал на Олд-Брод-стрит фирму «К.Й. Хамбро» (C.J. Hambro) с капиталом в 50 тыс. фунтов стерлингов.

Молодой банкир выбрал не самое удачное время. Двумя годами ранее три из семи ведущих «американских домов» в Лондоне не выполнили свои обязательства. Спад достиг низшей точки в начале 1840-х гг., когда Мэриленд и Пенсильвания отказались выплачивать проценты и никто в Сити не желал иметь дело с американскими ценными бумагами. Судя по всему, Карл Йоаким тоже переживал не лучшие времена: в 1840 г. его отцу пришлось приехать в Лондон, чтобы улаживать неприятности.

«Мне говорили, – пишет некий Луис Брамсен, служивший клерком в банке, – что Карл почти сошел с ума, во всяком случае, считал создавшееся положение чрезмерным для своих душевных сил». Но Брамсен, судя по всему, не любил Карла Йоакима. Писатель куда лучше его, Ханс Кристиан Андерсен, который приезжал в Англию в гости к своему другу Карлу Йоакиму Хамбро, описывает его в автобиографии как человека, обладавшего хорошим чувством юмора. Когда они вместе куда-то выходили, за банкира часто принимали Андерсена, человека тихого и замкнутого, а общительного шутника Хамбро – за писателя.

В 1848 г. умер Джозеф Хамбро. Он оставил сыну 295 515 фунтов стерлингов; налога на наследство тогда не было. Карл Йоаким стал лондонским банкиром, чье положение было «самым приятным и удачным». Поняв, что в лондонском обществе сторонятся «денежных воротил», он не пытался туда проникнуть. Он мог это себе позволить, поскольку ему было 40 лет, он был богат и независим. В 1843 г. английский парламент принял закон, по которому Карл Йоаким Хамбро стал гражданином Великобритании. На следующий год король Швеции Карл XIV Юхан, бывший маршал Бернадот, назначил Хамбро придворным банкиром – в знак признания успеха его банка.

Карл Йоаким Хамбро подумывал уйти на покой. Но все происходило не так, как ему хотелось. Думать об отставке было еще рано.

Датский заем

В 1848 г., после того, как Пруссия попыталась вернуть себе герцогство Шлезвиг-Гольштейн, началась датско-прусская война. Великобритания и Швеция отказались быть посредниками на мирных переговорах. В феврале 1849 г. датчане возобновили военные действия против Пруссии.

Войны даже тогда были занятием дорогостоящим. Премьер-министр Мольтке собирался было ввести подоходный налог, но отказался от этой мысли, сочтя ее «крайне инквизиторской». Такая мера требовала обширной сети осведомителей, правительство начало бы влезать в жизнь своих граждан, пострадала бы их личная жизнь. Стоит вступить на такой опасный путь, никогда не знаешь, чем все закончится. Мольтке, носителю благородных принципов, не нравилась мысль и о принудительном внутреннем займе.

Наилучшим выходом из положения казался заем за границей. Мольтке обратился в банки Санкт-Петербурга и Амстердама, но получил отказ. В Лондоне положение выглядело немногим лучше. Все знали, что положение Дании ненадежно. Иностранные займы часто оканчивались убытками для британских инвесторов. Наполеоновские войны стали для Англии тяжким финансовым бременем. В 1813 г., чтобы выплатить проценты по различным займам, в Англии вынуждены были ввести подоходный налог.

Мольтке обратился к Хамбро, который смотрел на дело куда оптимистичнее многих других обитателей Сити. Хамбро решил, что, если условия привлекут «серьезных инвесторов», заем вполне возможен. У него была такая жизненная философия. Он всегда говорил своим клеркам, что торговому банкиру нужны «опыт и знания, здравый смысл и хладнокровие».

И Бэринги, и Ротшильды отказались участвовать в «датском займе». Тогда посланник Мольтке, граф Трешов, блестящий юрист, приехал с визитом к Хамбро. Трешов знал, как Хамбро относится к Ротшильдам. Вот прекрасная возможность отомстить обидчикам! Через несколько дней Хамбро предложил выпустить облигации на сумму 800 тыс. фунтов стерлингов, из которых он сам готов был взять половину по 84. Он попросил Трешова обнародовать условия в Дании. Его соотечественники не должны думать, что «он нажился на войне».

Собрав 250 тыс. фунтов стерлингов, Хамбро понял, что ему нужны еще 150 тыс. Он обратился к Бэрингам, которые охотно согласились взять облигации – но по 77½, что означало бы полный провал. К Лайонелу Ротшильду Хамбро даже не поехал. Вместо этого он решил на свой страх и риск выпустить на рынок временные облигации.

Для человека, который всегда прославлял «опыт и знания, здравый смысл и хладнокровие», риск был велик. Хамбро предлагал облигации по курсу 86. Подписка превысила намеченную сумму в шесть раз.

Трешов поздравил Хамбро:

– Склонен полагать, что Ротшильды и Бэринги сейчас кусают локти!

Через несколько дней облигации торговались по 100. Хамбро сколотил состояние, но, как докладывал датский министр финансов королю Фредерику VII, «слава Хамбро никоим образом не меньше из-за того, что рынок неожиданно качнулся и дело обернулось для него большой прибылью».

По королевской грамоте от 6 октября 1851 г. Карл Йоаким Хамбро стал датским бароном. Титул передавался по наследству главе семьи. Барон Хамбро получил разрешение от Королевской геральдической корпорации пользоваться в Великобритании датским крестом слегка измененной формы. Такой крест висит над камином в зале правления банка «Хамбро».

Хамбро разбогател. Он купил поместье «Милтон-Эбби» за четверть миллиона фунтов. Он коллекционировал живопись и вкладывал деньги в свое имение.

Его честолюбивые замыслы осуществились. Он разбогател и пользовался почтением на своей новой родине; страна, где он родился, осыпала его почестями. Он бы очень удивился, если бы кто-нибудь предсказал ему, что главный расцвет его жизни еще впереди.

Финансирование возрождения

В 1851 г. в лондонском Сити никто не обратил внимания на то, что министром финансов Королевства Сардиния стал граф Камилло Бенсо ди Кавур. Апеннинский полуостров тогда был разделен на множество мелких государств, враждебных друг другу. До образования современной Италии было еще далеко. Среди тех, кто боролся за свободу своей родины, были хорошо известны пламенные революционеры Мадзини и Гарибальди. Но в конце концов страну объединил именно Кавур, государственный деятель. Он начал с крошечного королевства, названного по имени неприметного острова в Средиземном море и расположенного у подножия Альп и на равнинах По.

Кавур, которому, когда он стал министром финансов, исполнилось 41 год, был вторым сыном в благородной, но обедневшей семье; по традиции он должен был пойти в армию. Но он не был создан для военной карьеры; он любил математику и финансы. По своим взглядам он был либеральным монархистом, набожным католиком, но при этом возражал против абсолютистской власти церкви. Он обладал вспыльчивым характером, был азартным игроком и нонконформистом. Враги боялись его язвительных замечаний и его острого как бритва ума, но восхищались его патриотизмом и преданностью. В течение короткого времени Кавур служил по военно-инженерному ведомству. Затем родственники поручили ему управлять захудалым загородным фамильным имением; надеялись, что там он не попадет в неприятности. Кавур всерьез заинтересовался сельским хозяйством. Он специально ездил во Францию и Англию, чтобы посмотреть, как там управляют крупными имениями. Ему понравилась Англия – и страна, и люди, и политический климат. Он познакомился с английскими аристократами, которые, как и он сам, были либеральными монархистами и любили азартные игры. Кавур признавался друзьям: если бы он не был пьемонтцем, ему бы понравилось быть англичанином. Подобное желание возникало у многих до и после Кавура.

В 1847 г. Кавур совместно с Ч. Бальбо и графом Санта-Роза основал газету Il Risorgimento («Иль Рисорджимен-то» – «Возрождение»). Позже газета дала свое имя движению за объединение современной Италии. Когда в Милане вспыхнуло антигабсбургское восстание, Кавур призывал к войне с Австрией.

Объявили войну. Кавура выбрали в пьемонтский парламент. Даже после поражения пьемонтцев при Новаре Кавур не оставил свою великую мечту. В его словаре не существовало термина «пораженчество». После короткого срока в должности министра сельского хозяйства он стал министром финансов. Это была самая сложная должность в Пьемонте, поскольку государство было банкротом. Бюджетный дефицит составлял три миллиона фунтов стерлингов.

Чтобы сделать Пьемонт снова процветающим, Кавур призывал к народному просвещению, созданию новых отраслей промышленности, строительству железных дорог. Железнодорожная ветка от Турина до Алессандрии была почти завершена; запланировали еще две, от Лаго-Маджоре до Алессандрии и от Алессандрии до Генуи. Кавур планировал и строительство нового порта. Но Пьемонту надо было выплатить огромную контрибуцию в пользу Австрии. Спасти государство мог крупный заем.

На карте мира торговых банков Пьемонт числился «страной Ротшильда». В прошлом пьемонтскими займами всегда занимались Ротшильды. Стремясь нарушить финансовую монополию Ротшильдов в Пьемонте, Кавур обратился к Бэрингам, но те отклонили его предложение. Кавур написал маркизу д’Азельо, своему послу в Лондоне: «Эти господа едва ли готовы вступить в борьбу с домом Ротшильдов».

Затем друг Кавура, генуэзский банкир Эмиль де ла Рю, обратился к Хамбро. Хамбро рекомендовал весьма современный способ собрать капитал. Он предложил заложить пьемонтские железные дороги; кроме того, у держателей облигаций позже должна появиться возможность обменять облигации на акции железных дорог. Хамбро дал понять, что заем нужно использовать для финансирования не политического движения, а строительства пьемонтской железной дороги. Инвесторам нужны прибыли, а не политические лозунги. Четыре миллиона фунтов стерлингов под 5 процентов.

Мысли Хамбро понравились Кавуру; с помощью графа Ревела, который сыграл роль посредника, он попросил Хамбро заняться займом. Хамбро был польщен и обеспокоен одновременно. Одно дело – заниматься успешным «датским займом»; он знал Данию, и в Сити, где доверие – важный, хотя и неосязаемый фактор, ему поверили. Но о Пьемонте ему не было известно ровно ничего; поверят ли ему в Сити на сей раз? Если только он не возьмет большую часть займа на себя, трудно будет убедить британских инвесторов в том, что он верит в будущее Пьемонта.

Хамбро колебался. Тогда граф Ревел привел тот же довод, какой раньше приводил граф Трешов перед «датским займом»: вот еще одна возможность нарушить гегемонию банкирского дома Ротшильдов.

Хамбро решил взять 400 тыс. фунтов стерлингов на свой счет. Такой суммы у него не было. В тот раз речь не шла об «опыте и знаниях, здравом смысле и хладнокровии». Хамбро вел откровенно азартную игру. Он поставил на карту свое состояние, свое доброе имя, доверие к себе.

Сэр Генри Драммонд Вольф, блестящий финансист еврейско-шотландского происхождения, однажды сказал: «Ипотека олицетворяет осторожность, спекуляция – отвагу, а финансист – это сочетание первого и второго». В игре финансиста Хамбро было больше отваги, чем осторожности. Если бы заем окончился неудачей, в Сити его считали бы конченым человеком.

Начались проволочки: у Кавура возникли трудности в пьемонтском парламенте, где оппозиция выступала против займа. Хамбро едва не отступился, а Кавур пришел в ужасную ярость и хотел прервать переговоры. Наконец Хамбро договорился продавать «англо-сардинские облигации», как он их называл, по 85.

Все начиналось не слишком хорошо. По первоначальной подписке удалось собрать всего 2 млн 194 тыс. фунтов стерлингов. Первая серия займа должна была быть покрыта покупателями облигаций. Хамбро сообщали о «трусливых тайных сговорах». В Париже Джеймс Майер Ротшильд, по слухам, сказал: «L’emprunt etait ouvert, mais pas couvert» («Кредит открыт, но не покрыт»). Остроумное замечание, однако займу оно не помогло. Теперь Хамбро был убежден, что Ротшильды хотят его сломить. В Сити поговаривали о том, что скоро объявят о десятипроцентной скидке; поэтому никто не спешил покупать облигации.

Чтобы избежать катастрофы, Хамбро пришлось действовать быстро. Он объединился с неким Льюисом Хаслвудом, «энергичным спекулянтом», который скупил «англо-сардинские облигации» на 400 тыс. фунтов стерлингов. Эдвард, брат Хаслвуда, поехал в Пьемонт на разведку. Он сообщил, что у сардинских железных дорог есть будущее, и написал, что рекомендовал бы их «как капиталовложение для вдов и сирот…». В октябре 1851 г. «англо-сардинские облигации» котировались в Берлине и Гамбурге, но не в Амстердаме и Антверпене, где, по словам Хамбро, «Ротшильды не выпускали их на рынок». В Лондоне облигации упали в цене до 79½. Для Карла Йоакима Хамбро настали мрачные дни.

Возможно, для того, чтобы забыть о своих тревогах, Хамбро начал писать письма Кавуру, давая ему советы в связи с будущим Пьемонта. Торговый банкир часто дает советы своему клиенту, это его работа, но в данном случае клиентом оказался «невыносимо деспотичный министр финансов» (как называл Кавура премьер-министр его же правительства), который не принимал непрошеных советов и, возможно, понимал свою страну лучше, чем лондонский банкир.

И все же Кавур, наверное, почувствовал глубокую озабоченность Хамбро, поскольку в конце концов прислушался к нему. Хамбро предлагал «осторожность» и «предусмотрительность» – едва ли он сам демонстрировал эти качества, когда связался с крупным займом. Он просил Кавура повысить налоги и напоминал, что еще не проданы облигации на сумму в 1 млн 400 тыс. фунтов стерлингов. Он категорически отказался от предложения Кавура продавать облигации со скидкой. После такого шага в Лондоне перестали бы верить в Пьемонт. Кроме того, как писал Хамбро, «этот кредит должен быть вам столь же дорог, сколь ваша честь». Сильные слова со стороны лондонского торгового банкира в адрес вспыльчивого пьемонтского аристократа! В конце ноября «англосардинские облигации» выросли в цене до 82½.

Кавур тем временем завоевывал новых друзей в Англии, где лорд Джон Рассел пустил в обращение лозунг: «Италия – для итальянцев». Большинство англичан были на стороне итальянских борцов за свободу. Очевидно, Кавур стал великой объединяющей силой. Он обладал стилем и остроумием, хорошо говорил, избегал дешевого красноречия, подражая изысканному стилю великих английских государственных деятелей, которыми он восхищался. Английская пресса его любила. «Англо-сардинские облигации» выросли в цене до 87, но Хамбро по-прежнему был недоволен.

«Если бы люди знали вас так, как вы этого заслуживаете, – писал он Кавуру, – ваши средства шли бы по совершенно другой цене… Я объединился с Пьемонтом душой, телом и состоянием, потому что верю, что вашей стране судьбой назначено стать источником устойчивого развития человечества, которое не в силах остановить ни деспоты, ни анархисты».

Кавур последовал совету Хамбро, реорганизовал государственную систему бухгалтерского учета, ввел повышенные прямые налоги, принял меры для стимулирования свободной торговли. В начале 1852 г. «англо-сардинские облигации» поднялись до 90. Кавур высказывался в пользу своего рода двухпартийной системы, какая существовала в Великобритании, и начал объединение своей партии с левоцентристской группой Раттацци.

В истории «Рисорджименто» этот маневр получил название connubio («свадьбы»). Шла борьба за власть, но, помимо того, приходилось сражаться с врагами Кавура, которые угрожали свободе прессы. Образовался новый альянс, Раттацци стал президентом палаты; сформировали новый кабинет министров – без Кавура. Таким был его изящный ход. Он хотел доказать, что он незаменим. Рано или поздно его позовут назад – на роль премьер-министра.

Какое-то время Кавур путешествовал по Франции и Англии. В Париже ему удалось заинтересовать Наполеона III своими планами объединения Италии. В Лондоне он наконец-то лично познакомился со своим банкиром, и они подружились. Через несколько месяцев Кавура попросили вернуться и сформировать новое пьемонтское правительство. Как премьер-министр (кроме того, он держал портфели министров финансов, сельского хозяйства и торговли) Кавур подписал новые торговые договоры, построил новые дороги и повел Пьемонт к процветанию.

В феврале 1853 г., после первой неудачной попытки в Мантуе, произошло восстание Мадзини против австрийцев в Милане – оно также окончилось поражением. Кавур успокаивал Хамбро: восстание не подорвет доверия к Пьемонту в Сити. Но многие инвесторы все же поспешили расстаться с пьемонтскими облигациями, и Хамбро мрачно писал Кавуру, что «англо-сардинские облигации» «пошли к дьяволу».

У Кавура имелись и другие беды: виноградники у него в стране пострадали от филлоксеры; позже эта напасть обошлась Франции вдвое дороже ее войны с Пруссией. Однако Кавур не терял оптимизма и писал Хамбро: «Надеюсь, что бы ни случилось, вы и дальше будете проявлять к нам интерес и окажете нам помощь и поддержку».

Всерьез они поссорились только один раз. В 1854 г. Кавур спросил у своего друга, не сможет ли Хамбро принимать счета пьемонтского правительства без залога. На это письмо, адресованное лично Хамбро, последовал официальный ответ от фирмы «К.Й. Хамбро и сын» (C.J. Hambro & Son), в котором премьер-министру сообщали, «что такие гарантии на самом деле необходимы». Ссора едва не положила конец их дружбе, но позже они помирились.

Кавур приобретал все больший вес на международной политической арене. В феврале 1855 г. он проявил проницательность, подписав договор, по которому Пьемонт посылал для участия в Крымской войне корпус из 15 тысяч солдат. Кавур понимал, что участие Пьемонта в войне даст его стране право выступать на мирных переговорах. Палмерстон был доволен. Королева Виктория сказала: «В наших интересах видеть Сардинию независимой и сильной; это должно стать нашей целью». Виктора Эммануила она назвала «необычайно авантюрной личностью» («eine ganz besonders abenteurliche Erscheinung»).

Весной 1856 г. была подписана конвенция между Великобританией, Францией и Сардинией. Великобритания предоставляла Пьемонту заем в миллион фунтов стерлингов под 4 процента. Кавуру больше не нужен был торговый банк. Дизраэли в британском парламенте критиковал принципы британского правительства по предоставлению иностранных займов. По его мнению, займы должны были оставаться прерогативой торговых банков.

Двадцать пять лет спустя Дизраэли обратился к Ротшильдам за самым известным краткосрочным займом в истории; он просил Лайонела де Ротшильда о четырех миллионах фунтов «на несколько дней», чтобы выкупить долю пая Исмаил-паши, составляющую 43½ процента обычных акций «Французской компании Суэцкого канала». Ротшильд предоставил Дизраэли требуемую сумму под патриотические 3 процента, имея единственным залогом «слово премьер-министра», и Дизраэли написал королеве: «Все только что решено: они ваши, мадам». Благодаря тем четырем миллионам Англия получила контрольный пакет акций, который перед Второй мировой войной стоил около 90 млн фунтов стерлингов.

Хотя Дизраэли сомневался в том, что государство может выступать в роли банкира, в Сардинию он верил. Гладстон соглашался с ним: «Сардиния добилась успеха, несмотря на почти беспрецедентные трудности, осознав для себя все блага свободного правительства».

Для Хамбро все это было сладкой музыкой. Он давно понимал, что Кавур создаст остров свободы и конституционализма в океане темного абсолютизма. Фирма C.J. Hambro & Son срочно предоставила средства под условия конвенции и позже выступала в качестве посредника Кавура в Америке. В Пьемонте строились железные дороги. А в Париже Шарль Лафит продвигал «Компанию Виктора Эммануила», которая связала железнодорожные системы Франции и Италии. В 1859 г., после объявления войны Австрии, французские войска получили возможность быстро достичь равнин По. После сражений при Мадженте и Сольферино Ломбардия стала частью Италии.

Объединение Италии шло полным ходом. После плебисцита 1860 г. к Италии присоединились Парма, Модена, Романья и Тоскана, за ними пришел черед Сицилии и Неаполя, Марке и Умбрии. 17 марта 1861 г. первый итальянский парламент провозгласил Виктора Эммануила королем Италии.

Через несколько недель Кавур написал Хамбро последнее письмо; он просил у друга совета относительно объединения итальянских долгов. Он неожиданно умер 19 июня 1861 г. Ему было всего 51 год, но он исполнил свою роль в истории. Его последними словами были «свободная церковь в свободной стране». Через пять лет после его смерти в Италию вступили Мантуя и Венеция; в 1870 г. итальянские войска захватили оставшуюся Папскую область.

Италия была объединена, а начало процесса финансировал рожденный в Дании торговый банкир из Лондона. Hambros Bank Ltd. по-прежнему остается фискальным агентом итальянского правительства.

Создатели королей

Через два года после того, как Карл Йоаким Хамбро помог избрать Виктора Эммануила королем Италии, он снова стал создателем короля. После революции 1862 г. в Греции, в результате которой был низложен Оттон, сын Людвига Баварского, греки почти единогласно избрали новым королем принца Альфреда, второго сына королевы Виктории. Но «великие державы» – Великобритания, Франция и Россия – заранее договорились не сажать на греческий престол представителей своих правящих династий, поэтому желание греческого народа они проигнорировали.

Необходимо было спешно выдвинуть кандидата, который устраивал всех. В то время как греческие эмиссары прибыли в Лондон для обсуждения щекотливой ситуации, туда же пришел датский военный корабль с принцем Вильгельмом Датским на борту. Принца Вильгельма сопровождал граф Споннек, датский дворянин и близкий друг Карла Йоакима Хамбро.

В следующее воскресенье принц посетил службу в лондонской Датской церкви. Возможно, то было совпадение, а возможно, и нет, но в то время в церкви присутствовали и греческие эмиссары; они получили возможность посмотреть на принца. Наверное, излишним будет упомянуть о том, что там же были и граф Споннек, и барон Хамбро.

Видимо, у греческих посланников осталось благоприятное впечатление от принца. В марте 1863 г. восемнадцатилетний датский принц был назван кандидатом на греческий престол и позже стал королем Георгом I. В 1881 г. банкирский дом Хамбро выпустил первый греческий заем.

Во второй половине XIX в. за войнами в континентальной Европе следовали банковские кризисы в различных европейских столицах. Сити был свидетелем больших кризисов в 1856, 1867 и 1890 гг. Одни частные банки обанкротились; другие поглотили более крупные банкирские дома. Банк C.J. Hambro & Son уцелел, потому что в третьем и четвертом поколении династии, к счастью, рождались способные банкиры. Когда Курта Форберга, главу немецкого банкирского дома «К.Г. Тринкаус» (C.G. Trinkaus), спросили, как его фирме удавалось оставаться на плаву на протяжении 175 лет, он ответил: «В нужное время на месте всегда оказывались способные наследники».

Из трех сыновей Карла Йоакима стезю банкира в Сити выбрал Эверард. Он учился в Итоне и Кембридже, вступил в банк в 1864 г., а в 1877 г., после смерти Карла Йоакима, получил свыше полумиллиона фунтов стерлингов и стал единственным владельцем банка.

Эверард, по натуре властный викинг, очень высокий (его рост составлял 1 м 94 см), предпочитал вести банковские операции в соответствии с рекомендацией Бэджета: «осторожно, но не напряженно». Есть рисунок, сделанный в 1888 г. известным карикатуристом Либом, на котором сэр Эверард Хамбро изображен рядом с первым лордом Ротшильдом и первым лордом Ревелстоком из семьи Бэринг. Представители семьи Хамбро попали в самый внутренний круг «королей Сити».

Эверард был близким другом Джона Пирпонта Моргана. Современный ему хроникер назвал его «внимательным звездочетом на финансовом небосклоне». Его ввели в совет директоров Английского Банка и посвятили в рыцари; говорят, что от звания пэра он отказался. В Англии он проводил мало времени, предпочитал жить на своей красивой вилле в Биаррице, где подружился с принцем Уэльским, позже королем Эдуардом VII, с которым играл в карты. Каждый день Эверард получал отчет из своего лондонского банка, набранный изящным шрифтом «рондо». На то, чтобы доставить отчет, уходило несколько дней, а его ответ приходил в Лондон на неделю позже, но он не спешил.

То была эпоха распространения иностранных займов, которые в первые десятилетия века считались в чем-то сомнительными сделками – ведь тогда многие правительства не выполняли своих обязательств. Позже они стали престижными. Иностранные правительства предпочитали иметь дело с крупными лондонскими торговыми банками, которые были свободны от какого бы то ни было политического давления и действовали независимо. Представители городов и целых стран приезжали в Лондон, чтобы найти финансирование для своих предприятий и средств сообщения. Банкирский дом Хамбро организовал займы для Рима, Копенгагена, Кристиании, Готенберга. В 1863 г. выпустили облигации «датского займа» и еще одного через три года, после поражения Дании в войне с Пруссией.

С помощью крупных торговых банков некоторые страны перешли на золотой стандарт. В 1881 г. банки Хамбро и Бэрингов собрали 14 млн фунтов для Италии, причем большую часть денег поставили золотом, почти не потревожив лондонский рынок золота. Поставки образовали ядро золотовалютного запаса Италии (что Карл Йоаким предлагал Кавуру за 26 лет до того). В 1888 и 1890 гг. Хамбро и Бэринги выпустили облигации «русских займов», а на следующий год помогли российскому правительству привязать валюту к золотому стандарту, успешно выпустив трехпроцентный золотой заем на сумму в 19 млн 775 тыс. фунтов стерлингов. Но только в 1897 г. в Российской империи установили золотой стандарт.

Все эти годы банк не менял традиционного внешнего вида. Короли, государственные деятели, премьер-министры и послы приходили на херес и на обед. Делалось все возможное для того, чтобы сохранить неспешность и атмосферу спокойного достоинства. Риски стали больше, но торговые банки учитывали их. В 1922 г. банкирский дом C.J. Hambro & Son слился с Британским банком северной коммерции (British Bank of Northern Commerce) и с тех пор носит название Hambros Bank Ltd. «Британский банк северной коммерции» финансировал Финляндию после того, как страна в 1917 г. получила независимость от России, и еще раз позже, после Гражданской войны. Сейчас Финляндия считается «страной Хамбро».

В 1926 г. банк переехал с Брод-стрит в более просторное помещение на Бишопсгейт, 41 – во внушительное здание в стиле конца XVII века с клинкерным фасадом. Тщательно воссоздали старые интерьеры, чтобы не чувствовалось заметного разрыва между прошлым и настоящим, традицией и прогрессом.

Сэру Эверарду наследовали два сына, Эрик и Олаф. Старые служащие банка «Хамбро» с благоговением и ностальгией вспоминают Олафа. Родившийся в 1886 г., Олаф учился в Итоне и Кембридже, как его отец. В годы Первой мировой войны он служил в Колдстримском гвардейском полку. Став председателем правления в 1932 г., он провел банк через три сложных десятилетия в классическом стиле – горделиво и властно. В банке помнили не только о прерогативах, но и об обязанностях.

В годы Второй мировой войны, когда фунт стерлингов часто подвергался атакам «цюрихских гномов» и других спекулянтов из Швейцарии, Олаф часто брал телефон и вел частные контратаки против швейцарцев.

– Швейцарцы ничего не смыслят в банковском деле! – кричал он, бывало, сидя за своим столом в зале правления.

С ним, наверное, согласятся многие лондонские банкиры. Они считают, что швейцарцы видят все в черно-белых тонах, слишком озабочены быстрой прибылью, редко обладают крайне важной, отстраненной дальновидностью.

В зале правления все спокойно

До начала Первой мировой войны банком «Хамбро» всегда руководили один или два представителя семьи, «старшие партнеры», которые, правда, советовались со старшими управляющими, но важные решения принимали сами. Важные клиенты всегда предпочитали беседовать «с кем-то из Хамбро», что позволяло им считать, будто им уделяют личное внимание на самом высоком уровне. Торговый банк был идеальным сочетанием – там знали свое дело и помогали клиентам без излишнего бюрократизма.

После Первой мировой войны методы ведения дел начали меняться. «Золотой век» торговых банков, начавшийся после Венского конгресса в 1815 г., закончился через 99 лет выстрелом в Сараеве. Лондонский Сити уступил власть Уолл-стрит, которая стала центром кредитования. Тяжелая экономическая ситуация привела к тому, что фунт стерлингов утратил статус наиболее значимой валюты; вступили в силу строгие ограничения, а иностранные займы, когда-то главный элемент в арсенале торговых банков, сократились почти до нуля. Тяжелый удар торговым банкам нанесли экспансия нацистов в Европе, распад Британской империи, прекращение торговли с Китаем, лейбористское правительство. В годы Второй мировой войны, когда вся международная торговля замерла, торговые банки впали в спячку.

Большие перемены принесло и налогообложение. В добрые старые времена с низким подоходным налогом (теперь ожесточенные критики Сити называют их «ледниковым периодом») один или двое представителей династий торговых банкиров «работали в банке», в то время как остальные могли себе позволить наслаждаться радостями английской загородной жизни. Теперь все должны работать, и для членов семьи требуется больше рабочих мест, чем раньше.

Кроме того, налогообложение положило конец старомодным партнерствам или товариществам. Партнеры не могут распределить прибыль в удачные и неудачные годы, зато это вполне доступно директорам открытого акционерного общества. За единственным исключением банкирского дома «Н.М. Ротшильд и сыновья» (N.M. Rothschild & Sons), все торговые банки стали открытыми акционерными обществами. Но контрольный пакет акций в большинстве торговых банков по-прежнему принадлежит семье. Любой может приобрести акции Hambros Bank Ltd. на фондовой бирже, но у человека со стороны нет возможности выкупить контрольный пакет у семьи Хамбро.

В 1962 г. Олафу Хамбро наследовал его племянник Чарлз Дж. Хамбро, способный финансист, который также входил в совет директоров Английского Банка. На следующий год он умер.

Последний председатель, Дж. Х. (Джек) Хамбро, совсем не соответствовал голливудским представлениям о том, как должен выглядеть банкир из Сити. Обаятельный, не любящий строгие костюмы, жизнерадостный оптимист со слегка взъерошенной головой и внешностью урожденного сельского сквайра, он любил посмеяться, хотя часто у него на лице появлялся задумчивый взгляд. В годы Второй мировой войны этот англичанин с внешностью сибарита участвовал в создании строго засекреченного экономического разведывательного подразделения, известного под названием «Корпорация Великобритания» (United Kingdom Corporation). Действуя на Балканах и в Турции, ее представители систематически подрывали немецкую военную машину, производя упреждающие закупки, создавая и подпитывая черные рынки в оккупированных Германией странах, продавая одни товары по демпинговым ценам и добиваясь исчезновения других. Самая подходящая работа для потомка проницательного капитана викингов, который за несколько столетий до того скупил весь черный креп в Копенгагене.

Джек считал важным, чтобы банку «Хамбро», несмотря на рост, удалось сохранить дух семейственности и атмосферу товарищества. «Основополагающие традиции» невольно чувствуются в «Хамбро». Председателем совета директоров должен стать самый способный. По этому поводу Джек говорил:

– Ничего страшного, всякое бывает.

После внезапной кончины Джека Хамбро в конце 1965 г. таким «самым способным» стал Джослин Хамбро, сын Олафа. Джослин – нынешний председатель. Еще один Хамбро, который в наши дни состоит в правлении, – сын сэра Чарлза, Ч.Э.А. Хамбро, которого называют «молодым Чарли». Джослин Хамбро называет систему наследования «просвещенной семейственностью». Семья выбирает тех, кто лучше всего подходит для ответственной и напряженной работы. Если кто-либо из семьи Хамбро оказывается так же хорош, как и «кандидат извне», пост достается Хамбро. Многие клиенты до сих пор предпочитают вести переговоры «с кем-нибудь из семьи Хамбро». Такого следует ожидать в семейном банкирском доме; человек, чьи отец и дед были клиентами такого банка, соглашается вести переговоры только с «кем-нибудь из Хамбро». И все же, если представитель семьи Хамбро уступает по своим качествам «внешнему кандидату», он не получает места. Некоторые члены семьи пытались попасть на работу в банк, но не добились успеха.

Один позже занялся благотворительностью; другой поступил в соседний торговый банк – теперь он там директор-распорядитель и неплохо преуспевает. Все в «Хамбро» были довольны.

Никто за пределами семьи не знает, как принимаются по-настоящему важные решения: Хамбро этого не говорят. Зачем «проливать свет на волшебство»?

В силу сложности современного банковского дела никто не в состоянии знать всего. Джослин Хамбро не верит, что чутье и инстинкт являются необходимыми качествами для коммерческого банкира.

– Самое главное – здравый смысл и преданность делу. Компетентных исполнителей найти можно всегда, но исполнители, сочетающие в себе здравый смысл и преданность, встречаются редко. Наши молодые люди хорошо подготовлены; мы наблюдаем за ними до того, как они получают власть. Многие не способны нести груз ответственности и быстро сдаются. Они будут способными клерками, но не поднимутся на самый верх. Зато те, кто способен выстоять на линии огня, ценятся у нас на вес золота!

Сейчас в составе правления семь исполнительных директоров. Пятеро из них не являются членами семьи Хамбро. Один породнился с Хамбро по браку: бывший коммерсант из Индии, обладающий богатым опытом заемщика, человека «по другую сторону стойки». Один исполнительный директор раньше был партнером в солиситорской фирме. Трое начинали как «способные молодые люди» в банке и благодаря своим талантам доросли до руководящих должностей. Торговые банкиры по-прежнему считают себя «королями Сити». Но достойным чужакам больше не заказан вход в ряды финансовой аристократии. (Кстати, энергичного молодого норвежца, заведующего норвежским отделом банка «Хамбро», который произвел такое сильное впечатление на молодого немца тем, что в пятницу вечером за несколько минут договорился о кредите 200 тыс. фунтов в Амстердаме, недавно выдвинули в состав правления.)

Зал правления (в некоторых старинных банках его по-прежнему называют «салоном») представляет собой большую комнату с окнами, выходящими на Бишопсгейт, с хрустальными люстрами, угольными каминами и портретами предков в позолоченных рамах. В зале стоят семь столов, один за другим. Стол председателя помещен в небольшом отдельном кабинете. После смерти сэра Чарлза его из почтения не занимали больше года. Председатель работал с остальными членами правления в общем зале.

В зале царит неформальная, дружеская, но крайне деловая атмосфера. Многим руководителям высшего звена трудно работать в одном помещении еще с шестью людьми. В банке «Хамбро» считается, что человек, который сидит в кабинете в одиночку, скорее наделает ошибок, чем человек, которого постоянно окружают партнеры. В одном торговом банке все письма вскрывают утром и показывают всем партнерам. Бумаг совсем немного, нет папок, нет тарифных справочников.

– Почти все сведения мы держим в голове, – говорит один исполнительный директор.

Оцениваются риски, партнеры обмениваются мнениями, решения принимаются после тихих бесед, а не после длинных речей на заседаниях комитета. Нет цепи инстанций; вопросы не решаются «по каналам». Очень цивилизованный способ вести дела.

– Если я хочу поговорить с другим партнером, мне не нужно просить своего секретаря позвонить его секретарю, прежде чем мы побеседуем по телефону, как директора в этих бюрократических учреждениях, – говорит один из партнеров. – Скорее всего, он сидит передо мной или за мной, и я могу повернуться и побеседовать с ним. В крайнем случае, если в зале правления, кроме меня, никого нет, я принимаю решение самостоятельно.

Риски сейчас больше, чем когда бы то ни было, хотя и не такие яркие, как в прежние времена.

– Когда мы решили поддержать модернизацию Исландии, мы немного рисковали, – говорит Джослин. – В конце концов, что мы о ней знали? Исландия – остров в Северной Атлантике, где нет почти никаких природных ресурсов, кроме трески. Но мы навели справки и решили, что они абсолютно честны. Там есть некоторое коммунистическое влияние, но мы считаем, что ни Соединенные Штаты, ни Англия не могут себе позволить допустить, чтобы Исландия стала коммунистическим аванпостом. Все вышло очень неплохо. Мы создаем там торговые и коммерческие предприятия, хотя это не слишком интересно. Если мы хотим поволноваться, мы занимаемся поглощениями.

«Сити – это я»?

Предложения о поглощении стали самыми сенсационными операциями в начале 1950-х гг. (В Сити проходит четкое различие между предложением о поглощении, которое обычно скатывается в битву, и мирным слиянием, когда обе стороны согласны на сделку.) В основе своей предложения о поглощении служили симптомом свободного предпринимательства и экономического прогресса. После строгих финансовых ограничений военных и послевоенных лет балансовая стоимость акций определенных компаний была гораздо выше биржевых котировок. Умный специалист по слиянию способен использовать такой разрыв к своей выгоде, предложив акционерам купить их акции выше текущей рыночной цены. В случае успеха он может выгодно купить компанию и либо реорганизовать ее, либо позже перепродать с прибылью.

Одни предложения о поглощении были весьма ловкими шагами, которые предпринимали финансовые чародеи. У других имелись веские экономические причины. Объединив управленческий аппарат и ресурсы двух компаний, можно достичь лучших результатов, чем если бы две компании работали отдельно. Конкурентоспособность увеличивалась после сокращения накладных расходов и повышения производительности. Директора компаний с недооцененными акциями начали проявлять больше осторожности; они модернизировали предприятия, щедрее выплачивали дивиденды.

Структура британской промышленности по-прежнему способствует слиянию заинтересованных компаний, а торговые банки с их чутьем к новым возможностям быстро ухватили подробности сложной техники предложений о поглощении и стали давать советы противоборствующим сторонам. Большинство из них еще 15 лет назад ничего не знали о предмете, но торговые банкиры всегда быстро учились.

Дело это рискованное, потому что правление компании всецело полагается на совет банкира. Если акционеры позже не согласятся следовать совету, они могут уволить правление. К сожалению, реакцию акционеров предсказать невозможно, особенно когда акции распространены среди сотен тысяч человек.

Поэтому в ходе переговоров необходимо соблюдать крайнюю секретность, чтобы не допускать к сделке жадных спекулянтов. Предварительные подсказки могут быть очень, очень ценными; слияние способно удвоить и даже утроить цену акций. Теоретически торговый банк может тайно скупить акции сливающихся компаний через подставных лиц, но это серьезно нарушит неписаные законы их профессии.

Пока вокруг банкиров растет напряженность, они должны сидеть на месте, давать советы правлению, выжидать, чтобы проверить, последует ли их советам собрание акционеров. Торговые банкиры научились передвигаться с искусством опытных разведчиков. Они тайно встречаются с клиентами, как будто те – шпионы. Убирают все бумаги, как будто они – совершенно секретные официальные документы. Секретари дают подписку о неразглашении. Часто напряжение становится невыносимым.

– Никто не может точно предсказать реакцию акционеров, – говорит один банкир. – Легче предсказать, какая погода будет в следующем месяце.

Все это проявилось самым ярким образом во время великой «алюминиевой войны» 1958–1959 гг., самой сенсационной битвы за поглощение в истории лондонского Сити. В партнерском зале «Хамбро» ее с грустью называют «войной торговых банков». Там не любят об этом вспоминать. Тогда войну вели две влиятельные фракции братства, она породила раскол между «королями Сити», американские формы прямых инвестиций столкнулись с английскими, «демократия акционеров» – с «авторитарными финансами». Окопами в той войне стали залы правлений некоторых самых крупных торговых банков; вскоре в поле битвы превратился весь Сити. Ее полководцами были «старики, напоенные властью». «Алюминиевая война» привела в ужас консервативный Сити и порадовала газеты и широкую публику. Она разорвала старые дружеские узы и навсегда разбила стеклянный дом таинственности торговых банков и легенду о гармонии в Сити.

Войну за контрольный пакет в «Бритиш алюминиум компани» (British Aluminium Company), крупнейшем производителе алюминия в Великобритании, вели два американских алюминиевых гиганта – «Рейнолдс металс компани» (Reynolds Metals Company) из Вирджинии и «Алкоа» (Alcoa – the Aluminum Company of America). Банкирские дома Лазардов и Хамбро, представлявшие «старую гвардию», выступали консультантами «Бритиш алюминиум» и «Алкоа». С.Г. Варбург и У. Лайонел Фрейзер из банка Helbert, Wagg & Co. были консультантами «Рейнолдс».

Лазарды и Хамбро проиграли в «алюминиевой войне» (которая подробно описана в главе, посвященной Зигмунду Г. Варбургу, победителю). Лорд Киндерсли, председатель правления банка «Лазардс», и Олаф Хамбро, председатель правления «Хамбро», заявили в письме к акционерам «Бритиш алюминиум», что предложение «Рейнолдс» «следует отклонить в национальных интересах». Таким образом, с черно-белого финансового поля Сити война перенеслась на широкоэкранную, полноцветную арену деликатных международных отношений.

Лазарды и Хамбро представляли устрашающий консорциум из 14 влиятельных финансовых учреждений, однако потерпели сокрушительное поражение. Группа «Рейнолдс» вышла из «алюминиевой войны» с 80 процентами акций «Бритиш алюминиум».

Старый Олаф Хамбро вернулся за свой стол в маленьком председательском кабинете банка «Хамбро» и с грустью обозревал свое Ватерлоо. Над полем сражения еще клубился дым. Олаф Хамбро читал отчеты финансовых военных корреспондентов и очень злился. Он взял ручку и написал письмо в «Таймс». Оно было опубликовано на следующий день. В письме он заявил: «Весьма неясно, почему большинство представителей прессы в Сити как будто настроены против мнения Сити и откровенно поддерживают предложение о поглощении».

Пресса отреагировала на его письмо не слишком доброжелательно. Неужели старый Олаф намекает, в некотором смысле, что «Сити – это он»? Конечно, Олаф не выказал ни капли «благоразумия и осторожности», к которым часто призывал Кавура его прадед Карл Йоаким. Энтони Кросленд, член парламента от партии лейбористов, написал в «Таймс» о консорциуме, «чьи взгляды кажутся такими же современными, как и архитектурный стиль, в котором сейчас перестраивается Сити, – и от того и от другого бросает в дрожь».

Кроме того, было отмечено, что три крупных банка – Baring Brothers & Co., N.M. Rothschild & Sons, Philip Hill – благоразумно и осторожно уклонились от участия в войне.

Через полтора года «Алкоа» объединила усилия с «Империал кемикал индастриз» и образовала «Империум Алюминиум». Собственные филиалы в Великобритании открыли «Алкан» (Alcan, the Aluminium Company of Canada) и «Кайзер алюминиум» (Kaiser Aluminium).

В зале правления «Хамбро» поняли, что вторжение американских «алюминиевых войск» – свершившийся факт и что «национальные интересы» не пострадали. Реагируя с характерной для них гибкостью, руководители «Хамбро» спокойно изучили обломки «алюминиевой войны» и ее действие на публичный образ фирмы. Партнеры быстро решили: с этим надо что-то делать. Без особого шума они поручили фирме по связям с общественностью Патрика Долана позаботиться о том, чтобы в будущем их не застигли врасплох. Когда известие просочилось наружу, было отмечено, что Патрик Долан – американец.

«Изящная» операция

«Хамбро» продемонстрировали образец гибкости, когда помогли заложить финансовый фундамент, на котором позже воздвигли самое большое в мире офисное здание, небоскреб Пан-Ам, на Манхэттене. Многие нью-йоркские предприниматели мечтали воздвигнуть высотку наверху здания Центрального вокзала, как предприниматели в Париже и Лондоне мечтают о туннеле под Ла-Маншем. В обоих случаях желающих останавливала огромная цена проектов.

В конце 1950-х гг. два дальновидных предпринимателя, Эрвин Вольфсон из Нью-Йорка и Джек Коттон из Лондона, согласовали общий план крупного проекта на Манхэттене. Оба добились большого успеха в мире «высоких финансов». Во-первых, им предстояло убедить железную дорогу, которой принадлежал участок, в серьезности своих намерений. Во-вторых, получив согласие железной дороги, они могли брать долгосрочную ипотеку. В-третьих, после начала работ и получив ипотеку, они могли найти главного арендатора здания.

Стратегия была ясна, но начало выдалось нелегким. Коттону необходимо было предоставить 25 млн долларов «начального капитала». Он без труда мог собрать 5 млн долларов, выпустив обычные акции. Но ему нужно было еще 20 млн долларов, которые должны были стать вспомогательными в обеспечение ипотеки. Кто пошел бы на такой риск? 20 млн долларов стали главным препятствием на пути ко всему проекту.

Коттон обратился в лондонский инвестиционный банк «Хелберт, Вагг и Кº» (Helbert, Wagg & Co.), а те, в свою очередь, обратились к «Хамбро». Два банка решили воспользоваться возможностью и собрать деньги с помощью аккредитива. Снова началась старая история: без должного залога Коттону вряд ли удалось бы занять 20 млн долларов в Нью-Йорке, но, после гарантии «Вагга» и «Хамбро» все стало легко. Лондонские торговые банки не являются неизвестными величинами на Уолл-стрит. В Нью-Йорке интересы «Хамбро» сейчас представляет компания Laidlaw & Co., основанная двумя молодыми американцами, Дэвидом Хероном и Джеймсом Ли, которые начинали «торговыми представителями» в то время, когда Карл Йоаким Хамбро основал в Лондоне свой банк. Они наняли на работу Генри Белла Лэдло, молодого человека из Эдинбурга, чьи потомки позже встали во главе фирмы и дали ей нынешнее название. В традициях европейских торговых банков фирма постепенно переключилась с торговли на банковские операции.

«Багг» и «Хамбро» оговорили условием, что их гарантию можно учитывать только после того, как удастся получить в ипотеку не менее 40 млн долларов. Торговые банки идут на большой риск, но обычно они понимают, что делают. Коттон и Больфсон нашли главного арендатора – «Пан-Америкэн»; компания согласилась занять 25 процентов места и дать зданию свое имя. Имея в кармане договор аренды, Больфсон собрал 66 млн долларов, сумму, названную величайшей ипотекой в истории. Теперь у двух предпринимателей было 66 млн долларов в долгосрочном кредите и 20 млн – под гарантии «Багга» и «Хамбро». Позже они получили вторую ипотеку, и самое большое офисное здание в мире было построено. Бсего Коттон вложил 5 млн долларов своих денег, а Больфсон – 2 млн долларов. «Хамбро» радовались тому, что студенты финансовых вузов назвали бы «изящной» банковской операцией.

Вексель, выставленный на Лондон

Несмотря на такие яркие достижения, в первую очередь «Хамбро» по-прежнему занимаются традиционным финансированием «товарооборота в международной торговле».

«Английская торговля – главным образом торговля занятым капиталом, – писал Бэджет в 1873 г. – И мы сохраняем способность заниматься такого рода торговлей только благодаря усовершенствованиям».

Приливы и отливы в международной торговле отражаются в цифрах акцептования «Хамбро» за последние 125 лет. Последние 40 лет наблюдаются разительные перемены. С 7 млн фунтов в 1922 г. акцепты выросли до 14 млн фунтов в 1937 г. и резко (до 700 тыс. фунтов) упали в 1941 г. К 1951 г. цифры снова выросли до 19 млн фунтов, а в прошлом году достигли максимума почти в 45 млн 250 тыс. фунтов стерлингов. Банк удовлетворил спрос на кредиты, выпустив новые акции в 1947 и 1951 гг.

Акцептование основано на понятии «вексель, выставленный на Лондон», которое по-прежнему служит доказательством «экономической деликатности» Сити. «Бексель, выставленный на Лондон» – настоящее изобретение лондонского денежного рынка и его самый важный вклад в финансирование международной торговли.

Операцию можно проводить двумя способами: прямым займом, при котором клиент платит проценты, или более сложным способом, когда вексель акцептуется торговым банком. Допустим, скандинавский экспортер лесоматериалов обещает в течение полугода поставить покупателю в Великобритании леса на миллион фунтов стерлингов. Продавец хочет как можно скорее получить деньги. Покупатель не хочет платить, пока не получит лес. Покупатель обращается к «Хамбро», и пропасть между лесоповалом и поставкой леса в Англию сокращается благодаря векселю.

Греки использовали такие векселя в V в. до н. э. Они упоминаются у Геродота, а позже – у Цицерона. Их использовали во Флоренции, Сиене, Гамбурге и Венеции в XII в. В 1697 г. «внутренние векселя» имели хождение в Англии, и правила их обращения закреплены в законе о векселях 1882 г.

В высшей степени отлаженный механизм Сити выпускает отличные кредиты так же, как швейцарский часовой завод выпускает отличные часы. И кредиты Сити, и швейцарские часы основаны на течении времени. И те и другие существуют в течение многих веков и постоянно усовершенствуются. В век сверхзвуковых самолетов «вексель, выставленный на Лондон», в принципе остается таким же, как и в век парусников; это приказ, отданный одной стороной (поставщиком или покупателем, который называется «трассатом», или «векселедателем») второй стороне («трассату», в данном случае торговому банку), выплатить третьей стороне («получателю» в Скандинавии) определенную сумму денег в определенный срок. Большинство векселей оплачиваются «в течение 90 дней после предъявления», обычай, который уходит корнями в долгие, долгие путешествия прежних времен.

Акцептный кредит может финансировать внутреннюю торговлю, международную торговлю, даже торговлю между двумя «третьими странами», когда товары никогда не достигают английских берегов. Чтобы вступить в силу, вексель должен быть «акцептован» трассатом. Когда сотрудник банка «Хамбро» ставит свою подпись и пишет «акцептован» на лицевой стороне векселя, он становится «акцептным». За то, что «Хамбро» подписывает вексель и берет на себя риск, банк получает комиссию от 1 до 2 процентов (годовых).

Все кажется очень простым, но «тонкий механизм» «векселя, выставленного на Лондон», включает в себя разветвленную сеть агентов, большой опыт, точное знание положения как покупателя, так и продавца различных товаров, способов транспортировки, прогнозы всех возможных экономических и политических потрясений, способных повлиять на исход сделки. Очевидно, «Хамбро» не гарантировали бы оплату поставки скандинавского леса в Англию в течение трех месяцев, если бы была хоть малейшая опасность потери миллиона фунтов стерлингов.

Кроме того, переводной вексель «Хамбро» должен удовлетворять требованиям Английского Банка и служить первоклассной ценной бумагой на тот случай, если кто-то захочет положить ее в банк в качестве залога займа. Такой первоклассный вексель называется «векселем, приемлемым для передачи» или, на жаргоне, принятом в Сити, «первоклассным банковским векселем».

Для покупателя и продавца сделка завершена, но акцептованный вексель по-прежнему на месте. Кажется, если прислушаться, можно услышать, как он тикает – почти как швейцарский хронометр. Вексель похож на живое существо, и с ним обращаются любовно, как с ребенком, обладающим финансовой притягательностью. В «Хамбро» пестуют такой вексель, холят, лелеют и зарабатывают на нем проценты. Если предпочитают получить деньги, могут продать вексель участнику учетного (вексельного) рынка в Сити, который покупает его по низшей дисконтной ставке, сейчас составляющей 4½ процента (курс колеблется от 3¾ до 6½ процента). Ставка дисконта формируется спросом и предложением. Она всегда немного превышает ставку по казначейским векселям. Разница незначительна, но цена векселей велика, и «дисконтные» брокеры получают неплохую прибыль. Значительная часть британского импорта и вывозимых из Великобритании твидовых тканей, виски, керамики, автомобилей, телевизоров, химикалий и машин финансируется лондонскими торговыми банками.

Вексельный рынок (который также называют «Ломбард-стрит» по названию улицы, на которой в старомодных, обманчиво ветхих зданиях располагается большинство учетных домов) – еще одно уникальное изобретение Сити. Только в Лондоне существует самый краткосрочный денежный рынок, где деньги на неделю – нормальное явление. «Дисконтные брокеры» (их еще называют «вексельными брокерами») – посредники между крупными торговыми банками, которые держат почти все деньги, и Английским Банком. Они занимают крупные суммы у больших банков и ссужают их, через казначейские векселя, государству. Когда «деньги в дефиците», они снуют кругом, как занятые муравьи. В этом сложном механизме, когда все зарабатывают немного денег за предоставление небольших, но необходимых услуг, «дисконтные брокеры», которые носят цилиндры, полосатые брюки и ходят с невозмутимым видом, кажутся слегка архаичными винтиками. Говорят, что они обладают сверхъестественными детективными способностями, могут «почуять» плохой вексель (за который они заплатят меньше) и проявляют свое чутье в едва заметной градации, вроде 1/64 доли процента. Они могут принять акцептованный вексель и заработать на нем проценты, отнести его в акционерный банк и получить под него деньги или продать его банку, который держит его до конца девяностодневного срока.

Кто-то обязательно зарабатывает деньги на векселе-«младенце». Если деньги в дефиците, акцептные векселя иногда передают в Английский Банк «в половине третьего в любой операционный день» и либо продают их, либо просят под них заем. Что бы ни случилось, о «младенце» позаботятся. «Вы создали и поддерживаете самую чудесную систему кредитования», – как сказал Дизраэли в палате общин в 1866 г.

Одно из неписаных эмпирических правил гласит, что банковские акцептные векселя не должны превышать ресурсы банка больше, чем в три с половиной раза. Но в Сити существует много исключений из каждого неписаного правила. В балансе «Хамбро» имеется пункт «Текущие, депозитные и прочие счета, резерв для уплаты налога, основанный на текущей прибыли, и внутренние резервы» (курсив мой. – Дж. В.). Очень полезный пункт. Банки могут переводить точно не установленные суммы в скрытые (внутренние) резервы. В хороший год можно и не показывать огромные прибыли – и маленькие прибыли в неудачный год.

Неписаный кодекс лондонского денежного рынка точно оговаривает, кто может получить акцептный кредит.

– В принципе, – говорит ведущий специалист банка «Хамбро», – акцептный кредит рассчитан на финансирование торговли. Он должен быть самопогашаемым, краткосрочным и использоваться для финансирования торговой операции. Британский экспортер, который поставляет за границу оборудование, подпадает под это правило, а программа строительства, рассчитанная на десять лет, – нет. Конечно, существуют определенные исключения. Мы имеем право финансировать британский экспорт на срок до восемнадцати месяцев, а также более долгосрочное строительство, которое ведет какая-либо британская компания за океаном. Компании, которые покупают в рассрочку, также имеют право на акцептный кредит. Странно, не правда ли? Или компания по производству семян, которая хранит семена на заграничных складах, поскольку запасы постоянно меняются местами. Да… и если к нам приходит старинный клиент и друг, мы сделаем для него все, что угодно. Даже когда туго с деньгами, мы не станем на нем наживаться. Мы очень ревностно относимся к своему доброму имени.

Ничего удивительного. Именно доброе имя торгового банка строит волшебный мост между покупателем и продавцом. Они могут не доверять друг другу, но они доверяют банку «Хамбро». Какое-то время назад один французский промышленник, который хотел наладить экспорт своих товаров в Англию, потерял драгоценные недели на переговоры со своим банком, пытаясь получить достоверные сведения об английском покупателе. Наконец запрос лег на стол в банке «Хамбро», там сделали несколько телефонных звонков, и через полчаса французскому банку сообщили, что с покупателем в Великобритании все в порядке.

– Мы обещали заплатить французу наличными по получении документов, – сказал представитель «Хамбро». – Это решило дело. Вы ведь знаете, какими подозрительными бывают французы.

До 1914 г. крупные торговые банки могли финансировать почти любую операцию по своему желанию. В наши дни многие операции оказываются «неподъемными» для одного отдельно взятого банка. Поставки нефтепродуктов с Ближнего Востока в Великобританию оцениваются в миллионы фунтов стерлингов. Они являются законной сферой акцептного кредитования, так как период поставок соответствует требованиям закона, а залогом служат запасы топлива в Великобритании.

Банк наводит справки о финансовом управлении и состоянии той или иной нефтяной компании. Такое расследование никогда не проводится формально, хотя речь иногда идет о нефтяной компании, известной во всем мире. Затем банк изучает предложенную операцию.

– Мы должны убедиться в том, что хотим принять участие в такого рода операции, – говорит представитель «Хамбро». – Если объем слишком велик для нас, мы приглашаем другие банки объединиться с нами и выдаем синдицированный кредит.

Бриллианты почти навсегда

«Хамбро» продемонстрировал свойственные торговым банкам чутье и гибкость, когда основал свой бриллиантовый бизнес. Все начиналось как импровизация. В 1941 г., после вторжения нацистов в Бельгию и Голландию, в Антверпене и Амстердаме были уничтожены исторические центры торговли алмазами и бриллиантами, которые веками находились в руках еврейских коммерсантов. Одних убили, других депортировали. Немногим счастливчикам удалось добраться до Лондона, ближайшего центра торговли бриллиантами. Кое-кому удалось вывезти свои бриллианты. Драгоценные камни легко перевозить. Можно перевезти целое состояние в жилетном кармане.

Лондонское министерство торговли поощряло беженцев заново открывать магазины на западной границе Сити, в Хаттон-Гарден, традиционном лондонском центре торговли бриллиантами и жемчугом. Хаттон-Гарден – скромная улица, застроенная старыми домами; окна во многих выбиты. Улица послужила бы прекрасной декорацией для боевиков с драками и убийствами в духе Раймонда Чандлера, не предпочитай Чандлер залитые солнцем улочки Южной Калифорнии. Убогость зданий кажется почти напускной, призванной закамуфлировать тот факт, что в этих убогих конторах из рук в руки переходят огромные ценности. Вот дом с облупившимся фасадом и грязными окнами; на третьем этаже стоит человек и разворачивает пакет, в котором находятся бриллианты стоимостью в миллион с лишним долларов. Конечно, он может как следует рассмотреть камни при том условии, что день солнечный. Кроме того, о цвете и блеске камней можно судить, если окна выходят на север или восток. В типичном лондонском тумане даже самый белый камень кажется желтоватым.

Это живописный, старомодный и изящный район. В переулке стоит любимый паб торговцев бриллиантами, «Старая митра», основанный в 1546 г., единственный паб в Лондоне, рядом с которым растет вишня.

В таком непритязательном месте беженцам было легче почувствовать себя как дома. Они бы охотно возобновили свой бизнес, но у большинства из них было туго с наличными деньгами. Отто Оппенгеймер из «Даймонд трейдинг компани», дочерней компании «Де Бирс», обратился в банк «Хамбро». Не согласятся ли они помочь дилерам, которые торгуют алмазами и бриллиантами? Хотя подобную операцию трудно назвать традиционной для старинного торгового банка, за ней стояло финансирование международной торговли, так почему бы не рискнуть?

«Хамбро» изучили вопрос, и система им понравилась. Более того, они испытывали теплое сочувствие к торговцам бриллиантами, с которыми у них, как казалось, много общего. Торговцы бриллиантами, подобно торговым банкирам, – довольно замкнутая группа, куда нелегко попасть чужаку. Доверие и прямота – вот их девиз, воображение и опыт – их актив. Торговцы бриллиантами – крайние индивидуалисты, каждый работает на себя; лишь у немногих имеется по паре доверенных служащих. У многих даже конторы нет; они носят свой товар – маленькие белые пакетики, в которых хранятся камни, – в карманах, когда ходят обедать в «Даймонд Клаб» или на Бриллиантовую биржу, где камни показывают потенциальным покупателям.

Дело это клановое, подобно коммерческим банковским операциям, когда люди абсолютно доверяют друг другу. По Хаттон-Гарден ходят люди с бриллиантами на сотни тысяч фунтов, которые были переданы им под честное слово. В захудалой конторе один человек показывает другому несколько камней, стоящих целое состояние, а потом деликатно выходит, дав покупателю возможность внимательно осмотреть их.

Никаких контрактов не составляют. Ничего не записывается. Все сделки совершаются устно, «под честное слово». Стандарты деловой этики среди бриллиантовых аристократов Хаттон-Гарден столь же высоки, как и среди «королей Сити». Любого дилера, нарушившего нормы, тут же исключают из всех «бриллиантовых клубов». До конца жизни он больше не получит ни одного алмаза, ни одного бриллианта.

В «Хамбро» ничего не знали о торговле бриллиантами. Как всегда в таких случаях, банк консультировался у лучших специалистов. Выяснилось, что 75 процентов всех бриллиантов поступает из Африки, в основном из Южной Африки и Конго. Тамошняя алмазодобывающая промышленность – монополист. Впрочем, никто как будто не против, а «Алмазную корпорацию», которая скупает по контракту камни, добытые за пределами Южно-Африканского Союза, поддерживает южноафриканское правительство.

Все помнят, что случилось в конце 1920-х гг., после открытия богатейшего алмазного месторождения Намаква-ленд, когда все боялись снижения цен. В ближайшем будущем можно не опасаться того, что предложение превысит спрос. Добыча алмазов – дело трудное и медленное. Чтобы получить один алмаз в один карат, рабочие должны взорвать, раздробить и рассортировать свыше 250 тонн «голубой глины», кимберлитовой алмазосодержащей брекчии.

Банк «Хамбро» открыл особый филиал в начале Чартер-хаус-стрит, в нескольких шагах от Хаттон-Гарден, наискосок от белого нового здания «Даймонд трейдинг компани», куда прибывают все алмазы из Южной Африки. Раз в месяц для счастливчиков из «списка покупателей» устраивают «показ». Некоторые дилеры годами ждут возможности попасть в заветный список. Спрос на бриллианты всегда превышает предложение, и «Даймонд трейдинг компани» находится в завидном положении: она выбирает дилеров и распределяет доступные запасы.

В сфере торговли алмазами не принято торговаться. Дилер берет партию товара по цене, которую назначает компания, или отказывается от нее. Он не имеет права разбить партию на части. Если ему приглянулся какой-то красивый камень, он должен взять и мелкие камни, которые идут «в нагрузку» к красивому. Тем не менее дилеры идут на такие условия. Красивый камень стоит жертв. Торговец понимает: три четверти всех алмазов годятся только для промышленного применения, большую их часть дробят в абразивный порошок. Но оставшаяся четверть «драгоценных» алмазов составляет 80 процентов всего ежегодного оборота, который приближается к 100 млн фунтов стерлингов. Дилеры не возражают даже против того, чтобы заплатить наличными вперед. Только потом они получают свои партии алмазов.

В «Хамбро» учатся быстро. Посетителей филиала на Чартерхаус-стрит внимательно рассматривают и проводят в небольшую комнатку у входа. Проблемы безопасности волнуют всех. Дилеры приносят свои алмазы, которые на месте осматривает «алмазный контролер», член Торговой палаты. Затем сотрудники их упаковывают и пересылают по почте. У алмазных дилеров есть специализация. Одни занимаются необработанными алмазами, другие – бриллиантами; одни специализируются на мелких камнях, другие – на крупных. Хотя торговаться нельзя, существует активный рынок среди тех торговцев, которые хотят избавиться от камней помельче, которые им дают «в нагрузку» к красивым камням, которые им и хотелось заполучить.

Прибыль дилера зависит от его умения добиться такой профессиональной огранки, чтобы устранить изъяны с минимальной потерей для веса камня. На данном этапе дилерам требуется помощь банка. Банк «Хамбро» помогал оснащать мастерские дилеров, ввозил современное оборудование и инструменты. Банк заботился и о формальностях, связанных с импортом и экспортом драгоценных камней. Таможенный контроль очень строг; все камни обязательно проверяют на ценность и когда они прибывают в Англию, и когда покидают страну. Кроме того, дилерам требуется финансирование для экспорта промышленных алмазов в Соединенные Штаты. Кроме того, всегда необходимо покрывать убытки и отвечать по искам.

В «Хамбро» заботятся обо всем. Довольные клиенты рассказывают о банке своим знакомым, а те – своим. Хотя размер прибыли очень невелик, рыночные цены очень высоки, и в «Хамбро» говорят, что в «алмазном бизнесе дела идут неплохо».

За последние годы Лондон немного сдал позиции в области алмазной торговли. Одни дилеры вернулись назад, в Антверпен и Амстердам; другие эмигрировали в Израиль или Нью-Йорк. «Хамбро» относится ко всем превратностям судьбы с обычным философским спокойствием. Никто не переживает из-за мелких кризисов. Однажды утром из Ганы прибыли две партии бриллиантов. В одном пакете действительно были бриллианты; когда вскрыли другой пакет, то нашли в нем только стружку. После нескольких телефонных звонков делом занялись страховщики Ллойда; такова общемировая практика.

Бриллианты, как и торговые банковские операции, – занятие для джентльменов. Какое-то время назад случился переполох: двум международным мошенникам удалось пробиться к известному дилеру. Он обладает репутацией осторожного человека, но в тот день он не проявил достаточно осторожности. Обычно дилеры позволяют потенциальным покупателям осмотреть камни. Если камни понравились покупателю, их упаковывают в небольшие пакеты, заклеивают и опечатывают их. Пакеты остаются у продавца. У покупателя есть 48 часов на то, чтобы решить, берет он камни или нет. После того, как два «покупателя» не вернулись, дилер вскрыл пакеты. В одном из них оказалась галька.

– Дилер застрахован, и все же то, что произошло, – очень плохо, – говорит представитель «Хамбро». – Ведь камни ему не принадлежали. В алмазном бизнесе дилер, как ожидается, должен обезопасить себя – и против насилия, и против мошенничества. Однако преступления совершаются в ряде «алмазных» центров, а в последнее время – даже на Хаттон-Гарден. В наши дни торговец бриллиантами не впустит к себе в офис человека, если он его не знает. Все это очень, очень печально – конец великой традиции.

«Золотая лихорадка»

Иностранная валюта – традиционный главный продукт крупного торгового банка. В «Хамбро» всегда занимались обменом валюты, но до Первой мировой войны операций с валютой было мало. Мировые валюты были стабильными; их поддерживали золотовалютные резервы, не было контроля обмена, и операции по обмену иностранной валюты не производили особого впечатления. В период между двумя мировыми войнами международные кризисы, девальвация, революции и строгий валютный контроль сделали обмен валюты очень важным делом. Европейцы стремились перевести свои накопления в безопасную страну, часто ценой огромных потерь.

Неудивительно, что многие специалисты по обмену валюты в Сити приехали из континентальной Европы. Они были свидетелями астрономической инфляции в Германии и Австрии после Первой мировой войны, когда в Лондоне никто не понимал этого странного, приводящего в замешательство явления. Можно сказать, что у «валютных специалистов» компьютерные мозги; они способны предвидеть кризисы, могут говорить по телефону одновременно с тремя абонентами в трех разных городах Европы, производят молниеносные подсчеты в «форвардных швейцарских франках» (швейцарские франки, которые купят или продадут позже) и, кажется, расцветают в атмосфере хорошо организованного бедлама. Они спекулируют в крошечных пределах «долгосрочных фунтов стерлингов», «форвардных долларов» и «евродолларов» (обычные американские доллары, которые находятся во владении человека за пределами Соединенных Штатов), стараются предвидеть риски, атаки и кризисы, гадают, не изменят ли немцы стоимость своей валюты, не собираются ли американцы девальвировать доллар. («Доллар никогда не уничтожится после нападок из-за рубежа. Только американцы способны уничтожить доллар».)

Специалист «Хамбро» по слиткам, И.И. Мокатта по прозвищу Джок, сидит в отделе обмена валюты, окруженный многочисленными телефонами, телетайпными аппаратами и счетными машинами. За кризисами иностранных денег, отражающими утрату уверенности в той или иной валюте, часто следуют поставки золота между странами. А рост продаж золота, в свою очередь, вызывает увеличение долларовой массы. Вот почему специалист по слиткам должен знать все об иностранной валюте.

Мокатта – старший партнер фирмы «Мокатта и Голдсмид, лимитед» (Mocatta & Goldsmid, Ltd.), которая несколько лет назад стала дочерней компанией «Хамбро». Фирма «Мокатта и Голдсмид» была основана в 1684 г. – за десять лет до основания Английского Банка, и ее название в Сити произносят с почтением. По сравнению с «Мокатта и Голдсмид» даже Бэринги и Ротшильды кажутся выскочками. Это одна из трех фирм торговцев слитками (наряду с Samuel Montagu & Co. и Sharpe, Pixley & Co.); вместе с представителями двух фирм, «ответственных» за торговлю слитками (Ротшильды и Johnson Matthey), они встречаются каждое утро в половине одиннадцатого в банке Ротшильдов, где совершается архаическая процедура «золотого фиксинга», о которой будет рассказано в главе, посвященной Ротшильдам. С ее помощью устанавливают официальную цену на золото.

Немногие разбираются в хитросплетениях торговли слитками («Я ничего не понимаю в слитках», – признается Джослин Хамбро), но золото обладает завораживающей силой. Золото – монетный (валютный) металл, а не товар; его ценность не подкреплена потребностями современной промышленности; более того, собственно золотом сейчас почти никто не пользуется, кроме златокузнецов и дантистов. Но с незапамятных времен золото считалось основной международной валютой во всем мире. Все уважают золото; золото нужно всем. Коммунистов не прельщает капитализм, но золото, символ капитализма, они ценят. Мир изменился.

Улучшились добывающие технологии; диктаторы, экономисты и некоторые банкиры (например, Ялмар Шахт) продемонстрировали, что какое-то время можно обходиться и вовсе без золота, но люди рано или поздно возвращаются к нему как к символу стабильности.

Сейчас как никогда актуальны слова Гете из «Фауста»: Nach Golde drangt / Am Golde hangt / Doch Alles («Вся суть в кармане, все кошелек, а нам простым богатства не дал Бог»). Подозрительный французский крестьянин не доверяет никому, меньше всего своим родным и своему правительству. Он убежден в том, что все банкиры – мошенники, а все сборщики налогов ополчились против него. Он доверяет только крошечным золотым слиткам, которые он копит, и монетам с портретом Наполеона. Как ни странно, промышленная бесполезность золота делает его независимым от закона спроса и предложения. Золото олицетворяет стабильность. Французский крестьянин прав.

Лучшие годы золота пришлись на ужасные 1930-е гг., когда утечка капитала и «горячие деньги», неожиданные законы и конфискации, предпринятые нацистами, вынуждали многих переправлять свои деньги через Атлантику. В начале войны, когда фунт стерлингов подвергался строгому обменному контролю, лондонский рынок золота закрылся. Он вновь открылся 22 марта 1954 г. Теперь жители стран, где не имеет хождения фунт стерлингов, могут покупать золото в Лондоне, однако англичанам это запрещено.

Во времена кризиса золото нужно всем, и цена на него растет. Осенью 1960 г., накануне президентских выборов в Америке, Мокатту буквально изводили – тогда судьба доллара беспокоила всех, а цена золота взлетела до 40 долларов за унцию (официальная цена золота составляет 35 долларов за унцию, по этой цене ФРС США выкупит золото, представленное к продаже). В наши дни цена золота колеблется от 35,07 до 35,12 долларов за унцию. Во время кубинского кризиса цена взлетела до 35,30.

Почти все сделки с золотом проходят через государственные центробанки, которые выравнивают разницу в платежах при помощи золота, но большой поток проходит и через политически неблагонадежные страны, где люди копят золото как единственный символ денежной безопасности и финансового постоянства. Англичане золота не копят; они никогда не были народом, помешанным на золоте. Так же поступают и скандинавы, которых не так часто завоевывали, чтобы они предпочитали переводить свои запасы в золото. Самым крупным тезавратором золота в Западной Европе является Франция. Швейцария производит большие закупки, как и Германия (где существует налог на золото). Бельгийцы и жители Нидерландов также покупают много золота, что неудивительно, ведь их достаточно часто завоевывали.

Огромное количество золота поставляется в Бейрут, где известные коммерсанты режут золотые слитки на слитки меньшего размера и ставят на них свое клеймо, которое в тех регионах пользуется таким же уважением, как и клеймо Английского Банка. Почти все бейрутское золото окольными путями переправляется в Индию. Гражданам Индии строго запрещено ввозить золото, но индийские отцы дочерей брачного возраста должны дать за ними приданое в золоте – пусть даже в виде тонкого браслета. Пока индийские девушки выходят замуж, по всей стране будет наблюдаться нелегальная жажда золота. Почти все золото ввозят в Индию арабские контрабандисты, которые получают колоссальные прибыли и несут колоссальные убытки, если их ловят. Судя по «Отчету Рэдклиффа», в Индию попадает золота на «миллионы, миллионы и миллионы фунтов в год, никто точно не знает на сколько».

Мокатта, сдержанный брюнет, говорит отрывистыми предложениями на специфическом жаргоне, видимо считая, что все знают о золоте столько же, сколько и он. На самом же деле специалистов по золотым слиткам так же мало, как великих виноделов или великих скрипачей. В число сделок Мокатты входят покупка и продажа золота в нужное время в нужном месте, а также поставки золота – по воздуху или по воде. Некоторые партии золота, которые он поставляет, не проходят через Лондон; так бывает, например, когда он закупает золото в России и продает его в Испании.

Ценности, с которыми Мокатта имеет дело, огромны, но размер прибыли от таких операций невелик. На слитке весом в 400 унций, который стоит около 5 тыс. фунтов стерлингов, его прибыль иногда составляет всего 3 шиллинга 6 пенсов. Он имеет дело с тоннами золота – одна тонна стоит 1 млн 150 тыс. долларов, – и крошечное колебание в цене может означать существенную разницу. Поставка осуществляется в течение 48 часов после завершения сделки, и он обязан провести операцию даже в том случае, если цена на золото повысилась. На лондонском рынке занимаются только «чистым» золотом, то есть слитками не менее 995-й пробы, которые весят 350–430 унций (около 9,9—12 кг).

Мокатту всегда преследует один и тот же кошмар: дефицит золота в день поставки. Кошмар однажды едва не стал явью, когда однажды, после особенно суматошного дня, когда он вел переговоры с Бейрутом, Цюрихом, Мадридом, Гонконгом, Нью-Йорком, Франкфуртом и Брюсселем, он внезапно обнаружил, что ему не хватает 3 тонн золота. Было почти пять часов вечера. Он знал, что на свете есть только одно место, где он может получить золото, – если еще не слишком поздно. Один знакомый, который в тот день случайно оказался в кабинете Мокатты, помнит памятный разговор, который Мокатта вел с Английским Банком.

– Извините, – сказал Мокатта, когда дозвонился до абонента. – Я вас поймал на пороге?.. Надеюсь, вы успеете на свой поезд… Итак, три тонны, о которых мы с вами говорили утром… Да. Они еще у вас?.. По той же цене?

По словам знакомого, Мокатта прикрыл трубку ладонью и вздохнул с облегчением, а потом с небрежным видом продолжал:

– Да. Я его возьму. Большое спасибо. До свидания!

– И тогда, – говорит знакомый, – он вытер лоб, вздохнул, взял свой котелок. Проведя целый день за подсчетом процентов, прибыли, расчетов, купив и продав золота на двадцать миллионов долларов, он отправился играть в бридж.

Свой личный золотой запас Мокатта хранит в историческом здании фирмы «Мокатта и Голдсмид», расположенном на соседней Трокмортон-авеню. Вход в здание ничем не примечателен, обстановка выглядит откровенно убогой. Сокровище хранится в темнице, которая могла бы понравиться разве что графу Монте-Кристо, но больше никому.

Когда я туда пришел, меня приветствовал седовласый выдержанный клерк, который сказал:

– У нас здесь внизу бывает очень мало чужаков.

Он спустился по лестнице; я последовал за ним. Мы подошли к двери с табличкой: «Посторонним вход воспрещен». Открыв внешнюю решетку, мы очутились в небольшом помещении, похожем на мастерскую: на стене разные инструменты, газетные вырезки, плакаты с девицами.

В темнице было время чая. Два крепких охранника пили чай и читали газету. В стеклянной витрине я увидел весы, сделанные фирмой «Де Грейс Шорт и Кº, Лондон», которые отмечают тысячную долю унции и настолько чувствительны, что будут реагировать даже на солнечный свет. Вес золота округляют до четверти унции. Вес платины, которая гораздо дороже – одна унция стоит около 50 фунтов стерлингов, – округляют до одной тысячной доли унции. Клерк положил на левую чашку весов почтовую марку и запер стеклянную витрину. Через несколько секунд весы медленно качнулись влево.

Меня попросили встать на определенный квадрат на деревянном полу; оказалось, что это – крышка люка, как на сцене. Мы с клерком начали медленно спускаться в подземное хранилище – две сырые, темные комнаты со старомодным сейфом в углу.

Клерк набрал комбинацию и открыл сейф. Он был наполнен золотыми слитками и плоскими кусками бесцветного металла размером примерно с плитку швейцарского шоколада; «шоколадки» были небрежно завернуты в старые газеты. Это была платина со штампом Английской платиновой плавильни в Шеффилде, пробы 999,7. Каждая такая плитка весила около 160 унций (около 4,5 кг) и стоила восемь с лишним тысяч фунтов стерлингов.

Через решетчатую дверь мы перешли в комнату поменьше, освещенную двумя яркими лампочками. Там пахло сырым камнем. В одном углу лежала кучка золотых слитков в форме кирпичей. Кучка была не слишком большой, высотой футов пять (около 1,5 м). Я спросил клерка, сколько стоит лежащее там золото.

– Примерно два миллиона фунтов, – ответил он, пожав плечами. – Никогда нельзя быть уверенным. При виде этой кучи все всегда очень волнуются. На самом же деле я служу здесь сорок с лишним лет и уже привык к ней. Но я никогда не позволял своей жене сюда спускаться. Лучше не стоит. В основном эти слитки изготовлены в Англии.

Слитки меня разочаровали. В них не было блеска, они были сильно поцарапаны и казались не золотыми, а скорее оранжевыми.

Клерк сказал:

– Я где-то читал, что все золотые запасы мира составят всего лишь груду размером пятнадцать на пятнадцать ярдов (13 на 13 м). Подумать только, сколько насилия было совершено ради такой груды золота! – Он снова пожал плечами; золото ему не нравилось.

Там же лежали мешки, заполненные маленькими «слитками контрабандистов» и монетами – соверенами, наполеондорами, швейцарскими вренелями, американскими «орлами». Клерк сказал, что на Ближнем Востоке старые соверены стоят больше, чем новые, с головой королевы, потому что тамошним покупателям не нравятся монеты с женской головой.

– Золота там столько же, но они платят за такие монеты меньше. Очень странно, правда?

В другом углу лежала большая куча из более крупных, грязноватого вида кирпичей. Это было серебро. Каждый кирпич весил 78 фунтов (около 35 кг). В отличие от золота, которое является монетным металлом, серебро – товар, и сейчас спрос на него так велик, что примерно год назад мировые запасы истощились. В дело вступили спекулянты; за несколько месяцев цена на серебро подскочила почти на 30 процентов. Цена платины (которую применяют, среди прочего, в транзисторах и электрооборудовании) всегда устойчивее. Ее рынок ограничен. Платину производят всего три страны – Южная Африка, Канада и Россия.

Люди в темнице на Трокмортон-авеню всегда знают, когда где-то на земле «что-то затевается». Внезапно поток золота увеличивается, и крепкие охранники в «мастерской» работают сверхурочно, пакуя и распаковывая золотые слитки.

Мы с клерком снова встали на передвижную крышку люка, которая подняла нас в «мастерскую». Тот день был спокойным. В мире не случилось никакого крупного кризиса. Только обычные поставки в швейцарский Цюрих. Служащие разложили слитки по картонным коробкам – пакуют всегда по два слитка в одну коробку. По их словам, такие коробки практичнее, чем деревянные ящики, которые использовались раньше. Золотые слитки присыпали стружкой, коробку закрыли, обвязали с обеих сторон металлическими полосами и взвесили (около 22 кг). Надписали цифру на коробке черными чернилами. Запечатали красной печатью. Служащие переставили коробку на тележку. Пройдет немного времени, и золото погрузят в грузовик с пуленепробиваемыми стеклами и рацией и отвезут в лондонский аэропорт. Служащие хранилища надеялись, что грузовик не задержится и они смогут вовремя пойти домой.

Одиннадцать утра в казино

Из 600 сотрудников банка «Хамбро» примерно тридцать наделены полномочиями принимать решения, которые являются обязательными для банка. Большинство тех, кто имеет право принимать решения, встречаются каждое утро в одиннадцать, чтобы обменяться сведениями о том, чем занят каждый из них, и согласовать все необходимые операции, ожидающие решения. Встреча, которая продолжается от двадцати минут до часа, проходит в зале заседаний, который располагается в нескольких шагах от зала правления на третьем этаже. Все сидят за большим прямоугольным столом; исполнительные директора сидят спиной к окнам, а начальники отделов и специалисты – их в «Хамбро» называют «старшими служащими» – напротив, лицом к свету. Кстати, несколько лет назад один из директоров «Хамбро», почувствовав атмосферу недоверия, когда он сопровождал клиента в зал заседаний совета директоров одной большой фирмы, как говорят, спросил: «Вы хотите, чтобы я сел лицом к свету?» Воздух в зале заседаний немного затхлый. Там мягкие ковры, красные парчовые кресла, старые зеркала и напольные часы; над камином висит баронский герб Хамбро. Однако за прямоугольным столом в том зале рискуют большими деньгами, чем в игорном зале любого казино.

Меня на одну из одиннадцатичасовых встреч сопроводил Отто Норланд.

– Когда я только начал посещать эти собрания, – сказал он, – я слышал отрывистые фразы, краткие ссылки, просто намеки. Я понятия не имел, о чем говорят остальные. Постепенно я начал вникать в суть дела и теперь понимаю шифр. Сюда приходят с болванками дел – так сказать, с сырьем. К концу встречи болванки преобразуются в операции, займы, планы расширения, слияния, новые серии акций. Это просто чудо! Начинаешь понимать, почему в «Хамбро» всегда говорят, что торговые банковские операции – не наука, а искусство.

В то утро в зале заседаний, где почти все были одеты согласно неписаным правилам Сити – белые рубашки и темные костюмы-тройки, – на Джослине Хамбро была голубая рубашка и голубой костюм в полоску без жилета. Сев на председательское место, он заговорил тихим, нерешительным, словно приглушенным голосом; вполне очевидно, он был уверен, что собравшимся в зале людям достаточно всего одного-двух слов, чтобы понять, куда он клонит. Несколько вопросов уже было решено предварительно в зале правления; когда Джослин Хамбро докладывал о них, «старшие служащие» кивали, явно делая мысленные пометки. На столе лежало очень мало бумаг. Правда, перед Джослином Хамбро лежали какие-то документы, но он заглядывал в них очень редко, а карандашом пользовался только для того, чтобы рисовать каракули. Секретарь банка, высокий человек, сидевший в углу справа от партнеров, в продолжение всего заседания делал краткие записи. Присутствующие по часовой стрелке один за другим докладывали, что происходит в их отделах, и рассказывали о трудностях, возникших за последние сутки. Беседу часто прерывали шутками, совершенно непонятными мне, но все смеялись. Джослин Хамбро однажды сказал мне, что одиннадцатичасовые заседания, которые он посещал между двумя мировыми войнами, проходили совершенно по-другому.

– Почти все сидевшие за столом были старыми и серьезными, – вспоминал он. – Они производили такое впечатление, словно на их плечах лежала вся тяжесть мира.

Теперь примерно половине из присутствующих от 30 до 40 лет, и никто из них не выглядит серьезным.

Норланд прочел два предложения из письма из Норвегии – просьбы о пролонгировании кредита. Он изложил факты точно и скупо, в телеграфном стиле, как это свойственно банкирам. Джослин Хамбро, чертивший каракули, задал пару технических вопросов. На них отвечал управляющий валютным отделом, лысый человек, в речи которого я уловил швейцарско-немецкий акцент. Председатель почти незаметно кивнул – и все было решено. Банк «Хамбро» только что взял на себя обязательство гарантировать 300 тыс. фунтов стерлингов. Норланд с деланым изумлением покосился на меня.

После того как еще один человек внес предложение, внезапно все замолчали. Никто ничего не говорил, и я заметил, что вид у Джослина Хамбро и других директоров сделался слегка скучающий, как у персонажей картины «Обед на Бишопсгейт, 41». Как я узнал позже, секретарь банка записал негативное решение, хотя слова «нет» никто не произнес.

Обсуждалась сложная финансовая сделка. Упоминались некоторые цифры, после которых кое-кто из сидевших за столом состроил удивленную мину. Джослин Хамбро снова задал несколько сжатых вопросов, не переставая рисовать каракули, а потом сразу же сказал: «Давайте так и поступим». Другие директора закивали, и все было решено.

Один из молодых начальников отделов нечаянно выдал свое волнение, когда заговорил на тему, показавшуюся мне вполне обычной. Один судовладелец хотел рефинансировать заем в 350 тыс. фунтов стерлингов на несколько кораблей, которые предстояло сдать напрокат крупной нефтяной фирме на три года.

– У меня возникло чувство, что тут все в порядке, – сказал управляющий.

– Это вы так считаете, – ответил Джослин Хамбро, и все от души рассмеялись.

Заговорил управляющий валютным отделом; он мрачно объяснил несколько сложных пунктов в правилах обмена валюты, которые обяжут Английский Банк запретить заем. Никто не смотрел на несчастного заведующего, упустившего из виду Английский Банк.

Потом пошел технический разговор о «миллионе с небольшим долларов в виде шести равных платежей через полгода» и о возможности «отложить» часть этой суммы. Джослин Хамбро сказал:

– А если мы представим две трети по пяти с половиной, а другие возьмут на себя два платежа по пяти и три четверти?

Мне оставалось только гадать, кто такие «другие». Управляющий валютным отделом заметил, что три года – слишком долгий срок и банк может уложиться в два года. Наступила пауза. Наконец председатель сказал:

– Тогда мы постараемся уложиться в два года и посмотрим, как будут развиваться события.

Он оглядел собравшихся, как будто подсчитывал невидимые поднятые руки. Секретарь сделал пометку. «Хамбро» принял на себя обязательство.

Обсуждались и другие вопросы. Фирма одного клиента собиралась стать открытым акционерным обществом. Банк «Хамбро» участвовал в андеррайтинге двух крупных эмиссий облигаций. Далее обсуждался некий проект, который разрабатывался неназванными людьми; по словам Джослина Хамбро, они «начали неплохо, но никак не могут довести дело до конца». Проект провалился, банк понес убытки. Доля «Хамбро» в крупном синдицированном кредите была передана нефтяной компании. Один из директоров описал трудности, возникшие, насколько я понял, с одним тайным предложением о поглощении, и все посерьезнели. Потом Джослин Хамбро взял обеими руками лежащие перед ним документы, снова оглядел присутствующих и встал. Заседание продолжалось менее получаса, но, по словам Норланда, теперь он получил полное представление о том, что происходит во всех отделах банка.

– Извините, что было не так интересно, – сказал мне Джослин Хамбро, когда остальные вышли из зала заседаний.

Я спросил, на какую сумму банк в то утро предоставил кредит, и он ответил:

– Что-то около двух миллионов фунтов.

Когда я заметил, что ответственность должна сильно заботить его, он пожал плечами:

– В нашем деле невозможно время от времени не ошибаться… Главное – не ошибаться слишком часто.

Глава 3

Бэринги: шестая великая держава

В Европе шесть великих держав: Англия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия и Baring Brothers.

Ришелье

Ржавая вывеска рядом с входом почти нечитаема; это вынужденная уступка старому закону, по которому открытое акционерное общество в Англии обязано разместить свое название с внешней стороны своего здания. Краснокирпичный фасад дома в стиле королевы Анны, с подъемными окнами и полированными решетками, в последний раз перестраивалось в 1882 г. Р.Н. Шоу, архитектором, создавшим Скотленд-Ярд. Над воротами висит фонарь из кованого железа. У входа стоит колода, из которой раньше поили лошадей, которых держали на внутреннем дворе. Теперь на месте внутреннего двора находится центральный операционный зал Baring Brothers & Co., Ltd., старейшего торгового банка в лондонском Сити.

Характерно, что на фирменном бланке указан адрес – Бишопсгейт, 8, Лондон, E. C. 2 – и номер телефона, но не название банка. Анонимность и самоуверенность, гордость и сдержанность. Бэрингам вполне по карману такая всегда актуальная роскошь. Их торговый банк существует уже 202 года. Они всегда вели дела в своей семье. Их сравнивают с семействами Медичи, Фуггер, Ротшильд, Морган.

«Торговые банки, – пишет Уолтер Бэджет, – берут свое начало в семьях «торговых королей» Венеции и Генуи, которые передавали по наследству богатство, власть и культуру; аристократические вкусы у них сочетались с проницательностью и энергией бизнесменов».

Должно быть, когда писал эту фразу, он думал о Бэрингах. Достопочтенный Джон Фрэнсис Харкорт Бэринг, один из партнеров (как называют себя исполнительные директора в этом банкирском доме), – представитель семьи Бэринг в седьмом поколении.

Бэринги считались опытными европейскими банкирами задолго до того, как на сцену «высоких финансов» вышли Ротшильды. Как ни парадоксально, их расцвет совпал со временем их самого тяжелого испытания; он пришелся на 1890 г., когда Бэринги столкнулись с катастрофой. В 1903 г., через 13 лет после «кризиса Бэрингов», один немецкий дипломат сообщал в министерство иностранных дел в Берлин: «Всем, кто хочет разместить кредит в Лондоне в крупном размере, следует обращаться к Бэрингам».

Ни один другой банк в Лондоне не посылал стольких своих представителей в совет директоров Английского Банка. Александр Бэринг был назначен в совет директоров Английского Банка в 1805 г. За ним последовал Хамфри Сент-Джон Майлдмей; Томас Бэринг; Эдвард Чарлз Бэринг, первый барон Ревелсток; Джон Бэринг, второй барон Ревелсток; сэр Эдвард Пикок. Нынешний директор Английского Банка – Джордж Роуленд Стэнли Бэринг, третий граф Кромер, который вышел из правления банка Baring Brothers, получив назначение в 1961 г.

Представители пяти ветвей семьи Бэринг удостоились звания пэра – барон Ашбертон, граф Нортбрук, барон Ревелсток, граф Кромер и барон Ховик. На протяжении не одного столетия Бэринги считаются влиятельной силой и в Сити, и в Уайтхолле. Сэр Фрэнсис Бэринг, основатель фирмы, был финансовым советником лорда Шелберна, а позже – премьер-министра Уильяма Питта. Бэринги подписывали государственные договоры, занимали высокие дипломатические посты, входили в число первых глав английского истеблишмента. Представители старейшей банкирской династии в Великобритании, Бэринги олицетворяют собой типичный образ великих коммерческих банкиров, «серых кардиналов». В истории их банкирского дома – фантастические сделки с королем Испании и князем Меттернихом, финансирование Наполеоновских войн, прорыв континентальной блокады с благословения британского правительства, поставки золота и вооружений союзникам Великобритании прямо через линию фронта. Зловещие интриги и смелые решения – и всегда честность и целостность. Как пишет виконт д’Абернон в «Портретах и оценках»: «Ничто не похоже больше на себя, ничто так не отличается от всего остального, чем Бэринг… Бэринги – одна из немногих семей, в которых наблюдается регулярное постоянство характера, – регулярность эта лишь подчеркивается благодаря появлению изредка какого-нибудь чудака. Сильные, разумные, уверенные в своих силах люди с глубокой верой в себя, в свою семью и в свою страну… не утонченные и живые, но наделенные любопытным характером, который придает вес даже сомнительным решениям».

Ранняя история дома Бэрингов точно отражает историю торговых банковских операций в целом. Начиная с 1763 г. и вплоть до 1828 г. Бэринги финансировали европейскую торговлю и помогли Англии стать великой торговой державой. Императоры и короли, премьер-министры и послы с тревогой ждали их решений, которые могли возвести на трон, а могли лишить престола. В 1834 г. Бэринги приобрели первые два чайных клипера для торговли с Китаем, «Александр Бэринг» и «Сокол»; до тех пор торговля чаем находилась в руках Ост-Индской компании. Позже Бэринги заинтересовались Соединенными Штатами и Канадой. До Гражданской войны в США банкирский дом Бэрингов в Лондоне называли крупнейшим «американским домом». В составе совета директоров всегда имелся американский партнер. Бэринги выступали посредниками между британскими инвесторами и американскими предпринимателями. В 1860–1890 гг. Бэринги собрали 500 млн долларов и 40 млн фунтов стерлингов для различных государственных займов Соединенных Штатов и Канады. Америка была поистине «территорией Бэрингов».

Однако времена изменились. Теперь Соединенные Штаты не являются ничьей «территорией», кроме самих американцев. Но Бэринги по-прежнему в строю, и они неплохо преуспевают.

Родоначальником династии можно считать некоего Петера из Гронингена, что в Западной Фризии, который жил в 1483–1536 гг. Его сын Франц позже переехал в Бремен, где фамилия (которая тогда произносилась «Баринг») по-прежнему известна. В Англии живет столько представителей разных ветвей семьи, что они давно оставили надежду перезнакомиться друг с другом. Основателем английской династии Бэринг считается Иоганн, который в 1717 г. переехал из Бремена в Эксетер, оживленный центр производства и продажи саржи.

Иоганн Бэринг поступил в учение к Эдмунду Коку, местному купцу. Жизнь в Эксетере так понравилась Иоганну, что он решил там остаться. Получив английское гражданство в 1723 г., он сменил имя на Джон и женился на мисс Элизабет Ваулер, дочери богатого местного бакалейщика. С тех пор в традиции членов семьи Бэрингов жениться на богатых женщинах. Через несколько лет бывший ученик стал удачливым купцом. «Мистер Бэринг, епископ и мировой судья были единственными жителями Эксетера, у кого имелись кареты», – сообщает летописец того времени.

Джон Бэринг умер в 1748 г., оставив четырех сыновей. 1 января 1763 г., в день, который в семейной истории Бэрингов считается великим, были основаны две фирмы: «Джон и Чарлз Бэринг и компани» (John and Charles Baring & Company) в Эксетере, а также «Джон и Фрэнсис Бэринг и компани» (John and Francis Baring & Company) в Лондоне. Эксетерская фирма занималась торговлей тканями и владела кораблем «Венера». Лондонская импортноэкспортная фирма позже стала крупным торговым банком.

Джон, самый богатый из братьев и партнер обеих фирм, считался чудаком – эта черта время от времени проявляется в семье и втайне очень нравится Бэрингам. Сына Джона Бэринга, также Джона, жители Эксетера называли «Старым индюком», а Роберт Даймонд в «Истории прихода Св. Леонарда, Эксетер» описывает его как «высокого, худого человека с напудренными волосами и острым, проницательным взглядом, который, идя куда-то, как будто отмерял каждый шаг своей тростью с золотым набалдашником». Его брата Фрэнсиса, баронета с 1793 г., часто сравнивают с Натаном Майером Ротшильдом, который основал банкирский дом «Н.М. Ротшильд и сыновья» через 35 лет после того, как Фрэнсис Бэринг стал сооснователем лондонской фирмы «Джон и Фрэнсис Бэринг и компани».

И Бэринг, и Ротшильд начинали со скромными средствами и далеко пошли. Фрэнсису Бэрингу, когда он начинал свое дело, принадлежало всего несколько тысяч фунтов, но он обладал духом прирожденного купца-авантюриста. За очень короткий срок он наладил ценные связи со странами Средиземноморья, Францией, Голландией и Прибалтикой. Его хорошо знали от Кадиса до Гамбурга и от Амстердама до Филадельфии. Его сын Александр однажды заметил, что его отец был «из тех, кто счастливо сочетает в себе дальновидность и широту взглядов со способностью схватывать мельчайшие подробности дела».

Фрэнсис Бэринг рано понял, в чем секрет удачливого торгового банкира: узнать чуть больше и чуть раньше, чем другие. У него имелись различные надежные разведывательные источники в весьма высоких кругах. Его близкий друг, премьер-министр У. Питт-младший называл его «опорой и спасителем страны». Фрэнсис Бэринг давал советы главам правительства в таких щекотливых вопросах, как торговля с Турцией, Гибралтар и американский вопрос. Он вел много дел с Америкой, однако почти все потерял в 1776 г. При этом он благоразумно купил акции Ост-Индской компании – всего на 4 тыс. фунтов, но это стало для него достаточным, чтобы три года спустя стать директором этой компании.

Меньше чем через десять лет после Войны за независимость торговля между Соединенными Штатами и Англией стала лучше чем когда бы то ни было. Американцы получили независимость от Вестминстера, но пока не от Сити: она пришла гораздо позже. Бэрингам было что предложить американским коммерсантам, но они мудро использовали свое влияние: это они первыми научили американцев «механизму влияния и контроля», который позже в Соединенных Штатах довели почти до совершенства, – только не частные банки, а правительство.

Луизианская покупка

Бэринги стали первыми торговыми банкирами, которые поняли, что на том берегу Атлантики находится земля неограниченных возможностей. В 1783 г. Фрэнсис Бэринг открыл дело в Филадельфии и близко познакомился с местной деловой элитой, известной под названием «Филадельфийская группа»: Робертом Моррисом, Томасом Уиллингом, Уильямом Бингемом и Робертом Гилмором. Их фирма славилась своей честностью. Фрэнсис Бэринг говорил, что они – «идеальные» партнеры, которые отвечают всем требованиям «без залогового обеспечения». Он часто говорил сыновьям, что всех корреспондентов следует выбирать на такой основе.

Ведущим участником «Филадельфийской группы» был Уильям Бингем, которого многие в то время считали богатейшим человеком в Америке. В 1793 г., когда сэра Фрэнсиса сделали баронетом, Бингем послал эмиссара, который предложил сэру Фрэнсису один с четвертью миллион акров (около 5 тыс. км^2) земли в Мэне, который тогда был частью штата Массачусетс, по 2 шиллинга за акр. Осторожный, как всегда, сэр Фрэнсис послал сына Александра на разведку и дал ему аккредитив на 100 тыс. фунтов стерлингов.

Александр прибыл в Бостон в ноябре 1795 г., а в Филадельфию – в январе 1796 г. В конце февраля он заключил договор с Бингемом о покупке земли на сумму 106 875 фунтов. По словам Винсента Нолта, который позже выступал «специальным агентом» Бэрингов в Америке, отец строго-настрого запретил Александру привозить домой жену-американку. Через два года Александр Бэринг женился на старшей дочери Бингема, Анне Луизе. Ее приданое – 900 тыс. долларов – смягчило разочарование сэра Фрэнсиса. Более того, Александр в Штатах не бездельничал. Он успешно спекулировал иностранной валютой, а однажды за несколько месяцев ввез с Ямайки в Америку на 500 тыс. серебряных долларов «к большой выгоде» для себя. Только сделка с недвижимостью не увенчалась успехом, и к 1835 г. Бэринги распродали почти все свои мэнские владения.

Тогда Бэринги ворвались в сферу большого бизнеса. В 1795 г. Дэвиду Хамфризу, американскому посланнику в Лиссабоне, который вел переговоры с берберскими властями Алжира, Танжера и Триполи, поручили занять у Бэрингов сумму до 800 тыс. долларов. Операцией руководил из Лондона Руфус Кинг, посол Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе. Позже Бэринги авансом выдали Хамфризу еще 200 тыс. под 5 процентов комиссионных и 5 процентов годовых. Бэринги уверенно шли к тому, чтобы стать банкирами правительства Соединенных Штатов.

Через три года Бэринги помогли США в необъявленной войне против Франции. Они купили у правительства Великобритании 11 тыс. мушкетов и 330 пушек в королевском арсенале в Вулидже за скромную комиссию в 2½ процента и поставили оружие консорциуму, состоявшему из Стивена Хиггинсона (Бостон), Джеймса Уотсона (Нью-Йорк), Джеремайи Йеллетта (Балтимор) и Т. Фрэнсиса (Филадельфия).

В 1802 г., во время короткого затишья после Амьенского договора, президент Джефферсон решил приобрести у Франции большой участок в бассейне Миссисипи (530 млн акров, или 2 100 000 км^2), который сразу же удвоил бы территорию Соединенных Штатов. Что неудивительно, администрация Джефферсона попросила Бэрингов профинансировать сделку. Общая цена покупки составляла 15 млн долларов. Из этой суммы федеральное правительство должно было выпустить облигаций на 11 млн 250 тыс. долларов и передать их во французское казначейство. Оставшаяся сумма должна была быть израсходована в Соединенных Штатах на выплаты по искам американских граждан против Франции.

Прежде чем приступить к работе над операцией, сэр Фрэнсис испросил согласия правительства Великобритании. К тому времени Англия и Франция снова находились в состоянии войны, но ни одна из сторон против сделки не возражала. Английское правительство понимало, что в результате сделки Наполеон получит крупную сумму, что не вполне отвечало интересам британского правительства. С другой стороны, после операции не Франция, а Соединенные Штаты станут граничить с британскими владениями в Северной Америке. Лондон дал свое согласие; очевидно, преимущества сделки перевешивали ее недостатки.

Ни один французский торговый банк не захотел сыграть роль посредника. И дело снова возглавили Бэринги. Александр Бэринг поехал в Париж, провел там переговоры, вернулся в Лондон, отплыл в Америку, дождался ратификации мирного договора и 1 февраля 1804 г. вернулся в Англию. Хотя Франция и Англия держали друг друга за горло, торговый банкир всегда найдет способ прорваться.

Величайшая финансовая авантюра всех времен

Самой фантастической сделкой во всей истории торговых банковских операций стала передача испанско-мексиканского серебра. Это одна из великих финансовых авантюрных историй, к тому же очень необычная. Испанцы платили Наполеону золотом и серебром, вывозимыми из Мексики американскими купцами по указанию крупных торговых банков; британское правительство выдало особое разрешение пропускать суда с ценным грузом, несмотря на континентальную блокаду. Замечательно! По сравнению с такой суперсделкой большинство современных торговых банковских операций в наши дни кажутся скучной рутиной.

В операции участвовали некоторые довольно необычные компаньоны: король Испании, устрашающий француз по имени Габриэль Жюльен Уврар, Бэринги, амстердамский банк «Хоуп и Кº» (Hope & Co.), Дэвид Пэриш, который нажил состояние в Америке и ненадолго сверкнул в Австрии после Наполеоновских войн, а также два «специальных агента», Винсент Нолт и А.П. Лестапис. Генератором идей в этом синдикате был Уврар, финансовый гений и, наверное, самый противоречивый предприниматель своего времени. Уврар был поставщиком наполеоновской армии, брал громадные кредиты, придумывал невероятные сделки и проводил сомнительные операции. Его современники не могли договориться о том, кем его считать. Ришелье, который неплохо разбирался в финансах, считал Уврара своим ближайшим советником. Тьер публично называл его мошенником.

Несколько раз Уврара арестовывали; однажды он провел в тюрьме пять лет.

Уврар банкротился, снова наживал состояние и снова его терял. У него было больше идей, чем принципов. Он работал при всех режимах: во время Директории, при Наполеоне, в период Консульства, в годы Великой французской революции, при Людовике XVIII, Империи, Реставрации. Все нуждались в его помощи и в его деньгах, и он пережил всех, став символом финансового долголетия, хотя и не личной честности. Ничего не изменилось со времен Античности, когда Веспасиан заметил, что «деньги не пахнут». Такого рода международные финансисты есть до сих пор; они готовы работать на любого, кому понадобится их совет – и кто хорошо платит за услуги.

История с испанско-мексиканским серебром начинается в первые годы XIX в., когда Испания вынуждена была примкнуть к противникам Англии в Пиренейских войнах. По договору от 19 октября 1803 г. Испания обязана была ежегодно перечислять Наполеону субсидию в размере 72 млн франков. Никто из современников, находившихся в здравом уме, не мог понять, почему такой договор вообще был подписан. Все знали, что Испании ни за что не собрать такую сумму. Испанцы даже и не пытались, а в 1804 г. сообщили в Париж, без всяких сожалений, что денег у них нет.

В Париже огорчились, но тут появился Уврар со своим остроумным замыслом. Очевидно, Франции никогда не удастся получить деньги от Испании. Но Испания владеет золотыми и серебряными рудниками в своих колониях, Мексике и Перу. Известно, что огромное количество серебра хранится в Веракрусе. Уврар заметил: необходимо лишь вывезти мексиканское серебро из Веракруса и доставить его в Париж, прорвав английскую блокаду, в разгар войны. Только и всего!

Все сказали, что Уврар сошел с ума, но он поехал в Мадрид, где имел беседу с королем Карлом IV. Уврар обещал ссудить Испании немного денег, если его величество великодушно согласится помочь ему вывезти серебро из Мексики. Сокровище станет залогом. У его величества не было выхода, и он подписал незаполненную лицензию, разрешающую торговлю с испанскими колониями. Первый раунд Уврар выиграл.

Главным препятствием оставалась английская блокада, но Уврар был уверен, что Бэрингам удастся договориться с правительством Великобритании. Уврар поделился своими замыслами со старыми коллегами, Генри Хоупом и Лабушером, партнерами банка Hope & Co. (Теперь это старейший торговый банк в мире, и он по-прежнему находится в Амстердаме.) Сначала Хоуп и Лабушер решили, что Уврар «не в своем уме». Но Уврар умел убеждать; он подкрепил свои «безумные» замыслы соблазнительными расчетами. Кроме того, у него имелась чистая лицензия, подписанная королем Испании. Каким-то образом ему удалось убедить Генри Хоупа, что все получится, причем с прибылью для всех заинтересованных сторон.

Далее, Генри Хоуп отправился с визитом к своему другу сэру Фрэнсису Бэрингу. Никаких записей об их встрече не существует, но сэр Фрэнсис в свою очередь отправился к Генри Аддингтону, премьер-министру. Сэр Фрэнсис также неплохо умел излагать великие идеи. Он убедил премьер-министра, что предстоящая операция, по сути, «стимулирует британскую торговлю». Серебра в Англии не хватало; оно оказалось бы весьма ценным для Ост-Индской компании – по совпадению сэр Фрэнсис оказался там директором.

Британское правительство согласилось при условии, что «британским, а также нейтральным судам» разрешат вести торговлю с латиноамериканскими портами. И в наши дни многих шокирует то, что Великобритания торгует со всеми, кто хочет торговать с ней. Таким людям я советую заглянуть в историю. За серебром снарядили четыре фрегата. «Диана» застраховала свой груз в лондонском «Ллойдс» на 656 800 фунтов – самый большой риск, учтенный Ллойдом в годы Наполеоновских войн.

Оставалась американская сторона. В 1805 г. Бэринги и Хоупы отправили в США Дэвида Пэриша; он вез подписанную испанским королем лицензию и аккредитив на миллион долларов. В Филадельфии он заручился услугами двух «специальных агентов», Нолта и Лестаписа, у которых были «великолепные связи» в Веракрусе и Новом Орлеане. В чистую лицензию вписали фамилии «определенных американских купцов». Купцы доставили груз в Веракрус, где «специальный агент» Лестапис продал товары и обменял полученные деньги на серебро и золото из «сокровища», которое и отправил обратным рейсом в качестве груза.

Любопытная операция, хорошо задуманная, была прекрасно исполнена. Она продолжалась три года; к 1808 г. из Мексики вывезли почти все серебро и золото. Но выплаты Наполеону прекратились гораздо раньше. Император не понимал всех тонкостей финансовой операции, был недоволен тем, как развивались события, и все больше убеждался в том, что вся операция – не что иное, как мошенничество. Будучи военным, Наполеон признавал лишь два способа сбора денег для государства: с помощью завоеваний и с помощью налогов. Кредит и прибыль, по его мнению, были изобретениями «дьявольских финансистов».

После последних расчетов, в 1811 г., общая прибыль в размере 862 тыс. фунтов была поделена между Бэрингами, Хоупом, Пэришем и «специальными агентами». На самом деле реальная прибыль оказалась гораздо выше, потому что операция в самом деле стимулировала прямую торговлю между Великобританией и Мексикой, как и предсказывал сэр Фрэнсис. Эту торговлю финансировали торговые банкиры. Больше прибыли!

Только Уврар, который все и задумал, не получил от сделки ни пенни. Наполеон в очередной раз поссорился со своим блестящим банкиром, конфисковал его имущество и посадил Уврара в тюрьму.

Товарищество John and Francis Baring & Company было распущено в 1800 г., после отставки Джона; несколько лет фирма называлась Sir Francis Baring & Company. В 1806 г. название сменили на Baring Brothers & Company. Должно быть, сэр Фрэнсис испытывал тихое удовлетворение, вспоминая свою жизнь после того, как он оставил банк в руках трех своих сыновей и зятя. Потомок бедного немецкого иммигранта был богат и почитаем. Он заседал в парламенте до 1806 г., принадлежал к богатой аристократии, достиг международной известности и способствовал развитию британской торговли.

В 1802 г. сэр Фрэнсис за 150 тыс. фунтов стерлингов купил у герцога Бедфорда поместье «Страттон-Парк». Его ежегодный доход составлял 80 тыс. фунтов стерлингов. Он заказал Джошуа Рейнольдсу портреты трех своих друзей, великих политиков, – лорда Шелберна, лорда Ашбертона и Исаака Барре. Портрет же самого сэра Фрэнсиса с братом Джоном и зятем Чарлзом Уоллом написал Томас Лоуренс. Портрет, завершенный в 1806 г., принадлежал лорду Нортбруку, а сейчас висит в зале правления банка Baring Brothers & Company. На картине сэр Фрэнсис приложил руку к левому уху; он страдал неизлечимой глухотой.

И после отставки сэр Фрэнсис сохранил свое влияние в Сити. Он был андеррайтером в корпорации «Ллойдс», был председателем Патриотического фонда, а по средам и пятницам занимался делами Ост-Индской компании. Он оставался верным другом США; в 1808 г. на ужине, который устраивали в «Лондон Таверн» в честь испанских патриотов, сэра Фрэнсиса освистали, когда он предложил тост за здоровье президента Соединенных Штатов.

Он умер в 1810 г., и лорд Эрскин назвал его «несомненно первым коммерсантом Европы – первым в познаниях и таланте и первым по характеру и богатству». «Столпом Сити» назвали его в «Таймс». Шелберн назвал его «королем коммерсантов».

Португальское приключение

Александру Бэрингу, самому одаренному из сыновей сэра Фрэнсиса, удалось справиться с необходимостью постоянно «соответствовать» памяти прославленного отца. Он возглавил фирму Бэрингов в зените ее славы и сделал Бэрингов самыми великими европейскими банкирами – до столкновения с Ротшильдами, когда они бросили вызов власти Бэрингов в области международных финансов. Сегодня Бэринги и Ротшильды друзья – но так было не всегда.

Историки той эпохи указывают, что самым сильным союзником Великобритании в войне с Наполеоном были британские финансы – точнее, торговые банки. Британцы в начале XIX в. повели себя мудрее, чем американцы 130 лет спустя. Вместо денежных ссуд союзникам они посылали им помощь напрямую: боеприпасы, обмундирование, оружие и боевую технику. Здравый подход, однако, порождал серьезные финансовые трудности. Например, в 1813 г. Великобритании, в которой тогда проживало 20 млн человек, пришлось собрать 176 346 023 фунта стерлингов, повысив налоги.

После возвращения Наполеона с острова Эльба лорд Каслри, министр иностранных дел в кабинете лорда Ливерпуля, подписал с Россией, Австрией и Пруссией договоры о прямых субсидиях почти на 9 млн фунтов стерлингов. Выпуск облигаций трехпроцентного займа правительство Великобритании поручило банкам Baring Brothers и Smith, Payne and Smith; облигации шли по 77. Серию одновременно пустили в продажу в Вене, Гамбурге, Франкфурте и Санкт-Петербурге; эмиссия оказалась очень успешной во всех странах. Только один миллион фунтов стерлингов, представленный британскими инвесторами, был на самом деле переведен из Англии; оставшиеся деньги собрали жители стран-союзниц. Зная, что за выпуском облигаций стоит банкирский дом Baring Brothers, инвесторы в континентальной Европе были совершенно уверены, что все будет хорошо. Выпуск облигаций стал внушительным вотумом доверия для Англии и для Бэрингов.

Торговые банки помогали Великобритании решать сложные проблемы и попутно сами достигали власти и процветания. В 1792–1816 гг. Бэринги делили честь с другими банкирами; прибыль от предоставления европейским союзникам Великобритании различных субсидий равнялась 57 млн фунтов стерлингов. В наши дни только государственные банки и правительственные агентства способны проводить такие масштабные операции. Ну а в те времена не было почти ничего, с чем не мог бы справиться торговый банк. Торговые банки участвовали во всех операциях. Они знали, как «доставить» золотые слитки через линию французов британским союзникам в Европе. Контрабандой такая операция не называлась; наоборот, она считалась патриотическим поступком. Во время войны «занимается контрабандой» и «шпионит» враг, но когда тем же самым занимаетесь вы, это называется «субсидированием» и «сбором разведданных». Торговые банки обладали ценными связями в самых разных кругах – от премьер-министров до начальников местных полицейских управлений. Банкиры всегда знали нужных людей на нужных местах в нужное время. В 1802 г., когда Португалии пришлось посылать средства во Францию, Бэринги пошли еще на один поразительный шаг: они выдали Наполеону 700 тысяч фунтов стерлингов в счет португальского правительства, по британской лицензии!

Более того, португальские займы начались раньше. Однажды в 1797 г. сэр Фрэнсис Бэринг получил письмо от Уильяма и Джона Джеймса Стивенсов из Лиссабона. Как авторы указывали в «совершенно секретном» постскриптуме, письмо написано «с санкции лиссабонского двора». Не могли бы сэр Фрэнсис и Генри Хоуп организовать заем в 1 млн 200 тыс. фунтов для португальского короля? В качестве залога предлагались необработанные алмазы из Бразилии «большей ценности, чем сумма займа». Если такое обеспечение покажется неприемлемым, они предлагали «отдать в залог или продать острова Тимор, Солор и Болеа, подчиненные Гоа». Они намекали, что португальский двор в случае необходимости передаст в залог «богатое королевство и острова Мозамбика» вместе с другими островами к северу от мыса Доброй Надежды и «заложит часть дохода от продажи нюхательного табака в счет уплаты процентов; данный контракт приносит двору чистыми 20 тыс. фунтов в месяц». Кроме того, авторы письма выражали уверенность, что они сумеют добиться ставки в размере 7 процентов «или даже немного больше».

Посоветовавшись с премьер-министром Великобритании, сэр Фрэнсис сообщил братьям Стивенс, что в силу «особенно бедственного положения нашей страны в настоящее время» премьер-министр «категорически отказался принимать в постоянное или временное владение какие-либо территории; и он ни в коем случае не поощряет мыслей о том, что правительство нашей страны может стать гарантом денежного займа». Поэтому, «вынужденный по необходимости рассматривать данный заем как частную операцию», сэр Фрэнсис отметил, что он может оказаться очень дорогим. Издержки на требуемую сумму в 1 196 500 фунтов стерлингов составят 2 297 500 фунтов – с учетом дисконта в 1 млн 100 тыс. фунтов. Время для предоставления займа выбрано крайне неудачно – в Лондоне готовятся к выпуску три серии облигаций государственного займа. Сэр Фрэнсис посоветовал отложить заем, а в постскриптуме предложил для начала 100 тыс. фунтов – по его мнению, более «реалистичную» цифру. Если операция увенчается успехом, позже можно повысить сумму вплоть до 600 тыс. фунтов стерлингов.

Чуть позже отношения Португалии с Испанией и Францией вошли в критическую фазу, и Лиссабон официально обратился к правительству Великобритании за помощью. На сей раз Питт предложил предоставить Португалии помощь на 200 тыс. фунтов. Летом 1797 г. первые британские войска прибыли в Португалию.

Ближе к концу 1801 г. в Лондон поступила из Португалии еще одна просьба о займе. Положение еще больше ухудшилось. Испанские войска при поддержке Наполеона перешли португальскую границу; по условиям капитуляции Наполеон требовал от Португалии выплату контрибуции в размере 20 млн рейсов.

На сей раз сэр Фрэнсис Бэринг и банк Hope & Co. были готовы предоставить заем и желали, если можно, взять его целиком на себя. Они понимали, что будут собирать деньги для выплат смертельному врагу Великобритании. Но в то время нравственные принципы трактовались торговыми банкирами весьма вольно. Сэр Фрэнсис указал, что вскоре, вероятно, подпишут мирный договор, и тогда банку Хоупа самое время начать игру в Европе – при помощи успешного португальского займа. У него имелся еще один повод для такого шага. Ему исполнилось 60 лет, а Генри Хоупу – 65. Сэр Фрэнсис, главная фигура в операции, успел вырастить своих преемников – сына Александра в Лондоне и зятя Лабушера в Амстердаме. Если удастся присоединить дом Hope & Co. к своей фирме, Бэринги станут самым большим и влиятельным торговым банком в мире.

Плану сэра Фрэнсиса не суждено было осуществиться. В октябре 1802 г. он писал своему другу лорду Лансдауну: «…Вынужден оставить колоссальный план встать одной ногой в Англии, второй – в Голландии; на такую жертву прежде не шел ни один глава семьи, но я должен признаться, что у меня осталось достаточно в утешение…»

В ноябре того же года Лабушер ездил во Францию и Испанию, чтобы проверить, что еще можно предпринять в целях новой фирмы в интересах консорциума Бэрингов и Хоупа; оттуда он отправился в Лиссабон. Его сопровождал двадцатиоднолетний Джордж Бэринг, младший сын сэра Фрэнсиса, который проходил подготовку в амстердамской фирме. Сэр Фрэнсис дал Лабушеру строгие указания. Можно ссудить 700 тыс. фунтов стерлингов под 5 процентов, и еще 50 тыс. фунтов предназначались «на расходы». В залог должны были пойти доходы от государственного табачного контракта и бразильские алмазы. Учредили амортизационный фонд для выплаты займа в течение 15 лет. Сэр Фрэнсис продемонстрировал тонкое политическое чутье, заявив, что коммерческая операция – перевозка и доставка алмазов – должна производиться в Англии, а финансовая сторона – выпуск облигаций и перевод денег во Францию – в Голландии. Это может помочь восстановить былое влияние банкирского дома Hope & Co., чтобы «побудить иностранные европейские дворы в подобных случаях обращаться к вам, и только к вам». Сэр Фрэнсис заключил свое письмо подробными характеристиками тех людей, с которыми Лабушеру предстояло иметь дело в Лиссабоне. Сэр Фрэнсис откровенно сомневался в способностях португальских правящих кругов и относился к предстоящей операции в высшей степени скептически.

Лабушер и молодой Джордж Бэринг поехали в Байонну. Они не смогли попасть на корабль, идущий в Лиссабон, и наняли погонщика мулов, который подрядился доставить их в Мадрид. 11 января 1802 г. они вышли из Байонны и через девять дней прибыли в Мадрид, пройдя 320 миль по заснеженным перевалам в Пиренеях и Сьерра-де-Гвадаррама – в разгар зимы, на мулах! Первые торговые банкиры были людьми крепкими.

Переговоры в Лиссабоне продолжались почти месяц и часто заходили в тупик.

«Мы с министром согласились по всем пунктам, – сообщал позже сэру Фрэнсису Лабушер, – но при переводе документов на португальский язык они постоянно меняют текст, и мне приходится ломать голову, чтобы отличить, что правда, а что нет, на языке, которого я не понимаю…»

Впрочем, у Лабушера появилась и удивительная новость для сэра Фрэнсиса: «Богатства этой страны, намерения ее правителя и нынешних министров таковы, что не могут не порождать величайшего доверия, а залоги настолько надежны, что с ними не сравнится ничто из известного мне в Англии. Если у вас остаются сомнения или колебания, то они могут быть связаны только с политическими угрозами. Их я также не могу недооценивать, и уделил особое внимание тому, чтобы постараться оценить их во всей полноте. В этой стране, как и во всех прочих, имеются свои якобинцы, и не все из них безработные.»

Наконец, Лабушер обговорил с министром все условия займа в 13 млн голландских флоринов под 5 процентов. Предстояло выпустить облигации номиналом в 1000 флоринов и продавать их по 90. 25 февраля 1802 г. первая партия алмазов общим весом в 20 тыс. карат была доставлена на борт пакетбота «Принц Уэльский» и отправилась в Лондон. Через месяц был подписан Амьенский мирный договор, но последовавший за ним мир оказался недолгим – «все радовались, но никто не гордился», как говорили в Англии. Сэр Фрэнсис снова правильно оценил будущее и совершил единственно верный поступок.

После приезда в Париж Лабушер писал сэру Фрэнсису: «Наше путешествие было… испытанием почти на пределе наших телесных сил, ибо, хотя я избегал усталости, стараясь по возможности все делать посредством денег, при взгляде на карту вы поймете, что мы едва ли могли себе позволить время на оплату почтовых курьеров. Наши здешние друзья, однако, говорят, что мы выглядим лучше, чем когда мы покинули Париж. Слава богу, я чувствую себя превосходно.»

Звезда закатывается

В воскресенье, 18 июня 1815 г., герцог Веллингтон одержал победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо. Торговые банки, которые финансировали войны Великобритании – сначала против революционной Франции, затем против Наполеона, – быстро приспособились к новым условиям.

Финансирование мира обернулось гораздо более трудной задачей, хотя и куда более прибыльной. Наполеоновские войны бесспорно доказали, что в Европе есть только одна финансово стабильная страна – Англия. Лондонский Сити стал великой крепостью «высоких финансов».

В Париже положение было отчаянным. Наполеон ушел, вернулись Бурбоны, но они ничему не научились с 1789 г.; «Ils n’ont rien appris ni rien oublie» («Они ничему не научились и ничего не забыли»), – как, по слухам, сказал Талейран. Людовика XVIII куда больше интересовали деньги на свои личные расходы, чем будущее страны. Он не улучшил финансового климата во Франции, объявив принудительный заем на 100 млн франков. Богатые люди во Франции утратили последние надежды.

Союзники считали, что слишком снисходительно относятся к бывшим врагам. Они потребовали, чтобы Франция выплатила 700 млн франков в качестве «контрибуции за прошлое». Выплаты предстояло сделать пятью ежегодными траншами. Кроме того, Франция должна была выплачивать еще 150 млн франков в год как «залог на будущее». Часть этих выплат шла на содержание оккупационной армии Веллингтона. Во Франции таких денег не было. Страна была богатой и имела обширные скрытые ресурсы, но в тот момент они были недоступны. В 1816 г., после выплаты первого транша «контрибуции за прошлое», деньги у французского правительства закончились.

Настал великий миг для торгового банкира, обладающего дальновидностью, отвагой и связями. Великолепную идею – пожалуй, свою величайшую – вновь предложил Уврар, который тогда как раз временно находился на свободе. Он сказал ошеломленным французским министрам, что совершенно не обязательно поднимать налоги и объявлять принудительные займы. Такие методы скорее придушат те слабые ростки экономической жизни, которые еще остались после долгих лет войны. Нет, чтобы расплатиться с заграничными долгами, надо занять деньги за границей!

«Только следуя примеру Англии и идя по пути кредита, Франция сумеет избежать банкротства», – сказал Уврар. Он понял, что жесткое налогообложение уничтожает экономическую жизнь, в то время как разумные займы, возможно, создадут новую жизнь. Во Франции, объяснял он, денег нет ни у кого. Но, чтобы расплатиться с союзниками, можно занять деньги в Англии. А в Англии предоставить такой крупный заем способен только один банкирский дом – Baring Brothers.

Блестящее предположение Уврара давно уже стало банальностью, известной министрам финансов во всем мире. Вы закладываете будущее, чтобы финансировать настоящее. В наши дни так поступают все, и никто не отдает должное гениальности Уврара, который первый это придумал. Многие в Париже, как и раньше, говорили, что Уврар сошел с ума. Ничего подобного, возражал Уврар. Только он один во всем Париже совершенно здоров психически. На самом деле его замысел очень прост, как и все вообще великие идеи: иностранный заем соберут в Лондоне, выплатят контрибуцию союзникам, оккупация Франции закончится, а великая страна, восстановив свою честь, быстро возродит экономику.

Со свойственной ему проницательностью Уврар пришел к выводу, что ему придется поделиться своим замыслом с человеком, обладавшим большим весом, чем все французские министры, вместе взятые: с герцогом Веллингтоном. К счастью, герцог разбирался в финансах гораздо лучше своего бывшего противника Наполеона; он сразу же дал свое согласие. Уврар послал весточку в Лондон, где Бэринги и Хоуп, известные ему по прошлым щекотливым операциям, начали действовать «медленно и осторожно». В 1817 г. «французские» облигации пятипроцентного займа на сумму в 350 млн франков предлагались по 53, и подписка сразу же разошлась. В лондонском Сити французский кредит котировался по-прежнему неплохо. Вторая серия займа была выпущена Бэрингами и Хоупом в сотрудничестве с парижскими банкирскими домами Laffette & Co. и Delessert & Co. К июлю 1817 г. французские «купоны», как называли облигации, торговались на Парижской бирже по 67¾. Для синдиката «Бэринг – Хоуп – Уврар» успех был феноменальным. По самым осторожным подсчетам, прибыль составляла «от полутора до трех миллионов фунтов». Правда, успех дорого обошелся Бэрингам: именно с него началась историческая распря Бэрингов и Ротшильдов.

Джеймс Ротшильд, представлявший интересы своей семьи в Париже, очень хотел принять участие в операции. Дело для него было не столько в прибыли, сколько в престиже. Александр Бэринг еще мог бы принять Ротшильдов в партнеры; в глубине души он питал слабость к Натану Майеру Ротшильду, чья биография так напоминала жизненный путь его предка, Иоганна Бэринга. Александр Бэринг с профессиональным восхищением следил за тем, как Натан, воспользовавшись своими источниками, первым узнал об исходе сражения при Ватерлоо и с помощью полученных сведений «овладел рынком». Получив от курьера голландскую газету с первым сообщением о победе англичан, Натан (как положено, проинформировав вначале британское правительство, которое ему не поверило) отправился на фондовую биржу и начал продавать. Вскоре на бирже пошли слухи о том, что «Ротшильд продает», и цены рухнули. Тут агенты Ротшильда начали втайне скупать ценные бумаги по бросовой цене. Блестящий маневр произвел сильное впечатление на Александра Бэринга. Он понимал, что справиться с Ротшильдами трудно. Почему бы и не позволить им присоединиться?

Против такого решения были настроены Уврар и Генри Хоуп. По их мнению, Ротшильды не принадлежат к их классу. Пусть им сопутствует успех, все же они остаются простыми «менялами». Тем временем Джеймс Ротшильд не сдавался. Он недолго мирился с поражением.

В начале 1818 г. начались переговоры о дополнительном выпуске «купонов» на сумму 270 млн франков. После успеха первых серий все заранее решили, что синдикат «Бэринг – Хоуп – Уврар» снова займется тем же делом. В Ахене заем, который должен был полностью покрыть сумму французской контрибуции, обсуждали на конференции стран-победительниц.

Александр Бэринг стал главным участником конференции в Ахене. Его часто видели в обществе лорда Каслри, тогдашнего министра иностранных дел Великобритании; он же поддерживал самые дружеские отношения с князем Меттернихом из Вены и князем Гарденбергом, делегатом от Пруссии. Ничего удивительного; «купоны» расходились прекрасно, и видные государственные деятели понемногу спекулировали для себя – конечно, негласно. На самом деле облигации французского займа стали прекрасным капиталовложением; оставалось лишь сидеть и смотреть, как растут ваши деньги. «Купоны» на парижской бирже все время росли. Все министры сошлись во мнении, что Александр Бэринг – славный малый. Они не обращали никакого внимания на Соломона и Калмана Ротшильдов, которые также оказались в Ахене и тщетно пытались пробиться в заколдованный круг. Государственные деятели не желали даже разговаривать с «менялами из Франкфуртского гетто».

Переговоры пришли к завершению, и синдикат «Бэринг – Хоуп – Уврар» решил взять на себя большой кусок третьего французского займа, по «льготной» цене в 70. В начале ноября 1818 г. «купоны» торговались в Париже по 74. Меттерних был так доволен, что попросил Александра Бэринга приобрести на его долю больше «купонов». И вдруг 5 ноября «купоны» начали падать. Как обычно, у специалистов нашлось много объяснений. Было выпущено «слишком много серий за короткое время»; рынок показал «недостаточную гибкость», с технической точки зрения положение оказалось «шатким»; многим нужны были деньги, и люди продавали большие пакеты «купонов».

Как обычно, объяснения экспертов не имели ничего общего с действительностью: массивную игру «на понижение» против «купонов» повели Ротшильды. Поняв, что остальные смотрят на них сверху вниз, «менялы» вернулись в свои конторы и отдали приказы агентам втайне покупать «купоны», используя огромные количества средств из компенсационных фондов в своих хранилищах. Как ни странно, сама Франция, через посредство Ротшильдов, финансировала большую спекуляцию французскими «купонами», играя на понижение. Слишком поздно синдикат узнал горькую правду: за несколько дней Ротшильды обрушили их «купоны» на фондовой бирже. Всего за неделю «купоны» упали с 74 до 68, гораздо ниже той «льготной» цены, по которой их выкупали участники синдиката. Вместо больших прибылей они понесли большие убытки. А главные трудности были еще впереди.

Александра Бэринга вызвал к себе князь Меттерних. По выражению лица государственного деятеля Бэринг понял: его звезда на финансовом небосклоне закатилась. Что там с «купонами»? – поинтересовался Меттерних. Если не принять срочных мер, могут разориться многие люди, занимающие высокие посты. Что может предложить мистер Бэринг?

Александр Бэринг дал понять Меттерниху и другим государственным деятелям, что маржинальные сделки с «купонами» возможны только при растущем рынке. Естественно, никто из государственных деятелей не мог расплатиться сполна. Произошла неприятная сцена. Меттерних пришел в ярость, но Бэринг не уступал. Все прекрасно знали: Меттерних не из тех, кто прощает то, что он считает оскорблением. В тот день Бэринги утратили финансовую гегемонию в континентальной Европе. Отныне «финансистами законности» стали Ротшильды. Бэринги могли к ним присоединиться – но только если их приглашали.

В 1823 г. Байрон писал в «Дон-Жуане»:

О, золото! Кто возбуждает прессу?

Кто властвует на бирже? Кто царит

На всех великих сеймах и конгрессах?

Кто в Англии политику вершит?

Кто создает надежды, интересы?

Кто радости и горести дарит?

Вы думаете – дух Наполеона?

Нет! Ротшильда и Беринга мильоны![2]

Не только ради рифмы Байрон упоминает «Беринга» на втором месте после «Ротшильда». Прошло время, и французские «купоны» возродились и выросли до 80; в 1830 г. они шли по 110, в то время как английские консоли выросли только с 62 до 90. Как часто случалось до того (и после того), побежденные оправились быстрее победителей.

Веллингтон и оккупационная армия покинули Францию, и страна быстро возродила свою экономику – как и предсказывал Уврар. Кстати, как случалось и прежде, Уврар, который все придумал, стал единственным, кто ничего не получил от своего замысла. Бурбоны обвинили его в мошенничестве и даже не выплатили ему комиссионных. Даже самый безжалостный окружной прокурор посочувствовал бы обманутому мошеннику!

Итак, в Европе Бэринги уступили доминирующее положение Ротшильдам, но в Лондоне оставались ведущим англо-американским банкирским домом. Как пишет Хайди: «К востоку от мыса Доброй Надежды имя Бэринга слышали с 1770 г., и оно стало синонимом дружбы для купцов и моряков Соединенных Штатов».

Александр Бэринг, позже первый барон Ашбертон, обладал дальновидностью, честностью и развитым деловым чутьем, он стал одним из создателей британской кредитной системы и выдвигал вполне передовые идеи. Так, он писал своему «специальному агенту» Жирару в Америку: «Невозможно сохранять конфиденциальность, если в деле участвуют 24 директора. Частный банк выглядит настолько удобным, что, по-моему, вашими клиентами станут почти все коммерческие дома… В таком случае вам следует понимать, что обменные операции требуют быстрого принятия решений, что невозможно сделать при наличии совета директоров. Не сомневаюсь, что эта отрасль станет весьма прибыльной; я сам проделал большой путь в этом направлении во время своего пребывания в Америке.»

Александр Бэринг считался признанным авторитетом по торговле с Турцией, Средиземноморьем и странами Балтики, а также с Америкой. У него имелись твердые убеждения относительно политики невмешательства, которые часто шокировали его современников. «Всякое регулирование – это ограничение и как таковое противоречит свободе, которую я привык считать первым принципом процветания коммерции», – говорил он. Он родился в 1774 г., а умер в 1848 г.; ему повезло, что не пришлось жить в наши дни. В число его близких друзей входили Джон Куинси Адамс и Даниэль Уэбстер. «Он был величайшим торговым банкиром, родившимся в Англии», – сказал Дизраэли.

В 1823 г. Бэринги предоставили заем американскому Bank of New York. В лондонском Сити к данной операции отнеслись равнодушно. Александр Бэринг жаловался, что «американские учреждения недостаточно известны». С тех пор Бэринги не переставали вести дела с Америкой. В 1829 г. они финансировали «Ассоциацию луизианских плантаторов»; впервые в Лондоне разместили заем для североамериканского штата. За луизианским последовали займы для Мэриленда и Массачусетса. Бэринги пережили кризис 1836 г., вызванный неурожаями, импортом зерна, раздутым кредитом и избыточной спекуляцией. Тогда обанкротились три из семи лондонских «американских домов». Бэринги также понесли убытки, но сохранили ликвидность. Они всегда были консервативными и держали всего на 150 тыс. фунтов американских ценных бумаг.

Английский Банк попытался воспрепятствовать кризису, но его собственное положение стремительно ухудшалось. Во Франции и Бельгии наблюдался дефицит денег; из Английского Банка изъяли крупные средства. Россия, готовясь к переходу на серебряный рубль, покупала серебро, что вызвало дальнейшее истощение резервов Английского Банка. Банк поднял учетную ставку до 5, затем до 5½ и, наконец, до 6 процентов, но его резервы таяли. В 1839 г. золотой запас настолько уменьшился, что Английский Банк находился «на грани краха». Историки называют тот период худшим в долгой истории «Старушки с Треднидл-стрит». И в самый отчаянный час Английский Банк был спасен благодаря вмешательству Бэрингов.

После тщетных попыток добыть иностранную валюту Английский Банк обратился за помощью к Бэрингам. Тогда в совет директоров Английского Банка входил Хамфри Сент-Джон Майлдмей, зять Александра Бэринга. Воспользовавшись своим именем, доверием и престижем, Бэринги договорились с 15 французскими банками, чтобы те приняли простые финансовые векселя Бэрингов на сумму 2 млн фунтов стерлингов (48 млн франков), которые дисконтировал Банк Франции. Кроме того, в спасательной операции принимали участие такие банки, как Salomon Heine из Гамбурга, Arnstein & Eskeles из Вены, а также старые друзья Бэрингов, банкирский дом Hope & Co. из Амстердама. Спасательные мероприятия в чем-то напоминали краткосрочные облигации, которые казначейство Соединенных Штатов гораздо позже размещало в центробанках европейских стран, чтобы пополнить свой золотой запас. В 1840-х гг. банкирский дом Baring Brothers обладал влиянием и кредитным статусом нынешних государственных банков.

Через 125 лет после кризиса на Треднидл-стрит еще одной атаки на фунт стерлингов удалось избежать только благодаря вмешательству центральных банков 11 государств; они предоставили Английскому Банку кредит на три миллиарда долларов; еще один миллиард внес Международный валютный фонд. Кризис 1964 г. был слишком велик для любого торгового банка. Но в 1839 г. Английский Банк спасли Бэринги. Кризис удалось преодолеть; к апрелю 1841 г. все счета были оплачены. Через 50 лет Английский Банк вернул моральный долг Бэрингам, помогая банкирскому дому в дни его самого тяжелого кризиса.

В 1839–1842 гг. банкирский дом Бэрингов пережил «тощие годы» после того, как Мэриленд и Пенсильвания объявили дефолт и не выплатили проценты. Доверие к Америке упало настолько, что никто в Лондоне не хотел связываться с американскими ценными бумагами. В Сити все громче критиковали Бэрингов. В журнале Circular to Bankers Бэрингов обвиняли в том, что они «жертвовали патриотизмом ради прибыли», способствуя экспорту британского капитала в Европу и Канаду. Представители прессы нападали на правительство Великобритании за «предательство национальных интересов ради наживы подрядчиков». Особенно часто в газетах упоминались Александр Бэринг и Натан Майер Ротшильд, «которым не принадлежит ни одна страна, кроме биржи». В «Таймс» утверждали, что англо-американские банки – «проклятие и для Соединенных Штатов, и для Англии; они вынуждают бедные государства брать в долг». Автор статьи предлагал расследовать деятельность корыстолюбивых банкиров, которые первыми выпустили американские облигации на английский рынок. В статье говорилось: при описании займа положение американских штатов рисовалось в обманчиво оптимистических выражениях. Широко распространилось убеждение, что английские кредиторы серьезно пострадали от нечестности и недобросовестности американских должников. В некоторых газетах требовали, чтобы английские банки не принимали американские ценные бумаги.

(Кстати, сто лет спустя, когда должники Соединенных Штатов начали уклоняться от выплаты военных долгов в связи с экономическими трудностями, в Соединенных Штатах был принят закон Джонсона, запрещавший финансовые операции с правительствами любых зарубежных стран, не осуществляющих платежи по своим военным долгам.)

Бэринги понимали: необходимо предпринять срочные меры для восстановления доверия к Америке в Сити. Они повели продуманную кампанию, в ходе которой общественности объясняли, что следует отделять «добросовестные» американские штаты, которые платят по счетам, от «недобросовестных», которые уклоняются от выплат. «Не следует клеймить все Соединенные Штаты за недостаток добросовестности», – утверждали Бэринги. В журнале Circular to Bankers указывали, что из всех штатов Союза долги есть «только у девятнадцати», а проблемы с выплатами возникли «только у семи». В то же время Бэринги повели атаку и по другую сторону Атлантики, стараясь убедить американский народ в том, что, как бы это ни было неприятно, долги надо отдавать.

Газета Boston Daily Advertiser, чьим редактором тогда был Натан Хейл, стала главным орудием в развернутой в прессе кампании против безнравственности в сфере государственных финансов. Статьи начали выходить повсюду. Даже духовенство примкнуло к кампании, которая имела частичный успех в Пенсильвании, Мэриленде, Луизиане, Иллинойсе и Индиане. К 1848 г. федеральное правительство Соединенных Штатов снова смогло занимать деньги в Лондоне.

Александр Бэринг вышел в отставку в 1831 году. Какое-то время банком руководил его второй сын Фрэнсис (позже третий лорд Ашбертон). Его жена была дочерью герцога Бассано, государственного секретаря при Наполеоне. Фрэнсис Бэринг до 1825 г. жил в Мексике, где купил огромное имение «Агвайо». Однако ему не удалось воспользоваться своей собственностью из-за мексиканского законодательства, по которому иностранцам запрещалось владеть землей; ему пришлось продать свои владения, о чем в банке Бэрингов до сих пор жалеют, так как позже имение вошло в границы города Мехико.

Фрэнсис Бэринг подолгу жил в Париже, и главные роли в банкирском доме Бэрингов стали играть Томас Бэринг и американец Джошуа Бейтс, который в 1828 г. стал партнером. В Бостоне у Бейтса была биржевая брокерская контора; дела в ней шли очень успешно. Позже его фирма влилась в банк Baring Brothers. Крупное состояние, нажитое в Америке и в Англии, Бейтс щедро тратил на благотворительность. Он стал одним из главных спонсоров Бостонской публичной библиотеки.

Еще одним «великим Бэрингом» можно считать Томаса – крупную фигуру в Сити, председателя правления корпорации «Ллойдс», члена совета директоров Английского Банка. Дважды он отказывался от поста министра финансов, предпочитая работу в Baring Brothers, коллекционирование живописи и место в попечительском совете Национальной галереи. То, что он разбирался в своем деле, становится очевидным из многих документов. Среди них есть два письма, которые хранятся в архиве банка Baring Brothers. В 1842 г. Томас Бэринг писал Джошуа Бейтсу: «Догадываясь, что… я вам не понадоблюсь, я решил посетить Мюнхен, где никогда не бывал. По правде говоря, в последнее время у нас наблюдается переизбыток партнеров, что почти так же плохо для банка, как и недоукомплектованность… так как общественности кажется, будто партнерам нечего делать, как было и в моем случае.»

А в 1858 г. он писал из Парижа, где посещал заседания Комитета Китайско-Восточной железной дороги: «Мне очень жаль, что отсутствие нас с Фрэнсисом и писем от нас не позволило вам принять то решение относительно чилийского займа, какое вы считали нужным. И хотя я отсутствовал не по своей воле, я всегда считал, что принцип нашего банкирского дома заключается в том, что решать все вопросы, связанные с тем или иным делом, должны те партнеры, которые ими занимаются и находятся на месте, так как только они способны верно судить о времени и обстоятельствах…»

В начале 1840-х гг. Бэринги начали финансировать американские железные дороги. Благодаря широкой кампании в прессе по обе стороны Атлантики общественное мнение было настроено в их пользу, и Сити снова выказал интерес к расширению бизнеса в Америке. Но Бэринги не теряли благоразумия. «Всеобщее возбуждение нашего времени не затрагивает Бэрингов», – писал Джошуа Бейтс в 1855 году.

Их не затронуло и развитие Канады. До образования Канадской конфедерации в 1867 г. Британская Северная Америка состояла из Морских провинций и Провинций Верхней и Нижней Канады. В 1835 г. Baring Brothers и T. Wilson & Co., выступавшие фискальными агентами Провинций, разместили заем для Верхней Канады. В течение следующих 30 лет почти весь британский капитал, направляемый в Канаду, добывали Бэринги.

В 1841 г. антиамериканца Палмерстона на посту министра иностранных дел сменил проамерикански настроенный лорд Абердин. На следующий год лорд Абердин пригласил лорда Ашбертона для помощи в разрешении серьезного территориального спора между Соединенными Штатами и Канадой. Предметом спора выступал участок северо-восточной границы площадью около 12 тыс. квадратных миль (около 31 тыс. км^2). Территориальный спор, наложившийся на некоторые давние обиды, угрожал вылиться в международный конфликт.

Лорд Ашбертон дружил с тогдашним государственным секретарем США Дэниэлом Уэбстером. Оба они были банкирами и подошли к решению задачи скорее не как политики, а как бизнесмены. После коротких переговоров стороны пришли к соглашению, и был подписан договор Уэбстера – Ашбертона. Он стал кульминацией карьеры лорда Ашбертона и еще больше повысил престиж Бэрингов.

Список инвестиций Бэрингов в середине XIX в. поднимает любопытные вопросы. Почему они принимали участие в сооружении Транссибирской железной дороги, но отказались финансировать строительство Суэцкого канала и отклонили предложение Фердинанда де Лессепса о займе? Впоследствии благодаря дальновидности Дизраэли и помощи Ротшильдов Суэцкий канал стал одним из крупнейших приобретений Великобритании. Бэринги отказались финансировать строительство железных дорог в Турции и Венгрии по причине «необоснованных рисков», но инвестировали в облигации Пенсильвании и Вирджинии, а также в строительство Панамской железной дороги. После 1853 г. они больше не занимались размещением американских ценных бумаг. Они еще помнили враждебную кампанию в прессе. Начиная с 50-х гг. XIX в. Бэринги занимались только теми ценными бумагами, которые готовы были охотно приобретать сами. Кроме того, они занимались только новыми выпусками, которые можно было продавать на рынке по номиналу или выше. Они были осторожнее чем когда бы то ни было и отказались заниматься кредитами Чили, Норвегии и России.

Отказ от России дался им с трудом, потому что после Крымской войны Томас Бэринг стал финансовым советником русского императора, а банк Baring Brothers – финансовым агентом российского правительства. Возможно, именно из-за того, что Бэринги обладали ценными сведениями и знали правду о состоянии российских финансов, они демонстрировали большую сдержанность в делах с Россией. До Первой мировой войны в Лондоне говорили, что Бэрингам известно о России больше, чем кому-либо другому в Сити. С Бэрингами дружил сэр Маккензи Уоллес, корреспондент «Таймс» в Санкт-Петербурге. В 1917 г. некоторые называли Бэрингов «русофилами», когда второго лорда Ревелстока послали в качестве одного из четырех делегатов от Великобритании на Всесоюзную конференцию в Петроград.

Лозунг «Безопасность в первую очередь» стал главным правилом банкирского дома Бэрингов, хотя иногда он выливался в потерю прибыли. Бэринги установили собственный кредитный рейтинг и решали, чьи векселя они не будут принимать. Фирмы, имевшие счета в других банках в Сити, автоматически попадали в черный список. Отказ ждал и те американские фирмы, которые выпускали собственные акцептованные векселя в Соединенном Королевстве. Консерватизм Бэрингов в те годы стал их величайшим достижением. Они недвусмысленно разъясняли своим американским корреспондентам: они хотят, чтобы Америка росла и развивалась, но не слишком быстро и безрассудно. Baring Brothers первыми представили механизм самоконтроля, который позже был принят Джорджем Пибоди в Лондоне и Морганами в Нью-Йорке, а в 1933 г. перенят федеральным правительством. Этот механизм был основан на осторожности и информированности. Бэринги наладили разветвленную сеть осведомителей; им были известны многие важнейшие тайны. Часто их операции казались на удивление опрометчивыми – до тех пор, пока, с течением времени, не становилось очевидным, что они действовали на основе полученных заранее точных сведений и точно знали, что делают.

Кризис

Кризис банка Baring Brothers, самое тяжкое и опасное испытание во всей истории торговых банковских операций, произошел в 1890 г. Однако неприятности начались гораздо раньше. В 1820-х гг. Аргентина внезапно стала необычайно привлекательной для инвесторов и спекулянтов в лондонском Сити. Через 309 лет после открытия страны в 1515 г. испанским исследователем Хуаном Диасом де Солисом и через 14 лет после провозглашения независимости в 1810 г. Сити заметил Аргентину. Выступая в парламенте, лорд Рассел сказал: «Когда люди по веской причине берут в руки оружие и направляют его против угнетателей, помочь смельчакам защищать свою свободу будет всего лишь справедливо и великодушно».

В лондонском Сити эти идеалистические слова (которые лорд Рассел позаимствовал у Эммериха фон Ваттеля, швейцарского поборника прав человека) истолковали по-своему, то есть весьма меркантильно. Для финансистов такие слова означали, что все, у кого есть «веские причины», могут получить заем, – собственно говоря, именно так почти все и поступали. Испания, Гватемала, Никарагуа и Греция не смогли выплатить проценты в должный срок. Колумбия объявила дефолт еще раньше, не дожидаясь первой выплаты процентов. Все начали играть на правительственных займах, как позже играли на сомнительных акциях золотых рудников. Соблазнительные, цветистые проспекты сулили неслыханные богатства в Андах и Кордильерах. В одном проспекте оговаривалось, что акции рудников – «не спекуляция, не сомнительная схема и не утопия». Авторы проспекта писали, что «на побережье Колумбии можно найти жемчуг», что в Перу столько серебра, «что из него будут изготавливать всю повседневную утварь». Скептики, однако, говорили, что «рудник – просто дыра в земле, которая принадлежит лжецу».

В 1824 г. Бэринги разместили в Буэнос-Айресе первый выпуск аргентинского шестипроцентного займа; облигации шли по 85. Через четыре года объявили дефолт, и облигации укрепились только в 1857 г. Несмотря на этот не слишком удачный первый опыт, и серьезные финансисты, и сомнительные спекулянты по-прежнему считали Аргентину замечательным местом для капиталовложений. Почему – до сих пор неясно. Вместо того чтобы платить проценты по облигациям в положенный срок, аргентинцы обещали лучшее будущее для всех. В 1870-х гг. страна пережила тяжелый кризис; ее спасли только Бэринги, обладавшие большей властью и большими средствами, чем многие государства.

Неожиданно все перевернулось, и Аргентина начала процветать, как будто во исполнение своих посулов. В 1870 г. в страну приехали 40 тыс. иммигрантов; к 1889 г. их было уже 260 тыс., и все были исполнены надежд. В 1878 г. Аргентина начала экспортировать пшеницу, а через три года страна перешла на золотой стандарт. Казалось, будто Бэринги снова нажили огромное состояние. Инвесторы по всей Европе, как зачарованные, вкладывали средства во «вторую Америку». В 1881–1889 гг. британские банки разместили аргентинские займы на сумму свыше 85 млн фунтов стерлингов.

В большинстве этих займов ведущую роль играл банк Baring Brothers.

Безостановочный приток денег из Лондона породил у аргентинцев настоящую эйфорию. Все начали верить, что такое приятное положение дел будет длиться вечно. Уверенность оставалась непоколебимой, даже когда в 1885 г. Аргентина приостановила действие золотого стандарта – через четыре года после его введения. Из-за ошибок в финансовом планировании в стране началась инфляция; политические волнения перешли в беспорядки, но процветание продолжалось и постепенно перешло в неконтролируемый бум. В 1888 г. Аргентина получила различных кредитов из стран Европы на общую сумму 36 млн 102 тыс. 766 фунтов стерлингов. «Никакие предупреждения не могут спасти тех, кто решил во что бы то ни стало резко разбогатеть», – сказал великий британский банкир Сэмюэл Джонс Ллойд (позже лорд Оверстоун).

Эйфория стала национальным аргентинским душевным состоянием. Земля стремительно росла в цене; строились железные дороги, по которым нечего было перевозить; создавались банки для клиентов, которые еще не прибыли. Все купались в чужих деньгах; в должный срок на сцену вышли неизбежные дельцы и ловкие махинаторы. Золото выросло в цене на 320 процентов.

В Лондоне некоторые осторожные люди забеспокоились. В декабрьском выпуске «Статиста» за 1888 г. появилась статья, автор которой писал: из-за многочисленных зарубежных кредитов в Лондоне возник опасный отток золота, что должно послужить «пищей для размышления» тем, кто выпускает все новые серии ценных бумаг. На тот случай, если кто-то еще не понял, что все это значит, «Статист» напоминал своим читателям, что за предшествующие шесть лет банк Бэрингов вложил 95 млн фунтов стерлингов в заокеанские кредиты. Первой в списке стран-заемщиц стояла Аргентина, за которой следовал Уругвай. Размещать аргентинские займы становилось все труднее. «Мы рады, что Бэрингам не удалось распространить облигации среди обычных граждан», – писал автор статьи в «Статисте».

Чтобы приостановить продолжающийся отток золота, Английский Банк в июне 1890 г. поднял банковскую ставку с 3 до 4, а через несколько недель – до 5 процентов. К концу октября забеспокоились обитатели Ломбард-стрит, где находились учетные дома Сити. Скоро неуверенность распространилась на весь финансовый квартал. Все шепотом передавали друг другу название «некоего банкирского дома», который, как говорили, связал себя большими обязательствами в Аргентине. По слухам, этот банкирский дом недавно увеличил объем своих акцептов в обращении.

7 ноября, в пятницу, банковская ставка поднялась до 6 процентов. Тот день еще нельзя было назвать «черной пятницей», но «серой» – определенно можно. Уильям Лиддердейл, управляющий Английским Банком, пытался спасти тающие золотые запасы вопреки продолжающимся переводам золота в Южную Америку. Бывший иммигрант из России, Лиддердейл в час опасности показал себя человеком большого мужества, обладателем стальных нервов и в конечном счете настоящим героем. Он тоже слышал о «некоем банкирском доме». Слухи становились час от часу тревожнее. Лиддердейл готовился к плохим новостям, но даже он был потрясен, когда узнал, что банк Baring Brothers, возможно, прекратит свое существование.

Эдвард Чарлз Бэринг, вошедший в состав правления в 1856 г., был типичным Бэрингом, «гордым, не сомневающимся в своих силах, с глубокой верой в себя». С 1879 г. он входил в состав совета директоров Английского Банка; в 1885 г., когда его друга, Натаниэла Ротшильда, удостоили титула пэра, он стал лордом Ревелстоком. Именно под его руководством банк Baring Brothers за прошедшие семь лет разместил на 19 млн фунтов стерлингов аргентинских ценных бумаг. Очевидно, представители банкирского дома Бэрингов на время отказались от философии консерватизма и главного правила «Безопасность превыше всего», которым руководствовались их предки. Даже среди партнеров фирмы возникли разногласия по поводу методов работы лорда Ревелстока. Так, за год до описываемых событий Томас Чарлз Бэринг (чей отец, Чарлз Бэринг, был епископом Бристольским) вышел из состава правления, возмущенный тем, что лорд Ревелсток не прислушивается к его предупреждениям.

Что характерно, позже, узнав о возникших трудностях банка, Томас Чарлз Бэринг предоставил в распоряжение фирмы все свое состояние.

Такое поведение свойственно всем Бэрингам. В семье любят рассказывать о том, как первый граф Нортбрук навестил пятого барона Ашбертона, который не поддерживал отношений с фирмой и считался человеком эксцентричным, как и многие Бэринги.

– Вы слышали? – спросил лорд Нортбрук. – Банкирский дом в беде.

Лорд Ашбертон поднял голову:

– В чем дело? Крыша течет? Сухая гниль одолела?

Генри Майлдмей, один из партнеров, был так огорчен, что всю ночь расхаживал в своей комнате туда-сюда, из-за чего его близкие не могли спать. Утром, проанализировав свое состояние, он принял героическое решение. Объявил собравшимся родственникам, что отныне им придется экономить. В качестве первого шага он уволил всех лакеев и нанял лакеев меньшего роста, посулив им пониженное жалованье.

В начале ноября 1890 г. виконт Джордж Иоахим Гошен, министр финансов, написал в своем дневнике: «Поехал в банк. Все странно. Слухи об одном из первых банкирских домов». Говорили, что Бэринги предоставили обеспечение по ссуде «из одного крупного банкирского дома», что они продают «большие партии ценных бумаг», что они избавились примерно от 4 млн фунтов… Наконец в «некоем банке на Ломбард-стрит» им посоветовали обратиться в Английский Банк.

У обитателей Сити имеются чувствительные антенны. Их жизнь зависит от очень острого слуха. Даже те, кто обычно не обращал внимания на сплетни, поняли, что происходит нечто ужасное, когда сэра Эверарда Хамбро, главу крупного торгового банка Hambros Bank Ltd. и члена совета директоров Английского Банка, увидели на Сент-Суизинс-Лейн. Судя по всему, он направлялся к Ротшильдам в неподходящий для визита час – в восемь утра в субботу 8 ноября. Определенно что-то случилось.

Те, кто слышал о случившемся от «знающих людей» или людей, которые притворялись всеведущими, передавали: накануне сэр Эверард якобы беседовал с лордом Ревелстоком; после визита к Ротшильдам он «во весь опор» помчался в Английский Банк, где имел беседу с управляющим. Что случилось в кабинете Лиддердейла – уже не слухи, а история, так как сохранилась сделанная им запись того разговора. Сэр Эверард Хамбро сказал Лиддердейлу, что Бэринги «сильно увязли». Лорд Ревелсток ранее сказал ему: «В понедельник станет ясно, сможем ли мы работать дальше или придется закрываться». Обязательства банка Baring Brothers приближались к 21 млн фунтов стерлингов. Бэрингам срочно требовалась помощь – иначе им пришлось бы приостановить выплаты. Аргентинский кризис оставил их с огромными пакетами не пользующихся спросом ценных бумаг. И хотя их операции по-прежнему оставались безупречными, активы оказались частично заморожены.

Вначале Лиддердейл подумал, что падение Бэрингов повлечет за собой многие другие банки и охватит весь Сити величайшим кризисом в истории, чего не должно случиться ни при каких обстоятельствах. Лиддердейл верил, что положение Бэрингов не безнадежно. В основе своей дела у них идут неплохо; им нужно только время. Он говорил мало, но послал записку министру финансов с просьбой в понедельник приехать в Сити.

Позже в ту же субботу в банкирском доме Хамбро состоялась совершенно секретная встреча. На ней присутствовали Лиддердейл и два партнера из банка Baring Brothers, лорд Ревелсток и Фрэнсис Бэринг. Они показали Лиддердейлу баланс, который, по словам Лиддердейла, «был достаточно мрачным, но не откровенно и не определенно мрачным». «Более точные цифры» Бэринги обещали предоставить к утру понедельника. Больше почти ничего не говорилось. Покинув банкирский дом Хамбро, Лиддердейл решил, что не позволит Бэрингам испортить себе выходные. Он поехал домой, а в воскресенье повел своего маленького сынишку в зоологический сад.

Тем временем Гошен получил записку Лиддердейла и нашел ее «очень тревожной», если верить его дневнику. У него-то выходные определенно были испорчены. Он понимал, что источником всех зол стали либо Бэринги, либо утечка золота из Английского Банка. «А если окажется, что причиной всего Бэринги, по сравнению с тем, что происходит сейчас, 1866 год покажется пустяком», – писал он.

(10 мая 1866 г. крупный лондонский учетный дом Overend, Gurney & Co. прекратил выплаты; его задолженность составляла почти 19 млн фунтов стерлингов. На следующий день, в «черную пятницу» для Англии, «Сити охватил ужас, люди осаждали банки, консоли упали до 84», – как сообщал сэр Джон Клапам, историк Английского Банка.)

Когда утром в понедельник Гошен прибыл в Английский Банк, он обнаружил там «двух видных представителей Сити» (которых министр финансов тактично не называет по именам), «причем оба пребывали в унынии». Его сразу же провели в кабинет управляющего; Лиддердейла он нашел «в гораздо более мужественном состоянии».

«Вы испортили мне воскресенье», – заметил Гошен. Потом он сел и молча выслушал доклад Лиддердейла. Было решено, что Английский Банк ни в коем случае не станет вмешиваться в том случае, если банк объявит о своей неплатежеспособности. Но, если Бэринги окажутся платежеспособными, Гошен обещал оказать «всю поддержку, которая в его власти».

«Я сказал, что крупные банкирские дома должны объединиться и выдать необходимые гарантии», – записал позже Гошен в своем дневнике. Выйдя из Английского Банка, потрясенный министр финансов отправился проконсультироваться с премьер-министром и с У.Г. Смитом, государственным казначеем.

Тем временем Лиддердейл выяснил, что резерв Английского Банка составляет 10 млн 815 тыс. фунтов стерлингов – «чего совершенно недостаточно, если возникнут серьезные сомнения в платежеспособности Бэрингов». Тем не менее он считал, что банк «необходимо защитить». Он попросил министра финансов обратиться к Ротшильдам, чтобы с их помощью получить несколько миллионов от Банка Франции; кроме того, решено было запросить правительство Аргентины «по поводу сомнительных ценных бумаг». Скорее всего, Лиддердейл понимал, что вторая задача окажется трудной, почти невыполнимой.

Гошен обратился к Ротшильдам, которые выступили посредниками на переговорах с Банком Франции в Париже. Банк Франции обещал ссудить Английскому Банку 3,5 млн фунтов стерлингов золотом.

В среду, 12 ноября, Бэринги представили свой баланс. Хотя их пассив составлял 21 млн фунтов стерлингов, актив составлял 24 и ¾ млн фунтов. Однако – и в этом заключалась вся сложность – активы включали на 5¾ млн фунтов аргентинских займов и на 2 млн уругвайских займов, которые «временно» не могли быть реализованы. Стало ясно: если Бэринги получат необходимое время и помощь – немедленно, не дожидаясь, пока острый кризис перейдет в откровенную панику, – все еще может окончиться хорошо.

Гошен пишет в дневнике о том, как «умно и энергично» Лиддердейл повел дела с Ротшильдами. Учредили «Аргентинский комитет» во главе с лордом Ротшильдом. К полудню среды из Парижа прибыли 3 млн фунтов золотом. Еще 1 млн 150 тыс. фунтов золотом было куплено непосредственно в России.

(«Люди за сценой, – как позже, 22 ноября, писали в журнале «Экономист», – хотя и держали язык за зубами, прекрасно понимали, чем вызвана покупка золота в России и заем у Франции».)

Для людей Викторианской эпохи скрытность была не пустым словом. «Люди за сценой» в самом деле не болтали. В пятницу, 14 ноября, к Лиддердейлу пришел Джон Даниэль, важная в Сити фигура, участник Mullens & Co., брокерской фирмы, проводившей операции с государственными облигациями и другими финансовыми инструментами по поручению правительства. Даниэль попросил управляющего Английским Банком представить отчет.

«Говорят, грядет что-то ужасное, – сказал Даниэль. – И называют имена на высоком уровне – на самом высоком».

Лиддердейл отчета не представил. И министр финансов Гошен «категорически» отказался помогать Бэрингам. Он указал, что открытое вмешательство правительства потребует обращения к парламенту, что только «подольет масла в огонь».

Неясно, кто первый упомянул коллективную гарантию. Почти все главные участники событий в воспоминаниях и дневниках утверждали, что такая мысль приходила им в голову. Возможно, Лиддердейл не кривил душой, когда писал: «Такая мысль посетила нас всех на очень раннем этапе». У.Г. Смит, первый лорд казначейства, обещал послать Лиддердейлу чек на 100 тыс. фунтов, «чтобы доказать, что Бэрингов можно спасти только посредством частных гарантий». Он не поддерживал с Бэрингами абсолютно никаких связей. «Предлагая гарантию, я руководствовался исключительно заботой об общественном благе, – писал он позже Лиддердейлу. – Я считал, что банкротство Бэрингов обернется национальной катастрофой».

Ночью в пятницу Гошен уехал из Лондона, чтобы выступить в Данди, – его речь была запланирована заранее. Ловкий ход! Если бы министр финансов отменил поездку, новость могла бы вызвать панику, которую все так боялись. Как всегда, верхи Англии продемонстрировали способность в минуту опасности держаться невозмутимо. Особое присутствие духа Лиддердейл проявил в пятницу. Когда векселя Бэрингов хлынули в Английский Банк, он незаметно вышел через хранилище слитков и, отойдя подальше, сел в экипаж и отправился в Уайтхолл. Он надеялся, что его никто не видел. Теперь он знал о Бэрингах все. Баланс доказывал их платежеспособность, но для того, чтобы расплатиться с текущими задолженностями, им понадобится «восемь или девять миллионов». «Эта мрачная мысль» вертелась в голове у Лиддердейла, когда его экипаж ехал к Уайтхоллу.

Премьер-министр принял его тотчас же. Лиддердейл попросил его увеличить долю государства в Английском Банке. Премьер-министр колебался.

Лиддердейл заговорил резко: «Сейчас к нам хлынули векселя Бэрингов. Если правительство не освободит нас от части убытков, мне придется немедленно вернуться в банк и срочно избавиться от всех их акцептов». Он выражался смело, но его речь достигла цели. Премьер-министр согласился, чтобы правительство Великобритании взяло на себя «половину ущерба, который может понести Английский Банк между 14.00 в пятницу и 14.00 в субботу».

Услышав все, что он хотел услышать, Лиддердейл вернулся в банк около четырех часов пополудни. Действовать пришлось быстро; у него оставалось совсем немного времени. Лиддердейл решил собрать частный гарантийный фонд, чтобы государственная гарантия стала не нужна. И все же неплохо было заручиться гарантией премьер-министра.

В 17.30 в гарантийном фонде Лиддердейла набралось на 3 млн 250 тыс. фунтов простых векселей. Английский Банк, учредитель фонда, внес миллион фунтов стерлингов. Тем самым банк «отдал моральный долг» Бэрингам, которые за полвека до того помогли «Старушке с Треднидл-стрит»: когда Английскому Банку угрожала серьезная опасность, банкирский дом Baring Brothers организовал спасательный синдикат в Париже и других европейских центрах.

Список вкладчиков в гарантийный фонд Бэрингов вскоре стал напоминать «Кто есть кто» из выдающихся деятелей Сити. «Глин, Миллс, Карри» (Glyn, Mills, Currie) внесли 500 тыс. фунтов; столько же внесли «Н.М. Ротшильд и сыновья»; «Рафаэль и сыновья» (Raphael & Sons) внесли 250 тыс. фунтов; банкирские дома «Энтони Гиббс» (Antony Gibbs) и «Браун Шипли» (Brown Shipley) – по 200 тыс. фунтов каждый; банки «Смит, Пейн и Смит» (Smith, Payne and Smith), «Барклиз», «Робартс», «Дж. С. Морган» (J.S. Morgan), «Дрексел Морганс» (Drexel Morgans) и «Хамбро» внесли по 100 тыс. фунтов каждый.

Наверное, самое поразительное то, что вся операция была проведена менее чем за сорок минут. Почти всю работу проделал Бертрам Карри из банкирского дома «Глин, Миллс, Карри», личный друг Бэрингов. Карри недвусмысленно дал понять остальным банкирам, что сейчас речь идет не просто о братской любви. «Королям Сити» придется на деле доказать свою сплоченность. Альтернатива весьма очевидна – и не слишком приятна.

Тем временем Лиддердейл разослал срочные приглашения пяти крупным акционерным (коммерческим) банкам, прося их представителей в субботу утром приехать на совещание в Английский Банк. Когда вызванные им представители приехали, он ввел их в курс дела. Гости были потрясены. «Все были озабочены, ибо акцептные вексели Бэрингов имели широкое распространение, – пишет историк Клапам. – Никакие ценные бумаги не котировались выше».

Акционерные банки предложили удвоить гарантийный фонд. Три из них брались внести по 750 тыс. фунтов стерлингов – больше, чем Ротшильды. Позже Лиддердейл признавался, что субботнее совещание стало переломным моментом в кризисе Бэрингов. Представитель одного банка холодно заметил, что «возможно, следует позволить событиям идти своим чередом». Акционерные банки не отличались такой сплоченностью, которая объединяла видные банкирские дома.

Лиддердейл резко ответил: в таком случае он закроет счет этого банка в Английском Банке, о чем объявят в газетах. Такая угроза быстро вернула нерешительного представителя в строй. К одиннадцати часам в субботу Лиддердейл собрал гарантийный фонд в размере 6 млн 500 тыс. фунтов стерлингов, «достаточный для того, чтобы освободить казначейство от задолженности», как удалось узнать Лиддердейлу у премьер-министра. Он послал зашифрованную телеграмму Гошену в Шотландию, который вскрыл ее перед самым обедом и вздохнул с облегчением. Хвала небесам, худшее позади!

В четыре часа пополудни другие гаранты пополнили фонд до 14 млн фунтов. В общей сложности «короли Сити» собрали для Бэрингов 17,5 млн фунтов стерлингов, проявив поразительное единодушие. Взносы в гарантийный фонд поступали даже от провинциальных банков, частных банков и учетных домов. Никто не хотел оставаться в стороне; гарантии Бэрингам стали чем-то вроде статусного символа. На примере Baring Brothers четко видна разница между «просто» добрым именем и великим именем в банковском деле: доброе имя хорошо в обычные времена, но великое имя помогает даже в кризис. «Люди за сценой» позже признавались: их все время преследовал страх, что русское правительство может отозвать депозит в 2 млн 400 тыс. фунтов, который лежал в банке Baring Brothers. Такой шаг мог повлечь за собой серьезные международные последствия.

Все гаранты договорились, что помогут Бэрингам в срок выплатить задолженность, которая существовала на 15 ноября 1890 г., и возместить все убытки, какие, возможно, появятся при окончательной ликвидации. В качестве обеспечения Английский Банк изъял у Бэрингов «все представляющие ценность облигации и прочие бумаги».

Нападок на банки не последовало. Кризис, который мог стать худшим в истории Сити, удалось предотвратить. В воскресенье 19 ноября все газеты восхваляли «королей Сити» за прекрасную демонстрацию единства. Бэрингов сурово порицали. Было отмечено, что Бэрингам известно о Южной Америке гораздо больше, чем кому-либо еще в Сити. Отмечали и невысокие стандарты честности и неподкупности среди бизнесменов и государственных деятелей в странах этого региона. В 1891 г. У.Р. Лоусон писал в «Бэнкерс мэгэзин» о своеобразных методах ведения дел в тамошних банках. В конце концов, Бэринги часто имели дело с национальными банками Аргентины и Уругвая, с железнодорожной компанией Буэнос-Айреса, с водопроводной и канализационной компаниями Буэнос-Айреса. Позже общее мнение представителей Сити выразил сэр Джон Клапам: «Их (Бэрингов. – Авт.) можно обвинить в том, что в погоне за прибылью они не обдумали все эти предприятия достаточно хладнокровно и взвешенно». 15 ноября в «Таймс» написали, что Бэринги вышли «далеко за пределы благоразумия». В редакционной статье «Экономист» утверждалось: «Если бы Baring Brothers были в состоянии переложить ношу их южноамериканских задолженностей на инвесторов, теперь они бы распрямились».

Последнее слово в этой истории произнесла королева Виктория, которая в своем дневнике от 30 ноября написала, что «лорд Ревелсток опрометчиво и легковерно вложил все, что имел, в аргентинские рудники или заводы и был обманут аргентинскими агентами, которые приезжали к нему». Очевидно, первый лорд казначейства счел разумным объяснить ее величеству кризис Baring Brothers максимально упрощенно.

К Рождеству Биржевой комитет объявил, что благодаря «великолепным организаторским способностям» Лиддердейла паники беспрецедентных масштабов удалось избежать. Делегация от Сити выразила управляющему Английским Банком «свое восхищение за быстроту и эффективность методов, с помощью которых он преодолел кризис». 29 января 1891 г. банковская ставка опустилась до обычных трех процентов. А в конце своего срока Лиддердейла во второй раз избрали управляющим Английским Банком – ему оказали беспрецедентную, но вполне заслуженную честь.

Банк Baring Brothers пережил реорганизацию и стал акционерным обществом с ограниченной ответственностью, с уставным капиталом в миллион фунтов стерлингов; с тех пор он известен как Baring Brothers & Co., Ltd. 17 млн 326 тыс. фунтов стерлингов стали максимальной суммой, которую банк получил от гарантийного фонда. И, хотя в течение трех лет, срока, на который распространялось действие первоначальной гарантии, расплатиться по всем обязательствам не удалось, было очевидным, что в течение еще одного года обязательства будут исполнены. Поэтому гаранты единогласно решили продлить срок действия гарантии еще на 12 месяцев. К 1894 г. Бэринги расплатились по всем задолженностям.

Даже в наши дни, что вполне естественно, в доме номер 8 по Бишопсгейт наблюдается некоторая сдержанность, когда в разговоре всплывают слова «тысяча восемьсот девяностый год». Да, 1890 год определенно не стал для Бэрингов победным. Однако они гордятся тем, что ни один гарант не потерял ни пенни, ни один вексель не остался неоплаченным, а правлению удалось сохранить компанию коммерческого кредита. В октябре 1894 г. Английский Банк разослал всем гарантам циркулярное письмо, в котором они извещались о благополучном окончании дела.

Только лорд Ревелсток так и не оправился от удара. В 1891 г. он вышел в отставку, а шесть лет спустя умер. Кризис дома Бэрингов буквально разбил ему сердце. Через три года в «Таймс» предсказали, что второй лорд Ревелсток скоро «войдет во внутренние круги Сити». В 1898 г., через год после смерти отца, он вошел в совет директоров Английского Банка и оставался в его составе до своей смерти в 1929 г. В Сити ценят характер. Бэринги вышли из большого кризиса, сохранив свой личный престиж.

Налет человечности

В 1890-х гг. к зданию банка Baring Brothers с двух сторон примыкали старые пабы. Как только открывались двери пабов, из операционного зала исчезала половина служащих. Однажды один из партнеров спросил управляющего:

– Почему все уходят, чтобы выпить?

Управляющий пожал плечами:

– А чего вы ожидали? Здесь им выпить не дадут.

Из-за такой особенности первому лорду Ревелстоку часто приходилось слышать жалобы клиентов на некомпетентных клерков. Лорд Ревелсток отвечал так:

– У нас здесь нет клерков – они друзья, которые нам помогают по доброте душевной.

Такие истории теперь любовно пересказывают в банке Baring Brothers, потому что они доказывают, что торговое банковское дело не лишено налета человечности. Партнеры в банке Бэрингов любят вспоминать любимое изречение Альфреда Майлдмея: «Если сомневаешься, ничего не делай». Часто вспоминают и члена правления, который «всегда задавал нужным людям ненужные вопросы или задавал нужные вопросы не тем людям». Многие с удовольствием пересказывают историю о некоем Бэринге, который, как многие любящие отцы, старался оградить своих красивых дочек от романов «не с теми мужчинами». Тот Бэринг, как ему казалось, нашел удачный выход: он запретил дочкам разговаривать с кем-либо, кроме местного приходского священника и директора школы. Естественно, одна его дочь вышла за священника, а вторая – за директора.

Налет человечности весьма силен в патриархальном банке Бэрингов. Baring Brothers стали одними из первых в Сити, принимавшими на работу женщин, – еще в 1873 г. Однажды к первому лорду Ревелстоку пришла сотрудница и сказала, что хочет уйти с работы, потому что получает недостаточно денег. Лорд Ревелсток распорядился повысить ей жалованье со словами: «Из банка Бэрингов не уходят потому, что им недостаточно платят».

Все сотрудники Baring Brothers получают бесплатный обед в банке и многие другие льготы, благодаря которым им завидуют коллеги из других торговых банков. Они выходят на пенсию в 60 лет, а пенсия составляет ⅔ их последнего жалованья. Естественно, у них сильно развит дух верности фирме и чувство причастности.

– Сюда приходишь на всю жизнь, – говорит человек, проработавший «у Бэрингов» свыше сорока лет.

В банке Baring Brothers легко заблудиться. За прошедшие почти два столетия к первоначальному зданию пристроили столько дополнительных этажей, помещений, кабинетов, лестниц, перегородок, маленьких лифтов и других дополнений, а позже присоединили и соседние участки, что банк превратился в настоящий лабиринт, где людям посторонним сложно ориентироваться без провожатого.

Штаб-квартира и командный пункт Baring Brothers – красивый, старомодный зал правления. В последний раз его ремонтировали в 1853 г. по проекту Льюиса Кабитта, архитектора, который проектировал район Белгрейвия и железнодорожный вокзал Кингс-Кросс. Красивые картины, старинные деревянные панели… обстановка пропитана подлинно викторианским обаянием. К сожалению, зал правления расположен совсем рядом с центральным операционным залом и близко от входа, поэтому там гуляют сквозняки. Если смотреть из операционного зала, зал правления немного напоминает зал ожидания первого класса на провинциальной британской железнодорожной станции. Там сидят немногочисленные пассажиры, как будто ждут поезда, который никогда не придет. Членов правления по-прежнему называют «партнерами», хотя после кризиса 1890 г. Baring Brothers стали обществом с ограниченной ответственностью.

Из-за запутанной архитектуры здания тем сотрудникам, чьи кабинеты расположены за залом правления, приходится добираться в обход. Если надо спешить, сотрудник на цыпочках проходит через зал правления, надеясь, что на него не обратят внимания. Я много раз проходил через зал правления по пути в архив, расположенный в глубине здания и этажом выше. «Путь в обход» занимает гораздо больше времени: надо повернуть налево от входа, пересечь несколько пахнущих плесенью отделов, где пожилые люди деловито стригут купоны, сесть в кабину старого, дребезжащего лифта, подняться на третий этаж, пройти несколько коридоров мимо пустых комнат и груд канцелярских товаров (подходящие декорации для фильма в стиле сюрреализма). После этого нужно снова спуститься вниз по винтовой деревянной лестнице, пройти мимо столовой членов правления и частной кухни – и вы оказываетесь в архиве. Туда не проникает солнечный свет. Что характерно, в банке Baring Brothers есть архивариус (по совместительству историк банкирского дома), но нет человека, который отвечал бы за связи с общественностью, как принято сегодня в большинстве других торговых банков.

История в доме номер 8 по Бишопсгейт – вещь осязаемая. Один из партнеров, который вступил в фирму клерком в 1928 г., вспоминает, что раньше все входящие письма складывали в проволочную корзину, которая висела на канате в центре операционного зала. Наверх корзину поднимали с помощью лебедки. На третьем этаже нужно было тянуться специальным крюком, чтобы подцепить корзину, качавшуюся на канате.

– Там требовалась определенная ловкость, какая бывает нужна при ловле форели, – вспоминает партнер.

Внизу делались ставки, удастся ли служащему с крюком подцепить корзину с первой попытки. Разумеется, такого не увидишь в новых прозрачных американских банках-дворцах из стекла и стали, которые, как кажется, готовы раскрыть посетителям свои самые сокровенные тайны.

– Нам нравилась такая церемония; она давала возможность проявить азарт и отдохнуть от дел, – вспоминает партнер. – Все пришли в ужас, когда однажды появились рабочие и пристроили современное устройство. – Корзину с почтой поднимают с помощью шкивов. Это не последнее достижение техники, но, как и многие вещи в странном мире торговых банков, «оно работает».

На стенах в красивом зале заседаний висят величественные картины, на полках стоят старинные синие китайские вазы. Можно увидеть письмо в рамке от Дэниела Уэбстера и чек, датированный 23 ноября 1907 г.: «Прошу выплатить его сиятельству, послу Японии в Лондоне… четыре миллиона восемьсот шестьдесят тысяч четыреста сорок фунтов стерлингов…» Однако первое впечатление обманчиво. Нельзя сказать, что банк Baring Brothers не идет в ногу с переменчивым временем. В крошечном кабинете спрятан от посторонних глаз небольшой компьютер фирмы Friden.

В зале правления все висит на волоске

В отличие от многих других банкирских домов в банке Baring Brothers не проводятся ежедневные заседания правления. Партнеры встречаются утром каждый вторник и в неформальной обстановке обсуждают программу на неделю; кроме того, каждую неделю проходят заседания по инвестициям. В недавние годы обманчиво старомодный зал правления Baring Brothers был сценой в высшей степени успешных стратегических операций на опасном поле битвы современных финансов. Банк пользуется заслуженным уважением в Сити благодаря искусно проведенным сложным операциям по слиянию. Сотрудники банка демонстрируют широту мышления, изобретательность и выдержку в драматических битвах по поглощению. В наши дни услуги Baring Brothers пользуются огромным спросом в правлениях недооцененных компаний, которые опасаются, что их поглотят другие.

Англия – традиционно страна мелких, индивидуальных предприятий. Некоторые обитатели Сити считают современную тенденцию к укрупнению и концентрации «тревожной и небританской». Они забывают, что слияния начались рано, с рубежа веков, когда образовалось несколько гигантских компаний, среди которых Imperial Tobacco и Calico Printers. Вторая волна концентрации, в годы Великой депрессии, породила Imperial Chemical Industries, Unilever и Associated Electrical Industries. То же самое продолжается и в наши дни. Во многих отраслях – химической промышленности, производстве автомобилей, тканей, полиграфии, розничной торговле, сфере развлечений – мелкие фирмы поглощаются крупными, не выдерживая роста издержек, перемены вкуса, иностранных инвестиций. Даже такая, казалось бы, традиционная британская отрасль, как пивоваренная промышленность, попала в общее русло.

В Сити четко разграничивают мирный процесс слияния и операции по поглощению, больше напоминающие военные действия. Иногда мелкие компании не возражают против того, чтобы их поглотили, если, конечно, условия поглощения покажутся им справедливыми. Но десять лет назад многие обитатели Сити получили первое впечатление от работы «мастеров рейдерского захвата» – Айзека Вольфсона, Чарлза Клора, Сесила Кинга, Роя Томсона и других. Они разглядели скрытую ценность определенных компаний чуть раньше остальных. Не все поглощения можно назвать не имеющими оправдания с экономической точки зрения. Отдельные компании после концентрации наращивают прибыль, увеличивают эффективность работы и качество выпускаемых товаров. В других случаях поглощения являются слегка завуалированными примерами откровенного захвата и грабежа.

Сейчас курс на укрупнение взяли даже некоторые большие компании, которые когда-то отчаянно сопротивлялись. В начале 1962 г. Сити пережил потрясение, когда гигант «Империал кемикал индастриз» (Imperial Chemical Industries) попытался захватить другую компанию-гигант, «Курто» (Courtaulds). «Предложение о поглощении… открыло, что в случае опасности, как в любви и на войне, обычные внешние атрибуты, непрозрачные ежегодные отчеты, скрытность, надменность внезапно становятся ненужными и выбрасываются за борт в отчаянной попытке спастись, – пишет Энтони Сампсон в «Анатомии Великобритании».

До того как «Империал кемикал индастриз» (ИКИ) вышла на сцену с предложением о поглощении, «Курто» была консервативной, типично британской компанией. Ее консультантом был консервативный, типично британский банк Baring Brothers. В январе 1962 г. ИКИ сбросила свою «бомбу о поглощении», как ее называли в финансовой прессе, когда ИКИ открыто объявила о своих планах. Ударные волны вскоре подорвали безмятежную атмосферу в зале правления Baring Brothers. Там поняли, что такое откровенное заявление может означать только одно: ИКИ наверняка вполне уверена в победе. Здравомыслящее руководство компании публично объявляет о своих намерениях, лишь когда практически уверено в том, что обладает контрольным пакетом акций той компании, которую они собираются поглотить.

В освященном веками зале правления Baring Brothers, который видел кризисы и похуже, атмосфера оставалась спокойной. Все сошлись на том, что цена, предложенная ИКИ, является недостаточной. В ИКИ повысили цену. В Baring Brothers ответили, что этого по-прежнему недостаточно. Для Бэрингов риск был серьезным, но просчитанным. Весь Сити следил за происходящим затаив дыхание. Если бы Бэринги совершили ошибку и проиграли, их престижу был бы нанесен серьезный удар.

Партнеры признают, что они пришли к решению после многократного тщательного анализа балансов и других данных, но в основном благодаря тому, что они прислушались к своей интуиции – неосязаемому элементу, который отличает великого банкира от просто хорошего. Как им ни хотелось избежать битвы с сенсационными заголовками на первых полосах и дурной славы, Бэрингам пришлось посоветовать правлению «Курто» противодействовать поглощению со стороны ИКИ.

Последующая битва буквально расколола Сити. Бэринги не раскрывают подробностей, но не секрет, что они посоветовали «Курто» как можно быстрее изменить корпоративный образ. Консервативная компания «Курто» вдруг удивила всех современными рекламными кампаниями, поделилась собственными планами расширения производства. Ее представители с оптимизмом рассуждали о будущих прибылях и в то же время обвиняли ИКИ в плохих материалах научноисследовательской работы. «Обычные внешние атрибуты» поспешили выбросить за борт. Целью кампании было убедить акционеров «Курто», что им будет гораздо лучше с «Курто», чем с ИКИ. В эти напряженные недели акции «Курто» выросли от 30 до 50 шиллингов.

В зале правления банка Baring Brothers начало сказываться напряжение. Партнерам приходилось ежедневно давать консультации и оказывать моральную поддержку правлению «Курто», которому «отчаянно требовалась помощь». Бэринги выступали в роли хирурга, который старается убедить пациента, что с ним все будет в порядке, хотя сам не вполне уверен в исходе операции.

– Есть нечто не поддающееся учету, что никто не способен оценить верно, – вспоминает один из партнеров. – Мы пришли к убеждению, что активы «Курто» гораздо выше, чем думали они сами. Вопрос заключался в следующем: удастся ли убедить в том же достаточное число акционеров «Курто»?

Предложение, разосланное акционерам в Великобритании, должно оставаться открытым в течение трех недель. Те недели не любит вспоминать никто из Baring Brothers. Никто не делал прогнозов. Бэринги понимали, что акционеры – люди, а люди непредсказуемы.

– Наступает момент, когда не остается ничего другого, кроме как сидеть, скрестив пальцы, и молиться, – говорит партнер.

Все висело на волоске до 12 марта, когда правлению Baring Brothers стало известно, что у ИКИ всего 38 процентов акций «Курто». Частным образом не меньше двух членов правления банка Baring Brothers признают: они боялись, что у ИКИ окажется «вплоть до восьмидесяти процентов».

– Это была настоящая победа, – с чувством вспоминает тот же партнер. – У нас появился веский повод праздновать, а иногда мы в Baring Brothers в самом деле празднуем.

Через два года после победы над ИКИ и ее планами поглощения «Курто» удивила Сити, когда уже она объявила о своих намерениях совершить крупнейшее в истории британской текстильной промышленности поглощение. Компания «Курто», на сей раз выступавшая в роли нападающего, по-прежнему руководствовалась советами Baring Brothers. Но на сей раз в зале правления никакой напряженности не было. Бэринги спокойно руководили операцией в обстановке строжайшей секретности. Можно сказать, что они проделали великолепную работу. В «Курто» предлагали 36 млн фунтов стерлингов за два лучших и крупнейших ланкаширских прядильных предприятия, «Ланкашир коттон» (Lancashire Cotton) и «Файн Спиннерс энд Даблерс» (Fine Spinners and Doublers). Активы новой группы стоили бы свыше 370 млн фунтов стерлингов.

Тайна сохранялась так хорошо, что, когда на фондовой бирже объявили новость, акции «Ланкашир коттон» подскочили в течение часа с 44 до 54 шиллингов, а «Файн Спиннерс» – с 33 до 49 шиллингов. «Курто» торжествовала победу, хотя два года назад ее чуть не поглотили; теперь же она сама совершила операцию поглощения, став, по мнению «Таймс», «самой влиятельной силой в текстильной промышленности». Автор статьи в «Таймс» добавил, что «обе сделки признаны честными». Сладкие слова для обитателей зала правления Baring Brothers.

Совершенная секретность жизненно важна в таких переговорах; в банке Baring Brothers система безопасности строже, чем во многих государственных учреждениях. В напряженный период, предшествовавший слиянию двух крупных корпораций, некоторые партнеры Baring Brothers знали столько тайн, что, по словам одного из членов правления, «боялись проговориться во сне». Они взяли за правило никогда не появляться на публике с директорами тех компаний, чьими консультантами они являются. Тем не менее в тот день, когда должны были объявить о поглощении, произошла накладка. В то время как в здании Baring Brothers проходило совещание членов советов директоров заинтересованных компаний, в зал нечаянно ввели директоров третьей компании, работавшей в той же отрасли, однако не имевшей отношения к сделке.

Сказать, что наступил неловкий момент, будет явным преуменьшением. Незваных гостей, конечно, поспешили вывести, но они узнали в лицо многих присутствующих. И все же заинтересованные стороны вздохнули с облегчением лишь вечером, когда с операции упала завеса тайны. Утечки не произошло.

Ни один банкир не хочет быть замешанным в битвах, которые ведутся в Сити, и видеть свою фамилию в газетах. И представители Baring Brothers не исключение.

– Давать кому-то советы всегда опасно, – говорит один из партнеров. – Вы продумываете предложение, которое должно понравиться второй стороне, и вдруг понимаете, что без схватки не обойдется. Мы консультируем правление той или иной компании, а правление обязано донести свое мнение до акционеров. В том случае, если правление не рекомендует акционерам принять предложение о слиянии, сделанное другой компанией, правление должно доказать акционерам, что их компании будет лучше в одиночку – а это совсем не так легко, как кажется. Хуже всего, если разногласия возникают между акционерами одной компании. Такой раскол – яд для репутации фирмы. В случае поглощения или слияния никогда точно не известно, что может произойти дальше. Иногда напряженность нарастает буквально за несколько часов, и тут необходимо сохранять хладнокровие. Вокруг летают газетные заголовки, точно осколки снарядов. Новости на первых полосах всегда сулят недоброе, а если вы ошибаетесь, прогнозы становятся еще мрачнее. Считается, что мы, торговые банкиры, должны быть объективными и смотреть на происходящее как бы со стороны. При этом нам известно больше, чем совету директоров. В наши дни большинство советов директоров помнят о своей обязанности держать акционеров в курсе событий, но так было не всегда. Сегодня акционеры представляют, сколько они должны заработать. Инфляция заставляет их ревностно следить за прибылью. Но в правлениях многих компаний не знают истинную ценность собственного имущества. Они, например, не понимают, что строительство может оказаться более прибыльным, чем торговля…

В числе наших клиентов есть одна из крупнейших пивоваренных компаний в стране. Директора компании главным образом занимаются производством и продажей пива; в конце концов, им за это платят. Они сидят внутри, в своих кабинетах, и у них нет времени высунуть нос наружу. Мы же, сотрудники Baring Brothers, находимся снаружи и заглядываем внутрь; хотя мы совершенно не разбираемся в тонкостях пивоварения, мы рассматриваем весь процесс в финансовых терминах. Мы изучили их балансовые отчеты и обнаружили, что часть своих активов они до сих пор указывают по покупным ценам тридцатилетней давности! То есть совет директоров компании не понимал, что их активы теперь стоят на много миллионов больше!

В других компаниях нет реальных активов, но все знают, что они дорого стоят. Почему? В том-то и вопрос. Вы говорите с представителями руководства, вы получаете все доступные сведения, а потом стараетесь прийти к верному решению. Предложения делаются в виде наличных денег или акций, но это неточная наука. Сколько на самом деле стоят акции? Хорошо ли идут дела у компании, которая намерена еще улучшить свое положение? Не снижаются ли акции? Здесь вы попадаете в опасную сумеречную зону домыслов. Рано или поздно вам придется гадать. Мы обсуждаем проблему с другими партнерами в неформальной беседе, которая может продолжаться неделями. В конце концов все решают опыт и чутье. Человек принимает много решений, большинство из которых оказываются верными, и надеется, что в очередной раз снова примет верное решение. Клиенты ценят наши советы и наше имя, потому что мы в основном приходим к верным выводам. Baring Brothers еще ни разу не потерпели поражения в важном деле».

Партнер по фамилии Бэринг

Утром один из младших партнеров банка Baring Brothers прибыл в зал правления за несколько минут до десяти часов. Большинство Бэрингов, в том числе и тот, о котором идет речь, теперь живут в Гемпшире. Этот партнер некоторое время назад снес «Страттон-Парк», дом, купленный сэром Фрэнсисом Бэрингом у герцога Бедфорда в 1802 г. за 150 тыс. фунтов стерлингов. На его месте на красивом участке он построил себе небольшой, современный, функциональный дом, где и поселился с женой и детьми. За домом ухаживает испанская чета; точнее, надеюсь, что сейчас, когда пишутся эти строки, они еще работают там. Молодой Бэринг не завидует своему деду, у которого было 15 садовников – не говоря уже об остальной домашней прислуге.

Партнер, о котором идет речь, просмотрел свою почту, секретарь напомнил ему о делах, запланированных на день. Затем партнер присутствовал на нескольких неформальных встречах в зале правления. В 11.30 к нему пришел председатель совета директоров одной компании, которая занимается недвижимостью. Компании нужно было три миллиона фунтов. Бэринги решили обсудить вопрос с одним из «учреждений» – так в Сити называют крупные страховые компании и пенсионные фонды, которые в наши дни располагают практически всеми большими деньгами.

Почему же председатель совета директоров компании недвижимости не обратился в эти учреждения туда напрямую?

– Он не знает эти учреждения так же хорошо, как мы. Мы можем обеспечить ему лучшие условия сделки. Если он договаривается о кредите через нас, он чувствует себя более защищенным.

После обеда в столовой для членов правления – обстановка там выдержана в викторианском стиле, стены обиты дубовыми панелями, на стенах висят портреты знаменитых предков – партнер встретился с двумя директорами крупной пивоваренной компании. Они собрались построить пивоваренный завод за границей и пришли, чтобы обсудить перевод денег, на который требовалась санкция Английского Банка.

– В наши дни действует строгий валютный контроль; иногда, если компании необходимо купить нужное количество иностранной валюты, часть приходится покупать на свободном рынке с переплатой. Если нам удается помочь им получить содействие Английского Банка и получить разрешение купить валюту по официальному курсу, с нашей помощью они существенно снижают затраты.

Я описал вполне типичный день Бэринга, партнера банка Baring Brothers, чья жизнь также вполне типична для представителя своей семьи. Он учился в Итоне и Оксфорде, а потом в один прекрасный день в 1950 г. поступил «в банк». Некоторое время он проработал простым клерком в разных отделах.

– Работа была довольно скучной, но тем, кому не удается преодолеть скуку, не дают повышения. Это своего рода опыт с отрицательным результатом. Как только я прошел этап ученичества, у меня возникло чувство, что все будет интересно.

Он оказался прав. В 1953 г. его послали в Соединенные Штаты и Канаду. Через два года, после возвращения, его сделали исполнительным директором (так официально называется «партнер»). Тогда ему было 27 лет. Подразумевалось, что он будет «самым младшим партнером», которому не позволят много делать. Такое положение отлично ему подходило. Тогда он еще не совсем понимал, чем ему придется заниматься. И ему еще недоставало опыта. Другие партнеры в зале правления говорили полуфразами, намеками, как будто предполагали, что всем остальным и так понятно, о чем речь. Казалось, важные решения принимаются между делом; часто решения основывались на прецеденте и параллельных случаях, которые не были известны самому младшему партнеру. Большая часть того, что происходило в зале правления Baring Brothers, сильно отличалась от всего, чему его учили и что он видел во время работы. Его предчувствие оправдалось. На низшем уровне преобладала скучная рутина, но наверху ни о какой рутине не могло быть и речи.

Мой собеседник не сомневался, что он пришел в нужное время.

– После Второй мировой войны начался настоящий бум. Дела идут так, что приходится то и дело стучать по дереву, чтобы не сглазить. Больших катастроф совсем немного – люди становятся богаче, а бизнес все прибыльнее. Но в азартной игре всегда можно потерять деньги. У нас, например, есть филиал в Ливерпуле. В основном их операции связаны с торговлей хлопком. Допустим, один из наших клиентов вдруг совершает ошибку и набирает товара больше, чем раньше. Его может подвести поставщик, или просто происходит затоваривание. Иногда клиент намеренно ведет азартную игру. Как бы там ни было, больших средств у него, скорее всего, нет, и те, кто ссудили ему деньги, могут быстро их потерять. В Сити все знают всех, что является большим преимуществом, когда нужно быстро провести какую-то операцию. Одновременно это и недостаток – легко стать слишком консервативным. Не существует никаких официальных правил, как следует вести дела. В прежние времена, когда клиент приходил к банкиру, тот полагался на надежные источники информации и свой здравый смысл. В наши дни чаще происходит наоборот – торговый банкир сам идет к клиенту; при диверсификации и скорости современных средств сообщения смысла в собственных источниках информации уже нет. Поэтому здравый смысл в наши дни важнее. Необходимо верно судить о людях, – если ошибетесь в своей оценке, вы проиграете. Причем проиграете много.

Банкир банкиров

Старший партнер и исполнительный директор Baring Brothers – истинный продолжатель дела своих предков. Сэр Эдвард Джеймс Рейд, второй баронет и крестник короля Эдуарда VII, – торговый банкир не только по наследству, но и по призванию.

– Если бы мне предложили начать жизнь сначала, не думаю, что я бы что-то изменил, – сказал он недавно.

Друзья называют его «банкир банкиров». Его избирали председателем Комитета акцептных домов (который входит во «внутренний круг» торговых банков Сити), президентом Института банкиров и комиссаром по подоходному налогу лондонского Сити.

Мать сэра Эдварда Рейда была дочерью первого лорда Ревелстока («Можешь заниматься всем, чем пожелаешь, если делаешь это даром»). Сэр Эдвард «поступил в банк» Baring Brothers в 1922 г., работал в Гамбурге, Нью-Йорке и ливерпульском филиале. То была эпоха больших коммерческих кредитов: торговые банки финансировали международную торговлю. Бэринги контролировали большую долю американского импорта, импорта шерсти из Австралии, резины с Цейлона, консервированного лосося из Японии. У банка по-прежнему сохранились дружеские связи в Америке и в Европе. В Соединенных Штатах Бэринги никогда не открывали филиала; они предпочитали работать с хорошо зарекомендовавшими себя местными фирмами.

Во времена сэра Эдварда многое изменилось. Американцы больше не занимают деньги в Лондоне. Импорт кофе в Америку из Бразилии теперь финансируется долларовыми кредитами, а не фунтом стерлингов.

– Наши друзья за границей раньше доверяли нам больше, чем собственному правительству, – задумчиво говорит сэр Эдвард. – Но, когда установили валютный контроль, между нами и нашими клиентами встали безликие бюрократы. В некоторых местах, например в Кении и Танганьике, финансирование теперь обеспечивают акционерные банки. В Индии британская промышленность нарастила инвестиции, открыв филиалы своих фабрик.

В начале 1920-х гг. в банк Бэрингов обратилось за займом правительство Чехословакии. Никто в Сити не желал иметь дела с молодыми странами, которые возникали из хаоса и неразберихи в Центральной Европе. Бэринги совместно с Ротшильдами и Шродерами решили «помочь восстановить Центральную Европу». Почти в каждом коммерческом банкире живет идеалист. Иногда идеалист оказывается неплохим советчиком в вопросах инвестиций.

Немногие жители Лондона способны были правильно произнести название юного государства, «Чехословацкая Республика», и едва ли кто-то знал Эдуарда Бенеша, премьер-министра (и министра иностранных дел) Чехословакии. Когда достопочтенный Артур Вильерс остановился вместе с доктором Бенешем перед Английским Банком, где даже в те времена парковка была запрещена, словно из ниоткуда материализовался полицейский и попросил их убрать машину. Зная, что для важных персон, которые идут на прием к управляющему банком, приняты послабления, сэр Артур объяснил, что это официальная машина премьер-министра Чехословакии.

– Полисмен рассмеялся – должно быть, подумал, что это какая-то шутка из пьесы Гилберта и Салливана, – вспоминает сэр Эдвард.

Из 10 млн фунтов чехословацкого государственного займа 1922 г. 4 млн 650 тыс. фунтов были выпущены в Лондоне, 800 тыс. – в Амстердаме и 23 млн 250 тыс. долларов – в Нью-Йорке. Облигации лондонской серии при восьми процентах («дорогой», – признает сэр Эдвард) предлагались по 96½. Чехословакия, благодарная Бэрингам за помощь в первые, трудные дни своего существования, исправно платила до 1959 г. Затем коммунистическое правительство объявило дефолт по выплатам процентов с займа; из них оставалось выплатить еще 240 тыс. фунтов стерлингов.

Бэринги направили в Чехословакию письмо. Ответа не последовало. Они написали снова. Банк посылал телеграммы, которые также оставались без ответа. Иногда так себя ведут отдельные личности, но трудно поверить, что государства способны вести себя как дурно воспитанные дети. Наконец, сэр Эдвард Рейд купил билет на рейс в Прагу. Сойдя с трапа самолета, он очутился в странном, кафкианском мире. Ни на одном берегу Влтавы ему не удалось отыскать в бюрократических лабиринтах хотя бы одного человека, который признался бы, что ему что-то известно о государственном займе 1922 г. Казалось, что никакого займа не существует. Может быть, его никогда и не было?

Сэр Эдвард побывал на приемах у руководства как министерства финансов, так и государственного банка, но все встречи окончились «совершенно неудовлетворительно». Наконец, один чиновник признался: да, правительство Чехословакии по-прежнему должно 240 тыс. фунтов в счет неоплаченных облигаций, которые по-прежнему остаются в руках держателей. Далее чиновник сказал сэру Эдварду, что у них достаточно денег, чтобы выкупить облигации, но добавил, что они не собираются отдавать долги «капиталистам из лондонского Сити». Для чиновника заем был не финансовой операцией, а чем-то из области диалектического материализма.

Сэр Эдвард Рейд изумленно качал головой, когда вспоминал тот странный разговор. В самом деле! Чтобы правительство когда-то гордой страны рисковало потерей своей финансовой репутации из-за каких-то ничтожных 240 тыс. фунтов – это, конечно, непонятно крестнику короля Эдуарда VII. Сэр Эдвард Рейд никак не мог найти общий язык с пражскими чиновниками. С таким же успехом он мог полететь на другую планету. Он испытал облегчение, когда вернулся в Лондон, где большинство людей по-прежнему считает, что долги надо отдавать.

С помощью правительства Великобритании Бэрингам, наконец, удалось вернуть 75 процентов чехословацкого долга. Оставшиеся 25 процентов коммунисты удержали у «английских капиталистов».

Гораздо приятнее сэру Эдварду было вспоминать историю с Гонконгским банком. Между ним и банком Baring Brothers давно налажены связи. Сэр Эдвард – председатель Британско-Китайской корпорации и член Лондонского комитета Гонконгско-Шанхайской банковской корпорации, которая выпускает свои банкноты в Гонконге. В 1941 г., после японской оккупации Гонконга, Китай отказался принимать оккупационную валюту, которую печатали японцы. И вдруг в банковском сейфе нашли неподписанные банкноты почти на 10 млн фунтов. Японцы конфисковали находку и заставили британцев-управляющих подписать банкноты.

После войны эти банкноты по-прежнему находились в обращении, наряду с теми, которые были выпущены изначально. Китайцы знали номера так называемых «незаконных» банкнот, которые торговались ниже других. Наконец, встал вопрос, как поступить с этими «незаконными» банкнотами. Вопрос был сложным и щекотливым; в нем были задействованы министерство колоний и банк. Последовали долгие дискуссии. Сэр Эдвард Рейд принимал в них участие, и его точка зрения была вполне определенной.

– Мы должны уважать эти банкноты, – сказал он. – Их подлинность несомненна, хотя их выпустили в обращение нелегально.

– Но не будет ли это означать, что на них наживутся спекулянты? – спросил чиновник правительства Велико – британии.

– Если они ставили на то, что Гонконгский банк выполнит свои обязательства, они заслуживают прибыли, – ответил сэр Эдвард.

Ответ, достойный лондонского торгового банкира, по мнению Уолтера Бэджета. Ответ сэра Эдварда решил дело.

Сэр Эдвард Рейд – знаток международных финансовых затруднений. В 1934 г. Германия объявила дефолт по иностранным долгосрочным долгам. Позже правительства Великобритании и Германии договорились об обслуживании долга. Лондонские платежные агенты, которые занимались долгами Германии, Совет иностранных держателей облигаций и Английский Банк, попросили сэра Эдварда поехать в Берлин на переговоры. Для того чтобы достичь соглашения, требовалась огромная выдержка. «На техническом уровне» установилось взаимное доверие; появилось два текста, на английском и немецком языках, и экспертам пришлось сверять их с целью получения точного перевода. Это была техническая проблема, которая нравилась дотошным немцам. После переговоров познания сэра Эдварда в немецком значительно расширились. После войны сэр Эдвард был председателем Банковского комитета Великобритании по германским делам и представлял лондонские банки на сложных переговорах, посвященных довоенным долгам Германии. Переговоры завершились успешно. Долги Германии были выплачены полностью.

В архивах банка Baring Brothers имеется толстая папка с проспектами всех иностранных займов, размещение которых гарантировали Бэринги. Пестрая коллекция начинается с южноамериканских займов (которые в конечном счете привели к «кризису Бэрингов») и продолжается займами Франции, Германии, Бельгии, Австрии, Венгрии, Индии, Ираку, Египту, Италии, Японии, Португалии, Южной Африке и Турции. Последним до Первой мировой войны стал бельгийский государственный заем. Затем последовал долгий перерыв до 1921 г., когда банк гарантировал размещение займа штата Сан-Паулу. За ним последовали займы, выданные Средиземноморской железной дороге Париж – Лион, Бразилии и Перу. Прибыльные ссудные операции полностью прекратились в 1930-х гг. Риски предоставления кредита иностранным государствам стали слишком велики. Многие торговые банки несли серьезные убытки. Бэринги больше не принимали участия в таких операциях.

В наши дни ту финансовую помощь, которая раньше предоставлялась иностранным государствам лондонскими торговыми банками, оказывают государственные учреждения. Как и все прочие торговые банки, Baring Brothers сейчас в основном финансирует британскую промышленность. Время от времени банк размещает иностранные займы. В прошлом году Baring Brothers совместно со своими старыми друзьями Ротшильдами, Шродерами и некоторыми другими европейскими банками разместили долларовый заем для своего старого друга, Португалии.

Управляющий

Одним из видных представителей семьи Бэринг в XX в. считается Джон, второй барон Ревелсток, который вступил в фирму в 1890 г., в год кризиса, позже занял место своего отца, а в возрасте 35 лет вошел в совет директоров Английского Банка. Он был близким другом Монтэгю Нормана, долгосрочного управляющего. В 1929 г. лорд Ревелсток стал одним из двух делегатов от Великобритании на Парижской конференции по репарациям (Германию представляли Карл Мельхиор из банка M.M. Warburg & Co. и Ялмар Шахт). В последний день конференции, после того, как решено было основать Банк международных расчетов, лорд Ревелсток умер от сердечного приступа.

Бэринги всегда верно служили своей родине. Ивлин Бэринг, позже первый граф Кромер, был генеральным консулом в Египте в самом начале XX в., когда Египет еще считался колонией Оттоманской империи. В годы Второй мировой войны правительство Великобритании поручило сэру Эдварду Пикоку, партнеру в банке Baring Brothers, трудную задачу: ликвидировать материальные активы Великобритании в Соединенных Штатах до принятия закона о ленд-лизе. Всякий раз, когда на «ничейной земле» между политикой и финансами принимаются важные решения, скорее всего, в них задействован кто-то из банка Бэрингов. До 1966 г. Джордж Роуленд Стэнли Бэринг, третий граф Кромер, был сто тринадцатым управляющим Английским Банком. Его назначили на эту должность в возрасте 43 лет; он стал самым молодым управляющим Английского Банка за последние двести лет. В лондонском Сити многие до сих пор считают молодость синонимом неопытности, а старость – синонимом мудрости. Назначение лорда Кромера стало гораздо более революционным событием, чем избрание также сорокатрехлетнего Джона Ф. Кеннеди президентом Соединенных Штатов. В Америке молодость считается величайшим активом из всех возможных.

Лорд Кромер, человек способный и обаятельный, возглавил Английский Банк в трудный период. В нем видели хранителя финансовой совести страны; он поссорился с правительством лейбористов, когда серьезно предостерегал их против «потакания себе» путем «увеличения правительственных трат». Во время кризиса фунта стерлингов 1964 г. лорд Кромер не потерял головы. Всего за сутки ему, при значительной помощи руководства Федерального резервного банка в Нью-Йорке, удалось собрать 3 млрд долларов. Для этого пришлось срочно звонить по телефону в центробанки 11 государств. По версии «Нью-Йорк таймс», до одного банкира удалось дозвониться, когда он «находился в турецкой бане».

Золотые дни позади. Банк Baring Brothers больше не является агентом многих зарубежных государств. Вместо этого он занимается акцептным кредитованием, новыми эмиссиями, консультациями и инвестиционными услугами – банк выступает консультантом пенсионных фондов в нескольких крупнейших компаниях. Кроме того, банк предоставляет все обычные банковские услуги. В банке очень высоки профессиональные нравственные принципы. Определенные вещи могут быть сделаны определенными торговыми банками, но только не Бэрингами.

– Тут трудно откровенничать, – говорит один из партнеров. – Весь вопрос во многом связан с чутьем. В нашем деле самое главное – оказываться правым пятьдесят один процент времени.

Глава 4

Варбург: нонконформист

Прогресс в мышлении – это продвижение к простоте.

Зигмунд Джордж Варбург

Зигмунд Джордж Варбург – самый широко обсуждаемый и наименее открытый из всех великих торговых банкиров Лондона. На узких улицах Сити с его любовью к сплетням многократно отражаются самые слабые отзвуки прославления и подозрения. Ни один банкир не прославлялся и не подозревался больше З.Дж. Варбурга. Друзья им восхищаются; враги ему не доверяют. Одним словом, никто не остается равнодушным, услышав его имя. В лондонской «Санди Таймс» его назвали «послевоенным чудом коммерческого банковского дела». Энтони Сампсон в «Анатомии Великобритании» называет Варбурга «самым впечатляющим новичком в Сити». А в «Статисте» за 1961 г. объявили: «Трудно найти в Нью-Йорке что-либо похожее на… историю успеха Варбурга».

В залах правления «старинных», ультраконсервативных банков З.Дж. Варбурга, иммигранта сравнительно недавнего «розлива», который основал свой торговый банк только в 1946 г., считают кем-то вроде выскочки. Наверное, члены правления более старых фирм забыли, что их предки тоже когда-то считались выскочками. Огромный успех делает Варбурга еще подозрительнее для «старой гвардии» Сити, которая предпочитает не помнить о том, насколько подозрительными казались их предки британскому обществу в начале XIX в.

Что бы ни говорили о Варбурге, а говорят о нем много, все сходятся на том, что он очень быстро достиг очень многого. Он приехал в Лондон в 1934 г., имея на счете менее пяти тыс. фунтов, – видимо, почтенная, старая банкирская фамилия, которая пользовалась уважением в цитаделях международных «высоких финансов», фамилия, которая для многих олицетворяла традиции и доброе имя, является активом сама по себе. В 1964 г. прибыли «Меркьюри секьюритиз лимитед» (Mercury Securities Ltd.), холдинговой компании З.Дж. Варбурга, составляли примерно 2 млн 300 тыс. фунтов стерлингов до уплаты налогов. «Меркьюри» принадлежит весь капитал банковской дочерней компании «З.Дж. Варбург и Кº» (S.G. Warburg & Co.) и целая империя разнообразных предприятий, которые заняты в самых разных сферах: от страхования и металлургии до рекламы и маркетинга.

С Варбургом связано много легенд. В них он предстает динамичным, напористым финансовым гением и удачливым дельцом. Он упростил и модернизировал коммерческое банковское дело. Говорят, что Варбург не проиграл ни одной битвы за поглощение, охотно ввязывается в сражения в Сити. Он берется за крупные международные операции, постоянно перемещается между Лондоном, континентальной Европой и Нью-Йорком. К нему с уважением прислушиваются обитатели Уайтхолла и Белого дома. Варбург открывает новые компании. Он передвигается в окружении секретарей и свиты; диктует письма, пока его везут в аэропорт или к месту очередной деловой встречи. Варбург небрежно обсуждает по телефону сделки на миллион долларов… и так далее.

В легенде есть доля правды, но не вся правда. Настоящий Варбург представляется несколько другим человеком – застенчивым, нерешительным, с тихим голосом, немного сутулым. У него темные волосы, широкий лоб, грустные карие глаза и мелодичный голос. Он похож на поэта или философа – и вполне мог бы стать тем или другим. Варбург читает на древнегреческом и латыни и часто цитирует античных классиков. Недавно, говоря об одном блестящем друге, поддавшемся нетерпению, Варбург сказал: «Он человек, который не понимает разницы между kairos и chronos». Такие фразы озадачивают его знакомых; большинство из них и сами не понимают разницы между этими понятиями. Kairos – это благоприятный момент; chronos обозначает время в абстрактном смысле. Даже банковские помощники Варбурга часто бывают озадачены, когда он признается, что гораздо больше гордится своими познаниями в области древних языков, а также в области английской и немецкой литературы, чем своими познаниями в банковском деле, которые восхищают всех. Возможно, Варбург – единственный обитатель лондонского Сити, который три раза прочел «Доктора Фаустуса» Томаса Манна – поистине подвиг эмоциональной дисциплины и интеллектуальной выносливости.

Если после этих слов у кого-то появится предположение, что Варбург – мечтатель, который живет на облаке, он быстро расставит все по своим местам. Его помощники утверждают, что так он просто демонстрирует вполне практичный подход: он считает познания в древнегреческом и латыни лучшей подготовкой для коммерческого банкира, чем изучение современных финансов, методов управления и экономики.

«Классическое образование – чудесная вещь, – сказал как-то Варбург. – Оно помогает развить логическое мышление и быстро и точно представлять, что ты читаешь».

Он подчеркнуто противоречит широко распространенному убеждению, что думать углубленно – значит думать сложно. «Углубленных» авторов часто читают с почтением, но редко понимают. Непонятность принимают за глубину, двусмысленность – за мудрость. Варбург считает, что символизм в наши дни весьма переоценен. Он цитирует слова Кафки: «Символ – то, что можно выразить только посредством символа, и ничего другого». Простота в сочетании со скрупулезностью помогла Варбургу в жизни больше чего-либо остального. «Думать углубленно – значит думать ясно», – говорит он. Этот девиз отражают его слова на экслибрисе: «Прогресс в мышлении – это продвижение к простоте».

У Варбурга своеобразный подход к чтению и к тому, что следует читать, а на что можно не обращать внимания. Он читает труды по истории и философии; любит хорошую беллетристику и хорошую поэзию. Зато избегает публикаций, посвященных бизнесу, и игнорирует большинство газет. Раньше, до войны, он читал много газет, но со временем пришел к выводу, что «чтение газет ведет к постепенной потере памяти, поскольку большинство людей читают газету с подсознательным желанием как можно скорее забыть все, что они прочли». Интересная версия, которую когда-нибудь, возможно, докажут с научной точки зрения. Один вид, а также вес американских воскресных газет способен напугать гостей США, которые не привыкли к богатству (и расточительности) Америки. Варбург решает «газетный вопрос», быстро просматривая индекс и отбрасывая остальное. Он отводит себе десять минут в день на просмотр дайджеста центральных английских, европейских и американских газет. Друзья Варбурга утверждают: только это одно доказывает его мудрость. Зато в выходные он с удовольствием читает и перечитывает любимые книги. Произведения любимых авторов он держит на особых полках в своей лондонской квартире. Когда Варбург отправляется на уединенную виллу возле Гроссетто в Италии, его машина всегда набита книгами.

Варбурга часто спрашивали, как современный удачливый торговый банкир может жить без тщательного ежедневного изучения современной политики, экономики и финансов. В ответ он пожимал плечами и говорил: «Я не затыкаю уши. Мне рассказывают все самое важное».

Такие неординарные взгляды характерны для Варбурга, пылкого нонконформиста. Варбург хочет быть правым и не возражает, если он не похож на других. В его картине мироздания теория и практика всегда должны смешиваться. Жизнь нонконформиста в современном обществе не всегда проста. Варбург не против того, чтобы платить высокую цену за свою неординарность. Он вполне уверен, что некоторые потенциальные клиенты не обратились в банк S.G. Warburg & Co. только потому, что им известно: Варбург – отъявленный нонконформист.

Варбург часто ошеломляет молодых людей, окончивших Оксфорд или Кембридж и приходящих к нему на собеседование, вопросом: «Осмелились бы вы пойти против всех, если не согласны с ними, или хранили бы молчание? Вы взялись бы за дело в одиночку, стали бы нонконформистом?» Довольно много кандидатов, помня о тенденции к безликому единообразию и слепому приспособленчеству в современной деловой жизни, дают, по мнению Варбурга, неверный ответ.

Атмосфера в фирме S.G. Warburg & Co. откровенно не располагает к лести. Варбург не любит, когда его окружают только те, кто ему поддакивает. Он обладает спокойным авторитетом прирожденного лидера, решительностью прирожденного руководителя. В своем банке он главный, он капитан своего корабля – отлично построенного корабля, задраенного против кризиса и оснащенного новейшими системами безопасности, позволяющими банку стать поистине непотопляемым. Его экипаж превосходно вышколен, все трудятся воодушевленно, усердно и, по почти единодушному мнению конкурентов, блестяще.

В издательских кругах ходит поговорка: «В каждом живет по меньшей мере одна книга». В Варбурге живет две книги, и он надеется когда-нибудь их написать. Одна, которую он называет «Книга цитат бизнесмена», станет результатом его любви к афоризмам. Он коллекционирует их и пишет сам. Вот примеры афоризмов Варбурга: «Влияние важнее, чем власть. Это касается и государств, и отдельных личностей». Или: «Жизнь и воображение постоянно конфликтуют друг с другом. Воображение раздирает на куски материальные составляющие жизни и создает мир по ту сторону от нас, который противоположен миру вокруг нас».

Вторая книга Варбурга, скромно названная «Образование взрослого человека», посвящена его любимой теме. Он считает, что самообразование в сравнительно позднем возрасте гораздо важнее, чем школьное образование, полученное на раннем этапе жизни. Его занимают вопросы высшего образования в странах Запада, где многие университеты превратились в образовательные фабрики с педагогическими конвейерами, которые выпускают новейшие студенческие модели, – студенты меньше думают о том, чтобы получить знания, чем о том, как получить диплом. Интерес Варбурга к образованию, который затрагивает как естественные, так и гуманитарные дисциплины, вылился в его щедрую поддержку Института Вейцмана в Реховоте (Израиль).

Варбург сочетает в себе множество парадоксов. Он любит мелодичную поэзию и жесткие банковские сделки. Он не возлагает больших надежд на конечное будущее капитализма, но с заразительной уверенностью бросает свои войска в яркие битвы, разгорающиеся в Сити. Он относится к положению в мире с шопенгауэровской мрачностью, но ему кажется, что Запад должен сражаться дальше, не теряя решимости. Он болезненно реагирует на критику на публике, но не в своем банке. Его забавляют пародии, которые время от времени сочиняет один из его служащих на события в банке.

Люди талантливые часто бывают сложными, и их трудно понять. Сложность Варбурга во многом подкрепляется внутренним конфликтом. Хотя он кажется очень уверенным в себе, обращает повышенное внимание на то, что думают о нем другие. Бытует мнение, что он склонен доминировать, но его ближайшие помощники всегда знали, что его властность основана на желании сделать самое лучшее для других. Варбург сознает важность гласности, но всячески избегает личной славы. «Меркьюри секьюритиз» владеет, среди прочего, долей в одном успешном рекламном лондонском агентстве, но Варбург проводит четкое различие между работой и личной жизнью. Он стал одним из первых в Великобритании, кто понял, что за телерекламой большое будущее; он консультировал Associated Television, вторую по величине телекомпанию Великобритании, которая известна своим «полуамериканским чутьем», как его называет Сампсон, и своими тесными отношениями с американскими каналами, не будучи при этом любителем смотреть телевизор.

Он не любит давать интервью. Более того, он согласился сделать исключение в данном случае только после того, как познакомился с автором этих строк и понял, что его интервью станет одним из нескольких рассказов о величайших торговых банкирах в мире и что о нем я напишу не первым. Варбурга невозможно заподозрить в погоне за личной славой. В тот самый день, когда он дал согласие на интервью, первые полосы лондонских газет пестрели заголовками о битве в Сити, в которой Варбург фигурировал не на последнем месте.

Юность и командный дух

Командный пост Варбурга и штаб-квартира S.G. Warburg & Co. располагаются по адресу: Грешем-стрит, 30, Лондон E.C. 2, совсем недалеко от Английского Банка. Торговые банки не любят слишком удаляться от «Старушки с Треднидл-стрит». Организация Варбурга отражает его глубокую уверенность в юности и командном духе. «Юность» для Варбурга означает именно юность – людей до тридцати лет. Он коллекционирует способных молодых людей с таким же воодушевлением, как другие богачи коллекционируют старые полотна. Из десяти исполнительных директоров его фирмы четверым едва за тридцать. Средний возраст руководителей гораздо меньше сорока – что делает S.G. Warburg & Co. во всех смыслах самым молодым торговым банком в мире. Варбург называет юность «величайшей силой нашей фирмы» (он редко говорит о себе, всегда о своей фирме; чаще слова «я» употребляет «мы»). Его сын работает бухгалтером – но не в S.G. Warburg & Co. Его отец не терпит кумовства.

Еще одно кредо Варбурга – командный дух. С тех пор как он в двадцать с небольшим лет поступил в семейный банк Варбургов в Гамбурге в качестве стажера, у него появились определенные мысли о том, какую команду он сколотит, когда сам встанет во главе банка. Мысли зрели без каких-либо коренных перемен. 31 марта 1964 г., уходя в отставку с поста председателя совета директоров «Меркьюри секьюритиз», он произнес прощальную речь, в которой, в частности, сказал: «Я считаю, что первостепенной задачей для частного предприятия является воспитание компетентного руководящего состава. Нам нужны управленческие кадры, обладающие жизнестойкостью и динамизмом. Поэтому недостаточно принимать на работу лиц, обладающих хорошим характером и способностями, как недостаточно само по себе формирование из них слаженной команды и воспитание в них смелости и командного духа. Превыше всего необходимо постоянно менять и развивать состав такой команды; особенно важно вливать в нее молодую кровь. Частью такого процесса является то, что более пожилые члены команды должны постепенно уходить с первого плана на посты за сценой, на должности консультантов, уступая места более молодым членам команды, которые и должны возглавить политику компании и управление ею».

Варбург увольняет служащих без всякой радости и вежливо, указывая, что, возможно, все к лучшему «в наших общих интересах» – потому, что увольняемые не поладили с командой. Он всегда напоминает своим старейшим помощникам, что их первостепенный долг – служить резонаторами идей, выдвинутых более молодыми сотрудниками. Пожилые руководители, которые не хотят уступать место молодым и считают, что накопленный ими опыт дает им огромное преимущество, иногда конфликтуют с капитаном корабля. В одном из афоризмов Варбурга говорится: «Чтобы сколотить хорошую команду, ее капитан в критические моменты должен не только поддерживать участников команды, но и защищать их». Командная работа у Варбургов – улица с двусторонним движением. Члены команды могут работать на совесть, понимая, что их не только поддерживают, но даже и защищают. Намек на это содержится еще в одном афоризме Варбурга: «Человек достигает высших степеней силы через воодушевление, с одной стороны, и страдания – с другой». Один из сотрудников банка на Грешем-стрит, 30 признает, что они уже достигли высших степеней человеческой силы.

Судя по всему, Варбург – прирожденный учитель. Он ввел в своем банке принцип, который некоторые обитатели Сити называют «принципом детской». На всех важных встречах всегда присутствует один из самых молодых сотрудников. После встречи его просят написать подробный меморандум. Часто сам Варбург поправляет стиль – так же тщательно, как профессор, который проверяет домашнюю работу студентов.

Варбург ожидает, что его сотрудники будут такими же пунктуальными, скрупулезными и организованными, как он сам. Он охотно делится полномочиями в важных делах и показывает себя человеком дальновидным, с широкими взглядами. В то же время он педантично относится к любой мелочи. Возможно, эту «слабость» он унаследовал от своих немецко-еврейских предков.

– Зигмунд, – сказал один известный банкир, – это сочетание еврейского динамизма и немецкой тщательности – непобедимая комбинация в современном банковском деле.

Варбург с теплотой вспоминает одного из своих дядей, который еще в Германии говаривал: «Бог в деталях».

В банке S.G. Warburg & Co. все устные обещания, каждый телефонный разговор, каждое устное заявление должны позже подтверждаться письменно. И вовсе не из-за отсутствия доверия со стороны Варбурга. Наоборот: его помощники сокрушаются из-за того, что он слишком доверяет людям. Лишь недавно, после неоднократных просьб жены, он приобрел привычку в своих частых поездках и в номерах отелей запирать на замок кейс с конфиденциальными документами. Он слишком любит людей, чтобы все время думать о безопасности.

Варбург не выносит некомпетентности в чем бы то ни было; он не терпит людей, которые не разбираются в своем деле. Обычно человек мягкий, он иногда очень раздражается из-за клерка за билетной стойкой авиакомпании, который долго возится с посадочными талонами. Его безмятежность может вдребезги разбить увалень-официант. Его секретарям деньги достаются нелегко. Если он обнаруживает в письме хотя бы малейшую опечатку или нечетко выраженную мысль, он заставляет все переделать. Варбург читает быстро и замечает мельчайшие помарки. Он очень строго относится к ясности изложения и логичности мысли. Некоторые называют эту его черту немецкой Grundlichkeit (основательностью). Но немцы редко бывают логичными; часто они просто нечетко выражают свои мысли, изображая глубину; ясность изложения – не их конек.

Варбург был доволен, когда однажды кто-то из директоров Английского Банка сказал ему, что он пишет письма лучше многих урожденных англичан. Он приходит в ужас при одной мысли о талантливом дилетантизме и «врожденной медлительности», широко распространенных в Сити. В фирме Варбурга ничто не оставляют на волю случая. Он никогда не проигрывает крупных схваток, потому что он всегда тщательно готовится к победе. Это не значит, что у него не бывает провалов. Большинство из них вызваны тем, что он часто принимает желаемое за действительное или слишком высокого мнения о людях и их надежности.

Организация Варбурга работает с точностью почти швейцарских часов. Никакого дилетантизма не допускается. Новое стремление к последовательному и исчерпывающему профессионализму начинает передаваться некоторым более старым банкам. Теперь банкиры больше полагаются на меморандумы, чем на свою память, работают дольше и даже говорят о делах во время когда-то священного обеденного ритуала.

«Пессимист, окруженный рисками»

Варбург суеверен, он всегда боится навлечь на себя гнев богов – возможно, таково психологическое «побочное действие» полученного им классического образования. Он напоминает героя древнегреческой трагедии, который всегда ожидает самого худшего. Варбург похож на последнего человека в нулевой точке урагана, который не перестает изумляться, потому что он еще жив. У него в ушах всегда звучат ужасные голоса эриний – особенно когда все идет хорошо. Вот, кажется ему, тот миг, когда нужно особенно следить за признаками опасности. Будучи банкиром, он – «пессимист, окруженный рисками». Но у пессимизма тоже есть ступени. Варбург – «белый» или «бодрый» пессимист, а не «черный» и даже не «серый». Его предчувствие катастрофы компенсируется верой в Бога и в своих спутников.

Он редко наслаждается плодами победы. Через сутки, когда его помощники еще празднуют, Варбург снова начинает беспокоиться. В начале крупной операции он всегда задает один и тот же вопрос: «Но что мы будем делать, если ничего не получится?»

Он говорит своим помощникам, что они должны научиться прислушиваться к «знакам судьбы» и действовать соответственно. В начале 1930-х гг., живя в Германии, он сам «на горьком опыте» понял, что представители банковских кругов часто предвидят кризис, но ничего не делают, чтобы его предотвратить.

Когда Варбург уезжает из своей лондонской штаб-квартиры, он каждый день получает большой конверт с двумя папками. В папке номер один подшита переписка руководства и служебные записки, в которых упоминаются все важные разговоры и важные телефонные звонки, все входящие и исходящие письма, телеграммы и другие средства связи. На письмах и прочих документах имеются пометки – инициалы тех сотрудников, которым поручено заниматься тем или иным делом. Кроме того, свои подписи ставят все прочитавшие копии писем. Переписка руководства и служебные записки – самое важное. Кроме того, в папке номер один сложены газетные вырезки за текущий день. Там же находится список всех приобретенных и проданных облигаций и акций; протоколы ежедневного совещания, которое проходит в 9.15 утра; возможно, протоколы еженедельного совещания по инвестициям; список, названный «Секретные меморандумы»; перечень поездок всех директоров и руководящих сотрудников, которые уехали из Лондона; список всех обедов, которые дают в банке, с именами гостей; список всех новых счетов, а также ежедневный отчет.

В папке номер два содержится список компаний, которые находятся под наблюдением; список под названием «Текущие предложения» (краткие резюме всех текущих дел); список, остроумно озаглавленный «Проблемы персонала»; список всех стажеров-волонтеров в банке (он особенно дорог Варбургу, который любит молодежь); и, наконец, перечень всех денежных сделок.

Просмотрев папки, Варбург, где бы он ни находился, точно знает, что произошло в его банке в Лондоне вчера (или позавчера). Такие сведения его успокаивают; он ощущает себя в безопасности и испытывает приятное сознание того, что все отлажено и хорошо организовано. Он читает свои списки, как дирижер читает ноты. Они – отпечатки его творческого мышления и вдохновляют его на то, чтобы пробовать новые, художественные подходы в искусстве финансов. Кстати, он сравнивает сложные банковские операции с хирургическими или с театральными постановками. Для Варбурга списки и перечни служат осязаемым, ежедневно обновляемым доказательством того, что все идет гладко, что команда, которую он создал и усовершенствовал за нелегкий период обучения, работает как часы.

Команда и несколько специалистов – всего около тридцати человек – встречаются каждое утро в 9.15. Во время совещания, которое редко продолжается дольше получаса, рассматриваются все важные текущие операции и координируется вся деятельность за пределами банка. Последнее время Варбург редко присутствует на совещаниях, – по его мнению, члены его команды после многолетней подготовки «могут обойтись и без него». Тем не менее он тщательно прочитывает все протоколы.

Новые мысли, которые Варбург называет «кровеносной системой торгового банка», обсуждаются руководством в неофициальной обстановке, а затем проверяются на ежедневном совещании. В доме номер 30 по Грешем-стрит нет зала правления, как во многих более старых торговых банках Сити. У старших директоров имеются отдельные (маленькие) кабинеты. Но командный дух восполняет физический контакт в зале заседаний.

В банке S.G. Warburg & Co. принято «правило четырех», изобретенное лично Варбургом. При каждой важной операции банк Варбурга должны представлять четыре человека – один директор и его заместитель и один исполнительный директор и его заместитель. При менее важных операциях требуется присутствие по меньшей мере двух человек. Сам Варбург не является исключением из собственного правила. Когда он путешествует, обычно в одиночку, на деловых встречах к нему присоединяется еще кто-нибудь из его команды.

Континентальное влияние

Психический и интеллектуальный склад Зигмунда Варбурга определяется тремя факторами. Во-первых, в глубине души он ощущает себя европейцем. Возможно, именно поэтому он выбрал для новой жизни Лондон, а не Нью-Йорк, хотя у него имелись прочные фамильные связи на Уолл-стрит. Во-вторых, он – определенно плод нравственного и интеллектуального наследия своих предков-евреев. В-третьих, он никогда не забывает о том, что вырос в Южной Германии. В Лондоне он чувствует себя дома и любит Сити с его странными племенными обычаями. Он натурализовался в 1939 г. – его прошение о предоставлении гражданства имело ручательства нескольких видных банкиров, – но никогда не пытался изображать «настоящего англичанина», как поступают многие приехавшие позже других. Он говорит на правильном английском языке с заметным немецким акцентом, который не пытается скрыть. У него есть близкие друзья среди глав Сити. Он любит англичан, хотя иногда его озадачивают их непостижимые традиции и обычаи, – конечно, непостижимые для уроженца Центральной Европы.

Например, англичане любят притворяться глупее, чем они есть на самом деле. Варбург тепло вспоминает одного давно покойного пожилого государственного деятеля и торгового банкира. Он, бывало, выслушивал какое-нибудь предложение Варбурга, а затем спрашивал его с совершенно непроницаемым видом, но с огоньком в глазах: «Зигмунд, неужели вы в самом деле верите, что у нас получится?»

Варбург прекрасно понимал: на самом деле старый лис уже решил поддержать его и только валяет дурака.

Зигмунд получает удовольствие, задавая своим английским друзьям неудобные вопросы и следя за их реакцией. Часто после такого вопроса следует долгая, немного неловкая пауза, а затем друг говорит: «Что ж, Зигмунд… не будем загадывать наперед; как говорится, перейдем на ту сторону, когда подойдем к мосту».

В фирме S.G. Warburg & Co. любителей таких ответов называют «мостиками». Бывает, Варбург нарочно одолевает английских друзей вопросами, какие способен задать только иностранец, и слышит в ответ: «Да… очень любопытно… такие дела!»

На этом разговор обрывается.

Варбургу не слишком нравится склонность англичан к преуменьшению и замалчиванию. По мнению его помощников-англичан, сам он впадает в другую крайность и склонен к европейскому преувеличению. Их часто смущает его стремление наступать на очень чувствительные английские мозоли; его упрашивают не говорить людям в глаза неприятную правду.

«Как бы тактично вы ни выражались, вы все равно их обидите», – объясняют Варбургу.

Он только отмахивается от подобных предостережений. В мире Варбурга люди делятся на две группы. Одна группа (к которой принадлежит он сам) хочет все делать правильно, время от времени рискуя вызвать конфликт.

«В данную группу входят многие американцы и шотландцы. Представители второй группы, куда входят многие видные в Сити фигуры, так стремятся избежать любых неприятностей, что время от времени способны поступать неправильно, чтобы обойти конфликт».

Варбург предпочитает резкую похвалу и резкую критику, то есть то, что в Сити «не принято». Он не скупится на комплименты за хорошо проделанную работу, но безжалостно выговаривает тем, кто допустил ошибку. Там, где англичанин в лучшем случае скажет: «К сожалению, старина, я не совсем с вами согласен», – Варбург резко выражает свое несогласие со «стариной». Его беспокоит низкий порог секретности в Сити, который всегда переполнен слухами, как любой большой рынок или базар. Увлекаясь психологией, он считает, что сплетни служат некоторым образом компенсацией за сексуальную несостоятельность. Возможно, пришло время изучить связь между учетной ставкой Английского Банка и либидо. В современных торговых банках меньше секретности и больше открытости, чем когда-либо в прошлом. В прежние времена Бэринги, Ротшильды, Шродеры, Морганы, Хамбро, Лазарды держали свои тайны при себе и пользовались ими к собственной выгоде. Варбург вспоминает слова своего деда по материнской линии: есть три степени секретности. Первая степень – когда человек обещает держать язык за зубами, но делится секретом с женой; вторая степень – когда он не делится секретом даже с женой; третья степень – когда ему напоминают о тайне три года спустя, он больше не помнит даже того, что слышал.

Среди любимых изречений Варбурга есть совет одного старого друга: «Даже не думай о том, что ты собираешься написать в письме, – думай только о возможном ответе на него». Еще один друг однажды сказал ему: «Твоя сила в бизнесе заключается в том, что ты не меняешь пальто, когда выходишь из дому; ты всегда один и тот же человек». И он никогда не забывает, что сказал Феликс Дойч, когда-то глава концерна AEG, на могиле убитого немецкого государственного деятеля Вальтера Ратенау: «У каждого человека есть недостатки, которые вырастают из его достоинств, но немногие обладают достоинствами, которые вырастают из их недостатков».

В банке S.G. Warburg & Co. ощущается очень сильное континентальное влияние. Молодые англичане обычно приходят туда в традиционных котелках и с зонтиками, но скоро избавляются от таких примет консерватизма Сити. Многие поначалу очень удивляются, когда председатель совета директоров выказывает живой интерес по отношению к их личной жизни. Варбург считает, что личная жизнь человека оказывает непосредственное влияние на то, как он работает. Кроме того, новые сотрудники скоро понимают: Варбург верит, что любой человек достоин второй попытки. Он не раз добивался превосходных результатов благодаря своим убеждениям. Кроме того, он не злопамятен. Правда, молодые сотрудники, скорее всего, не догадываются о том, что, хотя Варбург прощает ошибку, он никогда не забывает ее. Он не будет напоминать о неудачном опыте, но и из памяти его не сотрет.

Еще один торговый банкир, Лайонел Фрейзер, бывший председатель совета директоров банка Helbert Wagg (теперь он слился с банком Шродеров и известен как J. Henry Schroder Wagg & Co.), пишет в автобиографии «Все к лучшему»: «Я восхищаюсь не только смелостью Зигмунда Варбурга, начавшего жизнь «с нуля» в нашей стране и добившегося в ней несравненного успеха. Меня приводит в восторг его почти монашеское равнодушие к преходящим удовольствиям, которое, похоже, одарило его необычным даром ценить неосязаемые, зато самые настоящие жизненные ценности. Я отвожу ему высокое место в международном банкирском братстве».

Варбург не одобряет хвастовство и показуху. У него никогда не было ни «роллс-ройса», ни «бентли»; как-то он отговорил одного из членов правления от покупки такой машины. Они слишком заметны. У него нет ни яхты, ни загородного дома. Он не разводит скаковых лошадей, не выращивает орхидеи, не охотится на куропаток. В Лондоне Варбург с женой принимают гостей («чаще, чем нам хочется на самом деле») в квартире на Итон-сквер в Белгрейвии. Квартира обставлена скромно, но со вкусом. Она заполнена книгами. Книги повсюду: в холле, в кабинете, в аскетической спальне – современной версии кельи монаха-трапписта. Книги расставлены по языкам и по интересам Варбурга. Варбург любит общаться с теми, кто его стимулирует; он ценит почти забытое в наши дни искусство беседы. Его минимальные стандарты как «стимулирующих» людей, так и хорошей беседы довольно высоки.

Миссис Варбург, в девичестве Ева Мария Филипсон, стройная, элегантная женщина, излучающая тихое обаяние, выросла в старинной еврейской банкирской семье в шведском Стокгольме. Банкирские дома Варбургов, как и Ротшильдов, считаются в Сити «еврейскими», но в правлении S.G. Warburg & Co. неевреи количественно превосходят евреев. Миссис Варбург сдала свой самый главный экзамен в первые годы жизни в изгнании. Она неоднократно говорила мужу: если случится самое плохое, что ж, они проживут и в двухкомнатной квартирке с двумя детьми, которым тогда было шесть и три года. Самое плохое не случилось. Варбург по-прежнему советуется с ней по всем важным делам и часто повторяет ее советы, когда принимает то или иное решение.

Подобно многим людям, которые провели детство в уютной обстановке, а позже всего лишились, Варбург спокойно относится к внешним атрибутам богатства. Он не слишком привередлив в еде и напитках, «способен есть одно и то же» по многу дней; во время недавней поездки во Франкфурт-на-Майне он заказывал вареную говядину пять дней подряд. В еде он не экспериментирует; он экспериментирует только в банковском деле.

«Если бы апельсиновый сок был таким же дорогим, как шампанское, его подавали бы на великосветских вечеринках!» – говорит он.

Апельсиновый сок, возможно, полезнее, чем шампанское, а Варбург очень верит в здоровый образ жизни. Каждый второй год он проводит около десяти дней в дорогом английском санатории, где платит много денег за массаж и несколько стаканов апельсинового сока в день. Чтобы справиться с муками голода, он играет в бридж с женой, которая сидит на диете вместе с ним, хотя ей диета не нужна. Он теряет десять фунтов веса и огромное количество токсинов; после курса лечения он чувствует себя бодрым и возродившимся для суровых будней современной банковской жизни. Он готов снова питаться вареной говядиной и время от времени позволяет себе бокал вина.

Деньги сами по себе лишены для него привлекательности. Он вспоминает своего деда, покойного Зигмунда Варбурга, который говорил: «Варбургам очень везло: всякий раз, как мы должны были сильно разбогатеть, что-то случалось, мы беднели и нам приходилось начинать все сначала».

Повесть о нескольких городах

Многое изменилось после 1798 г., когда братья Мозес Маркус и Герсон Варбурги основали в Гамбурге банк «М.М. Варбург и Кº» (M.M. Warburg & Co.). Более того, семейная банкирская традиция гораздо старше и восходит к некоему Симону фон Касселю, предку, жившему в XVI в., который был ростовщиком и менялой. («Фон» перед его фамилией указывает не на принадлежность к дворянству, а просто на то, что Симон был «из Касселя».) В 1559 г. Симон получил разрешение обосноваться в Варбурге, городе в Вестфалии, от которого семья впоследствии получила фамилию. Варбург, город с населением в 9500 человек, известен своей «двойной церковью» XII в. с романским фундаментом и церковью Св. Марии в винограднике XIII в. Предок позволяет современным Варбургам чувствовать себя «старше» таких «выскочек», как Бэринги, которые начали свою деятельность лишь в 1717 г. в Эксетере, и Ротшильды, которые стали придворными фаворитами Вильгельма II, курфюрста Гессен-Кассельского, только после 1785 г.

Известно, что какие-то Варбурги жили в XVI в. в Альтоне, возле Гамбурга. В то время Альтона была занята датчанами. Там евреям, которые в Гамбурге стали полноправными гражданами лишь в 1849 г., позволено было быть купцами и судовладельцами. Один Варбург из Альтоны, Маркус Гумприх Варбург, в 1773 г. переехал в Гамбург, где положение еврейских купцов и банкиров немного облегчилось. Именно у него было два сына, основавших банкирский дом M.M. Warburg & Co.

Они выбрали не самое удачное время для открытия дела. Годом ранее, в 1797 г., Английский Банк приостановил выплаты наличными. В Гамбурге неожиданно расширилась торговля коммерческими векселями, что создавало серьезные кредитные риски. Подобно Лондону, Гамбург в то время процветал благодаря порту, который связывал Северную Европу с Атлантическим океаном и Средиземным морем, что делало город удобной базой для купцов-авантюристов и отважных предпринимателей. Еще одним большим плюсом стал нейтральный статус Гамбурга – вольного города. Во время войны гамбургские купцы могли торговать (и торговали) со всеми враждующими сторонами. Такое преимущество нейтралитета сохранилось до наших дней, из-за чего нейтралы подозрительны для остальных, кто сам очень хотел бы получить такой статус.

В 1799 г., когда новый банк просуществовал меньше года, бум внезапно прекратился. В Португалию, Англию и Скандинавию стали поступать крупные партии товаров из-за океана, и цены заметно снизились. В одном только Гамбурге обанкротилось свыше 150 фирм.

Варбурги проявили осторожность и избежали бури. В 1806 г. Гамбург оккупировали французские войска; некоторых видных горожан взяли в заложники. Среди них был Герсон Варбург, которого интернировали в Ротенбург, небольшой городок на Люнебургской пустоши. Если верить семейной легенде, которую Варбурги с любовью передают из поколения в поколение, брат Герсона Мозес, который прежде часто ссорился с Герсоном, не спешил платить выкуп, который потребовали за освобождение брата французы. И только когда местная еврейская община сурово осудила его, он согласился выкупить брата. Правда, он все же поторговался с французами и заплатил за Герсона гораздо меньше, чем они требовали.

В 1814 г. французы покинули Гамбург; гамбургский жиробанк немедленно начал пополнять свои запасы серебра. M.M. Warburg & Co. помогли пополнить серебряный запас, на котором основывалась новая валюта. Варбурги уже вели дела с лондонской фирмой N.M. Rothschild & Sons. В письме от 4 августа 1814 г. Варбурги предлагают золото или луидоры «за быструю доставку» и заверяют Ротшильдов, что они способны вести дела такого рода «так же эффективно, как любой банк в Гамбурге».

После смерти братьев банк перешел к зятю Мозеса Маркуса, Абрахаму Самуэлю Варбургу, который оставался его главой до своей смерти в 1856 г. Игра на валютной бирже и операции с торговыми векселями стали основными для фирмы. Варбурги были исключением среди старинных торговых банков: они не были купцами до того, как стали банкирами.

В 1863 г. фирма сменила наименование с Geldwechsler («меняльная лавка») на более элегантное Bankiers («банк»). Пять лет спустя банк переехал; с тех пор он находится там же, где и сейчас, – на Фердинандштрассе, 75. Времена были неспокойные. Пруссия угрожала небольшой территории свободного ганзейского города, и многие боялись, что Гамбург, подобно Франкфурту в 1866 г., утратит независимый статус.

Банк Варбургов приобрел доброе имя, торгуя коммерческими векселями и иностранной валютой, то есть ведя типичные для торгового банка операции, которые требовали здравомыслия и достоверных знаний. У Варбургов имелись надежные источники информации и целая сеть агентов. Они пережили кризис 1842 г. и более суровый кризис 1857 г., который начался в Америке с краха Ohio Life and Trust Company. Ударные волны дошли до Гамбурга, где многие коммерсанты и банкиры принимали торговые векселя, не подкрепленные реальными операциями. Варбурги индоссировали много векселей, которые вернулись к ним опротестованными. И хотя нет свидетельств того, что им, подобно многим другим местным банкам, пришлось закладывать ценные бумаги или товары, расплатиться по всем долгам оказалось нелегко. Варбурги были в числе спонсоров фонда, называвшегося Garantie-Diskonto-Verein von 1857; он был учрежден сенатом Гамбурга специально для помощи фирмам, оказавшимся в беде.

К тому времени банком управляла вдова Абрахама, Сара, замечательная женщина. Она уверенно стояла у штурвала в непростые времена, пока к ней не присоединились два ее сына, Зигмунд и Мориц. Когда Гамбургу понадобился серебряный заем в 10 млн марок, сенат обратился к Пруссии. Пруссия отказала; ответ, присланный в Гамбург, был оскорбительным. Тогда Варбурги предложили обратиться к Австрии. Сестра Зигмунда и Морица вышла замуж за Пауля Шиффа, директора венского банка «Кредитанштальт» (Creditanstalt). Шифф передал просьбу Варбургов барону Бруку, австрийскому министру финансов. Барон Брук отправился к императору Францу-Иосифу I и сразу же получил разрешение направить специальный поезд с серебряными слитками в гамбургский жиробанк. Серебро так и не понадобилось, и через полгода его вернули в Вену – с процентами; слитки так и остались нераспакованными. Однако само наличие серебра помогло Гамбургу вернуть спокойствие и уверенность. Заем достиг своей цели. Кризис окончился быстро.

Гамбург сохранил признательность Габсбургам и Варбургам, которые организовали операцию. Престиж Варбургов возрос. Теперь их банк считали солидным, надежным учреждением. И Габсбурги, и Варбурги расширяли свои владения с помощью хорошо рассчитанных браков. Варбурги породнились с Розенбергами из Киева, Гунцбургами из Санкт-Петербурга, Оппенгеймами и Голдшмидтами из Германии. Позже пятерых сыновей Морица Варбурга стали называть «пять гамбуржцев». Хотя они не были так знамениты, как «пять франкфуртцев» (Ротшильды), дела у Варбургов шли неплохо. Старший, Аби, изучал гуманитарные науки и стал основателем Гуманитарной библиотеки Варбургов (теперь она, под именем Варбургского института, передана Лондонскому университету).

При Зигмунде и Морице Варбургах банк расширил сферу деятельности, стал размещать займы, помогал основывать крупные торговые банки, которые развивались в больших городах Германии в конце XVIII – начале XIX в. У Зигмунда завязались прочные отношения с бароном Лайонелом фон Ротшильдом в Лондоне. В письме от 31 мая 1871 г. Варбурги просят долю во французском займе, который собирались выпускать Ротшильды. Варбурги попали во внутренний круг международных «высоких финансов». Они участвовали во втором французском послевоенном займе в 3 млрд франков. Подписка на заем, размещенный Ротшильдами, превысила первоначальные расчеты в 12 раз.

Мориц Варбург, выбравший для себя девиз Labor et constantia («Трудом и постоянством»), был сторонником консервативных методов. Подобно лондонским торговым банкирам, он предпочитал вести дела с крупными фирмами и важными банковскими корреспондентами; он не испытывал никакого желания увеличивать число частных клиентов. В 1878 г. в фирме было всего 16 служащих. Кабинеты были маленькими и неброскими, совсем как в Лондоне, где не кичатся богатством, хотя банк поддерживал дружеские связи с бароном Альфонсом Ротшильдом в Париже, бароном Леопольдом в Лондоне, бароном Альбертом в Вене. Жена Морица Шарлотта, как и многие Варбурги, писала мемуары. Она очень живо вспоминает поездку на Парижскую всемирную выставку в 1878 г. и визит в замок Ротшильдов «Шато-Ферьер», который до сих пор считается семейной достопримечательностью.

В историческом обзоре, посвященном банку «М.М. Варбург и Кº», гамбургский социолог Эдуард Розенбаум цитирует совет, который дал ему в 1921 г. Макс М. Варбург, когда они обсуждали будущую книгу по истории фирмы:

«Необходимо показать (писал Варбург. – Авт.) – и я придаю этому большое значение, – в какой большой степени успех фирмы зависит от случая; экономика вообще гораздо больше зависит от случайных событий и внутренних тенденций, чем от так называемых сознательно направленных действий личности. В рассказе должно ощущаться определенное смирение по отношению к таким силам… большинство людей страдают от завышенной самооценки; особенно это относится к управляющим банками, когда они составляют ежегодные отчеты и через 3 или 6 месяцев склонны приукрашивать действительность намеками на свою дальновидность, каковой на самом деле не наблюдалось».

Среди тех членов семьи, чьи достижения в искусстве, науке и литературе столь же примечательны, сколь и в банковском деле и коммерции, одним из самых одаренных был Аби М. Варбург, или Профессор, как его называли. Еще будучи молодым человеком, он наполовину в шутку отказался от своего права вступить в фирму и просил братьев только поддерживать его в научной работе – по его выражению, «платить за книги». Платить, правда, пришлось довольно много, как понимают посетители Института Варбурга в Лондоне. И все же Профессор не был мечтателем, человеком «не от мира сего». Он обладал своего рода шестым чувством, способностью угадывать приближающийся финансовый кризис, предчувствовать нависшую катастрофу. Похоже, такое чувство передалось по наследству Зигмунду Дж. Варбургу.

Что касается других братьев, представителей «пяти гамбуржцев», Макс был предпринимателем, чьим девизом было En avant («Вперед»). Пауль выбрал другой девиз – In serviendo consumor («Служа, сгораю»). Пауль и Феликс породнились по браку с нью-йоркским банкирским домом «Кун, Лёб и Кº» (Kuhn, Loeb & Co.), эмиссионным домом (инвестиционным банком, организующим размещение новых выпусков ценных бумаг), в то время финансовой компанией, размещавшей ценные бумаги и уступавшей тогда в Америке только Морганам.

Банк «Кун, Лёб и Кº» был основан в 1867 г. двумя отошедшими от дел торговцами тканями из Цинциннати, Абрахамом Куном и Соломоном Лёбом, с уставным капиталом в 500 тыс. долларов. Они выбрали неплохое время для вступления в банковское сообщество. Гражданская война закончилась. Соединенные Штаты купили у России Аляску. Только что образовался доминион Канада. По всей стране строились сталелитейные заводы; по континенту протягивали телеграфные линии; на Запад прокладывали многочисленные железные дороги.

«Кун, Лёб и Кº» финансировали строительство нескольких крупнейших американских железных дорог. «Душой» фирмы был Джейкоб Г. Шифф, еврейский иммигрант из Германии. В 1875 г. он стал партнером и провел в фирме 46 лет. Шифф верил в экономическое будущее США и понимал, что роль банкира в первую очередь заключается в готовности прийти на помощь во время кризиса. Когда после паники 1893 г. начались неприятности у «Юнион Пасифик» (Union Pacific) и говорили, что реорганизация компании невозможна, «Кун, Лёб и Кº» добились невозможного. Реорганизацию в 1897 г. одобрил президент Маккинли. Новое правление возглавил Эдвард Г. Гарриман. «Юнион Пасифик» настолько укрепила свои позиции, что позже приобрела контрольный пакет «Сазерн Пасифик» и выкупила 40 процентов акций «Нозерн Пасифик».

Феликс Варбург женился на дочери Шиффа и вступил в фирму. Пауль (Пол) Варбург женился на дочери основателя фирмы Лёба и в 1902 г. переехал в Нью-Йорк. К тому времени поток кредитов шел в обоих направлениях. Америка начинала финансировать Европу и Дальний Восток. После начала Русско-японской войны банк «Кун, Лёб и Кº» организовал выпуск и размещение нескольких серий «японского займа». Позицию фирмы определял Шифф, который называл правительство Российской империи «врагом человечества» из-за того, как там обращались с еврейским населением. Когда в годы Первой мировой войны в Нью-Йорк прибыл лорд Рединг, чтобы просить заем для Великобритании и Франции, Шифф потребовал гарантий, что никакие выплаты не перейдут к правительству России. Западные союзники такую гарантию дать не смогли, и банкирский дом «Кун, Лёб и Кº» устранился от участия в займе, хотя отдельные партнеры, в том числе сын Шиффа, подписывались на заем частным образом. В то время в международных финансовых делах были еще возможны проявления отъявленного индивидуализма.

Представителей фирмы отличало развитое чувство гражданского долга. Мортимер Л. Шифф был президентом Американского союза бойскаутов. Отто Г. Кан спонсировал Metropolitan Opera Company («Метрополитен-опера компани»). В кабинете Феликса Варбурга стены были увешаны шкафчиками, в которых хранились документы, связанные с его благотворительной деятельностью. Пол М. Варбург в 1914 г. принял назначение президента Вильсона и вошел в совет директоров Федерального резервного фонда.

La belle epoque

Годы, предшествовавшие Первой мировой войне, считались в Гамбурге la belle epoque («прекрасной эпохой») для частных банков. В 1891 г. итог баланса фирмы M.M. Warburg & Co. составлял 18 229 494 марки; в 1900 г. – 45 832 324 марки, а в 1914 г. – 127 325 616 марок. «Дом Варбургов» считался ведущим немецким банком на рынке коммерческих векселей, который иногда достигал объема в 50 млн марок. Кроме того, Варбурги были видной величиной и в сфере обмена валюты. В 1900 г. Макс и Пол Варбурги разместили в Америке заем Reichsschatzscheine (долгосрочных казначейских облигаций) на 80 млн марок. Позже их фирма вступила в избранный Reichsanleihe-Konsortium (консорциум государственных займов), святая святых немецких финансистов.

Банкирский дом «Кун, Лёб и Кº» пригласил гамбургских Варбургов принять участие в размещении «японских займов», которые Макс Варбург обсуждал в Лондоне с Корэкиё Такахаси, делегатом от Японии. Впоследствии Такахаси занимал посты премьер-министра и министра финансов; он был убит путчистами в 1936 г. Варбург называл Такахаси «лучшим знатоком арифметики среди всех известных мне министров финансов».

Варбурги распространили свою деятельность по всему миру. Они принимали участие в переговорах о предоставлении займа Китайской государственной железной дороге, расширяли дела со Скандинавией и Америкой, учредили особый отдел по торговле медью, оловом и свинцом. Фирма пережила Первую мировую войну и последовавшую за ней астрономическую инфляцию в Германии, в 1923 г. стала одной из учредительниц Гамбургского банка, который выпускал собственные банкноты, обеспеченные золотом, и получал золото с помощью Варбургов. Гамбургский банк стал первым учреждением в Германии, которому Международный акцептный банк, базировавшийся в Нью-Йорке, предоставил долларовый кредит. Кстати, председателем совета директоров Международного акцептного банка был Пол М. Варбург. За 66 лет до того кризис в Гамбурге закончился после прибытия австрийского серебра; на сей раз то же самое удалось проделать с помощью американского доллара. В обоих случаях посредниками выступали Варбурги.

Пол М. Варбург вместе с сенатором Нельсоном У. Олдричем провел реорганизацию американской банковской системы. В 1928 г. Международный акцептный банк объединился с «Манхэттен-банком». Председателем совета директоров нового банка остался Пол М. Варбург.

Полный круг

Кризис на Уолл-стрит 1929 г. сказался в Гамбурге на следующий год, когда вкладчики начали снимать крупные суммы в иностранной валюте. Макс Варбург поехал в Нью-Йорк и обсудил проблему со своими братьями Полом и Феликсом. «Нью-йоркские» Варбурги «возобновили свой финансовый интерес» к гамбургскому банку. Непосредственная опасность миновала. Но кризис углубился, когда в 1931 г. в Вене обанкротился Кредитный банк Австрии. Перед этим, 21–31 декабря 1930 г., Варбургам пришлось выплатить 80 процентов его иностранных и 50 процентов немецких депозитов. Вряд ли им удалось бы выжить без помощи братьев из Нью-Йорка.

К тому времени два представителя младшего поколения вступили в гамбургскую фирму. Эрик М. Варбург, единственный сын Макса, стал партнером в 1929 г. А Зигмунд Дж. Варбург был партнером в 1930–1936 гг., даже после того, как эмигрировал в Лондон.

И все же Варбурги понимали, что конец близок. К власти пришел Гитлер. В Германии не осталось Lebensraum (жизненного пространства) для банкиров еврейского происхождения. За 1930-е гг. количество должностей Макса Варбурга в правлении различных банков снизилось с сотни с лишним до восемнадцати. Он пытался договориться с Папеном и Шахтом и шел на опасный риск для своей личной безопасности. Однажды в 1938 г. Шахт сообщил Максу Варбургу, что его фирма больше не является членом величественного Reichsanleihe-Konsortium. Варбурги помогали Гамбургу в критические для города дни. Теперь же, когда беда пришла к ним, им не помог никто. С ними было покончено. Фирму передали группе банков и других учреждений. По недвусмысленному требованию нацистов в названии оставили фамилию: M.M. Warburg & Co., Kommandit-Gesellshaft (товарищество с ограниченной ответственностью). В 1942 г. название сменили на «Бринкман, Виртц и Кº» (Brinckman, Wirtz & Co.). Бринкман был служащим в фирме Варбург, Виртц – одним из клиентов.

После окончания Второй мировой войны фирма снова стала ведущим частным банком в Германии. Члены семьи Варбургов были финансово заинтересованы в фирме. В 1956 г. главным партнером с неограниченной ответственностью стал Эрик М. Варбург.

В июле 1964 г. З.Дж. Варбург из Лондона приобрел долю в частном банке Ханса В. Петерсена во Франкфурте-на-Майне, и он был переименован в S.J. Warburg. «Дом Варбургов» снова стал немецким частным банком, как в 1797 г. История вернулась в исходную точку в той стране, где все начиналось.

Эпитафия

Зигмунд Джордж Варбург – банкир скорее по наследству, чем по призванию. Он родился 30 сентября 1902 г. и был единственным ребенком покойного Джорджа Зигмунда и Люси К. Варбург (Варбурги, как и Ротшильды, почти всегда называют детей традиционными для семьи именами). Джордж Зигмунд, «небанковский» Варбург, кузен «пяти гамбуржцев», был дипломированным агрономом, владевшим большим имением в окрестностях Ураха, старинного городка, расположенного неподалеку от Штутгарта, в Швабских Альпах. Там очень красиво: зеленые холмы, чистые ручьи. Зигмунд Варбург очень любит те места, иногда приезжает туда и по-прежнему чувствует себя там дома. Это поражает некоторых его не таких терпимых еврейских друзей. Как может человек, страстно преданный будущему Израиля и активно занимающийся делами еврейских благотворительных организаций, даже отдаленно чувствовать себя дома в стране Геббельса и Гитлера?

Варбург пытается объяснить, хотя получается у него не всегда, что Германия, о которой он думает, когда едет туда, – это страна Гете и Гейне. Гейне однажды написал: Denk ich an Deutschland in der Nacht / So bin ich um den Schlaf gebracht («Как вспомню к ночи край родной, / Покоя нет душе больной»[3]). Примерно так же относится к Германии и Варбург. Но он не любит навешивать ярлыки и прибегать к поверхностным обобщениям, касается ли дело евреев или немцев, американцев или англичан. Четыре страны на его банкирской карте мира – Великобритания, США, Израиль и Германия – являются «странами Варбургов».

Швабы похожи на шотландцев – в них сочетаются реализм и романтизм, любовь к поэзии и нравоучительной прозе. Теодор Хойс, бывший Федеральный президент Германии, человек культурный и весьма уважаемый, был швабом, соседом и другом семьи Варбург. То же можно сказать и о бароне фон Нейрате, который позже, при Гитлере, стал министром иностранных дел и рейхспротектором Богемии и Моравии. Хойс, представлявший одну Германию, остался другом Варбургов до своей смерти. Нейрат, выражавший интересы другой Германии, позже сыграл в судьбе Варбурга короткую, но важную роль.

Зигмунд очень любил свою мать, женщину добросердечную и самоотверженную, которая научила сына важности самодисциплины и жила так, как молилась. «Если видишь, что некрасивая девушка стоит одна, ты должен подойти и пригласить ее на танец», – учила она сына, когда он пошел на первый урок танцев. Она выросла в Штутгарте (в девичестве ее звали Люси Каулла) и воспитывалась в соответствии со строгими, почти пуританскими принципами своих еврейских предков. Варбург часто цитирует ее, сам того не сознавая, – когда разглагольствует об опасностях курения (хотя сам иногда курит) или когда отказывается от шоколадных конфет (которые он любит). После смерти матери в 1955 г. он написал трогательную эпитафию «главным образом для моих детей» о том, как его мать помогла выковать его принципы и всю его жизненную философию:

«По словам моей матери, ее отец часто говорил: «Дитя мое, если перед тобой стоит выбор, по какой дороге пойти, всегда сначала спроси себя, какая дорога труднее, и выбери ее. Она и будет правильной». Она обладала развитым чувством долга, которое ей удавалось сочетать с радостной безмятежностью. Она постигала жизнь под влиянием Гете и Бетховена. Ее дом был строгим, почти спартанским, но в то же время я был там счастлив. Все, что надо было сделать, делалось с абсолютной тщательностью; то, что надо было обдумать, обдумывалось до мельчайших последствий; к тому, что считалось важной целью, шли с крайним упорством…

Мама любила музыку и сочинила несколько музыкальных произведений. Они в сжатой форме выражают ее чувства. В них слышатся ее счастливые мечты, которые находятся за пределами земных конфликтов и повседневных проблем. После замужества ей пришлось управлять большим имением – задача, к которой ее не готовили и которая иногда тяжким бременем ложилась на ее хрупкие плечи. В те годы она выработала в себе огромную силу воли. Когда они с отцом прожили больше двадцати лет, отец тяжело заболел, и мама избавила его от всей работы и всех тревог. Несмотря на продолжительную болезнь отца, сопровождавшуюся у него приступами глубокого уныния, в нашем доме всегда царила гармония. Это ощущение гармонии было самым главным, что мама дала мне в годы формирования моего характера.

Она всегда помогала мне с уроками и относилась к этому очень строго. Стоило мне сделать хоть одну помарку, и приходилось переписывать всю страницу. Часто дело не обходилось без слез. Мама снова и снова критиковала мои ошибки, пока не убеждалась в том, что я этого не забуду. Сегодня я глубоко признателен маме за то, что она была со мной такой строгой… Каждый вечер она заставляла меня молиться, хотя никогда не была догматичной в религиозных вопросах. Однажды она сказала, что, как ей кажется, многие религиозные догматы противоречат истинной вере; но она терпимо относилась к тем, кто с ней не соглашался. Пока мне не исполнилось тринадцати лет, она всегда присоединялась ко мне в моих вечерних молитвах; часто она на несколько минут поднималась ко мне в комнату, даже если в тот вечер у родителей были гости.

Позже, когда мне велели молиться одному, она, бывало, говорила мне: «Дитя мое, прежде чем ты начнешь молиться, спроси себя, что ты сегодня сделал неправильно или мог бы сделать лучше. Все мы каждый день совершаем ошибки. Надо быть нетерпимым к своим ошибкам».

После того как отец заболел, она забросила музыку, но через несколько лет после его смерти снова начала играть на фортепиано свои любимые сонаты Бетховена и фуги Баха; она брала уроки и сочиняла новые произведения. Мама замечательно ладила с внуками, которые ее обожали. Бывало, она говорила: «Старики могут большему научиться у молодых, чем молодые у стариков». Когда ей пришлось покинуть свою любимую Швабию и переехать в Англию, она быстро привыкла к новой родине и старалась больше узнать о ней и ее жителях. Она восхищалась их мягкостью и честностью, их самодисциплиной и сильной верой. Во время войны она жила в Лондоне и никогда особенно не боялась воздушных налетов. Она была убеждена, что Гитлер будет побежден, потому что тогда шла битва сил добра человечества против сил зла. Мама не была уверена в том, что доживет до победы. Когда она эмигрировала, ей было семьдесят три года.

Мама верила в важность истинных ценностей, в самое главное. Она не выносила снобов и светскую жизнь. Она никогда не жила в домах у своих детей. «Старая мать нужна для того, чтобы любить и помогать, а не для того, чтобы вмешиваться и быть бременем», – говорила она нам.

Как-то речь у нас зашла о том, как трудно говорить правду близким друзьям – вот почему люди часто лгут, не желая ранить чувства друг друга. Мама уверяла, что любая ложь, даже ложь из добрых побуждений, всегда разъедает, что друзьям необходимо говорить правду, пусть и как можно тактичнее. Кроме того, она всегда внушала: по отношению к другим необходимо поступать как можно лучше. Она любила цитировать Гофмансталя: «Одни живут просто как зрители; другие принимают активное участие в жизни, страдают, радуются, чувствуют себя виноватыми или счастливыми с другими; только они живут по-настоящему». Еще одной любимой цитатой мамы была:

Dein Gluck, oh Menschenkind, Glaub es mitnichten, Dass es erfullte Wunsche sind Es sind erfullte Pflichten».

Смысл этих слов такой: «Счастье – не исполнение желаний, но исполнение обязанностей». Они точно отражают жизненную философию Зигмунда Варбурга. Он никогда не забывает о своих обязанностях – по отношению к семье, к деловым партнерам, клиентам, друзьям, даже партнерам по бриджу. Он играет в бридж очень сосредоточенно. Он не хочет подводить партнера.

Варбург вспоминает, как однажды – тогда ему едва исполнилось восемь лет – он вернулся домой с плиткой шоколада, которую купил себе из своих карманных денег. Мать сурово отчитала его. Он мог потратить деньги на что-то достойное, например на книгу, но не на шоколадки! Варбург этого не забыл. Даже сейчас он часто покупает что-то для своих близких и друзей и редко – для себя. И он не забыл того дня, когда один пожилой родственник, славившийся своей желчностью, вышел из себя. Тогда Зигмунд получил болезненный урок и понял на наглядном примере, как важно держать себя в руках.

Он учился в гуманистической гимназии в расположенном поблизости Ройтлингене. Особенно хорошо ему давались древние языки. После экзамена на аттестат зрелости Зигмунд поступил в евангелическую семинарию в Бад-Урахе, основанную в 1479 г., где, в числе прочих, учился Эдуард Мёрике, немецкий поэт XIX в., – и учился там на «отлично». Он был первым студентом еврейского происхождения в истории семинарии, где науки преподавались с сильным уклоном в философию.

Когда настало время, как и всем молодым Варбургам, «идти в банк», пришел вызов от Макса Варбурга, одного из его дядей, тогда старшего партнера в гамбургском банкирском доме. Он предложил Зигмунду стажировку.

Зигмунд колебался. Он предпочел бы продолжить обучение, а потом, может быть, заняться преподаванием. В семье Варбургов всегда были не только банкиры, но и ученые; они изучали гуманитарные науки и коммерцию. Из семьи вышли несколько замечательных ученых – последний из них американский кузен Зигмунда, Джеймс П. Варбург из Нью-Йорка. Сам Зигмунд убежден: если бы он не стал банкиром, сегодня он был бы ректором университета или ученым, философом или писателем.

Макс Варбург задумчиво посмотрел на молодого человека и сказал: да, он все понимает, но, может быть, все же стоит пойти в банк – всего на пару лет, просто присмотреться? Если банковское дело не понравится Зигмунду, он по-прежнему может стать ученым.

Зигмунд согласился попробовать. Остальное – уже история торгового банка.

Министр иностранных дел испугался

Отец Варбурга был богачом еще до Первой мировой войны (его состояние приблизительно оценивалось в 6 млн марок – золотых марок!), но, подобно многим другим патриотично настроенным жителям Германии, он почти все свои сбережения вложил в Kriegsanleihe (военные займы). После того, как война была проиграна, облигации немецкого военного займа не стоили даже бумаги, на которой они были напечатаны. Но у Варбурга было многое даже тогда, когда у него ничего не было. С помощью брака семья породнилась с другими немецкими банкирскими династиями. Варбург рос среди Ротшильдов, Оппенгеймов и Мендельсонов. В берлинском особняке любителей музыки Мендельсонов устраивались пышные приемы и музыкальные вечера. Многие немецкие торговые банкиры занимали видное положение в политике и литературе, гуманитарных и общественных науках, в искусстве.

Зигмунд Варбург, наверное, унаследовал пристрастие к политике и литературе у многих поколений интересовавшихся политикой и литературой Варбургов. Начиная с 1905 г., когда фирма приняла участие в «японском займе», Варбурги поддерживали тесные связи с немецким министерством иностранных дел. У них имелись крупные доли в немецких колониальных предприятиях. Во время марокканского кризиса 1911 г. сотрудник фирмы Варбургов доктор Вильгельм Регенданц находился на борту крейсера «Пантера», который командование ВМФ по просьбе немецкого министерства иностранных дел послало в Агадир. Торговые банковские операции совершались в сумеречной зоне между политикой и экономикой. Макс Варбург несколько раз вел переговоры с лордом Милнером о создании англо-германского банка в Марокко и с сэром Эдвардом Греем – в связи с попытками возглавляемого Варбургами синдиката получить мажоритарный пакет компании «Ньяса Консоли-дейтед» (Nyasa Consolidated) в португальской колонии Нья-саленд[4]. В июне 1914 г., незадолго до того, как «погас свет во всей Европе», Варбурги заключили ряд соглашений между Германией и Англией о разграничении сферы финансовых интересов в Турции и Африке.

В годы Первой мировой войны Варбурги (как и большинство немецких евреев) верно поддерживали рискованную военную экономику своей страны. Доктора Фрица Варбурга назначили почетным торговым атташе в посольстве Германии в Стокгольме. Однажды министерство иностранных дел Германии уполномочило его вести переговоры с членом российской Думы Протопоповым о возможности сепаратного мирного договора с Россией. Переговоры окончились безрезультатно. (Много лет спустя нацисты демагогически оживили данный вопрос и назвали Варбургов «пророссийскими».) Два члена фирмы, Макс Варбург и Карл Мельхиор, были делегатами на Версальской конференции. Оба были против подписания мирного договора и в знак протеста подали в отставку до того, как Национальное собрание Германии проголосовало за мир. (Нацисты демонстративно игнорировали этот факт, когда ворошили прошлое Варбургов.)

В 1925 г. З.Дж. Варбург поехал на стажировку в лондонский банк «Н.М. Ротшильд и сыновья». Между Варбургами и Ротшильдами существовало давнее соглашение об обмене своими молодыми людьми в качестве стажеров. Энтони Ротшильд какое-то время работал в Гамбурге. Позже Варбург продолжил обучение в Бостоне и Нью-Йорке. Он работал в Бостоне в бухгалтерской фирме Lybrand Ross Bros. & Montgomery, а в Нью-Йорке – сначала в Международном акцептном банке, а затем в банкирском доме «Кун, Лёб и Кº». В 1930 г. его приняли партнером в гамбургский банк. В следующем году он открыл в Берлине филиал банка «М.М. Варбург и Кº».

К власти пришли нацисты. Пессимист Варбург не стал игнорировать признаки беды, как многие другие. Его преследовало предчувствие надвигающейся катастрофы. Так жить труднее, но, может быть, так проживешь дольше. В марте 1934 г., после того, как в Берлине арестовали нескольких его друзей – евреев и католиков, – официально они попали под «превентивное заключение» (Schutzhaft), Варбург пошел на отчаянный риск: он обратился к барону Нейрату.

До прихода нацистов к власти Варбурги время от времени ездили в гости к Нейратам в их поместье в Швабских Альпах. Выждав приличествующее время, Rittergutsbesitzer («владелец поместья») Нейрат приезжал к Варбургам с ответным визитом. После возвращения из-за границы Зигмунд неоднократно навещал Нейрата, тогда бывшего начальником отдела в министерстве иностранных дел. Варбург рассказывал Нейрату о своих впечатлениях. Нейрат, видимо, ценил доклады молодого человека, потому что всегда просил его приходить еще. Позже Нейрат стал министром иностранных дел – сначала в составе временного правительства фон Папена, а позже при Гитлере.

Нейрат принял Варбурга весело. Так-так… неужели Зигмунд пришел с отчетом о еще одной зарубежной поездке? Где он побывал?

Зигмунд покачал головой:

– Наоборот, герр министр. Я пришел сообщить о том, что происходит здесь, в Берлине, и что очень меня тревожит. Знаете ли вы, что людей арестовывают среди ночи и отправляют в тюрьму без всяких юридических формальностей?

Нейрат, утратив веселость, признался: да, он слышал, что такое «время от времени» случается. Sehr unerfreulich («весьма прискорбно»). Он пробормотал что-то о «неизбежных последствиях революции».

– Это чудовищная несправедливость, – сказал Варбург с прямотой молодого идеалиста – тогда ему было 31 год. – Ein Willkurherrschaft («власть произвола»)! – Учитывая тогдашнюю обстановку, он выражался не совсем дипломатическим языком.

Ему показалось, что Нейрату очень не по себе. Он сказал, что никто больше его не жалеет о случившемся.

– Но, в конце концов, – продолжал Нейрат, – что я-то могу поделать?

Варбург знал Веймарскую конституцию. Он отважно предложил «герру министру» пойти к президенту Гинденбургу. В соответствии с параграфом 19, рейхспрезидент был наделен полномочиями уволить рейхсканцлера (Гитлера), если тот совершал откровенно антиконституционные деяния. Если Гитлера уволят, рейхсвер встанет на защиту генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга!

– Кроме того, герр министр, хорошо известно, что президент к вам прислушивается, – заключил свою речь homo politicus Варбург.

Нейрат сказал, что так и есть, но признался, что ничего не может поделать. А потом он, со своим выраженным швабским произношением, продолжал:

– Мой юный друг, должен сказать, что лично я считаюсь national unzuverlassig (политически неблагонадежным. – Авт.) и должен быть очень осторожным. Простите, но я ничего не могу поделать. Удачи – и до свидания.

Покинув министерство иностранных дел, Варбург не вернулся в банк. Вместо этого он отправился прямиком домой и велел жене собирать вещи. Они покидают Берлин. Да, немедленно.

– Если у самого министра иностранных дел совесть нечиста и он боится, я не сомневаюсь в том, что произойдет здесь со всеми нами рано или поздно.

В банке Варбурга называли пораженцем. Но теперь, оглядываясь назад, он убежден, что его разговор с Нейратом стал «намеком с небес», подобно основному мотиву в античной трагедии. Если бы он тогда не поехал к министру иностранных дел, возможно, он остался бы в Берлине до тех пор, пока не стало поздно. Возможно, слишком поздно…

Победа в «алюминиевой войне»

В начале апреля 1934 г. Зигмунд Варбург, его жена и двое их маленьких детей прибыли в Лондон. Варбург был убежден в том, что война неизбежна. Он ожидал, что война начнется в 1936 г., когда Гитлер оккупировал Рейнскую область, или через год. Открытие нового банковского учреждения в Лондоне казалось бессмысленным – как строить замок на песке. В самом начале войны, когда союзники казались почти парализованными, Варбург не был уверен в их победе. Но после того, как Гитлер напал на Россию, Варбург понял, что это безумие рано или поздно приведет к катастрофе и поражению.

Лишь в конце Второй мировой войны Варбург приступил к строительству новой жизни. Он работал день и ночь. В 1939 г. он основал небольшую фирму, New Trading Company. Он начинал с четырьмя служащими; позже их стало шесть, затем восемь. В 1946 г. компания сменила название на S.G. Warburg & Co. Подобно своим предкам, торговый банкир Варбург никогда не был коммерсантом; он сразу стал банкиром. В 1957 г., после слияния со старым торговым банком «Зелигман Бразерс» (Seligman Brothers), «З.Дж. Варбург и Кº» вступил в Комитет лондонских акцептных домов – в элиту Сити, куда входят только подлинно торговые банки. Их всего шестнадцать.

Оглядываясь на те ранние годы, Зигмунд Варбург, которого называют «послевоенным чудом торговых банков», как будто должен сказать, что он прошел долгий и тяжелый путь наверх. Фирма росла вместе с международной торговой экспансией. Но даже в конце 1950-х гг. дом Варбургов еще не считали крупным торговым банком. В Сити он был всего лишь «одним из многих».

Все изменил исход «алюминиевой войны» 1958–1959 гг. Она стала самой сенсационной битвой за поглощение в истории лондонского Сити. В «алюминиевой войне» Зигмунд Варбург сыграл роль библейского Давида, который победил Голиафа – мощную фалангу из крупных, старых торговых банков и величественных «учреждений». Одним прыжком Варбург очутился во главе «премьер-лиги». До 1959 г. его не любили и часто игнорировали. Его по-прежнему многие не любят, но никто не может себе позволить не обращать на него внимания.

Конфликт начался в начале 1958 г., когда два американских алюминиевых гиганта – «Рейнолдс метал компани оф Вирджиния» (Reynolds Metal Company оf Virginia) и «Алкоа» (Aluminum Company of America) – пытались получить контрольный пакет «Бритиш алюминиум компани», крупнейшего производителя алюминия в Великобритании и в высшей степени лакомый кусок. «Бритиш алюминиум» тогда только что построила новый завод в Квебеке; он вполне соответствовал планам экспансии «Рейнолдс». Британцы по вполне понятным причинам проявляют повышенную щепетильность, если предложения о поглощении исходят от американцев. Подобные предложения зачастую порождают вспышки национального комплекса неполноценности и жалобы на печальную судьбу «бедных родственников». Выражаясь словами лондонской «Файнэншл таймс», «алюминиевая война» стала «битвой между двумя огромными империями («Рейнолдс» и «Алкоа». – Авт.) за далекую провинцию – примерно как Россия и Австро-Венгрия в прежние времена сражались на Балканах». (Хорошо, что Киплинг не дожил до этого выпуска «Файнэншл таймс», когда-то столпа Британской империи, теперь сравнившего Сити с Балканами!) Автор статьи предупреждал, что схватка «порождает недовольство, которое не должно существовать между ведущими учреждениями Сити».

Под «ведущими учреждениями» главным образом имелись в виду два крупных коммерческих банка, «Лазардс» и «Хамбро», которые были консультантами «Бритиш алюминиум». Они представляли «старую гвардию», защитников славного прошлого торговых банков. В прессе их называли «джентльменами». Консультантами «Рейнолдс» выступала фирма «З.Дж. Варбург и Кº». Варбурги объединили усилия со Шродерами и «Хелберт Вагг», председателем правления которого был ныне покойный У. Лайонел Фрейзер, банкир, «сделавший себя сам»; поэтому консерваторы из Сити считали его тоже выскочкой. В прессе их называли «игроками».

Варбург посоветовал представителям «Рейнолдс» скооперироваться с какой-нибудь британской фирмой, чтобы поглощение прошло менее болезненно для британской публики. «Рейнолдс» вступил в компанию с «Тьюб инвестментс» (Tube Investments), одной из ведущих британских промышленных групп, владельцами алюминиевого прокатного стана. «Рейнолдс» и «Тьюб инвестментс», по совету Варбурга, начали скупать акции «Бритиш алюминиум», осторожно и, в соответствии с обычаем Лондонской фондовой биржи, «через подставных лиц», что означало анонимность. Таким образом, они получили неплохое преимущество на старте, когда война перешла в стадию стычек. К октябрю 1958 г. у них было 10 процентов акций «Бритиш алюминиум».

– Это была самая надежно охраняемая тайна в недавней истории, – признавался позже один банкир из лагеря проигравших.

В «Бритиш алюминиум» почувствовали неладное и насторожились. Кто-то скупает их акции, но кто? Такие загадки всегда оживляют жизнь лондонского Сити. Председателем правления «Бритиш алюминиум» был виконт Портал оф Хангерфорд, в годы Второй мировой войны бывший командующим Королевскими ВВС. Директор-распорядитель компании, Джеффри Канлифф, был сыном бывшего управляющего Английским Банком. Их можно назвать настоящими «джентльменами», если такие вообще существовали. Список действующих лиц в этой великой финансовой драме не мог быть более ярким.

Лорд Портал и Канлифф понимали, что их фирма – естественная цель для поглощения. Ее акции два года назад ходили по 80 шиллингов, а теперь опустились до 37 шиллингов. Их нынешние доходы были малы, но потенциальные прибыли были существенными. Им нужны были деньги для расширения. Они сами предпочитали «Алкоа», компанию, с которой у «Бритиш алюминиум» установились «особые отношения». В то время, пока продолжалась скупка их акций неизвестными, «зловещими» силами, правление «Бритиш алюминиум» начало контратаку, увеличив разрешенный к выпуску акционерный капитал с 9 до 13,5 млн фунтов стерлингов. Они решили выпустить на 4,5 млн фунтов новых акций, не посоветовавшись с собственными акционерами.

Война быстро двигалась к кульминации. 3 ноября сэр Айвен Стидефорд, председатель правления «Тьюб инвестментс», встретился с лордом Порталом и сказал, что хотел бы «создать ассоциацию для перспективного развития». (В Сити приняты определенные формулы для предложений о поглощении, похожие на брачные обеты. Даже когда противники, фигурально выражаясь, закатывают рукава, готовясь к драке, они обмениваются вежливыми традиционными фразами.)

По сообщениям в прессе, Портал и Канлифф «жестко» отклонили это предложение, сказав, что уже ведут переговоры «с другой группой». Стидефорд, не смутившись, через два дня сделал конкретное привлекательное предложение по акциям «Бритиш алюминиум». Портал выслушал его и ответил, что достиг соглашения с «Алкоа» и продаст им акций «Бритиш алюминиум» на 4,5 млн фунтов, причем речь шла о невыпущенных акциях. Он отказался передать привлекательное предложение Стидефорда акционерам «Бритиш алюминиум».

Стидефорд созвал пресс-конференцию и выдал секрет. Он готов предложить эквивалент 78 шиллингов за акцию (половину наличными, половину в виде акций) за все акции «Бритиш алюминиум». Акции будут переданы одной британской компании, где британцам принадлежит 51 процент. Позже, когда стало известно, что злополучное правление «Бритиш алюминиум» просило у «Алкоа» всего лишь по 60 шиллингов за акцию, в игру вступил Варбург и приступил к «ручной настройке».

Первые полосы газет пестрели сенсационными заголовками. Лорда Портала и его консультантов, Лазардов и Хамбро, подвергли суровой критике. Почему правление «Бритиш алюминиум» не посоветовалось с собственными акционерами, прежде чем принимать такое важное решение? Некоторые комментаторы говорили об «авторитарной атаке на демократию акционеров». Лорд Портал не улучшил положение, объявив: «Те, кто знают, как проходят переговоры между крупными компаниями, поймут, что такой шаг был бесполезным».

Дальнейшую критику вызвало то, что правление «Бритиш алюминиум» решило повысить дивиденды 1958 г. с 12½ до 17½ годовых. Многие в Сити сочли их действия «конъюнктурными».

К тому времени Сити пришел в такое возбуждение, что никто не воспринял всерьез заявление Лазардов и Хамбро о том, что сделка с «Алкоа» была «совместной с американцами» (по условиям сделки американцы получили бы треть акций), в то время как сделка с компанией «Рейнолдс» стала бы «американским доминированием» (американцы получили бы 49 процентов британских акций). Эксперты тут же язвительно заметили: для выкупа контрольного пакета достаточно трети акций компании, если остальные акции распространяются среди широкой публики.

Рассказывая об «алюминиевой войне», Варбург напоминает, как Черчилль, описывая Вторую мировую войну, называл ее «ненужной». Варбург не предвидел большой битвы, когда консультировал «Рейнолдс» и «Тьюб инвестментс». Когда противники начали смыкать ряды и послышалась отдаленная канонада, он очень встревожился. Более того, он отправился к своим противникам, Лазардам и Хамбро, и умолял их о компромиссе. Он, как мог, старался убедить их, что хочет договориться вовсе не с позиции слабости. Он не добился успеха: Лазарды и Хамбро решили, что Варбург просто блефует. Они решили сражаться. В мировой политике существует много параллелей их решению.

В канун нового, 1958 года «алюминиевая война» вышла из залов заседаний правлений торговых банков и распространилась на весь Сити. В письме к акционерам «Бритиш алюминиум», подписанном Олафом Хамбро, председателем совета директоров Hambros Bank Ltd., и лордом Киндерсли, председателем совета директоров Lazards, было заявлено, что от предложения «Рейнолдс» – «Тьюб инвестментс» следует отказаться «в национальных интересах». Два старых торговых банка представляли солидный консорциум, который держал 2 млн акций «Бритиш алюминиум» и предлагал по 82 шиллинга наличными – на 4 шиллинга больше, чем противная сторона – за каждую дополнительную акцию. В консорциум вступили многие крупные торговые банки, среди них Morgan Grenfell, M. Samuel, Samuel Montagu, Brown Shipley, Guinness, Mahon. В прессе широко цитировали слова одного банкира, который сказал: «Мы должны спасти «Бритиш алюминиум» для цивилизации».

Несомненно, благородная задача, но консорциуму не удалось ее решить, хотя в то время исход войны не мог предсказать никто. Для Варбурга последующие недели стали очень нервными. В битве за поглощение даже опытные финансовые волшебники не знают, каким будет исход, до самой последней минуты. Большие пакеты акций «Бритиш алюминиум» держали «учреждения» – страховые компании, пенсионные фонды, Церковная комиссия англиканской церкви – там сейчас сосредоточены большие деньги. Управляющие этими учреждениями не сообщали, к какому решению они склоняются. Варбург признает: та власть, которая когда-то была сосредоточена у руководства торговых банков, теперь перешла к управляющим этими учреждениями, чьи вклады в промышленных гигантах огромны и растут с каждым днем.

Постепенно туман начинал рассеиваться, и стало видно поле сражения. Учреждения начинали продавать большие пакеты акций – не напрямую консорциуму, а на фондовой бирже. Там брокеры, работавшие на «Тьюб инвестментс» – «Рейнолдс», призванные и организованные Варбургом, скупали все предлагаемые акции. Для акционеров «Бритиш алюминиум» снова настали счастливые дни. За одну неделю было продано 1 млн 300 тыс. акций – за 4 с лишним фунта за акцию! Счастливые дни наступили и для Варбурга. Через девять дней после начала битвы «Тьюб инвестментс» – «Рейнолдс» получил 80 процентов акций. Консорциум потерпел сокрушительное поражение. Управляющие нескольких учреждений позже говорили, что отношение консорциума вызвало их неприязнь, поэтому они решили избавиться от своей доли в «Бритиш алюминиум».

Война была окончена, но некоторое время оставалось недовольство. Якобы лорд Киндерсли из банка Lazards, едва услышав имя З.Дж. Варбурга, ворчал: «Не желаю разговаривать с этим типом!» Видели, как несколько банкиров переходили на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с другими членами братства.

Прежняя вражда давно забыта; Lazards и банк Варбурга поддерживают тесные отношения.

«Великие люди прощают других, хотя могут никогда не простить себя» – вот любимое изречение Варбурга, которое подходит к случаю. Некоторые из прежних соперников Варбурга сейчас стали его друзьями. В лондонском Сити еще остались «великие люди».

Ударная волна в Сити

Личное представление З.Дж. Варбурга о торговых банковских операциях как о «нерегулярно изменяющейся деятельности такой группы, как наша», по его словам из выступления перед акционерами «Меркьюри секьюритиз», вызвало ударную волну во всем Сити. Многие его конкуренты сейчас нехотя следуют новой тенденции. Варбург считает устаревшей традиционную функцию торгового банкира как ростовщика. В речи, которую он произнес, покидая пост председателя правления «Меркьюри секьюритиз», среди всех видов деятельности фирмы он первыми назвал «консультационные услуги промышленным клиентам в Англии и за границей», за ними последовали «управление инвестиционными счетами» и «выпуск облигаций иностранного и внутреннего займа». Только на четвертом и последнем месте он упомянул «кредитно-денежные операции».

Варбург видит современного коммерческого банкира доверенным консультантом финансовых и промышленных предприятий. Он сравнивает торгового банкира с семейным врачом, который ставит диагноз и, если нужно, приглашает специалистов – бухгалтеров, юристов, инженеров, экспертов по научной организации труда. Он не видит никакого противоречия в том, что торговый банкир часто больше знает о промышленном организме клиента, чем сам клиент. Хороший семейный врач часто больше знает об организме своего пациента, чем сам пациент. А консультировать фирму, у которой есть финансовые затруднения, все равно что делать рентген человеку. Варбург получает огромное личное удовлетворение, когда дает конструктивный совет. К нему прислушиваются государственные деятели и лидеры политических партий. Он бывает доволен, если его советы принимаются.

– По сути, торговый банкир делает то же самое, что и юристы в Америке, только больше, – объясняет один из соратников Варбурга. – Юристы в Соединенных Штатах в основном действуют по инструкциям. Мы больше похожи на друзей, которые помогают клиенту сформулировать эти инструкции. Мы стараемся уладить разногласия между компаниями. Строго научной операцией наши действия не назовешь, в них много неосязаемых элементов. Часто это просто означает, что приходится делать нужное дело в нужный момент. Допустим, два партнера в фирме не разговаривают друг с другом, но у каждого из них есть друг. Друзья садятся за стол и стараются уладить разногласия партнеров. Мы – такие друзья. Глубокие познания в области финансов необходимы, но их недостаточно. Можно узнать многое из балансового отчета, но неосязаемое требуется угадать. Компании управляются людьми, а люди непредсказуемы. Вы удивитесь, если узнаете, сколько крупных корпораций управляются плохо. Когда они сталкиваются с серьезными финансовыми проблемами, их советы директоров бывают совершенно беспомощны и часто принимают неверные решения. Мы предлагаем обдумать проблему, действуя как группа советников. Часто мы входим в дело командой, присутствуем на заседаниях правления, ставим проблемам диагноз, стараемся найти решение.

Когда Варбурги консультировали компанию «Крайслер» по возможному слиянию с «Рутс», чьими консультантами выступали Лазарды, консультанты собрались вместе и постарались уладить неизбежные разногласия. Один член британского правительства, который наблюдал за переговорами с дурными предчувствиями – то был еще один «симптоматический» случай, когда американская фирма поглощала британскую, – сказал: «Раз за дело взялся Зигмунд, все получится». Так оно и вышло. У них имелась основа взаимного доверия. Много воды утекло в Темзе с тех пор, как Варбурги и Лазарды боролись друг с другом на полях сражений «алюминиевой войны».

– Сначала стараешься примирить основные противоречия, так сказать, навести мосты. Затем наступает очередь взаимных уступок. Наконец где-то посередине возникает фундамент для сотрудничества. Очень важно заставить клиента прислушаться к себе, на что часто уходит много времени. Только после этого мы можем принимать решения на благо клиента. На том этапе на сцену выходит точная наука финансов, хотя никто не может точно объяснить, как она действует. В дело вступают специалисты. Сделка состоялась.

На горьком опыте

З.Дж. Варбург приобрел свои познания в области банковского дела «на горьком опыте» – частое выражение в его словаре. Он никогда не забудет уроков кризиса 1929–1930 гг. Тогда с крупными неприятностями столкнулся венский «Боденкредитанштальт» (Bodenkreditanstalt), самый крупный сельскохозяйственный банк Австрии. По личной просьбе федерального канцлера барон Луи фон Ротшильд согласился с тем, что контролируемый Ротшильдами «Кредитанштальт», крупнейший банк Австрии, возьмет на себя долги «Боденкредитанштальт». В результате самому «Кредитанштальту» пришлось на следующий год приостановить выплаты. На сей раз предотвратить крах не сумели даже Ротшильды.

«Совершенно невероятное дело, – вспоминает Варбург. – Все уверяли друг друга, что такое попросту невозможно. И все же это случилось. Падение «Кредитанштальта» породило ужасную цепную реакцию по всей Европе. Крах потерпели многие другие учреждения. Вкладчики забирали свои деньги, и ликвидность многих банков находилась под угрозой. Такого рода опыт не забываешь. Иногда я стараюсь объяснить это молодым сотрудникам в своем банке, но им трудно меня понять. Они вежливо слушают меня – и забывают. Никакие теории не учат так, как собственный горький опыт. В Европе было много умных людей, которые предвидели и предсказывали большой кризис – но не вели себя соответственно».

Может ли повториться что-то подобное кризису 1929 года? Варбург так не считает. Доктрина Джона Мейнарда Кейнса научила людей многому, придала уверенности, что капитализм можно заставить работать, что резких спадов можно избежать искусными манипуляциями. В наши дни Варбурга беспокоят другие проблемы – рост населения в Азии и Африке и стремительная экспансия «красного Китая».

Варбург, наставник, всегда рассказывает молодежи в своем банке, что хороший торговый банкир, как хороший врач, должен полагаться на сочетание идеализма и знаний, здравого смысла и прикладной психологии. Самой важной составляющей в его формуле является идеализм. «Банкир и хирург не должны думать о деньгах, приступая к операции». Эти слова отвечают также на вопрос о функции торговых банков в будущем. С ростом населения будут строить все более крупные больницы, но и в них сохранится потребность в хороших врачах. Варбург говорит своим сотрудникам: «Удовлетворение от оказанной доброй услуги гораздо важнее, чем предвкушаемый размер счета». Великие торговые банкиры, с которыми он познакомился после Первой мировой войны, когда работал стажером, никогда не считали деньги основной целью своей деятельности. «Для большинства моих коллег в Сити торговые банковские операции – конструктивное достижение, интеллектуальный спорт».

Едва ли в торговом банковском деле найдется такая техническая задача, которую невозможно решить, но почти нерешаемые психологические проблемы будут всегда. Тем не менее Варбурга привлекают сложные задачи. Когда он консультирует клиента по поводу возможного слияния, он всегда старается выяснить мнение другой стороны. Это, так сказать, тактическая часть задачи. Затем задается стратегический вопрос: в самом ли деле участники событий думают то, что говорят? Тогда на сцену выходят «оккультные силы успешного торгового банкира».

«Каждый хороший врач согласится, что по кардиограмме можно узнать многое, однако не все. Остальное – вопрос инстинкта, Fingerspitzengefuhl, тонкого чутья, которое развивается со знаниями и опытом. И все же даже сильно развитый инстинкт не предохраняет банкира от ошибок».

Когда кто-нибудь из молодых спрашивает Варбурга, как стать хорошим торговым банкиром, он отвечает, что может указать лишь на техническую сторону подготовки. В Англии это бухгалтерский учет, в Америке – несколько лет практики в хорошей юридической фирме. Многие удачливые американские банкиры начинали юристами. Варбург придерживается не слишком высокого мнения об экономистах-теоретиках, которые тратят время и силы на переопределение определений и переименование терминов.

Слияния и объединения стали важной частью торгового банковского дела. В эпоху массового производства промышленные единицы укрупняются, и тенденция к увеличению продолжается. Варбург против увеличения ради увеличения, но в конце Второй мировой войны он понял, что Европе придется последовать за американской тенденцией к слиянию и рационализации, иначе Европу просто вытеснят со сцены. В новых условиях банкир должен действовать как живая клетка, которая рождает новые идеи. Человеку постороннему процессы слияния часто кажутся таинственными; мир «высоких финансов» спрятан за массой непонятных цифр. Для Варбурга подобные операции необходимы, просты и понятны. В банке Варбургов не изобретают искусства слияния и технику поглощения. Правда, его фирма еще ни разу не проигрывала битвы за поглощение. Но иногда поражения в битве удается избежать с помощью хорошо организованного отступления, «до того, как окажешься безвозвратно втянут в острую борьбу». Конечно, такие слова относятся к битвам за поглощение не меньше, чем к военным сражениям. Варбург несколько раз отступал, вовремя отказываясь от сражений, если приходил к выводу, что за победу придется заплатить слишком большую цену.

За прошедшие годы банк Варбурга накопил столько опыта в операциях по поглощению, что превратил их почти в науку – весьма прибыльную науку. Гонорары обычно равны от половины до двух процентов от суммы, стоящей на карте, а суммы, о которых идет речь, часто бывают очень большими. В Сити не принято говорить о гонорарах до тех пор, пока операция не завершится. Великий хирург сначала спасает жизнь миллионеру и только потом посылает ему счет. Торговый банкир часто спасает жизнь миллионеру-финансисту. В банке S.G. Warburg & Co. гонорары за консультации теперь являются солидной статьей дохода. Торговые банковские операции остаются прибыльным бизнесом, хотя и по другим причинам.

Драма на Флит-стрит

Варбург, любящий историю, всегда внимательно следил за меняющимися тенденциями в торговом банковском деле. Работая стажером после Первой мировой войны, он узнал, что основными обязанностями торгового банка являются выдача кредита, выпуск облигаций внутреннего и зарубежного займа и размещение крупных займов. Когда над Европой сгустилась тень нацизма, кредитование сократилось. В конце концов кредиты из Европы совершенно иссякли, зато начали приходить с другой стороны Атлантики.

В конце войны, когда Варбург начал создавать свою фирму, видные торговые банки Сити собирали осколки и старались восстановить старые связи. Варбург сильно отставал от них; кроме того, дополнительным недостатком служило то, что его считали «выскочкой». Но он чуть раньше, чем его коллеги из освященных временем старых банкирских домов, почувствовал, что в новой реальности роль торговых банков стремительно меняется. В «эпоху миграции капитала» (по выражению Варбурга) выпуск облигаций, кредитные операции, даже управление счетами стали всего лишь побочными видами деятельности торговых банков. Банковские операции перешли в сферу услуг, а роль торгового банкира сочетает в себе функции врача, юрисконсульта, финансиста, инженера, друга и советника.

В самые первые годы основной заботой Варбурга было получить клиентов. Он чувствовал себя как врач, которому не разрешают рекламировать свой кабинет. Он должен ждать, пока пациенты сами придут к нему. Когда клиенты появились и Варбургу понадобилось больше специалистов, он начал подбирать свою команду специалистов, возглавляемую Генри Гранфелдом, невозмутимым уроженцем Берлина, умевшим безошибочно оценивать людей, цифры и риски. Бизнес продолжал расширяться, но Варбург успел подготовиться. Командный дух в его банке был не пустой фразой. Они занимались сложными финансовыми конструкциями, большими слияниями, вели запутанные операции. В банке S.G. Warburg & Co. были не против: чем сложнее, тем лучше. Современный торговый банкир, если он хочет выжить, всегда должен быть на шаг впереди крупных торговых банков.

В конце 1950-х гг. представители «внутреннего круга» считали сотрудников банка Варбурга командой блестящих консультантов. «Если вас просят об услугах две противоборствующих стороны одновременно, это всегда льстит вашему самолюбию», – пишет Лайонел Фрейзер. Варбург может похвастать несколькими такими приятными случаями. Будучи консультантом Роя Томсона, магната с Флит-стрит, Варбург организовал гладкую, безболезненную передачу компании «Кемсли Ньюспейперс» (Kemsley Newspapers) – куда входила в том числе «Санди таймс», крупнейшая английская воскресная газета – из рук лорда Кемсли в руки Роя Томсона за четыре с половиной миллиона фунтов стерлингов.

Операцию можно назвать крупной и символической. От типичного пожилого джентльмена, обитателя загородного дома, куда важные новости приносил на серебряном подносе безупречный дворецкий, компания перешла к сыну бедного парикмахера из Торонто. Он вошел в «Кемсли…», простите, «Томсон-Хаус» на Грей-Инн-Роуд – пожал всем руки и пошел дальше коллекционировать новые газеты, подобно тому, как филателист коллекционирует марки.

Трансфер был сложной операцией. Помимо акций, принадлежавших семье Кемсли, полтора миллиона акций компании «Кемсли Ньюспейперс» в свое время распространили среди широкой публики. Было решено, что все акционеры должны получить возможность продать свои акции за наличные по той же цене, которую получили члены семьи Кемсли. В итоге у всех акционеров появилась возможность продать акции по цене 10 фунтов и 10 шиллингов, той же, что получили и члены семьи Кемсли.

На одном из последующих этапов операции банк Варбурга «временно и нехотя» выступал в роли оппонента Роя Томсона. «Одемс Пресс» (Odhams Press), одно из крупнейших британских издательств, выпускавшее глянцевые журналы, отраслевые журналы, а также владелец журнала «Пипл» и газеты «Дейли геральд», усмотрело опасные признаки своего возможного поглощения Сесилом Хармсуортом Кингом, крупным предпринимателем с Флит-стрит. Издатели поспешили связаться с Томсоном по поводу возможного слияния.

Когда Кинг услышал о «секретных» переговорах, он пришел в ярость. Положение для Варбурга стало крайне щекотливым. На протяжении ряда лет его фирма консультировала Кинга – до того, как стала консультантом Томсона. Сесил Кинг, культурный человек с большой жаждой власти, был одним из первых важных клиентов банка S.J. Warburg & Co. Кинг и Варбург познакомились в начале 1950-х гг., через несколько лет после того, как Кинг вступил во владение «Дейли миррор», которая сейчас считается «крупнейшей ежедневной газетой на земле», – ее тираж превышает 5 млн экземпляров. Возможно, это самое успешное предприятие в издании таблоидов.

Кингу понадобилась консультация. Он обратился в один солидный старинный торговый банк, но там ему отказали. «Короли Сити» не хотели иметь ничего общего с необычным мистером Кингом. Помочь Кингу согласился Варбург, любивший нонконформистов.

После того как концерн «Одемс Пресс» начал «секретные» переговоры с Роем Томсоном, Сесил Кинг быстро выдвинул контрпредложение, которое показалось акционерам «Одемс» гораздо привлекательнее, чем предложение Томсона. Когда в доме номер 30 на Грешем-стрит стало ясно, что может возникнуть конфликт интересов Кинга и Томсона, Варбурги с сожалением сообщили Томсону, что, по принципу старшинства отношений с клиентами, они выступят в данном вопросе на стороне Кинга. Томсон все понял и пригласил консультантом знаменитого специалиста по слияниям Кеннета Кита из фирмы «Филип Хилл, Хиггинсон, Эрлангерс» (Philip Hill, Higginson, Erlangers).

Битва за «Одемс Пресс» вылилась в большую драму. Лайонел Фрейзер, который, совместно с Генри Гранфелдом из фирмы Варбурга, выступал на стороне Кинга, позже писал, что в процессе пролилось много «крови финансистов, газетчиков и рабочих». Битва окончилась явной победой Кинга, который после тяжелой недели получил контрольный пакет крупнейшей газетной империи в истории Великобритании, «к изумлению парламента, премьер-министра и почти всех в издательстве „Одемс“», – как сообщает Энтони Сампсон. Больше всех радовались акционеры «Одемс», чьи акции взлетели с 40 шиллингов до начала переговоров до 64 шиллингов после их окончания. Теперь Сесилу Кингу принадлежит около 38 процентов тиража британских ежедневных газет и 40 процентов воскресных; он достиг своей цели и стал крупнейшим газетным издателем в мире.

Для Варбурга это был еще один яркий успех. Но больше всего его радовало то, что Рой Томсон, проигравший, вернулся к нему после того, как битва закончилась.

Риски создаются людьми

Те, кто впервые встречается с Варбургом, иногда недоумевают, как этот спокойный человек с мечтательными глазами и тихим голосом способен спорить с несговорчивыми магнатами и блестящими банкирами – и выходить победителем.

– Величайшее достоинство Зигмунда – его внутренний авторитет, – говорит друг, который часто наблюдал за Варбургом в ходе сложных переговоров. – В числе торговых банкиров есть немало обладателей выдающихся умственных способностей. У Зигмунда, помимо блестящего интеллекта, есть убедительность, которая исходит от присущей человеку внутренней убежденности. Я видел, как он входил в комнату, где собрались крупнейшие промышленники мира, люди властные, привыкшие отдавать приказы, привыкшие к тому, чтобы их почтительно слушали. Зигмунд садился, и они умолкали. Они обращали на него внимание, потому что понимали: Зигмунд не произнесет ни одного лишнего слова. Большие люди очень высоко ценят ясность мысли и сдержанность в выражениях. Варбург разъясняет сложные вопросы, но никогда не упрощает их.

То, что друг называет внутренним авторитетом Варбурга, коренится в присущем Варбургу чувстве долга и его спартанской самодисциплине. Он никогда не кокетничает, никогда не играет ни словами, ни идеями. К каждому вопросу он подходит серьезно и собранно. Если ему кажется, что он напрасно потратил час времени, он мучается угрызениями совести. Его воспитали в убеждении, что растранжирить даже час жизни – это грех. С такими же строгими мерками он подходит к другим. Ему не нравятся те, кто беспечно объявляют какую-то задачу нерешаемой. «Если хочешь сделать, значит, сможешь», – мог бы ответить Варбург. Он считает, что силы и упорство способны сдвинуть горы, даже в бизнесе. Он беседует со стажером в своем банке так же сосредоточенно и вдумчиво, как убеждает члена правительства, что девальвация – не средство исцеления Англии от экономических хворей. А почему бы и нет? Стажер может сам стать членом правительства; разговор с З.Дж. Варбургом станет важной вехой в его жизни.

Говорят, что у великих банкиров вместо мозгов счетные машины. Варбург, кроме того, очень наблюдателен и обладает натренированной памятью. От него не ускользает ни одна мелочь, какой бы несущественной она ни было. Он делает комплимент стенографистке, которую не видел несколько месяцев, по поводу новой стрижки; замечает, что у кого-то на туфлях стоптаны каблуки. Из-за того, что для него не бывает мелочей, он быстро обнаруживает скрытые достоинства и мельчайшие недостатки людей. Такая наблюдательность – незаменимый дар для торгового банкира, в чью задачу входит оценка рисков. «Риски, – говорит Варбург, – создаются людьми».

Сотрудники, клиенты и друзья полагаются на его надежность.

– Если Зигмунд говорит, что позвонит семнадцатого декабря в четыре часа пополудни, вы знаете, что именно тогда он вам и позвонит, – говорит один его видный клиент. – Может начаться война, метель, землетрясение, может быть перерезана телефонная линия, может начаться общая забастовка, но Зигмунд все преодолеет. В нашем ненадежном мире его подход служит источником большого утешения. Приятно сознавать, что есть человек, на которого можно положиться безоговорочно. Он никогда не забывает обещаний. Обитателям Сити понадобилось много времени, чтобы понять, что Варбург никогда не произносит общих фраз, как часто делаем мы, англичане, на самом деле не думая того, о чем мы говорим. Варбург буквально имеет в виду то, что говорит, поэтому его можно считать настоящим феноменом в наш век пустой болтовни. Недоброжелатели обвиняют его в том, что он слишком интеллигентен, – иными словами, «слишком умный», – что всегда вызывает у некоторых подозрения. Те, кто хорошо его знают, понимают, что его внимание к деталям, в мыслях и на словах, исходит из его врожденного чувства долга.

Варбург никогда ничего не обещает, если не уверен, что может выполнить обещание. Он бывает весьма неуступчив, если ему кажется, что с кем-то обошлись несправедливо. Однажды он полетел в Европу и провел там несколько дней, потому что с человеком, с которым он был едва знаком, поступили несправедливо. Кроме того, он бывает очень жесток с теми, кто несправедлив к нему. Он вполне допускает, что не может нравиться всем, что ему завидуют или подвергают справедливой критике. Но он злится, когда его обвиняют в том, чего он не совершал.

Варбург в действии точен, быстр, вежлив. Кроме того, он умеет создать впечатление, будто его собеседнику первому пришла в голову прекрасная мысль. Любители жестких методов часто восхищаются меланхоличным обаянием этого «мастера неагрессивной рекламы». Варбург – один из организованнейших людей в мире. В поездках он планирует все на несколько недель вперед, вплоть до меню обедов, встреч, необходимых дел. «Зигмунд знает, с кем он будет ужинать через три недели, – говорит его друг. – И не забывает позвонить овдовевшей тетке в пять пятнадцать пополудни». Над дверью скромного личного кабинета Варбурга в лондонском банке висит красная лампа; когда она включена, все знают, что туда входить нельзя, потому что шеф чем-то занят. Правда, красная лампа включается редко. К нему постоянно кто-то заходит. Варбург прерывает диктовку, беседует с вошедшим, делает пару телефонных звонков, оборачивается к секретарю и продолжает диктовать письмо с середины фразы – точно с того места, где его прервали. Он применяет свою скрупулезную организованность там, где она всего важнее – в собственных делах и планах. До того как отправиться на важную встречу, он готовится к любым непредвиденным случаям, к любым возможным возражениям и, таким образом, готов оспорить любой довод собеседника. Будучи пессимистом по натуре, он всегда ожидает худшего и прекрасно к нему подготовлен. Он не так гибок, как многие торговые банкиры, которые делают фетиш из своей гибкости. Как только Варбург понял, какая линия поведения необходима в том или ином случае, он строго следует ей и полностью сосредотачивается на том, что он делает. Все остальное на время становится не важным.

Он не завидует своим конкурентам. В братстве банкиров есть свои примадонны, как есть они среди сопрано, баскетболистов и даже фельдмаршалов. Варбург восхищается теми, кто знает что-то лучше, чем он. Он терпеть не может плохих банкиров, которых довольно много. Иногда ему самому бывает тяжело из-за своей честности и обостренного чувства справедливости. Однажды он ужасно поссорился с билетным контролером в лондонской подземке. Тот обвинил его в том, что он проехал на одну станцию дольше, чем полагалось по его билету. Варбург сказал, что просил правильный билет и не заметил, что ему продали билет, который стоил на три пенни меньше. После происшествия он несколько дней не мог прийти в себя. Даже собирался подать в суд, чтобы доказать свою невиновность. Пришедшим в ужас сотрудникам лишь после долгих и тяжелых споров удалось убедить его, что публичный спор с лондонской подземкой (о котором с радостью напишут таблоиды) едва ли поможет поддержанию образа одного из ведущих инвестиционных банкиров в мире.

– Что вы можете сделать с человеком, который норовит заплатить налоги до срока и не позволит вам провезти даже крошечный флакон духов, не задекларировав его на таможне? – спрашивает один из его друзей. – Зигмунд декларирует все, абсолютно все! Он вырос в Германии, где люди всегда безусловно подчиняются представителям власти – любой власти!

Но, помимо того, Варбург – человек практичный, который многое делает для тех, кого он любит, и ничего не делает для тех, кто ему не нравится. Он может просидеть несколько дней у постели больного родственника, но не станет тратить напрасно времени на похороны. Ему кажется, – возможно, небезосновательно, – что его время полезнее для живых, чем для мертвых.

Графолог

Спектр интересов Варбурга очень широк. В числе его увлечений – литература и философия, политика и психология, изобразительное искусство и музыка. Он очень любит заниматься проблемами современной валюты. Он убежден, что деньги постоянно теряют свою ценность. Он жалеет о том, что в наши дни невозможно применить мудрый закон Солона Афинского: все долги, не выплаченные за семьдесят лет, необходимо аннулировать. Те, кто берут в долг, платят проценты. Но с развитием средств производства люди неизбежно хотят вернуть долги, а деньги, которые они возвращают, всегда стоят меньше. Только во второй половине XIX – начале XX в. ведущие мировые валюты были привязаны к золоту. С тех пор ценность всех валют медленно, но неуклонно снижается.

Постепенная девальвация началась, однако, гораздо раньше. Огромные состояния XVIII и XIX вв. наживались не теми, кто давал в долг, но теми, кто владел землей и развивал ее, торговал сырьем, строил железные дороги, прокладывал коммуникации и творчески финансировал промышленность. Они считали долги лишь краткосрочными капиталовложениями. «Горький опыт» Варбурга после Первой мировой войны, когда держатели облигаций потеряли почти все, в то время как акционеры, которые не продавали акции, в конце концов получили прибыль, заложили основы его инвестиционной философии.

После валютных проблем его главным дополнительным занятием является графология, «которую некоторые, к сожалению, до сих пор считают чем-то вроде астрологии». Несколько лет назад, когда его тревожило состояние сотрудника, у которого возникли психические проблемы, он послал страницу, написанную сотрудником от руки, известному графологу в Цюрих. Варбург получил подробный ответ, из которого складывалось впечатление, что графологу известно о том человеке (которого графолог никогда не видел) больше, чем самому Варбургу, несмотря на то что он беседовал со своим сотрудником каждый день на протяжении многих лет.

Варбург спонсировал Европейский фонд графологической и прикладной науки при Университете Цюриха. Швейцарцы, люди трезвомыслящие, с аналитическим складом ума, с врожденным чувством точности, кажутся особенно одаренными в строгой науке графологии. На открытии фонда в апреле 1963 г. Варбург объяснил, почему старается способствовать развитию графологии, хотя и считает себя в этой области дилетантом:

– Судя по моему опыту, графологический анализ позволяет заглянуть в психологическую структуру человека, узнать о нем больше, чем позволяют годы личного знакомства или спонтанное, интуитивное впечатление…

Я убедился, что по почерку человека можно судить о его психическом состоянии. Начертание букв способно сказать опытному графологу больше, чем выражение лица, мимика и жесты говорят остальным. Если мы не принимаем людей как данность, но всегда стараемся поддерживать силы добра, следует отыскать непосредственную связь психологии как науки и психотерапии. Графология помогает понять определенные психологические связи и найти решение сложных психологических проблем. Будь я бестактен, я мог бы рассказать о многих случаях, когда по совету опытного графолога я менял отношение к сложным психологическим ситуациям и, соответственно, действовал по-другому. В результате на первый взгляд неразрешимые задачи решались новым, более удачным способом.

Насколько мне известно, многие до сих пор считают графологов ненормальными и чудаками. На самом деле графологи прокладывают новые пути психологического познания. Многие науки начинались с мифов. Наука о звездах начиналась как астрология и лишь постепенно превратилась в точную науку астрономию. Сегодня никто не назовет астронома ненормальным. Рано или поздно, я убежден, графология станет hoffahig, будет «принята при дворе» наук, как раньше были приняты астрономия, химия и физика…

«Живая сила сама по себе»

Из всех великих торговых банков Лондона только Baring Brothers & Co., основанный в 1763 г., и S.G. Warburg & Co., основанный в 1946 г., включают свои названия в телефонный справочник без пояснения, то есть слов «банк», «инвестиционный банк» или «торговый банк». В обеих фирмах считают, что они достаточно хорошо известны в Сити, чтобы обойтись без какого-либо титула. Атмосфера в банке S.G. Warburg & Co. резко контрастирует с диккенсовской атмосферой в банке Бэрингов. (Сэр Эдвард Рейд, председатель правления в Baring Brothers, – личный и деловой друг З.Дж. Варбурга.)

В доме номер 30 по Грешем-стрит нет ничего диккенсовского; это довольно современное, простое, функциональное строение, которое могло бы находиться и на Уолл-стрит, и во Франкфурте-на-Майне. В банке можно увидеть и напольные часы, и старинные гравюры, но эти старомодные аксессуары нейтрализуются лифтами с электронным управлением и автоматами, а также нарочитым отсутствием портретов предков и угольных каминов.

Очевидно, это примета современного бизнеса. Большого бизнеса. Длинные белые коридоры с функциональными перегородками по обе стороны. Из 250 сотрудников видно немногих. Все ходят очень быстро. Двери в отдельные кабинеты закрыты – сразу чувствуется, что за ними хранятся важные тайны. В банке S.G. Warburg & Co. строго соблюдаются правила игры. Ни один торговый банкир не воспользуется к личной выгоде полученными заранее сведениями о предполагаемом слиянии. Это неприлично – все равно что воровать в гостях серебряные ложки. О таком не принято говорить в торговых банках. Исключение составляет банк Варбурга, где все немного не так. Там о таких вещах говорят. Любого, кого заподозрят в малейшем нарушении неписаных правил, увольняют без промедления.

С самого начала фирма выступала в роли катализатора в международном бизнесе. В 1947 г. Варбурги вместе с Banque Nationale pour le Commerce et l’Industrie образовали «Британско-французский банк» (British & French Bank). В результате очень важного процесса впервые за много лет снова объединились британские и французские деловые круги. В последующие годы Варбурги много занимались репатриацией компаний, изгнанных в годы войны со своих мест. С их помощью в Англию из Соединенных Штатов вернулось 25 процентов акций в «Ассошиэйтед электрикал индастриз», приобретенные ранее «Дженерал Электрик»; ряд лондонских офисных зданий, которые были куплены американской группой, были возвращены во владение британцев; Brasilian Warrant Company, кофейную плантацию и торговый дом, вернули из Великобритании в руки бразильцев; а пакет в 20 процентов акций International Telephone & Telegraph Company в L.M. Ericsson Telephone Company, которая производит телефоны и другое оборудование для средств связи, был возвращен европейским инвесторам. Кроме того, Варбурги консультировали Timken Roller Bearing Company, когда она скупила все акции своего филиала в Великобритании; банк разместил на Лондонской фондовой бирже ряд иностранных ценных бумаг, в том числе акции «Крайслер» из США, Farbenfabriken Bayer и Hoechst из Германии, Finsider из Италии и Discount Bank из Израиля. Кроме того, Варбурги финансировали некоторые частные компании, которые стали акционерными обществами.

S.G. Warburg & Co. занимается самыми разными делами во всех уголках мира. Фирма консультирует британские фирмы, которые хотят открыть филиалы в континентальной Европе, американские фирмы, которые расширяют сферу действия в Великобритании и Западной Европе. Банк Варбурга финансировал Австрию и разместил долларовый заем в 15 млн долларов для развития автострад в Италии. Банк занимается многими операциями и в Великобритании, от «покупки в рассрочку» (как британцы называют инвестиции) до телевидения. В Швейцарии фирма разместила серию облигаций International Telephone & Telegraph Corporation, British Aluminium, Reed Paper Group. В Канаде фирма S.G. Warburg & Co. с 1953 г. открыла инвестиционный трест и финансовую компанию. А летом 1965 г. у S.G. Warburg & Co. появился филиал в Нью-Йорке.

В своей последней речи в должности председателя правления «Меркьюри секьюритиз» Варбург сказал, что в то время, как в первые годы круг клиентов расширялся медленно, в последние годы экспансия продолжается «такими темпами, что нам постоянно приходится увеличивать штаты соответствующих отделов». Он признал, что расширение объема деловых операций иногда приводит к ухудшению качества обслуживания, и убеждал всех «не жалеть усилий, чтобы выдерживать фирменный стиль и характер, которые мы считаем жизненно важными для торгового банка».

З.Дж. Варбург решил уступить дорогу молодым «до того, как врач скажет, что мне пора остановиться». Он покинул пост председателя правления, но остался его членом, «чтобы вносить посильный вклад в дальнейшее развитие группы». Еще одно любимое изречение Варбурга гласит: «Хорошая организация та, где незаменимых нет».

В своей последней речи Варбург сказал: «Руководители в промышленности и финансах часто склонны не уступать свои посты до того, как упадок их сил и способностей становится виден невооруженным глазом; они слишком долго цепляются за свои места и таким образом не дают сформироваться крепкой цепочке потенциальных преемников… Нашей главной целью с самого начала было создание прочной управленческой структуры, способной к перезагрузке, свободной от кумовства, основанной на верности и скромности, на воображении, отваге и большой отдаче».

Что характерно, Варбург ставил старомодные добродетели («верность и скромность») перед современными «отвагой и большой отдачей», которые повсюду поднимаются на первое место. Его речь была настолько же откровенной, насколько и неортодоксальной; она вызвала сердитое перешептывание в обитых дубовыми панелями залах правления других банков, в старинных залах, где «руководители промышленности и финансов» по-прежнему «слишком долго цепляются за свои места», хотя «упадок их сил и способностей» давно «виден невооруженным глазом», очевиден всем, кроме них самих.

Однако речь отразила убеждение нонконформиста Варбурга в том, что крепко сколоченная организация должна двигаться вперед, независимо от состояния своих членов. Команда важнее, чем сумма личностей, которые ее составляют. Из 25 имен на фирменном бланке S.G. Warburg & Co. 10 – «исполнительные директора», а 15 – просто «директора». К числу последних принадлежит и сам З.Дж. Варбург.

– Такое разделение совета директоров очень важно для меня, – говорит Варбург. – Это не значит, что некоторые из «просто директоров» не работают так же усердно, как те, кого называют «исполнительными директорами».

«Директор» З.Дж. Варбург определенно работает так же усердно, как и все остальные в организации. Во время недавней поездки во Франкфурт-на-Майне его первая встреча была запланирована на девять утра; всего в тот день он провел семь деловых встреч и освободился лишь около полуночи. Торговые банкиры не уходят на покой – просто они с каждым днем работают на несколько часов дольше.

Разделение членов правления на «исполнительных директоров» и просто «директоров» значит следующее: когда кто-то из исполнительных директоров достигает определенного возраста, его следует пересадить из кресла «исполнителя» в кресло «консультанта».

– Как говорят японцы, они становятся «мудрыми пожилыми государственными деятелями», – говорит Варбург.

Он надеется, что в должный срок эти «мудрые пожилые государственные деятели» «уступят место своим коллегам, которые, в силу своих способностей, могут прийти им на смену. Таким образом, я убежден, что мой уход с поста председателя не ослабит, а, наоборот, укрепит нашу группу. За долгие годы наша команда превратилась в настоящий живой организм… И этот организм сильнее, чем сумма личностей, которые его составляют».

Его слова перекликаются с мнением Уолтера Бэджета, великого банкира Викторианской эпохи, экономиста и критика: «Руководство большим банком требует много способностей и еще больше расчетливого и трезвого суждения».

Глава 5

Маттиоли: мастер парадоксов

Хороший философ всегда может стать хорошим банкиром.

Стендаль

Увидев Раффаэле Маттиоли в первый раз – чтобы приветствовать меня, он встал из-за большого стола, отпустив швейцара в синей форме, который привел меня к нему в кабинет, – я долго думал, почему его лицо кажется мне знакомым. Наконец, до меня дошло. Он человек крупный, крепкого сложения, а его лицо – с полными губами, римским носом, глубоко посаженными глазами, полными огня, и высоким лбом под шапкой седых волос – сразу же напомнило мне одного из преждевременно состарившихся мужчин, которые живут на фресках Микеланджело. Мне показалось, что рядом со мной патриарх эпохи Ренессанса, которого временно позаимствовал XX век.

Мое впечатление нельзя считать совершенно абсурдным. Подобно великим фигурам Возрождения, Маттиоли – человек разносторонних интересов и достижений. Любителям поэзии знакомы его переводы на итальянский язык многих сонетов Шекспира и «Кубла-хана» Кольриджа. Будучи владельцем прославленного издательства Casa Riccardo Ricchiardi, которое выпускает роскошные издания итальянских классиков, он занимает важное место в издательском мире. Маттиоли пользуется заслуженным уважением в научных кругах как экономист и историк. А виноградник, который он растил долгие годы (несколько лет назад он подарил его дочери на свадьбу), славится по всей Тоскане высоким качеством кьянти. (Не секрет, что многие вина, которые сегодня продают под видом кьянти, на самом деле изготовлены не из винограда, который произрастает в соответствующих местах. Но кьянти Маттиоли такое, какое надо; он гордится своим вином и большую его часть продает одной почтенной английской фирме, чьи стандарты в подобных вопросах так же высоки, как его собственные.) Кажется, Маттиоли преуспел в любом деле, к которому когда-либо прикладывал руку. Впрочем, в ту отрасль, где прославился больше всего, он попал почти случайно. Для многих в Италии Маттиоли олицетворяет самые разные вещи, и все же в первую очередь он – председатель совета директоров учреждения, которое во всем мире признано главным итальянским банком. Это «Банка Коммерчиале Итальяна» (Banca Commerciale Italiana, или B. C. I.), которым Маттиоли руководит вот уже более трех десятилетий.

Говорят, что Маттиоли доказал правоту Стендаля, который писал, что «хороший философ всегда может стать хорошим банкиром». Маттиоли первым указал бы на то, что противоположное утверждение едва ли правдоподобно. Сам он совсем не похож на банкира, не ведет себя как банкир и не говорит как банкир. Ему ни к чему помпезность, к которой склонны некоторые его коллеги во всем мире. Даже на важных официальных мероприятиях он появляется в мешковатом фланелевом костюме, цветной рубашке, галстуке с полураспущенным узлом и в широкополой шляпе – в таких ходили на рубеже веков на Монмартре. Его кабинет в главном здании банка в Милане – это большое, обитое деревом помещение, которое, как кажется, всегда пребывает в состоянии творческого беспорядка. Я ни разу не видел таких кабинетов ни в одном другом банке. Повсюду книги – на стеллажах вдоль стен, на круглом столе посреди комнаты, почти на всех креслах и стульях, на полу и на письменном столе, где они небрежно брошены поверх балансовых отчетов и секретных докладов. Некоторые книги посвящены банковскому делу, финансам или экономике, но большинство из них – сборники поэзии, труды по истории и философии. Окна кабинета выходят на Пьяцца делла Скала, главное место на которой занимает памятник Леонардо да Винчи работы Чезаре Маньи. Маттиоли привлек мое внимание к тому, какой красивый вид открывается из окон; сидя за столом, он видит театр Ла Скала, который он, естественно, считает величайшим оперным театром в мире. Кроме того, он сообщил, что величайший в мире оперный композитор Верди умер неподалеку, в Гранд-отеле, а толпы рыдали на улицах внизу. Далее он заметил, что всего в нескольких шагах от Пьяццы, если пройти через галерею Виктора Эммануила, находится Дуомо, Миланский собор, один из трех крупнейших соборов Европы. Очевидно, Маттиоли очень доволен местоположением своего банка, и он с глубоким удовлетворением говорил о том, что главные силы Италии – церковь, музыка, искусства, политика и финансы – сошлись, по его словам, в «микрокосмосе всей страны и ее истории».

Маттиоли сказал, что живет совсем рядом с банком – буквально за углом; у него квартира в старинном палаццо на улице, которая носит имя одного из его любимых писателей, Алессандро Мандзони. А если Маттиоли не дома и не в банке, то он, скорее всего, в своем издательстве, которое очень кстати тоже расположено неподалеку. Более того, все три здания стоят в одном квартале, так что бывают дни, когда ему даже не нужно переходить улицу, что служит для него еще одним источником удовлетворения, – всем известно, что такое миланский транспорт! Стало ясно, что повседневная работа Маттиоли так же необычна, как и вообще все, что связано с этим человеком. По признанию самого Маттиоли, он редко приходит в банк раньше одиннадцати утра. В час дня он идет домой, где тихо обедает с женой, а после этого у него сиеста. Он возвращается на работу около пяти и остается до десяти вечера или позже. В эти часы, когда в банке никого нет, кроме ночных сторожей, он занимается по-настоящему конструктивными банковскими операциями, с воодушевлением сообщил он.

Даже после короткой беседы с Маттиоли становится ясно, что он любит парадоксы; невольно закрадывается подозрение, что ему нравится смущать или озадачивать своих собеседников. Он блестяще владеет искусством иронии, что всегда высоко ценилось в стране Гольдони, Макиавелли и Пиранделло. Его друзья признаются: они часто не могут понять, шутит он или говорит серьезно. Судя по всему, многие вообще не способны его понять, но это его как будто нисколько не беспокоит. В последний ежегодный отчет Маттиоли включил пункт об ответственности банка в управлении кредитом, который можно перевести так: «Мы занимаемся практической деятельностью чисто интеллектуального сорта; она призвана примирить абстрактный механический порядок с реальностью биологического порядка». Несколько компаньонов попросили его пояснить, что он имеет в виду, поскольку некоторые получатели отчета могут счесть его довольно таинственным. Маттиоли ответил: те, кто не поймут, должны перечитывать отчет до тех пор, пока не поймут.

Когда я заметил, как редко можно встретить банкира, который одновременно является и литератором, на лице Маттиоли появилась сардоническая улыбка, а в его голосе послышались театральные нотки.

– Не вижу никакой разницы между стихами и балансовым отчетом, – сказал он.

Наша беседа велась в основном на английском, но Маттиоли, который, кроме того, свободно владеет французским и немецким, не говоря о родном итальянском, часто прибегал к заимствованиям из этих языков. Не переставая жестикулировать, он развивал тему:

– В лучшем случае и то и другое – произведения искусства, и так я к ним и отношусь. Когда я смотрю на стихи и на балансовый отчет, я стараюсь увидеть центр притяжения, фокус. Я читаю и выношу суждение. Насколько все гармонично? Есть ли естественное равновесие? Каков вес различных компонентов? Выдерживает ли их основание? Я задаюсь такими вопросами, когда изучаю отчет о прибылях и убытках, читаю сонет Шекспира, любуюсь готической архитектурой Дуомо или слушаю фугу в конце «Фальстафа» Верди. Всегда ищешь источник истины – кто это сказал, не Моммзен ли? Это справедливо по отношению к истории, философии, поэзии – и также к банковскому делу, где есть понемножку от всего.

Внезапно посерьезнев, Маттиоли понизил голос:

– Банкир всегда должен сохранять власть над деньгами. Если он когда-либо позволит деньгам получить власть над собой, дело плохо. Кроме того, банкиру никогда нельзя забывать слова кардинала Борромео: не может быть власти без служения другим людям. – Он помолчал (мне показалось, что пауза была намеренной) и затем, иронически улыбнувшись, продолжал: – Сказать, что мы служим нашей стране, – значит изречь банальность со следами самовосхваления. Но, если позволите вспомнить слова другого признанного авторитета, работа банкира, как работа правительства, должна быть «о людях, с людьми и для людей».

Далее Маттиоли сказал: хотя он сожалеет о тенденции, в соответствии с которой банкиры просчитывают все операции с точки зрения прибыли, он вовсе не считает излишне романтизированным собственный подход ко всем финансовым вопросам. По его словам, один видный инвестиционный банкир с Уолл-стрит как-то признался ему, что он видел себя в роли «человека, призванного воплощать мечты в действительность с помощью небольшого количества денег». Маттиоли улыбнулся.

– Я смотрю на дело совсем не так, – заверил он меня. – Для меня банковское дело – абстрактное искусство в абстрактном мире.

Точнее, банкир представляется Маттиоли посредником между двумя отдельными, но взаимозависимыми экономическими организмами – депозитами и займами. Роль банкира не сводится к простым арифметическим упражнениям, потому что предоставление кредита, в сущности, создает новый капитал и стимулирует образование новых депозитов в банковской системе; на самом деле, когда банк пользуется сбережениями вкладчика для кредитования, никакие деньги не снимаются со счета; впоследствии эти деньги могут пойти на развитие бизнеса, который принесет деньги другим.

– Управление кредитом – это большая ответственность, – считает Маттиоли. – Конечно, такая работа не для бюрократа. Она требует воображения и полного понимания того, что банк существует, чтобы ссужать деньги, а деньги ссужают для того, чтобы ими пользовались.

Много лет Banca Commerciale Italiana считался банком для большого бизнеса – «лицензированным рассадником толстокожих», по словам Маттиоли. Однако в последние годы фокус сместился. Сегодня средний бизнес-заем составляет всего около 20 млн лир, или 30 тыс. долларов.

– Главная проблема Италии очень стара – нам нужно больше капитала, – сказал Маттиоли. – Все остальные наши экономические проблемы вращаются вокруг нее, в том числе и конфликт между государственными предприятиями и частной инициативой – одно ждет, чтобы другое приняло решение, и оба оправдывают свое ничегонеделание, спрашивая, откуда поступят деньги, хотя все знают, что деньги, вложенные в надежную и здоровую продукцию, приносят больше денег. Куда бы вы ни посмотрели, спрос на кредит больше, чем доступное предложение. Отобрать нужных людей, которым можно предоставить кредит, среди многих возможных заемщиков – очень сложная задача.

Маттиоли, что для него характерно, довольно скептически относится к росту экономики Италии в послевоенные годы.

– Почти все цифры экономических показателей утроились, но само наше процветание привлекло внимание к ряду серьезных диспропорций, особенно в таких сферах, как образование, гигиена и средства связи… У нас впервые в истории образовалось нечто вроде полной занятости, и неизбежным последствием этого стал значительный рост власти профсоюзов, что, в свою очередь, влияет на стабильность нашей политики. Наблюдается резкий рост потребления, спрос на товары, который не способен удовлетворить внутренний рынок. А рост импорта внушает беспокойство относительно платежного баланса.

Экономическое положение Италии еще более осложняет то, что Маттиоли называет «парадоксом депрессивных областей». Он пояснил, что деньги, вложенные в депрессивный регион, довольно часто не приносят этому региону пользы. Так, огромные суммы были инвестированы в Южную Италию, самую южную и самую бедную область Апеннинского полуострова. В результате многие тамошние жители сейчас получили возможность приобретать радиоприемники и стиральные машины, мотоциклы и автомобили, произведенные по большей части в процветающих северных областях Италии. Следовательно, большая доля денег, вложенная в Юг с целью его развития, притекает назад, туда, откуда они вышли. Лишь около 24 процентов общего населения Италии живет в северных промышленно развитых регионах Ломбардии, Пьемонта и Лигурии, но эти 24 процента населения производят 50 % национального дохода. Чтобы исправить дисбаланс, правительство объявило долгосрочную программу по развитию образования, жилищного строительства и коммунального хозяйства в Южной Италии; кроме того, там предполагается построить обогатительные комбинаты, химические заводы и другие промышленные предприятия. Несколько крупных северных компаний – в том числе химическая компания «Монтека-тини» и компания «Оливетти», производитель пишущих машинок и прочей аппаратуры, – расширяют производство на Юге. Но в регионе по-прежнему ощущается нехватка квалифицированной рабочей силы. Маттиоли дал понять, что он не считает проблему Южной Италии решенной даже наполовину.

– Есть два способа помочь развитию депрессивных регионов, – считает он. – Первый состоит в оказании помощи напрямую, в виде субсидий, кредитов под низкий процент, освобождения от налогов и привилегированных инвестиционных квот. Но подобные меры лишь увеличивают вредный разрыв между защитником и защищаемым. Второй способ гораздо труднее; он заключается в том, чтобы привести к процветанию всю экономическую систему страны, в которую входит слаборазвитый регион. Этого можно достичь, модернизируя и укрепляя производственное оборудование и реорганизуя учреждения. В конечном счете такие меры способствуют налаживанию в Италии нормальных отношений с Югом, в Европе – налаживанию нормальных отношений с Италией. В целом благодаря таким мерам промышленно развитые государства во всем мире устанавливают нормальные отношения с бедными регионами. Так что задача настолько сложнее, чем просто местная неприспособленность… она способна победить даже Просперо и всех духов под его началом.

Маттиоли подошел к окнам и какое-то время смотрел, что творится на площади.

– Вот почему меня не слишком вдохновляют восторги по поводу того, что некоторые называют «итальянским экономическим чудом», – продолжал он. – Нам внушили, что мы – самые умные мальчики в классе, что мы получили первый приз за сильную валюту, рост производства, мешки золота, лежащие у нас в хранилищах. Но, если восхищение смешивается с удивлением, не стоит радоваться. Через сто лет будет ли достаточно объединенных ресурсов всех государств на свете, чтобы обеспечить хотя бы минимальное благосостояние для растущего населения нашей планеты? Вот на какое чудо мы должны молиться. А проблем, которые по-прежнему осаждают нас здесь, в Италии, так много, что, если мы с толком не воспользуемся доступными средствами, чтобы стимулировать рост производства, никакого чуда не будет. С таким же успехом мы могли бы повесить табличку с надписью вроде той, что запрещает Богу творить чудеса на кладбище Сент-Медард: «De par le Roy defense a Dieu, / De faire miracle en ce lieu».

Я спросил Маттиоли, как он решает, как воспользоваться доступными средствами в своем банке; иными словами, как он решает, кому предоставить кредит.

Вопрос заставил его нахмуриться.

– У меня в голове одновременно решается множество элементарных задач, – признался он. – Естественно, я спрашиваю себя, могу ли я доверять человеку, которому нужен кредит, – вернутся ли деньги? Но приходится учитывать и много других факторов. Насколько разумно и продуманно его предложение? Предоставил ли все необходимые данные? Не утаивает ли он чего-то от меня, сознательно или – что гораздо хуже – бессознательно? И самое главное, как он собирается распорядиться деньгами? Я стараюсь понять и то, как он хочет ими воспользоваться, и то, на что в действительности пойдут деньги, – а это не всегда одно и то же. Что получится из денег? Будут ли они просто поддерживать клиента на плаву или поспособствуют его экономическому росту?

Маттиоли презирает тех банкиров, которые при принятии решения всецело полагаются на статистику и компьютеры.

– Машины – хорошее подспорье, если использовать их только для информации, но никакая статистика не заменит уникальных операций, которые происходят в мозгу человека, – говорит он. – Машины опасны тем, что они не учитывают человеческий фактор. Они низводят людей до уровня цифр, что ведет к неприятностям. Работа банкира, если относиться к ней добросовестно, требует усердия и проницательности, заботы и отваги, воодушевления и хладнокровия. Согласен, довольно странная смесь – она состоит из противоречивых качеств и эмоций. Но без них мы – всего лишь бюрократы. – Маттиоли с заговорщическим видом огляделся по сторонам и продолжал: – Банкирам нравится изображать воплощение достоинства и благородства. Не заблуждайтесь. Они просто стараются спрятать свою непоследовательность и свои сомнения. Маржа между успехом и банкротством – не шире лезвия бритвы. Знаете, в молодые годы, когда я работал в финансовой прессе, я любил сочинять забавные статейки о банкирах. Я был похож на второразрядного музыкального критика. Легко язвить в адрес людей, которые сочиняют музыку, или смеяться над теми, кто ее исполняет. Что ж, сегодня я банкир, и я сам должен писать и исполнять ту финансовую «музыку», которую я раньше критиковал. Это не так легко… – Помолчав, он продолжал: – Мы, банкиры, подобно представителям других профессий, любим притворяться, будто мы все знаем. Я же стараюсь не забывать совета отца, который говорил: мужчина никогда не должен бояться признать, что он чего-то не понимает, – особенно если в каком-то деле он разбирается отлично. – При этом воспоминании лицо Маттиоли осветилось блаженной улыбкой.

Отец Маттиоли, от которого глава B. C. I., похоже, унаследовал склонность к парадоксам, был хозяином маленького универсального магазина в городке Васто, к югу от Пескары, в области Абруцци, в Апеннинах, там, где начинается Южная Италия. По словам Маттиоли, область Абруцци расположена на той же широте, что и Рим, только на несколько веков позже. Раффаэле родился в Васто 20 марта 1895 г. и пошел в школу в городке Кьети, в нескольких милях от своего родного городка. Поэтому в детстве и ранней юности у него была масса возможностей наблюдать экономические проблемы Южной Италии. Хотя всю сознательную жизнь Раффаэле провел на Севере, он любит вспоминать деревенскую жизнь в Васто, а иногда даже с удовольствием говорит на южном диалекте, – по крайней мере, вставляет в свою речь сочные выражения, которыми славится та часть Италии. (Богатство и разнообразие Апеннинского полуострова служит для Маттиоли источником гордости, и его желание видеть модернизированными экономические учреждения всех регионов страны уравновешивается убеждением, что модернизация не должна влечь за собой насаждение культурного единообразия. В недавнем докладе он заявил: «…важнейшая особенность нашей страны, которая заключается в неуловимом разнообразии положения в каждой области и в каждом секторе… не должна нивелироваться – планирование не должно обозначать выравнивание. Наоборот, это разнообразие необходимо ограждать, восхвалять, поощрять и защищать».)

Сын владельца магазина из Васто уехал на Север и поступил в Генуэзский университет; вскоре он решил, что хочет стать ученым-экономистом: изучать экономику, а потом и преподавать ее.

– Экономика мне нравилась, потому что она отчасти история, а отчасти философия, и ее философия, какой бы она ни была трудной для понимания, всегда связана со страданиями и надеждами человечества, – объяснил Маттиоли. – Кроме того, я понял, что мне нравится преподавать, потому что, когда ты учишь, ты также учишься сам.

Его планы на время прервала Первая мировая война. Он служил младшим офицером итальянской армии, был ранен и награжден орденом. В то время как на Парижской мирной конференции обсуждалось управление принадлежавшего Австро-Венгрии порта Фиуме (Риека), Маттиоли примкнул к поэту Габриэле д’Аннунцио, еще одному уроженцу Абруцци, в мелодраматической попытке захватить и удержать Фиуме для Италии. Он убежден, что невежественный отпор, данный тогда незваным гостям, помог ему предпочесть реализм романтизму в сфере государственных дел.

Покинув Фиуме, Маттиоли решил обосноваться в Милане, коммерческом и финансовом центре Италии. Сначала он работал в финансовом журнале – и именно тогда, по собственному признанию, сочинял язвительные статьи о банкирах. В 1920 г., получив докторскую степень по экономике в Генуэзском университете за диссертацию о «стабильности денег», он был назначен доцентом в Коммерческом университете им. Луиджи Боккони в Милане, ведущем итальянском центре экономической науки. Назначение было большой честью для молодого человека 25 лет, но когда, в 1922 г., объявили конкурс на пост генерального секретаря Миланской торговой палаты, Маттиоли решил сдать экзамен – отчасти из любопытства.

– Я решил, что на некоторое время с меня хватит теории, – сказал он. – Мне хотелось проверить, насколько в экономике теория сочетается с практикой.

Маттиоли выиграл конкурс и получил место, но еще до того, как он смог начать исследовать связь между теорией и практикой в экономике, ему пришлось провести расследование на гораздо более высоком уровне. Такая возможность представилась ему в 1925 г. благодаря Джузеппе Топлитцу, уроженцу Польши, чьи изобретательные спекуляции сделали его легендарной фигурой в европейских финансовых кругах. В то время он возглавлял Итальянский торговый банк. Маттиоли несколько раз встречался с Топлитцем, и тот ему очень понравился – кругленький коротышка с эспаньолкой, любитель хорошо пожить. Топлитц сказал, что он уже давно подыскивает подходящего человека, и предложил Маттиоли поработать его личным секретарем. Он намекнул, что работа довольно перспективная, поскольку он думает воспитать себе преемника. Маттиоли колебался. Ему нравилась новая работа в Торговой палате, которая предоставляла ему довольно много свободы. Все еще надеясь, что когда-нибудь он вернется к преподаванию, он хотел писать и много читал. Он понимал, что у Топлитца ему придется подолгу просиживать на работе. Кроме того, придется приспосабливаться к требованиям большой организации. Ему было всего тридцать, и он сам не знал, готов ли он взять на себя серьезные обязательства, какие, как ему казалось, требовала такая работа. Объясняя мне, почему он в конце концов принял предложение Топлитца, Маттиоли сказал: возможно, решающим оказался простой факт, что для него банковское дело – terra incognita. Однако вскоре все изменилось. Молодой личный секретарь синьора Топлитца на удивление быстро учился, хватал на лету и вскоре ознакомился со многими банковскими проблемами. Один старожил в банке признался: с самых первых дней высокого, стройного молодого секретаря боялись как «дофина».

– Через несколько лет Маттиоли знал о банковском деле больше, чем его конкуренты, – сообщил мой информант.

– Топлитц оставался одаренным предпринимателем, который во многом полагался на свое чутье, – сказал Маттиоли. – Он был не только великим банкиром, но и приятным, незабываемым человеком.

Для страны, где многие финансовые учреждения работают с XVI в., Banca Commerciale Italiana – практически выскочка, ведь его основали в Милане в 1894 г. Основатели не были итальянцами. Королевство Умберто I поддерживало тесные экономические отношения с империей Вильгельма I, и несколько немецких банкиров, пристально наблюдавших за стремительной индустриализацией Италии в последние десятилетия XIX в., были убеждены в том, что стране пригодится новый банк. Соответственно, Deutsche Bank, Disconto Gesellschaft, Darmstadter Bank, Berliner Handelge-sellschaft и A. Schaafhausenscher Bankverein стали спонсорами нового учреждения, названного ими Banca Commerciale Italiana (B. C. I.). Однако за несколько лет молодой итальянский банк достиг полной независимости и продемонстрировал национальный характер, открыв филиалы по всему Апеннинскому полуострову. В годы перед Первой мировой войной банк принимал участие в финансировании новых для Италии отраслей: гидроэлектрической и текстильной промышленности. Кроме того, банк финансировал верфи, железные дороги и предприятия тяжелого машиностроения. Программа была обширной, и вскоре B. C. I. стал ведущим банком Италии. В первые годы, и особенно после Первой мировой войны, банк расширялся во всех направлениях. В Италии, как и везде, экономическая экспансия 1920-х гг. не всегда отличалась честностью и открытостью. В официальной истории банка можно найти осторожное замечание: «Конечно, сейчас по-другому смотрят на тогдашнюю политику, которая, возможно, не всегда велась в соответствии с классическими принципами банковского дела». Во всяком случае, в 1931 г., когда ударные волны после краха Уоллстрит 1929 г. вынудили венский банк Ротшильдов Creditanstalt приостановить платежи, катастрофа стремительно распространилась по всей Европе. В Италии B. C. I. очутился на грани банкротства, так как миллиарды лир находились на счетах, не подлежащих судебному взысканию, а наличных, достаточных для того, чтобы удовлетворить потребности вкладчиков, почти не было.

Вот в самом деле практический урок для студента банковской философии! Став свидетелем краха старой предпринимательской системы банковских операций, Маттиоли вскоре получил возможность принять участие в создании тщательно зарегулированных учреждений современной смешанной экономики. В начале 1930-х гг. в игру вступило правительство и помогло банкам, которые официально считались тремя «банками государственного значения» – Credito Italiano, Banco di Roma и B. C. I. Благодаря новым законам, предписывающим защищать интересы вкладчиков, изменилась сама структура крупных банков. До того времени B. C. I. был тем, что в Германии называлось «смешанным банком»; он не только принимал деньги на депозит, но также проводил все обычные для торгового банка операции: финансировал промышленность; предоставлял акцептные кредиты; выпускал новые облигации и участвовал во многих инвестиционных и коммерческих операциях своих клиентов. После кризиса установили строгое различие между торговыми и коммерческими банковскими операциями. Как в Соединенных Штатах, где по закону Гласса – Стиголла 1933 г. коммерческим банкам запрещалось заниматься инвестиционной деятельностью, итальянским банкирам отныне запретили заниматься и тем и другим. В ходе банковской реформы в Италии правительство учредило и финансировало крупную центральную холдинговую компанию, Istituto per la Ricostruzione Industriale, или I. R. I., и оно сейчас контролирует почти все акции трех «банков государственного значения». Несмотря на общие связи с I. R. I., они полностью независимы в своих повседневных операциях и свободно конкурируют друг с другом, а также с несколькими банками, которые не управляются I. R. I., а принадлежат напрямую государству, – особенно это касается Banca Nazionale del Lavoro, который сейчас считается в Италии крупнейшим депозитарным банком. Три «банка государственного значения» функционируют примерно так же, как и частные банки по всему миру, за исключением того, что им требуется разрешение правительства на открытие филиалов в тех городских центрах, где они уже представлены. Сейчас Banca Commerciale Italiana имеет почти триста филиалов в Италии, а в последние годы считается самым динамичным из трех в большой степени благодаря динамичности своего председателя.

В сложной обстановке 1931 г. никто не протестовал, когда Топлитц объявил о своей готовности подать в отставку. Было решено, что в банке должно быть два главных администратора. Одним из них назначили Раффаэле Маттиоли. Вторым был пожилой человек по имени Микеланджело Факкони, и сотрудники банка шутили: «Con Michelangelo e Rafaello / Certo ogni cosa andra a pennello» («С Микеланджело и Рафаэлем все пойдет как по взмаху кисти»), – то есть очень гладко. Учитывая трудности, с которыми столкнулся банк, такое предсказание казалось оптимистичным до абсурда, однако, как до сих пор любит хвастать Маттиоли, вкладчики B. C. I. пережили большой кризис без всякого ущерба для себя. Все долго висело на волоске, но в конце концов ни один вкладчик не потерял ни единой лиры. Факкони вышел в отставку в 1936 г., и тогда сорокалетний Маттиоли стал единственным главой банка. Он никогда не делал тайны из своих взглядов на фашизм, но теперь благодаря тому влиянию, какое он получил в финансовом мире, он очутился вне сферы муссолиниевских прихвостней. Маттиоли принял на работу в банк нескольких антифашистов; в годы войны он тайно помогал различным сотрудникам, которые, как он знал, были членами итальянского Сопротивления. Один руководящий сотрудник, еврей, с которым я встретился в Милане, рассказал, что в начале войны его неожиданно перевели в Лиму (Перу), чтобы он основал там исследовательский отдел, в котором, как казалось, не было срочной необходимости.

По банковским законам, в соответствии с которыми Маттиоли работал с начала 1930-х гг., B. C. I. должен ограничиваться обслуживанием коммерческих счетов и предоставлением краткосрочных кредитов, то есть займов, которые должны быть выплачены в срок, не превышающий 12 месяцев. В исключительных случаях банк может предоставлять ограниченные суммы на более долгие сроки. Стремление Маттиоли участвовать в финансировании крупных новых предприятий часто требовало проявления настоящей изобретательности. После Второй мировой войны он помогал учредить Banca di Credito Finanziario, больше известный как «Медиобанк» (Mediobanca), потому что он выдает так называемые «медиумные» («средние») кредиты, предоставляемые на срок от года до пяти лет, а также «финансовые», или долгосрочные, кредиты. «Медиобанк» подчиняется трем «банкам государственного значения» и, в свою очередь, проводит для них коммерческие банковские операции. Например, три торговых банка предоставляют кредиты «Медио-банку», а «Медиобанк», в свою очередь, проводит эмиссию облигаций, что не разрешено делать торговым банкам. Маттиоли не особенно волнуется из-за юридических ограничений, которые наложены на итальянские банки, – по его словам, итальянцам всегда как-то удавалось сживаться со своей огромной бюрократией и он считает себя, как по полученной подготовке, так и по призванию, торговым банкиром. B. C. I. значительно опережает любой другой итальянский банк в сфере международной торговли, а Маттиоли к тому же подобрал команду специалистов, наилучшим образом способных помочь итальянским коммерсантам и промышленникам развивать свой бизнес практически в любой точке мира. Особую активность Маттиоли проявляет в завязывании новых контактов для своего банка в Латинской Америке, на Ближнем Востоке и в молодых государствах Африки. По словам З.Дж. Варбурга, его друга и одного из виднейших коммерческих банкиров Лондона, «Маттиоли считает главной задачей консультировать своих клиентов, во-первых, относительно целей, а во-вторых, относительно методов ведения операций. В этом смысле Маттиоли – торговый банкир в лучшем смысле слова, ибо он выступает в роли консультанта и отца-исповедника для своих клиентов».

В отличие от большинства крупных торговых банков в Лондоне и других местах в B. C. I. нет особой консультационной службы. Маттиоли и его партнеры постоянно консультируют своих клиентов – с глазу на глаз, в неофициальной обстановке.

– В разговорах любого рода постоянно дают советы и принимают их, – объяснял мне Маттиоли. – Мы предоставляем кредит, и, конечно, наш долг – подсказать клиенту, как наилучшим образом воспользоваться полученным кредитом. Для этого не требуется особого отдела. Те, кому нужен кредит, приходят и просят, чтобы мы взглянули на их заводы. Мы едем и изучаем их заводы, их станки, их бухгалтерские книги. Но прежде всего мы изучаем людей и отношения между людьми и машинами на их заводах. Вот что самое главное. Машины не получают прибыль. Прибыль получают люди с помощью машин. Самое лучшее оборудование бесполезно, если им не управляют нужные люди.

Маттиоли очень тщательно подбирает тех, кто работает под его началом. Он не терпит рядом с собой льстецов и подхалимов, которые все время поддакивают; один из его заместителей признался, что он всегда долго думает, прежде чем согласиться в чем-то со своим боссом, потому что последствия могут быть весьма неприятными.

– Не люблю тех, кто старается предугадать ход моих мыслей, – с жаром восклицает Маттиоли. – Если я оказываюсь правым, мой собеседник скажет, что он тоже был прав, но, если я ошибусь, он скажет, что во всем виноват я. И потом, зачем мне платить человеку, который думает так же, как и я? Я и сам могу так поступать. Это будет напрасная трата денег.

Его помощникам приходится нелегко. Они давно усвоили, что воскресенья и праздники для Маттиоли ничего не значат. Он становится даже язвительнее обычного, когда кто-то из его управляющих намекает на свое желание взять отпуск. Довольно часто на просьбу об отпуске Маттиоли отвечает: проситель сможет прекрасно отдохнуть, когда выйдет в отставку. Недавно, когда один из его сотрудников сломал ногу в последний день долгого отпуска, Маттиоли назвал несчастный случай «актом возмездия». Он может звонить своим подчиненным даже среди ночи, если решает какую-то сложную задачу. Несмотря на такие деспотические методы управления, видно, что все его сотрудники преданы ему; зато жены сотрудников, наверное, считают председателя невыносимым. Кое-кто ворчит: он просто хочет, чтобы у него днем и ночью были слушатели. Очевидно, в таких словах есть доля истины, потому что большинство важных решений, принимаемых в банке, стали результатом живого общения между Маттиоли и его сотрудниками. На еженедельных заседаниях совета директоров он систематически критикует любые предложения, которые необходимо обдумать.

– Иногда я не понимаю, что они намерены сделать, и так им и говорю, – признается он. – Мои слова заставляют их сесть и задуматься. Возможно, они понимают, что я их просто испытываю, но мы здесь постоянно играем в сложные интеллектуальные игры. Такие игры очень полезны для банкиров.

Кое-кто считает, что Маттиоли любит спорить ради спора. Как-то после долгого и непродуктивного совещания с ним один видный американский банкир сказал ему:

– Знаете, вы так решительно настроены против любого рода ортодоксальности, что вам, по-моему, совершенно все равно, как поступить – лишь бы не так, «как все» или «как принято».

Рассказав об этом, развеселившийся Маттиоли продолжал: во многих отношениях он завидует тем международным банкирам, с которыми он ведет дела, в том числе своему другу Варбургу.

– Как жаль, что итальянский денежный рынок так мал! – воскликнул он. – Иногда кажется, что мне по плечу более крупные дела.

Хотя Маттиоли, конечно, участвует в крупных делах, его замечание относительно итальянского денежного рынка справедливо, ибо несмотря на то, что Медичи были в числе первых великих финансистов в нашем понимании этого слова, современная финансовая жизнь Италии по нынешним меркам довольно безыскусна. В индексе Миланской фондовой биржи перечислены всего около 120 фирм, и из них активно торгуется только половина. Многие крупные итальянские предприятия до сих пор принадлежат потомкам их основателей, а в частном секторе экономики происходит очень мало слияний и поглощений. Долгая жизнь в бедности заставила тех итальянцев, которые владеют капиталом, крайне настороженно относиться к возможностям риска. Единственный банк, которому многие из них готовы доверить свои деньги, – это сберегательный банк, и в результате количество депозитов, которые есть в распоряжении торгового банка вроде B. C. I., существенно ограничено. Маттиоли не без раздражения в голосе заметил:

– Вкладчики как будто не понимают, что самой надежной гарантией служат не собственные средства банка, а мудрая инвестиционная политика.

Когда дело доходит до мудрой политики, с самим Маттиоли трудно тягаться, однако он ни в коем случае не проявляет нерешительности, позволяя тем, у кого есть новые идеи, представить их. По его мнению, нетрадиционное капиталовложение часто оказывается самой надежной инвестицией из всех возможных. Разумеется, такой курс подтвердился союзом B. C. I. с блестящим промышленником Энрико Маттеи, который впервые обратился к Маттиоли в конце Второй мировой войны. Тогда Маттеи предложили возглавить и реорганизовать крупную государственную нефтяную компанию, которая находилась в глубоком кризисе. Ему нужны были деньги. Оценив ситуацию и самого Маттеи, Маттиоли предоставил ему ссуду в миллиард лир. Рискованное предприятие окончилось сказочным успехом. К 1962 г., когда Маттеи погиб, компания полностью преобразилась. Государственная монополия, называемая Ente Nazionale Idrocarburi (ENI), которой он руководил во многом как талантливый полководец-кондотьер, превратилась в одно из ведущих нефтегазовых предприятий в мире. В империю, которую построил Маттеи, сейчас входят нефтеперегонные заводы и заправочные станции на четырех континентах. Компания стоит почти 2 млрд долларов. Банк Маттиоли в настоящее время владеет солидной долей в двух гигантских трубопроводах, которые строятся компанией ENI. Центральноевропейский трубопровод протяженностью 546 миль после своего завершения будет ежегодно доставлять 12 млн тонн сырой нефти из Генуи в Швейцарию и Германию; Трансальпийский трубопровод свяжет порт Триест с нефтеперегонными заводами, которые находятся в трехстах с лишним милях от него, в Германии; по трубопроводу можно будет прокачивать более 40 млн тонн сырой нефти в год. Маттиоли рассказывал о гигантском проекте с горящими глазами; в ответ на мои слова он согласился: даже в Италии банкир, у которого есть призвание, иногда способен на великие дела.

– Деньги ничего не значат, если ими не пользоваться, – заметил Маттиоли в ходе разговора. – Я занимаю деньги у одного и даю их другому, чтобы тот мог что-то сделать. Моя работа – большая ответственность и в то же время мое богатство. Банковские операции не сделали меня богачом. Но у меня три сына и дочь, которым я дал хорошее образование. Они подарили мне внуков. Я не голодаю, и у меня есть мои книги. Что еще мне нужно? Работа, и у меня есть работа, которая делает меня счастливым.

В этом нет никаких сомнений. Более того, насколько я понял, Маттиоли не разграничивает работу и досуг. Иногда он сутками напролет занимается дома какой-то банковской проблемой; иногда он способен провести час или два после обеда слушая музыку у себя в кабинете. Однажды мы вместе слушали кантату Баха – Маттиоли повернул на полную громкость ручку большого радиоприемника, который стоит у него в кабинете. В это время к нему вошел крошечный, хрупкий старичок и положил ему на стол лист бумаги. Ранее этого человека представили мне как Валентино Бону, личного секретаря Маттиоли. Бона, эмигрант-белогвардеец из России, по словам Маттиоли, управляется с корреспонденцией на двенадцати языках. Говорят, что он – единственный служащий банка, который время от времени способен навести хотя бы какой-то порядок в кабинете председателя. Бона знаком показал, что в принесенном им документе содержится какой-то срочный вопрос, но Маттиоли лишь досадливо отмахнулся, недовольный, что ему помешали. Затем, едва взглянув на бумагу, велел Боне придвинуть стул и заняться настоящей работой.

– Погрузитесь в музыку! – загремел он.

Мы втроем сидели еще пятнадцать или двадцать минут, погруженные в Баха.

Если не считать музыки, у Маттиоли немного хобби, хотя он и утверждает, что любит фильмы, особенно американские вестерны. Безоговорочно он любит книги; более того, его отношение к книгам лучше всего описывает слово «алчность». Он любит красивые издания и лично приложил руку к дизайну оформления и переплету шедевров итальянской литературы, выпущенных его издательством. Он – рьяный коллекционер редких изданий и специализируется на трудах первых экономистов. Вскоре после Второй мировой войны Маттиоли обнаружил редкое издание труда Responsio ad Paradoxa Malestretti («Ответ на парадоксы г-на Мальтруа») французского политика, экономиста и философа XVI в. Жана Бодена, который дал рациональное объяснение революции цен в своем столетии и показал, что количество денег в стране – неточная мера ее богатства. Боден был одним из первых экономистов, которые поняли тщетность запрета экспорта золота и серебра. Ничего удивительного в том, что Маттиоли так радовался своей находке. К тому же благодаря красивому переплету издание считалось очень редким. Маттиоли с гордостью показывал свое приобретение другу – экономисту, издателю и коллекционеру Луиджи Эйнауди. У Эйнауди в коллекции труд Бодена тоже имелся, но он пришел в восторг от переплета сокровища Маттиоли.

Маттиоли страшно радовался. «Ничто так не привязывает библиофила к книге, чем сознание, что этой книги домогается другой библиофил», – написал он позже в короткой монографии, посвященной этому памятному событию.

11 мая 1948 г., когда Эйнауди стал президентом Италии, Маттиоли поехал в Квиринальский дворец в Риме, чтобы засвидетельствовать свое почтение старому другу. Они немного поговорили, и президент республики небрежно поинтересовался, по-прежнему ли Раффаэле принадлежит то красивое издание «Ответа…» Бодена.

Да, ответил Маттиоли, сокровище по-прежнему принадлежит ему. При этом глаза его радостно сверкнули.

Не согласится ли Раффаэле продать его? – осведомился президент.

Маттиоли пишет в своей монографии:

«Я говорил почтительно, но не сдавался: «Сейчас меньше, чем когда бы то ни было, Eccellentissimo Presidente».

Семь лет спустя срок президентства Эйнауди закончился. И вот в мае 1955 г. Маттиоли снова приехал в Квиринальский дворец – на сей раз, чтобы попрощаться с уходящим в отставку президентом.

«Почти машинально, не думая, я положил книжку в карман… На следующий день множество людей, занимавших очень высокие посты, которые также были во дворце, спрашивали меня: «Доктор Маттиоли, что вы подарили президенту? Вчера он был так счастлив!» Что я мог им ответить? И что значил бы мой ответ для тех людей? Как мог я объяснить им, какой восторг я испытал, когда увидел мелькнувшую искру в его глазах, заметил благодарную улыбку Эйнауди, с лихвой возместившие мою маленькую жертву».

Глава 6

Абс: органист

Банкир всегда должен понимать степень риска.

Герман Йозеф Абс

Мартин Лютер, суровый критик общества, назвал Франкфурт-на-Майне das Geld und Silberloch («дырой, полной денег и серебра»). Лютер был прав, и жители Франкфурта не возражали. «Дыра, полная денег и серебра» всегда оставалась лютеранским городом, хотя там избирались и короновались императоры-католики.

Великий уроженец Франкфурта, Гете, который был крещен в протестантской церкви Св. Екатерины и называл себя «веселым протестантом», испытывал такое же почтение к деньгам и серебру, как и все остальные жители города, хотя у него никогда не бывало вдоволь того или другого. Armut is die grosste Plage / Reichtum ist das hochste Gut («Нужда – величайшее бедствие, / Закон – высшее благо»), пишет он в одном из своих знаменитых произведений. Да, для него нужда казалась величайшим бедствием. Он зарабатывал до десяти тысяч талеров в год, но пытался отказаться от налогов, доходящих всего до 150 талеров. Когда город Франкфурт обложил его налогом на закладные, унаследованные от деда, Гете сердито попросил «исключить его из числа граждан города». В возрасте 69 лет самый знаменитый франкфуртец покинул родной город.

Во второй половине XVII в., когда из-за международных столкновений и религиозных войн и Антверпен, и Лион начали терять лидирующие позиции, ведущим финансовым центром стал Франкфурт. С исторической, географической и геополитической точек зрения Франкфурту судьбой было назначено стать «дырой, полной денег и серебра». Через Франкфурт проходил великий европейский торговый путь, ведущий из Голландии в Венецию через перевал Сен-Готард. В наши дни такие европейские банковские центры, как Париж, Брюссель, Амстердам и Цюрих, находятся на расстоянии короткого перелета друг от друга. Поблизости расположена промышленно развитая Рейнская область, которая снова стала быстро бьющимся «сердцем» металлургии в современной Германии.

Аэропорт Франкфурта-на-Майне, также известный как Рейн-Майнский аэропорт, стал самым оживленным в Европе. Рано или поздно все, кому нужны деньги или кто хочет инвестировать деньги, оказывается во Франкфурте. Там находятся большие деньги, а деньги всегда текут к деньгам, как вода – к воде.

Трудно поверить, но во времена Гете Франкфурт, должно быть, был милым городком с тихими улочками, живописными домами под остроконечными крышами и сонными площадями. Во времена Священной Римской империи германской нации город получил статус независимой республики. Франкфуртская фондовая биржа известна еще с XVIII в. После того как французы захватили Нидерланды, Амстердам перестал существовать как финансовый центр, и его место занял Франкфурт.

В конце XVIII в. во Франкфурте успешно вели дела 45 банков. В 1804 г. там котировались 26 различных государственных займов. А еще через год отмечал двухсотлетний юбилей банкирский дом Йоханна Мертенса, основанный в 1605 г.

В 1803 г. Ротшильды, «менялы с еврейской улицы», перевели свою Wechselstube («меняльную лавку») из гетто в более престижный городской квартал и стали почтенными франкфуртскими банкирами (ну, почти). Переезд вызвал немало раздраженных замечаний. Вполне можно поверить, что Мертенсы, Нефвилли, Голли, Метцлеры, Бетманны и представители других старинных и почтенных банков задирали свои аристократические носы перед новичками. Но новички пришли для того, чтобы остаться. За два десятилетия они только что не захватили власть на Франкфуртской фондовой бирже. Во всяком случае, они пробились в самую середину городской финансовой сцены. Ротшильды сделали Франкфурт крупнейшим денежным центром континентальной Европы и приблизили «золотой век» города.

Из Франкфурта вышло больше коммерческих банкиров, чем из любого другого города на земле. Достаточно вспомнить хотя бы Бетманнов, Ладенбургов, Эрлангеров, Стернов, Зелигманнов, Шиффов, Шпейеров – и это еще небольшая их часть. Франкфуртские финансисты стали так же знамениты, как французские шеф-повара или итальянские теноры. Бывшие франкфуртцы заняли важные финансовые посты в Манчестере и Лондоне, Амстердаме и Брюсселе, Милане и Мадриде, Константинополе и Александрии, даже в Нью-Йорке. Арбитражные операции – игра на разнице котировок на нескольких фондовых биржах – также берут свое начало во Франкфурте.

То было славное время, но продолжалось оно недолго. Франкфурт стал богатым, самодовольным и ограниченным. Местная банкирская аристократия не терпела конкурентов извне. Когда в Германии появились первые акционерные банки, Франкфурт выступил против того, чтобы они открывали в их городе свои филиалы. В 1854 г. был основан местный государственный банк, «Франкфуртер Банк» (Frankfurter Bank). Сенат решил, что покупать акции имеют право только те граждане вольного города Франкфурта, которые имеют право голоса. Подобные законы, как кажется, всегда принимаются с одной целью: чтобы их обходили. Предприимчивые спекулянты тут же стали нанимать молодых людей, обладавших не только правом голоса, но и крепкими локтями, с помощью которых они проталкивались в толпе будущих подписчиков.

Франкфурт всегда занимал откровенно антипрусскую позицию, и в 1866 г., когда Пруссия объявила войну Австрии, франкфуртцы горячо поддержали Австрию. После поражения Австрии франкфуртцы дорого заплатили за то, что поставили не на ту лошадь. Независимая республика потеряла суверенитет. Победоносная Пруссия строго наказала своего традиционного врага. Желая всемерно унизить и оскорбить франкфуртцев, пруссаки перевели даже провинциальные органы власти из Франкфурта в расположенный неподалеку Висбаден, маленький и незначительный городок. Столицей новой Германской империи стал Берлин. Ввели новую валюту. Франкфурт остался полностью не у дел.

В результате на берегах Майна антипрусские настроения стали еще сильнее. В 1870-х гг. обиженные банкиры отказывались участвовать в любых операциях, которые могли способствовать дальнейшей индустриализации Германии. Как оказалось, они совершили роковую ошибку. Банкиры никогда не должны позволять личным чувствам влиять на свои деловые решения. Банкирские дома всячески противодействовали молодым акционерным банкам, которые возникали в Дармштадте, Дессау, Майнингене. Безрассудные граждане Франкфурта даже не допускали на свою фондовую биржу акции железных дорог, расположенных в Пруссии.

Когда же несколько более трезвомыслящих жителей Франкфурта осознали, что они, возможно, совершили ошибку, было уже поздно. Финансовое превосходство их города было утрачено. Политической и банковской столицей Германии стал Берлин.

За падением Франкфурта последовал неизбежный исход способных людей в сторону более тучных пажитей. Лучшие финансовые умы перебрались в Лондон, Париж, Нью-Йорк; некоторые даже перешли на сторону врага и подались в Берлин.

Конец наступил апрельским днем 1901 г., когда разослали циркуляр, начинавшийся словами: «С прискорбием сообщаем, что вследствие кончины барона Вильгельма Карла фон Ротшильда банкирский дом «М.А. фон Ротшильд и сыновья» (M.A. von Rothschild & Sohne) ликвидируется…»

Сегодня Франкфурт-на-Майне снова самый богатый – и самый уродливый – город в Западной Германии. Новый оперный театр Франкфурта похож на универсальный магазин, а тамошний универсальный магазин больше всего напоминает огромный гараж. Сами франкфуртцы говорят: «Если бы на фасаде нашего оперного театра не было большими буквами написано: ОПЕРА, можно было бы подумать, что его построил ОПЕЛЬ».

Франкфурт серьезно пострадал в годы Второй мировой войны; власти города решили отстраивать его в псевдоамериканском стиле, который, наверное, лучше будет назвать «западногерманским нуворишским». Рядом с высокими, функциональными коробками из стекла и бетона здания эпохи грюндерства выглядят анахронизмами. Автомобили с трудом пробираются по лабиринту улиц с односторонним движением. Часто куда-то можно быстрее попасть пешком, чем на машине.

Самые главные здания Франкфурта – банки. У них бездушная, бессердечная, безликая внешность. В Америке крупные банки переросли детские болезни своего функционального периода и теперь стараются приобретать «человеческий облик»: внутри можно увидеть картины, ковры, интерьеры в стиле необарокко, уютные ниши, где так приятно подписывать чеки, роскошные дамские комнаты для клиенток.

Банки во Франкфурте еще не достигли этой фазы. Их владельцы больше полагаются на твердость своей валюты, чем на мягкость своих интерьеров. Немцы еще не забыли, что некоторые банки с весьма выдающимся внешним видом обанкротились в беспокойные 1930-е гг.

В конце Второй мировой войны во Франкфурте совсем не осталось банков. Самой ходовой валютой были американские сигареты, которыми не научились оперировать даже универсальные немецкие банкирские дома.

Сегодня в Германии все делают деньги. Новой поросли вкладчиков все равно, как выглядят банки. Они знают, что их валюта обеспечена золотом в большем масштабе, чем когда-то всесильный доллар. Никто в Германии не любит вспоминать прошлое. Традиции – роскошь, которую могут позволить себе немногие немцы. Крупные банки намеренно стремятся к визуальному разрыву с прошлым. Они хотят выглядеть так, как раньше не выглядел ни один банк в Германии.

Взлеты и падения «Дойче банка»

Глядя в окна своего личного кабинета, Герман Йозеф Абс видит огромную конструкцию, которая вырастает напротив. Люди в синих стальных касках лезут наверх по стальным балкам. Скрежещут бетономешалки. Скрежет неприятен Абсу, который любит классическую музыку, особенно музыку Иоганна Себастьяна Баха, величайшего архитектора крупных музыкальных конструкций. Но почему-то Абс не возражает против шума, который символизирует экономическое возрождение Германии, в котором и он принимал участие как один из главных его архитекторов. Он приписывает чудо сочетанию различных компонентов – иностранная помощь и уверенность, немецкие решимость и трудолюбие, вклад 12 млн беженцев, Л. Эрхард и его отважная политика невмешательства государства в экономику, а также успешные попытки Аденауэра вернуть уважение мировых держав к Германии.

Обманчиво скромный официальный титул Абса – «спикер и член правления «Дойче банка». Но «Дойче банк» – крупнейший банк Германии, Абс им руководит, и он, несомненно, ведущий банкир Германии.

«Дойче банк» переживал свои взлеты и падения с самого своего основания в 1870 г. (в 1929 г. «Дойче банк» инкорпорировал почтенное предприятие Disconto Gesellschaft, основанное в 1851 г.). В 1870-х гг. «Дойче банк» никак нельзя было назвать первоклассным учреждением. Он занимал один этаж в старом, полуразвалившемся доме на Францози-шерштрассе (теперь эта улица находится в Восточном Берлине, в нескольких шагах от контрольно-пропускного пункта «Чарли»). Лестница была темной и «почти опасной», а члены правления сидели в крошечных конурках, окна которых выходили на полутемный внутренний двор.

Несмотря на такое скромное начало, у «Дойче банка» был благоприятный старт. Его учредили в нужное время. В 1870-х гг. Германия переживала крупные перемены; ее экономика из аграрной становилась индустриальной. Акционерные банки помогали подготовить условия, которые в конце концов сделали Германию великой индустриальной державой. «Дойче банк» считался первопроходцем в международной торговле. Он финансировал очень крупные промышленные проекты и принимал участие в эмиссии международных облигаций.

В Англии говорят: банкиру не стоит пытаться быть промышленником. Промышленные предприятия включают в себя риски, которые находятся за пределами банкирских знаний. Но немецкие банки в конце XIX в. стали крупными предпринимателями. Многие виды деятельности «Дойче банка» имели экспансионистский, иногда даже империалистический привкус. В одной ранней служебной записке первоначальная цель банка определяется так: «развивать и продвигать коммерческие отношения между Германией и другими европейскими странами и заокеанскими рынками».

Такая декларация несла в себе значительную долю риска. «Дойче банк» принимал вклады, конкурируя с крупными сберегательными банками Германии. В то же время он был акцептным банком, торговым банком, учетным домом, промышленным банком, инвестиционным банком. И занимался многими другими вещами, даже операциями с недвижимостью.

Нельзя сказать, что банкиры или законодатели не были осведомлены о возможных рисках. В соответствии с германским законодательством Aktiengesellschaft (компания с ограниченной ответственностью) юридически представлена Vorstand (правлением), члены которого известны как Vor-standsmitglieder (члены правления). Это директивный орган. Кроме того, существует Aufsichtsrat (наблюдательный совет), который является контролирующим органом. Его функция – наблюдать за деятельностью правления. Он занимается вопросами персонала и правопреемства. Кроме того, наблюдательный совет подыскивает талантливых людей, которые в будущем смогут войти в состав правления.

Такую двойственность часто подвергали критике. Еще в 1863 г. лондонский журнал «Банкерс мэгэзин» писал о положении в Англии, где существовали свои трудности. «Все директора – люди почтенные; управляющий – человек почтенный; акционеры тоже все люди почтенные (за исключением женщин и детей); и там, где преобладают такая честь и превосходство, разумеется, неразумно наделять любого человека, или класс людей, столь возмутительным и трудным качеством – ответственностью».

Великий немецкий банкир Людвиг Бамбергер, один из основателей «Дойче банка», однажды сказал: «Если в банке управляющий знает свое дело, то наблюдательный совет избыточен, а с неумелым управляющим он бесполезен».

Бамбергер, один из самых блестящих немецких банкиров, – уроженец Майнца. Он занимался политикой, в 1848 г. серьезно пострадал за свои либеральные взгляды, был заочно приговорен к пожизненному заключению, а позже к смерти. 20 лет Бамбергер провел в ссылке в Лондоне и Париже (в то же время и по тем же причинам в ссылку отправились Генрих Гейне и Рихард Вагнер). Бамбергер работал в крупном частном банке Bischoffsheim und Goldschmidt, стал одним из основателей Banque de Paris et de Pays-Bas, после амнистии 1866 г. вернулся в Германию, стал либеральным государственным деятелем, поборником свободы торговли и, вместе с Адальбертом Дельбрюком в Берлине, сооснователем «Дойче банка». Кстати, название предложил именно Бамбергер. Оно льстило национальному чувству немцев и осталось главным активом банка. Кроме того, Бамбергер помог ввести в Германии золотой стандарт. Однажды он сделал классическое заявление: «Люди теряют разум и сходят с ума из-за двух вещей: любви и биметаллизма».

В 1870–1900 гг. «душой» «Дойче банка» был Георг фон Сименс, который встроил его в самое крупное финансовое учреждение Германии при императоре Вильгельме. Сименс был человеком с прочными убеждениями, который ожесточенно сражался за власть со своим наблюдательным советом и выиграл схватку. «Когда двадцать четыре человека управляют банком, результат получается такой же, как когда у девушки двадцать четыре поклонника, – говорил он. – Ни один из них на ней не женится, но в конце у нее появляется ребенок».

Однажды, выступая в рейхстаге, Сименс горделиво объявил: «Мы в некотором смысле духовные вожди предпринимательства в нашей стране». В письме к жене он пошел еще дальше, написав: «По-моему, с каждым годом я все ближе к своей цели: добиться того, чтобы импорт и экспорт Германии не зависели от Англии; достижение этой цели будет национальной победой, такой же важной, как завоевание какой-либо провинции». Это было ясное, краткое заявление относительно его частной банковской политики, а также общей политики немецких банков до 1914 г.

Многие за границей критиковали экспансионистский подход. Достаточно ли богата Германия для того, чтобы позволить себе такие цели? Осмелится ли «Дойче банк» инвестировать и у себя в стране, и за границей? В Англии говорили, что немецкие банки не созданы для дождливых дней; их предостерегали, чтобы они ограничили свою деятельность.

Возможно, отчасти такая критика объясняется профессиональной ревностью. Сименс открыл в Лондоне филиал «Дойче банка», который вначале столкнулся со значительными трудностями. Говорили, что он предлагает более низкие цены, чем конкуренты, сбивая тамошние ставки комиссионных, и «ведет дела себе в убыток, с помощью акцептов приобретая ценные сведения». Но «Дойче банк» был единственным иностранным банком в Лондоне, которому разрешили внести свой вклад во времена кризиса банка Бэрингов. Его акцептованные векселя всегда признавались первоклассными.

Крупнейшим предприятием «Дойче банка» за рубежом стало строительство Анатолийско-Багдадской железной дороги – обширный проект, 1560 миль, от Константинополя до Персидского залива. Протяженная линия открывала европейцам Малую Азию, обширные территории между Тигром и Евфратом. Месопотамию передавали цивилизации.

История быстро забывается. В годы тяжелого политического кризиса между Германией и арабскими странами, вызванного визитом Вальтера Ульбрихта в Каир в 1965 г., разъяренная толпа сожгла до основания посольство Германии в Багдаде. Очевидно, там никто не помнил, что именно немцы «цивилизовали» их страну.

Кроме того, «Дойче банк» участвовал в выпуске первых шестипроцентных ипотечных облигаций железнодорожной компании «Нозерн Пасифик» (Northern Pacific). Президентом «Нозерн Пасифик» был Генри Виллард, ранее известный как Хайнрих Хильгард, уроженец германской земли Рейнланд-Пфальц. Он был настоящим предпринимателем, а также журналистом, финансистом, железнодорожным магнатом. Он имел много друзей и много врагов.

Виллард пригласил своего друга Георга фон Сименса на церемонию открытия «Нозерн Пасифик», «чтобы отпраздновать открытие новой ветки, которая свяжет два океана». Сименс поехал в Америку в 1883 г. К сожалению, в программу праздника вмешалось непредвиденное препятствие. Противники Вилларда воспользовались случаем и, когда он уехал из Нью-Йорка, оспорили его долю.

Виллард тут же вернулся и сражался как лев, но было уже поздно. Ему пришлось уступить свой пост. Во время битвы за власть обычные акции «Нозерн Пасифик» упали с 57 до 23, а привилегированные – с 90 до 56. Ценность облигаций, большой пакет которых принадлежал «Дойче банку», подверглась опасности. Сименс поспешил на помощь, реорганизовав «Нозерн Пасифик», и немецкие держатели облигаций не понесли убытков.

Было бы желание…

В конце Второй мировой войны крупные немецкие банки находились в ужасном состоянии. В советской оккупационной зоне их филиалы были ликвидированы. В Берлине закрылись все банки. А в трех западных зонах положение банков оказалось под угрозой из-за неконвертируемости валюты, которая потеряла свою первоначальную функцию средства обращения. Помня об опасности концентрации власти, военные правительства трех западных стран-союзниц разбили существующую структуру «Дойче банка» на десять филиалов. Тогда банк находился в самой низшей точке за годы своей долгой истории.

Все изменилось в 1948 г., после валютной реформы. «Как будто по мановению волшебной палочки, в экономической жизни Западной Германии активизировались новые силы, – говорится в официальной истории «Дойче банка». – Резкий рост производства породил внезапную перемену в положении банков». Главным лозунгом стала реконструкция. Даже провидцы – а хорошим банкирам положено обладать дальновидностью – тогда не думали об «экономическом чуде».

В истории «Дойче банка» те годы известны под названием «междуцарствие». Оно окончилось в 1952 г., когда десять местных филиалов банка объединились в три региональные (в Гамбурге, Дюссельдорфе и Мюнхене) компании с ограниченной ответственностью. Их называли «правопреемными учреждениями». Резервы «Дойче банка» в количестве 140 млн марок были разделены между тремя компаниями в пропорции 20, 40 и 40 процентов. Вместо десяти мелких банков появились три средних.

Даже тогда мысль о «воссоединении» всегда была в головах управляющих, хотя они не говорили об этом, когда рядом находились американские, британские или французские чиновники. «Воссоединение» в данном случае означало окончательное слияние трех «правопреемных учреждений» в один крупный банк.

«Изо всех сил старались оставаться вместе, насколько это позволял закон, – говорится в официальной истории. – Это не всегда оказывалось легко, но руководители компаний в Гамбурге, Дюссельдорфе и Франкфурте обладали единой волей и мыслили в одном направлении». Как говорится, было бы желание, а возможность найдется; управляющие трех банков регулярно встречались и заботились о том, чтобы все три учреждения управлялись в соответствии с одинаковыми принципами.

Для крупных финансовых операций, объем которых превосходил средства каждого учреждения в отдельности, три банка создавали консорциум. Одно из трех учреждений выступало в роли руководителя, а два «сестринских банка» просили к нему присоединиться. Уже была достигнута полная координация в вопросах политики и персонала. Тенденция была вполне ясной, хотя многие наивные западные чиновники предпочитали ничего не замечать.

Положение дел наконец было легализовано в конце 1956 г., когда все ограничения по закону были отменены. 5 марта 1957 г. три «сестринских банка» слились в новый «Дойче банк». Целью слияния было «сочетание преимуществ как централизованных, так и децентрализованных организаций и избежание их недостатков». На банкирском языке это значит усидеть на двух стульях.

Сейчас официальная штаб-квартира банка находится во Франкфурте-на-Майне, три центральных офиса – в Дюссельдорфе, Франкфурте и Гамбурге. В каждом центральном офисе есть несколько членов общего правления. Выражается надежда, что рано или поздно «Дойче банк» снова станет активным в объединенной Германии «в духе старого „Дойче банка“».

«Дойче банк» – типично послевоенная немецкая история успеха. Баланс вырос с 6,4 млрд марок в 1954 г. до почти 16 млрд марок в 1964 г. В банке двадцать три с лишним тысячи служащих; сейчас он занимает двадцатое место в рейтинге мировых банков. Хотя официально он не называется торговым банком, он проводит почти все коммерческие банковские операции. Йозеф Герман Абс по праву считает себя торговым банкиром. В его распоряжении больше средств, чем у любого другого торгового банкира в мире.

Primus inter pares

Официально Абс – всего лишь член совета директоров, состоящего из десяти человек, и его «спикер». На самом деле он – primus inter pares, «первый среди равных». Абс, который довольно хорошо знает Лондон, называет «Дойче банк» чем-то средним между Barclays и Hambros Bank, Ltd. Barclays, крупнейший из британских банков, он имеет в виду в смысле депозитов, а Hambros Bank, Ltd. для Абса служит олицетворением философии торгового банковского дела. Иными словами, «Дойче банк» ведет крупномасштабные торговые банковские операции, подкрепляемые громадными депозитами.

Абс не хвастает. «Дойче банк» занимается как коммерческими, так и инвестиционными операциями; он занимается почти всем, за исключением долгосрочных кредитов на срок, превышающий четыре года. Самые важные его операции относятся к краткосрочному кредитованию. «Дойче банк» принимает вклады в своих шестистах с лишним филиалах в больших и почти всех маленьких городах Западной Германии. Кроме того, «Дойче банк» ведет собственные брокерские операции (что не позволено ни Barclays, ни Hambros Bank, Ltd). «Дойче банк» занимается и акцептным кредитованием, но акцепты хранятся в отдельном портфеле. Учетного рынка в Германии практически нет.

Абс любит историю; он прекрасно помнит события далекого – и не столь далекого – прошлого. Он присутствовал при том, как Шахт, тогда президент Рейхсбанка, пустил средства, предназначенные на выплату процентов по немецким облигациям, на выкуп самых дешевых облигаций. Абс остро сознает свою ответственность, громадные размеры, объемы и возможности банка и связанные с этим риски. Он понимает, что за ним внимательно следят за пределами Германии и иногда болезненно воспринимает критику. Когда в июне 1964 г. в журнале «Форчун» написали, что «…в некоторых отношениях немецкая экономическая и банковская системы потворствуют неэффективному управлению и подвержены таковому. В нынешнем кризисе капиталовложений роль крупных немецких банков, в которых отсутствует разделение банковских и брокерских функций, является, мягко говоря, бесполезной.» – Абс написал ответ, позже опубликованный в том же журнале:

«Не соглашусь с тем, что экономическая и банковская системы Германии не предлагают возможностей для реформы; мы постоянно предпринимаем попытки их усовершенствовать. Однако, пока в странах, где банковская и брокерская функции разделены, случаются коммерческие провалы, которые определенно влекут за собой более серьезные последствия, чем те, что произошли в Федеративной Республике, я не вижу в таком разделении средства, способного предотвратить более серьезные провалы в нашей стране. Тот, кто считает провалы Боргварда, Шликера, Хьюго и Отто Стиннеса признаком начинающейся нестабильности в западногерманской экономике, могли бы с таким же успехом считать аферу Allied Crude «симптоматичной» для нестабильной финансовой структуры американских предприятий…»

В Германии банкиры не занимают такого видного общественного положения, как в Англии или в Америке, где их считают «столпами общества». Слишком много немецких «столпов» оказались на непрочных фундаментах. За Абсом пристально следят также и его соотечественники. В одном из недавних телеинтервью его спросили:

– Как человек, обладающий такой властью, контролирует себя? Есть ли у вас способ постоянного самоконтроля?

– Я научился контролировать себя, работая партнером в частном банке в Берлине, – ответил Абс. – Я был одним из пяти партнеров. Ни одно важное решение не принималось без согласия всех пяти партнеров, и каждый отвечал своими личными активами.

Абс часто говорит, что банкир должен научиться управлять собой прежде, чем он сможет управлять другими.

– Он должен соблюдать равновесие между смелостью и осторожностью, особенно когда работает со средствами, вверенными ему другими.

Демонстрация смелости и осторожности на свой страх и риск, когда работаешь со средствами собственного банка, вовсе не способствует развитию духа предпринимательства. И совсем другое дело – работа с иностранной валютой, использование иностранных интересов в преследовании какой-либо идеи. Вот что способно доказать подлинный предпринимательский дух.

– Мои коллеги в совете директоров «Дойче банка» нашли нужную точку равновесия, – говорит Абс. – Человек слишком осторожный, лишенный смелости в перспективе бесполезен. А человек слишком смелый при недостатке осторожности может быть опасен. В прежние времена управляющие банками почти ничего не говорили акционерам. Мы же говорим им почти все. Мы понимаем важность такого понятия, как diligentia («усердие»). Но до сих пор еще никто не запатентовал систему, исключающую любой кризис. Кроме того, нас тормозит отношение многих немцев, которые по-прежнему мыслят так же, как бюрократы при кайзере.

Абс излучает атмосферу непоколебимой уверенности и элегантного достоинства, но он, несомненно, человек глубоко увлеченный. Подобно многим другим немцам, чья личная совесть чиста, Абс несет личное бремя общей национальной вины. Некоторые немцы стараются замаскировать свои истинные чувства притворством, хвастовством, веселостью; Абс слишком умен для таких уловок и даже не пытается прибегнуть к ним. Он помнит грехи прошлого – и как человек, и как банкир. Грехи против человечности и грехи против священного кодекса банкира.

Думающий человек, который постоянно помнит о прошлом, не захочет брать на себя единоличную ответственность за крупнейший банк Германии. В банке, который Абс в неофициальной обстановке называет «моим банком», нет генерального управляющего, номинального главы. Vorstand (совет директоров) управляется Kollegialprinzip (по принципу коллегиальности). Десять его членов выступают как одна команда, хотя у каждого имеются отдельные обязанности и сферы влияния. Все важные политические решения, а также все решения по операциям, превышающим миллион долларов, принимаются после единодушного согласия всех членов правления.

Сейчас десять директоров встречаются дважды в месяц на два дневных заседания; ранее они встречались каждую неделю, по вторникам и пятницам во второй половине дня. Если кто-либо из директоров выступает против той или иной операции, ее без шума снимают с повестки дня. Члены правления знают, что, как и во времена Сименса, «в перспективе прибыль приносят только такие операции, которые хороши для общего блага».

Годы странствий Германа Абса

В 60 лет Абс – высокий, стройный человек с тихим голосом, иронической улыбкой, франтоватыми усиками и язвительным остроумием. Пылкий англофил, он мог бы быть немецким актером, который изображает англичанина. Он носит английские костюмы; ему импонируют английская сдержанность и английское чувство юмора. Он бы охотно воссоздал диккенсовскую атмосферу, подобную той, что можно ощущать в зале правления банка «Хамбро», в просторном, функциональном конференц-зале «Дойче банка», лишенном всякой атмосферы вообще. На большом овальном столе лежат сигареты и портсигары; там же блокноты, карандаши, невыразительная мебель и ковровое покрытие от стены до стены. В «Хамбро» такое бы не понравилось.

Франкфурт – город оживленный, занятой и очень тевтонский, несмотря на внешний псевдоамериканский налет. Сдержанность и стремление изъясняться намеками – не для немцев, настойчивых, дотошных, не умеющих расслабляться. Немецкий банкир пишет длинный абзац там, где английский банкир обошелся бы полуфразой. Немцы стараются исследовать все досконально, а не просто прощупать. Абс иногда жалеет, что «Дойче банк» не похож на банкирский дом вроде «Хамбро». Он может утешиться, однако, некоторыми голыми фактами. В «Дойче банке» деловая активность гораздо выше, чем в «Хамбро».

Фамилия Абс в Германии не стала нарицательной (как, например, Крупп), но он достаточно хорошо известен, чтобы его несколько раз буквально просветили рентгеном – как немцы, так и представители других стран. Снимки не показывают и следа политической «болезни». Абс никогда не являлся членом какой бы то ни было политической партии. Это большая роскошь для человека в его положении, названная им «одной из моих маленьких слабостей».

Впрочем, он никогда не делал тайны из своих политических симпатий. Абс – воцерковленный католик; он был доверенным советником Конрада Аденауэра. Профсоюзы всегда видели в нем честного переговорщика и одного из ведущих капиталистов, который склонен предоставить рабочим право голоса в управлении – он поддержал Mitbes-timmungsrecht (закон о совместном принятии решений), ставший основой в целом неплохих отношений немецких рабочих и управленцев. Треть наблюдательного совета «Дойче банка» состоит из представителей служащих (в сталелитейной и угольной промышленности соотношение составляет пятьдесят на пятьдесят).

Благодаря хорошим отношениям как с администрацией, так и с рабочими, а также согласием идти на компромисс Абса выдвинули на весьма высокую должность в Бонне.

В годы Второй мировой войны, когда Абс посетил международную конференцию в Швейцарии как представитель Германии, его однажды спросили, не страдает ли он от внутреннего противоречия между необходимостью быть хорошим католиком и хорошим немцем.

Он ответил: «Такая проблема для меня никогда не существовала. Я всегда был в первую очередь христианином и лишь потом – немцем». Абс – настоящий Weltburger, космополитичный «гражданин мира», как Гете. Он всегда смотрел на будущую сверхнациональную Европу как на «своего рода культурное Атлантическое сообщество, которое, возможно, возродит идеалы греко-римской эпохи». Правда, он сомневался, что народам и государствам удастся преодолеть «узкие рамки национализма».

Абс родился в 1901 г. в Бонне, тогда сонном маленьком университетском городке. Никто и не мечтал о его будущей мировой известности. Мать Абса происходила из gutes Bur-gertum (из хорошей бюргерской семьи), которая принадлежала к верхушке среднего класса. Отец родился в бедной семье, но усердным трудом пробился в gutes Burgertum. От матери Абс унаследовал уверенность и веру в себя; от отца – честолюбие и интерес к окружающему миру. Отец Абса много лет провел за границей в роли наставника, а позже стал официальным переводчиком с французского и английского языков. Он внушил сыну, как важно изучать иностранные языки и знать менталитет других народов. Абс говорит по-английски, по-французски, по-нидерландски и по-испански почти так же хорошо, как на родном немецком; особенно хорошо он ладит с иностранцами, потому что понимает их.

Мальчик из хорошей бюргерской семьи поступил в известную Stadtisches Gymnasium, лучшее местное среднее учебное заведение. В гимназии Абс изучал латынь и древнегреческий. Ему было 17 лет, когда закончилась Первая мировая война и закончился тот мир, который он знал. Абс о нем не жалеет.

– Если бы сегодня возродился тот мир, который существовал до 1914 года, он бы снова самоуничтожился, – считает Абс. – Многое там было лишь фасадом и ложью.

Со старым порядком было покончено. До 1914 г. мальчик из хорошей бюргерской семьи наверняка поступил бы в университет, стал бы ученым и к нему бы обращались «герр доктор». Абс в выпускном классе вызвал значительные пересуды после того, как попросил учителя написать в его аттестате, что по завершении обучения он намерен «стать купцом».

Руководство гимназии было потрясено. Говорили, что у слова «купец» недостойное звучание. Одноклассники, учителя и директор просили Абса не настаивать на сомнительном выражении. Оно опозорит не только его самого, но также и их прославленное учебное заведение! Его уговаривали изменить формулировку на более обтекаемую: «По завершении обучения намерен изучать экономику» или «современные науки». И это было плохо, потому что порядочный выпускник гимназии, как ожидалось, продолжит классическое образование.

Даже в юном возрасте Абс был упрямым малым. Он не уступил и получил аттестат со словами «По завершении обучения намерен стать купцом». Ему сказали, что такая ужасная вещь случается впервые в славной истории гимназии.

Абс снова разбил иллюзии многих, когда бросил Боннский университет имени Фридриха Вильгельма, куда поступил на факультет правоведения, проучившись всего год. Ему стало скучно в почтенном учебном заведении. Вместо университета он поступил на скромное место стажера в банке. Его отец, ставший видным адвокатом, не обрадовался, но и не стал отговаривать сына, однако взял с него слово, что работа будет лишь временной.

Абс так и не бросил банковского дела. По его словам, он принял решение в то судьбоносное утро, когда пришел на встречу с владельцем Delbruck von der Heydt, известного торгового банка в Кельне. В ожидании собеседования (на котором он представил свой сомнительный аттестат) юноша листал книгу, которая лежала на столе в приемной. Это была история одного старинного банка, Bankhaus Gebruder Schickler, основанного в 1712 г. под названием Splitgerber & Daum, а позже ставшего частным банком Фридриха Великого. Позже фирма слилась с еще одним банкирским домом и стала называться Delbruck, Schickler & Co.

История произвела на Абса такое сильное впечатление, что он тут же, на месте, решил стать партнером в фирме. То была в чем-то преждевременная мечта о славе, ведь тогда его еще не приняли в банк. Своей цели он достиг через 14 лет. Как бы там ни было, он начал стажером.

Промежуточные годы были проведены с толком и подарили Абсу космополитичность, которая прекрасно ему помогала. Депрессивные послевоенные годы он провел за границей. В то время как Германию сотрясала астрономическая инфляция, Абс получил замечательную работу по обмену валюты в Амстердаме и сумел изучить инфляцию, что называется, с другой стороны. Позже он работал в Лондоне, Париже и в Соединенных Штатах.

Он вернулся в Германию в 1928 г. убежденным «гражданином мира» и поступил в берлинский частный банк Delbruck, Schickler & Co. Основатель Адальберт Дельбрюк, выдающийся теоретик и юрист, позже стал (вместе с Бамбергером) сооснователем «Дойче банка». Его сын Людвиг Дельбрюк превратил компанию Круппа в компанию с ограниченной ответственностью и был назначен банкиром – хранителем денег, идущих на личные расходы императора.

То был банк с великими традициями, который пережил много штормов, и Абс там сразу почувствовал себя дома. Через шесть лет после того, как он поступил туда на работу, его сделали партнером фирмы Delbruck, Schickler & Co. Сейчас он приписывает свой стремительный карьерный взлет тому, что он называет «тремя главными качествами банкира». Во-первых, надо быть способным поставить себя на место клиента или человека, с которым ведешь переговоры. Во-вторых, надо обладать смелостью, когда берешься за определенную задачу. В-третьих, осторожностью – чтобы оценивать размер риска. Абс изучал историю банковского дела в Германии, историю, в которой часто было слишком много смелости и недостаточно осторожности, историю недооцененных рисков и горьких поражений. Он помнит, что случилось во время банковского кризиса 1931 г., когда слишком многие не учли размера риска.

Он по-прежнему беспокоится на этот счет. Однажды его спросили, есть ли, по его мнению, в современной Германии фирмы, чье руководство не оценивает размер рисков тщательно.

– Определенно, – ответил Абс. – И это по-настоящему пугает меня.

Допрос

Через два года после того, как Абс стал партнером в банке Delbruck, Schickler & Co., ему предложили вступить в совет директоров «Дойче банка». Хотя там платили только половину того, что он получал как партнер в частном банке, он согласился.

В конце Второй мировой войны Абса допрашивали американцы. Его спрашивали, почему он оставил очень прибыльную работу ради того, чтобы войти в совет директоров «Дойче банка». Вместо ответа, Абс рассказал такую историю:

– В годы Первой мировой войны мой учитель по классу органа пошел на фронт, и мы с его младшим братом взяли на себя обязанности органистов в большом соборе и в церкви поменьше. И хотя за работу в маленькой церкви платили больше, но я все же выбрал орган в соборе. В маленькой церкви был орган с двумя мануалами и тридцатью шестью регистрами, а в соборе – орган с пятью мануалами и семьюдесятью двумя регистрами. Я всегда мечтал играть на таком мощном большом органе.

Он до сих пор любит играть на большом и мощном денежном органе «Дойче банка».

Американцы, кроме того, желали знать, почему он не уехал из Германии после прихода к власти нацистов. У Абса имелись неплохие связи за рубежом; он мог бы устроиться там на хорошую работу.

– Я начал работать в Delbruck, Schickler & Co. в годы банковского кризиса. Позже меня сделали партнером. Было бы неправильно бросить обязанности партнера. Кроме того, у меня имелись и личные причины. У меня была семья, мои дети родились в Берлине. Я решил остаться.

Распространение национализма и нацизма в период между двумя мировыми войнами приводило Абса в ужас, но не слишком удивляло. Его всегда тревожило неумение его соотечественников-немцев успешно сочетать личную жизнь и политику.

– Немцы никогда не умели – и до сих пор не научились – составлять гармоничное целое из различных сфер своей деятельности: политики, общественной жизни, работы, хобби, домашней жизни, литературы, изобразительного искусства – и становиться зрелыми личностями с помощью естественного синтеза. Определенная незрелость ощущается даже сегодня.

Хотя Абс не примкнул к участникам Сопротивления, у него были близкие друзья среди тех, кого арестовали, а впоследствии казнили после неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Одно время он принимал участие в секретных переговорах с представителями Запада. Но хороший банкир умеет оценить «степень риска». Абс понимал свои обязанности по отношению к семье – жена неоднократно просила его быть осторожным – и к своему банку, членом совета директоров которого он был. Абс проводит осторожное различие между подлинным героем, который понимает все последствия своего поступка и мужественно идет до конца, и донкихотом, который бросается в авантюру, не задумываясь о том, чем все обернется.

В 1949 г., когда Абс подал прошение на визу в Соединенные Штаты, американский консул во Франкфурте спросил его:

– В своей анкете вы не указали, что когда-либо участвовали в Сопротивлении против нацистов. У нас имеются несколько другие сведения… Почему вы не признаете, что были активным членом «Группы 20 июля»?

– Человека, которого не повесили и не расстреляли нацисты, нельзя считать борцом Сопротивления, – ответил Абс. – Слишком многие называют себя борцами Сопротивления, потому что один раз рассказали анекдот про Гитлера и их вызывали на допрос в гестапо. Я не хочу принадлежать к их числу.

Визу ему дали.

И в тюрьме можно нажить прибыль

Послевоенная карьера Абса так же необычна, как и довоенная. Вскоре после окончания войны его разыскали англичане; им потребовались его консультации по валютным вопросам. Позже англичане посадили его в тюрьму. Не так давно один немецкий репортер спросил Абса, как такое стало возможным – только что он был доверенным консультантом, на следующий день стал обычным узником, а через три месяца – свободным человеком? Нет ли здесь чего-то подозрительного? Возможно, имела место старая история – выловили мелкую рыбешку, а крупная рыба ушла из сетей?

Абс ответил:

– Со мной консультировались британцы, которые меня знали. Как часто бывало в те дни, представители Великобритании и США имели разное представление о будущем Германии. Американцы хотели, чтобы разные земли Германии выпускали свою валюту. Британцы приняли мое предложение о валюте, которую выпускал бы для всей страны Гамбургский государственный банк. Я даже предложил двух кандидатов для такой работы. Это раздосадовало американцев, которые настаивали на так называемом «автоматическом аресте». Англичане по требованию американцев посадили меня в тюрьму на три месяца.

Абс провел три месяца в тюрьмах Альтоны и Бад-Нендорфа. Способный банкир превращает всякий опыт в прибыль. Абс провел углубленное изучение своих сокамерников, которых он мог наблюдать «во всей их наготе – одни оказались жалкими подонками, другие – славными людьми».

После освобождения ему разрешили вернуться в свое имение в окрестностях Ремагена. Там он понадобился французам в качестве консультанта, но этого не разрешили англичане.

– Расхождения между западными союзниками стали одной из характерных особенностей послевоенных лет, – с горечью вспоминает Абс.

В 1948 г. Абса избрали первым президентом Банка немецких земель, но занять эту должность ему не позволили, так как он должен был подчиняться определенным условиям. Позже руководители «плана Маршалла» привлекли его к созданию Kreditanstalt fur Wiederaufbau, кредитному учреждению для распределения встречных фондов. Вначале он был заместителем председателя, а с 1959 г. стал председателем.

– Таким образом, Абс снова очутился наверху, вместе с другими крупными рыбами, которые были на вершине в конце войны, и даже раньше, в 1933 году, – дерзко заметил один репортер в ходе телеинтервью.

– Да, – ответил Абс. – Только «крупная рыба» начала работу с одним служащим, одним секретарем и одним старым слугой.

Нет времени сходить в вагон-ресторан

Банковское дело было лишь на третьем месте в списке предпочтительных профессий для Абса. На самом деле больше всего ему хотелось заниматься математикой и музыкой. Сейчас он признает, что мог бы стать второразрядным математиком или музыкантом. По общему согласию, банкир он первоклассный.

Немцы – хорошие работники. Но Абс прославился своей выдающейся работоспособностью даже среди соотечественников. Его энергия почти безгранична. Многие изумлялись, увидев, как он выходит после одного заседания, которое продолжалось десять часов, и даже не выглядел усталым. У него крепкое здоровье, ему требуется мало сна. Типичный день Абса начинается рано утром и заканчивается поздно ночью. Он расцветает в атмосфере трудностей и бывает счастливее всего в разгар полномасштабного кризиса. Когда вокруг взрываются бомбы, Абс демонстрирует выдержку и невозмутимость. Виртуоз в финансовой политике «балансирования на грани войны», он особенно любит помогать тем компаниям, чье руководство довело их до беды. Почти всегда его усилия венчаются успехом. Он редко нервничает; служащие никогда не слышали, чтобы Абс повышал голос. Он совершенно уверен, что в конечном итоге все будет хорошо.

«Это как раскладывать пасьянс. Если все сделать правильно, в конце не должно остаться ни одной карты».

Абс избран в наблюдательные советы тридцати с лишним компаний, большинство из них принадлежат государству или местным органам власти (Siemens, Badische Anilin, Daimler-Benz и др.), некоторые частично или целиком государственные (German Bundesbahn, его нынешний «трудный ребенок номер один», и Lufthansa, бывший «трудный ребенок»). Абс в шутку замечает, что его всегда выбирают, потому что его имя всегда находится наверху алфавитного списка кандидатов. Будучи членом Aufsichtsrat (наблюдательного совета) этих компаний, он главным образом занимается вопросами преемственности, старается найти способных людей, которые через 10–15 лет станут генеральными управляющими. Задача у него трудная: целое поколение потенциальных кандидатов не вернулось с полей войны, развязанной Гитлером.

«Я не стану консультировать компанию, которая никак не решает задачу преемственности. Кроме того, я взял за правило никогда не связываться с двумя конкурирующими фирмами. Я вхожу в совет директоров только одного электрического концерна, одного химического концерна, одной машиностроительной фирмы и так далее».

У Абса, как и положено банкиру, хорошая память на цифры. Он обладает способностью быстро просматривать баланс и замечать одну неверную цифру. Возможно, ему больше любого другого немецкого банкира известно о том, как работают ведущие немецкие банки изнутри. Он специалист по сочетанию сложной задачи и лучшего специалиста по ее решению. Он с кажущейся легкостью переходит от одной задачи к другой, чувствует себя как в вакууме, если какая-то встреча внезапно отменяется и ему целый час «нечего делать».

По его мнению, каждая секунда должна быть потрачена с толком. Во время длинных поездок на поезде сотрудники Абса приходят к нему в отдельное купе, где проводят тщательно распланированные совещания. Один человек едет с ним из Кобленца в Бонн, где выходит, в то время как другой сотрудник садится в поезд в Бонне и сопровождает Абса до Дюссельдорфа. Нет времени, чтобы сходить в вагон-ресторан; кроме того, Абс терпеть не может вагоны-рестораны. Закуски покупаются на станционной платформе, пока поезд делает остановку на две минуты. Если вы когда-нибудь видели человека, похожего на спикера «Дойче банка», на перроне у лотка – он просил продавщицу завернуть ему две булочки с сосиской, только побыстрее, – вы не ошиблись: это был Абс. После целого дня долгих встреч и деловых бесед за поздним ужином Абс вызывает к себе секретарей и диктует на протяжении еще пары часов, после чего все выбиваются из сил, кроме него.

Сотрудники признают, что не сразу научились его понимать. Абс мыслит глубоко. Он считает, что все понимают, о чем он говорит, но часто не учитывает одной вещи: о многом он знает гораздо больше, чем кто бы то ни было. Он свободно делится полномочиями и не беспокоится о деталях. Может быть, в том и заключается секрет его успеха? Он наслаждается тем, что он делает, не беспокоится из-за текущих проблем и не сомневается в своей способности с ними справиться.

Подобно Конраду Аденауэру, которым он всегда восхищался, Абс демонстрирует поразительный дар к самообразованию и талант к самодисциплине. Он приучился не проявлять абсолютно никаких эмоций по отношению к кому-либо или чему-либо, имеющему отношение к делам. Его как будто окружает невидимый панцирь отчуждения, что делает его устрашающим бойцом в холодной аналитической профессии. Друзья Абса считают такую отчужденность его величайшим достоинством. Для того чтобы достичь такой точки, должно быть, требуется железная воля.

В 1951 г. Абс сопровождал Аденауэра в первой поездке федерального канцлера в Англию. В то время представления Аденауэра об Англии, по сути, не слишком отличались от того, что он узнал о «вероломном Альбионе» в школе в эпоху Вильгельма. Он никогда не брал на себя труд понять англичан. Сойдя с самолета в лондонском аэропорту, он произнес короткую импровизированную речь, которая озадачила принимающую сторону и напугала его советников.

После того как делегация прибыла в отель, Абс уединился с канцлером и дал ему подробный двухчасовой урок, посвященный Англии и англичанам. Аденауэр всегда быстро схватывал. В тот вечер, выступая на ужине, который премьер-министр дал в его честь, канцлер порадовал всех. Он искусно вставлял в свою речь куски из урока Абса, создав полное впечатление того, что это его собственные взгляды. Спектакль удался; тот визит послужил началом улучшения англо-германских отношений.

Позже Аденауэр снова поехал в Лондон на похороны короля Георга VI. К тому времени он уже кое-что узнал о британцах; на него произвели глубокое впечатление их достойная восхищения самодисциплина, их преданность традициям, их чувство справедливости, прочная вера в демократию.

Бах и каштаны Гете

В высших финансовых кругах Абс славится своим сардоническим юмором. О нем говорят, что он скорее потеряет хорошего друга, чем хороший анекдот. Сам он, правда, считает, что с годами стал мягче.

– И потом, – добавляет он, – у человека, у которого нет личных врагов, редко бывают личные друзья.

В отличие от многих бизнесменов Абс не верит в превосходство экономических сил над политическими. Наоборот, он считает, что политика важнее. Он считает скорее политическим, чем финансовым, свой успех с первой эмиссией иностранных облигаций в Германии после 1914 г. Это произошло в 1958 г., когда даже некоторые сотрудники Абса считали такой шаг преждевременным. Но Абс верно угадал новые тенденции немецкого рынка капитала, и эмиссия имела успех. В апреле 1959 г. «Дойче банк» выпустил облигации пятипроцентного займа на 200 млн марок; облигации разошлись по номиналу. Четыре месяца спустя, когда появились официальные котировки, Абс установил цену в 98.

– Из двухсот миллионов мы сами выкупили только сто тридцать семь, – с тихим удовлетворением говорит он.

С тех пор Германия стала крупным экспортером капитала. В 1964 г. Германия выпустила облигаций на 945 млн марок. Теперь Абс занимается европейскими «параллельными» займами – одновременным выпуском нескольких займов одним эмитентом в нескольких европейских странах в соответствующих валютах через государственные консорциумы. Постановления и условия всех параллельных эмиссий должны быть по возможности единообразными. Купонная ставка должна быть одинаковой. Разница в цене перекрывается разницей в уровне процентов в различных странах выпуска.

У Абса множество хобби. Он любит музыку и часто устраивает дома «вечера Баха». Он поддерживает молодых художников. В саду возле своего дома в Кронберге, маленьком городке в горном массиве Таунус возле Франкфурта, он выращивает клубнику. Рядом с его домом растут красивые старые каштаны. Они уже росли на том же месте во времена Гете, который любил каштаны. Абсу нравится думать, что мать Гете срывала каштаны со старых деревьев в его саду и посылала их сыну в Веймар.

Глава 7

Леманы: маги и волшебники

Общеизвестно, что обитателям Уолл-стрит приятнее находиться среди благородных финансовых храмов лондонского Сити, чем обитателям Сити – между безликих небоскребов в каньонах Уолл-стрит. В Сити извлечение прибыли считается своего рода искусством или, по крайней мере, высокоразвитой техникой, когда изготовленный по специальному заказу продукт «ушивают» в соответствии с «мерками» заказчика. На Уолл-стрит деньги производят в гораздо большем и более безличном масштабе.

«Это немного похоже на разницу между «роллс-ройсом», изготовленным вручную, и сошедшим с конвейера «кадиллаком», – говорит один английский банкир. – Но, по сути, многие англичане просто не могут забыть, что всего одно поколение назад Лондон был финансовым центром западного мира. Сегодня таким центром стал Уолл-стрит. Обидно!»

Американские банкиры и бизнесмены идут по лондонскому Сити уверенной походкой людей, которые знают, что дома все немного богаче. Так американские коллекционеры произведений искусства сейчас чувствуют себя в старых европейских музеях. Они признают, что Новый Свет многим обязан Старому – историей, культурой, традициями, вкусом. Но американцы быстро учатся, и у них есть средства для удовлетворения своего тщеславия. Величайшие коллекционеры в мире – люди, которые коллекционируют картины, деньги, заводы, произведения искусства, предприятия, корпорации, – сейчас находятся в Соединенных Штатах. Уолл-стрит никогда не приобретет старомодной и изящной атмосферы лондонского Сити. Зато на Уолл-стрит есть власть.

По сути же разница между финансовыми округами Лондона и Нью-Йорка небольшая. Англичане действуют тоньше. Сити меньше и более замкнут. Американские бизнесмены, которые ведут дела с крупными лондонскими торговыми банками, восхищаются оперативностью и быстротой, легкостью и элегантными манерами обитателей мира «высоких финансов», чьи гонорары можно назвать довольно скромными по сравнению со счетами ведущих нью-йоркских инвестиционных банков.

На самом деле единственный отличительный признак – это размер. Лондонский торговый банк может выпустить серию облигаций на 300 или 500 тыс. фунтов стерлингов. Крупная фирма с Уолл-стрит не станет беспокоиться из-за таких пустяков. Ее эмиссии, скорее всего, начинаются с 5 млн долларов. Инвестиционные банки Уолл-стрит редко имеют дело с владельцами отдельных фирм; в основном они общаются с советами директоров, часто с правлениями очень крупных корпораций. В их операциях всегда задействован громоздкий аппарат; к успеху причастно много народу. Все стараются избежать ответственности, и на то, чтобы прийти к какому-то решению, уходит гораздо больше времени. В Америке слишком много партнеров, слишком много совещаний, слишком много экспертов, слишком много юристов, слишком много аналитиков. Ставки выше, как и гонорары. На Уолл-стрит легче разбогатеть, чем в лондонском Сити.

В остальном же все сходятся на том, что по обе стороны Атлантики все происходит примерно одинаково. Между членами нью-йоркского банковского братства наблюдается острая конкуренция; в то же время там много взаимных уступок – совсем как в Лондоне. Обстановку на Уолл-стрит часто называют «жесткой». Так же все происходит и в Сити, хотя тамошняя «жесткость» часто бывает скрыта под тонким налетом старосветской учтивости. Но когда на карту поставлен вопрос выживания, изящные украшения – вежливые фразы и врожденное самодовольство, нарочитая сдержанность и джентльменские соглашения – улетучиваются так же быстро, как вчерашние идеи. Под ними проступает, по словам Уолтера Бэджета, «грубый и вульгарный остов английской коммерции».

Обитатели Сити традиционно гордятся высокими стандартами честности, взаимным доверием и весом устного обещания. Но на Уолл-стрит царит такая же честность. Почти все операции с ценными бумагами совершаются устно; сделки на огромные суммы обговариваются по телефону и только позже подтверждаются письменно. Стандарты честности на Уолл-стрит, возможно, и отличаются от лондонских, но они ничуть не ниже. Сити демонстрирует самообладание. Уолл-стрит охраняется государственным управлением. Методы контроля на Уолл-стрит гораздо строже.

Америку называют страной безграничных возможностей. Лондонский Сити славится своим консерватизмом. Но «безграничные возможности» Уолл-стрит ограничены государственным контролем. А лондонский «консерватизм» – скорее миф, чем факт.

На Уолл-стрит питают больше почтения к государственному инвестору; ему говорят гораздо больше, чем в Сити. Американские банкиры часто бывают ошеломлены сдержанностью своих собратьев в Сити. Американцы еще помнят, что случилось в первые десятилетия XX в. Они часто жалуются на ограничения и правила, которыми их обносят со всех сторон, как изгородями из колючей проволоки. Вместе с тем они признают, что такие средства контроля необходимы для защиты инвесторов. Они приучились жить со своими изгородями. Они еще не забыли, что в годы Великой депрессии многие были обмануты.

Американцы впадают из одной крайности в другую, обычно лечат одну крайность другой. Англичане тоже переживали кризисы, но они избегают лечения крайними средствами. За последние сто лет в Лондоне обманули многих инвесторов, но англичане по-прежнему не заставляют своих банкиров говорить инвесторам все, чтобы получить их деньги. Государственные компании в Соединенных Штатах, особенно такие, чьи акции котируются на Нью-Йоркской фондовой бирже, обязаны обнародовать свои отчеты; они подчиняются многим правилам и ограничениям. После «дела Блума» в Лондоне заговорили о том, что неплохо ввести подобные требования о публичном разглашении и в Великобритании. Однако неправда, что «нечто вроде дела Блума не может произойти на Уолл-стрит», как утверждают некоторые тамошние обитатели. Такое вполне возможно, но за делом, скорее всего, последует множество судебных исков, и власти инициируют расследование.

В отличие от Сити Уолл-стрит не нацелен на весь мир. У американцев уже был негативный опыт инвестирования за границу; в общем и целом они не заинтересованы в иностранных ценных бумагах. Британцы, французы, немцы, швейцарцы, японцы много знают об американских компаниях, чьи акции торгуются на их фондовых биржах. Американцы почти ничего не знают о европейских или японских компаниях. Они испытывают инстинктивное недоверие ко всему иностранному – к иностранным клиентам, иностранным правительствам, иностранным ценным бумагам.

Однажды я видел на письменном столе видного инвестиционного банкира с Уолл-стрит красиво переплетенный том. Он назывался «Что мне известно об иностранных ценных бумагах». Автором был сам банкир. Он с улыбкой вручил мне книгу. Я раскрыл ее. Все страницы оказались пустыми.

– Мы только что послали человека в Лагос, так сказать, на разведку, – объяснил он. – Ожидается, что представительские расходы будут большими, а прибыль – маленькой. Если бы мы послали его в Филадельфию не на такую эффектную операцию, все было бы наоборот – маленькие расходы и большая прибыль. Улицы Америки по-прежнему вымощены золотом; зачем же ехать за границу? Вместо того чтобы тратить столько сил на Лагос, мы могли бы выпустить облигации какой-нибудь американской компании на десять миллионов долларов прямо здесь, не сходя с места. Очевидно, никакого стимула в международных операциях нет. Они почти не приносят прибыли, а престиж, романтика и блеск нам ни к чему. Наверное, мы просто избалованы. Пока в нашей стране дела идут неплохо, никто не хочет вкладываться в неопределенное будущее в чужих странах. Кроме того, у нас нет ни образования, ни опыта британцев.

Огромные источники денег на Уолл-стрит – страховые компании, пенсионные фонды, банки, ссудо-сберегательные ассоциации – разочаровались в иностранных инвестициях. У многих из них капиталовложения за пределами Соединенных Штатов не превышают пяти процентов. Англичане, которые понимают, что должны торговать, иначе они погибнут, рано начали торговать с молодыми государствами Азии и Африки – странами, к которым многие обитатели Уолл-стрит испытывают изначальное презрение.

Множество доходных приключений можно найти и дома. Когда среди твоих клиентов такие гиганты, как «Мейсис» (Macy’s) и «Гимбелс» (Gimbels), к чему волноваться о каком-то неизвестном универмаге в нигерийском Лагосе?

В двух крупнейших финансовых центрах мира в самом деле чувствуется разное отношение. В лондонском Сити питают тайную любовь к удачливым чудакам. На Уолл-стрит индивидуалисты внушают подозрения, общим правилом является единообразие. Преимуществом считаются сотрудники, обладающие «правильными» связями, члены «правильных» клубов, которые заседают в советах директоров «правильных» корпораций и играют в гольф с «правильными» людьми. Там никто не наденет «не ту» рубашку.

Несколько лет назад старинный, почтенный инвестиционный банк на Уолл-стрит решил записать свою историю. Задание доверили одному из партнеров, бывшему историку; ему же поручили создать временную оперативную группу. Участники группы порылись в архивах фирмы и открыли немало забавного. Увы, самые лучшие истории оказались не предназначенными для печати. Руководство солидной компании пришло к выводу, что забавы авантюристов-основателей едва ли соответствуют нынешнему, достойному имиджу фирмы. Как будто почтенный банк не может себе позволить несколько улыбающихся скелетов в корпоративном шкафу! Историю банка все же написали – в почтительном и довольно скучном стиле.

Американцев с детства приучают привыкать к напряженной обстановке и напору. В лондонском Сити ценятся мягкость и ненавязчивость. Как ни парадоксально, американцы часто показывают себя большими консерваторами, чем непотопляемые обитатели лондонского Сити. Послевоенный Уолл-стрит не знает таких историй успеха, как успех банка S.G. Warburg & Co. или Philip Hill, Higginson, Erlanger (которые добрались до самой Нигерии и открыли там свой филиал).

В Сити всегда ищут более тучные пажити. Пажити Уоллстрит пышно зеленеют уже очень, очень давно. И они очень, очень просторные.

К концу Великой депрессии на Уолл-стрит покончили с торговыми банками в классическом смысле слова. По закону Гласса – Стиголла 1933 г. банки должны были выбирать между инвестиционной деятельностью и коммерческими банковскими операциями. Заниматься и тем и другим им больше не разрешалось. Учреждения, которые на Уоллстрит называются «торговыми банками», на самом деле инвестиционные банки. Большинство американских инвестиционных фирм существуют в форме товариществ, но есть и несколько корпораций, и их число растет. Почти все они находятся в частных руках. В лондонском Сити все торговые банки, кроме банка N.M. Rothschild & Sons, – открытые акционерные компании.

После того как разделился крупный торговый банк Дж. П. Моргана, «Морган Стэнли» стал заниматься андеррайтингом (гарантированным размещением ценных бумаг). «Морган Стэнли» по-прежнему занимает на Уолл-стрит уникальное положение в силу своей истории, престижа и самых высокодоходных клиентов: «Дженерал моторс» и «Стандард Ойл оф Нью-Джерси», крупнейшая и вторая по величине в мире промышленные фирмы; «Юнайтед Стейтс Стил», шестая по величине, и «Дюпон», седьмая, а также настоящая коллекция иностранных правительств, банков и страховых компаний. «Морган Стэнли» представляет интересы «крупных предприятий обрабатывающей промышленности» и не заинтересован в чем-либо «новом», хотя там великодушно согласились вести дела IBM. По меркам лондонского Сити, «Морган Стэнли» можно назвать сочетанием банков Ротшильдов, Бэрингов и Лазардов, – конечно, за вычетом коммерческих банковских операций.

На Уолл-стрит имеются и другие престижные банки; их превосходство подкрепляется сознанием, что они принадлежат к небольшой элитарной группе в большом финансовом сообществе. First Boston Corporation, расположенная, несмотря на название, в Нью-Йорке, является открытой акционерной компанией, почтенным лидером в сфере размещения государственных облигаций; там работают настоящие профессионалы, которые избегают спекулятивных капиталовложений и даже не имеют собственной консультативной службы. Такую же гегемонию в сфере продажи ценных бумаг держит компания Halsey, Stuart, которая часто выкупает весь выпуск на свой счет.

Goldman, Sachs – признанный лидер в обороте векселей («акцептных векселей» на языке Сити) и представляет интересы таких гигантов, как Ford и General Electric. Lazard Freres – американский филиал всемирной организации Лазардов, играющей заметную роль также в Лондоне и Париже. Филиал на Уолл-стрит известен своей здоровой агрессивностью и проницательностью. Можно продолжать и продолжать. Kidder, Peabody славится своей историей и сильной позицией в области взаимно предоставляемых фондов. Банку Smith, Barney принадлежит неоспоримое первенство в сфере обслуживания. Благодаря усилиям White, Weld & Co. издательское дело превратилось в настоящего «вундеркинда Уолл-стрит». Фирма «Кун, Лёб и Кº» по-прежнему пользуется большим уважением. Во многом ее репутация сложилась в годы правления Джейкоба Г. Шиффа, когда она финансировала строительство американских железных дорог и сталелитейных заводов.

Кроме того, на Уолл-стрит есть фирма Lehman Brothers («Леман бразерс»), которая достигла величайшего послевоенного роста. Журнал «Форчун» называет «Леман бразерс» «одной из самых прибыльных компаний, а по мнению многих, даже самой прибыльной в своей отрасли».

На Уолл-стрит сегодняшний успех завтра может обернуться провалом. Там не так легко произвести впечатление на людей успехом как таковым. И все же тамошние обитатели восхищаются цельностью, философским подходом к жизни, напором, но главное – методами работы «Леман бразерс». Всем известно, что в «Леман бразерс» зарабатывают деньги постоянно, причем в крупных размерах.

– Похоже, все, к чему прикасаются эти ребята с Уильям-стрит, превращается в деньги, – признался мне позавчера представитель конкурирующего братства инвестиционных банков. При этом он вздохнул. – Многие банки больше славятся своим умением занимать деньги, а «Леманы» их зарабатывают!

Банк «Леман бразерс» сочетает доброе имя с завоеванным заново авторитетом, старинные традиции и современные навыки. Его операции характеризуются «изобретательно-стью» – последнее слово постоянно встречается в речи партнеров «Леман бразерс». Они представляют собой группу блестящих предпринимателей, которых отличает нетривиальный подход к делу, который, впрочем, не лишен здорового консерватизма. Их объединяет преданность фирме и верность ее главе, Роберту Леману. Партнеры с большим воодушевлением занимаются главным делом, – по словам одного из партнеров, суть его очень проста и заключается в том, чтобы «купить что-то за доллар и попытаться продать за два».

В «Леман бразерс» слово «авантюра» воспринимается однозначно. По отдельности или вместе партнеры прислушаются почти к любому умному предложению. Они прекрасно умеют выбирать нужное время, что очень важно в искусстве «высоких финансов». Если ценный замысел не воплотить в жизнь в нужный момент, он может прокиснуть.

В «Леман бразерс» не боятся рисковать.

– Самый большой риск иногда заключается в том, чтобы не рисковать вовсе, – говорит Роберт Леман, осмотрительный с виду банкир, который производит впечатление человека, который вообще никогда не рискует.

Партнеры часто предлагают идеи, которые попросту называют «сделками». Здесь не придерживаются такого строгого протокола, как на Бишопсгейт в Лондоне, где обитают сторонники традиций, а такие слова, как «риск» или «сделка», даже не произносятся.

Американские банкиры используют гораздо более короткие и емкие термины по сравнению со своими английскими коллегами. «Леман бразерс» говорят о том, что «покупают», потом «продают» с прибылью – и все. Их больше заботят прибыли, чем «контроль» над бизнесом. Они не принимают участия в финансировании промышленных предприятий, как лондонские торговые банки. «Леман бразерс» считают себя посредниками между обладателями больших денег и теми, кому эти деньги нужны.

В «Леман бразерс» не возражают против того, чтобы быстро «срубить» доллар-другой, – а лучше миллион-другой. Банк гарантирует размещение на рынке облигаций и распределяет новые акции, занимается комиссионной деятельностью, назначая очень высокие гонорары за консультационные услуги, организует слияния, предоставляет рисковый капитал для новых предприятий, частным образом «размещает» миллионные векселя, управляет двумя крупными инвестиционными трестами.

Но самое главное, там как будто знают секрет, который Роберт Леман называет «секретом здоровых инвестиций». Там умеют «вкладывать деньги в нужное место в нужное время». На словах это кажется таким же легким, как написать хорошее стихотворение или взять до верхней октавы. Но на деле на такое способны очень немногие.

«Секрет здоровых инвестиций» корпорация Леманов демонстрировала с первых дней своего существования. Инвестиционные компании «закрытого типа», изобретенные хитрыми шотландцами еще в 1850-х гг., в 20-х гг. XX в. стали на Уолл-стрит такими же модными, как контрабандное спиртное, и были примерно такими же полезными. Только за один 1927 г. образовалось свыше 140 инвестиционных компаний. Век у большинства из них оказался недолгим.

Исключением стала компания «Дженерал американ инвесторз» (General American Investors), которая была образована в 1927 г. «Леман бразерс» совместно с «Братьями Лазард». «Леманам» так хорошо удалась эта операция, что компания решила учредить собственный инвестиционный трест. В сентябре 1929 г. успешно стартовала компания «Леман корпорейшн» (Lehman Corporation). Первое предложение в размере миллиона акций номиналом в 100 долларов было распродано публике по 104 доллара. Компания «Леман бразерс» приобрела на свой счет пакет в 100 тыс. акций. Через несколько дней цена акции выросла до 136 долларов. Все богатели с каждой минутой.

Крах наступил через несколько недель, но, к счастью, для удачливой корпорации Леманов было не слишком поздно. Они не успели вложить наличные в другие ценные бумаги. Первая волна продаж закончилась в ноябре 1929 г. За ней последовали обычные успокоительные заявления видных, почтенных лидеров финансового сообщества. Многие «эксперты» решили покупать. «Леман корпорейшн», мудро управлявшаяся партнером Монро С. Гутманом, покупать не спешила. Потом началась вторая большая волна продаж, за которой последовал ужасный долгий период спада. Никто уже не осмеливался выступать с утешительными заявлениями.

В то время как цены на акции сильно колебались, Гутман и его аналитики совершили то, что Роберт Леман сейчас называет «вложить деньги в нужное место в нужное время». Они решили, что таким «нужным местом» является «Леман корпорейшн». На наличные деньги, которые у них еще оставались, они начали выкупать собственные акции корпорации, которые резко упали в цене – со 136 до 36 долларов. Они определенно ничем не рисковали. Они понимали, что активы «Леман корпорейшн» в наличных деньгах, облигациях и привилегированных акциях стоили гораздо больше, чем акции самой корпорации, которые шли по низкой рыночной цене. Они провели очень «изобретательную» скупку.

К 1932 г. они выкупили и изъяли из обращения почти треть первоначального выпуска, в то же время обеспечив устойчивый и здоровый рынок для собственных акций корпорации. Когда буря миновала, «Леман корпорейшн» оказалась единственным трестом, привязанным к крупному инвестиционному банку, чей престиж после Великой депрессии не пострадал.

«Леман корпорейшн» – организация, отдельная от «Леман бразерс». У нее собственный независимый совет директоров, и она находится в общественной собственности. Многие путают две организации, но ни одна из них как будто не возражает, ведь каждая из них способствует повышению репутации другой. Компания «Леман бразерс» консультирует по вопросам покупки и продажи ценных бумаг, разрабатывает стратегию, руководит операциями и предоставляет свои фонды в распоряжение корпорации. За такие услуги «Леман бразерс» получает 225 тыс. долларов в год от «Леман корпорейшн». Отдельные партнеры «Леман бразерс», которые входят в совет директоров «Леман корпорейшн», не получают никакой дополнительной компенсации.

В «Леман корпорейшн» имеется собственный исследовательский отдел. Она ни разу не пропустила выплаты дивидендов. Среди ее акционеров женщин на треть больше, чем мужчин. Руководитель корпорации Монро С. Гутман надеется, что некоторые первоначальные акционеры сохранили свои акции. Поощряемые успехом «Леман корпорейшн», «Леман бразерс» в 1958 г. спонсировали взаимный фонд. Активы фонда One William Street Fund сейчас составляют около 250 млн долларов.

Даже официальный Вашингтон был под впечатлением от деятельности «Леман корпорейшн», когда, после Великой депрессии, проводили расследование деятельности инвестиционных трестов. Партнеров «Леман корпорейшн» выслушали с большим почтением. Позже некоторые их рекомендации приняли форму законов. Теперь тресты должны сообщать обо всех акциях, переданных брокерам в счет комиссии, о цене и рыночной ценности всех ценных бумаг в своих портфелях и раскрывать другие подробности.

В 1950 г. правительство подало иск о нарушении анти-трестового законодательства против 17 инвестиционных банков. Их совместные операции и «сговоры» купли-продажи давно привлекли к себе внимание поборников антитрестовых мер в Вашингтоне. Однако адвокат «Леман бразерс», одного из 17 банков, обвиняемых в нарушениях, убедительно доказал, что «особый подход» «Леман бразерс» обеспечивает преемственность, которую ни в коем случае нельзя смешивать с методами ведения дел, принятыми в 16 остальных фирмах-ответчиках. «Инвестиционная деятельность фирмы – всего лишь часть ее полностью независимого отношения к промышленности».

С первого взгляда такая защита походила на ловкую казуистику, на игру слов, противопоставление выражения «особый подход» выражению «методы ведения дел», но на самом деле подобный «особый подход» действительно существует. Вместе с тем, как вполне правомерно отметили государственные обвинители, инвестиционные банки редко перехватывают клиентов, которые долгое время пользовались услугами другого банка. Подобные вещи иногда совершаются на Мэдисон-авеню, но на Уолл-стрит так «не принято», как не было бы принято в лондонском Сити.

«Особый подход» трудно поддается описанию, и его трудно точно определить, но данное выражение дорого коллективному сердцу партнеров. В наш век высокой конкуренции утешительно сознавать, что есть определенные вещи, которыми другие совсем не занимаются – или занимаются, но далеко не так хорошо, как в «Леман бразерс». В лондонском Сити зарабатывание денег считается искусством; на Уоллстрит то же самое считается бизнесом; в «Леман бразерс» зарабатывание денег считается виртуозностью. «Особый подход» постоянно «порождает» новые предприятия. С его помощью можно «вдохнуть новую жизнь» в старые предприятия. «Особый подход» был и есть поиском «веяния будущего».

В такое время, когда ни один уважающий себя инвестиционный банк не желал связываться с универсальными магазинами, авиалиниями, сигаретами, электроникой, тканями или (боже упаси) магазинами товаров повседневного спроса, «Леман бразерс» хватило широты мышления и смелости для того, чтобы взяться за такие операции. Много лет назад там обратили внимание на поташное производство и несколько месяцев изучали производственный цикл. Наконец эксперты, которым хорошо заплатили, пришли к выводу, что у поташа «есть будущее». Тогда «Леман бразерс» начали поддерживать American Potash and Chemical Corporation; они пестовали компанию до тех пор, пока компания не получила весьма выгодное предложение от Standard Oil. Надежды «Леман бразерс» оправдались.

Позже в «Леман бразерс» еще одним таким «веянием будущего» стали считать нефтеносный сланец. Нефтеносные сланцы представляют собой отложения горных пород с большим содержанием органических веществ. Если раздробить толщу сланцев и нагреть примерно до 1000 градусов по Фаренгейту (ок. 538 °C), порода выделяет пары и газы, которые можно сконденсировать и очистить. Конечный продукт, если рассматривать его практическое применение, неотличим от сырой нефти. В «Леман бразерс» признают, что «веяние будущего» по-прежнему представляет собой в основном домыслы, «на стадии самых смелых фантазий». Но так же было и с многими другими проектами, которые с тех пор превратились в «надежные капиталовложения». В «Леман бразерс» гордятся успешно проведенной нефтеразведкой на Юго-Западе США. Последние 20 лет в банке активно действует созданный там нефтяной отдел. На Уолл-стрит считают, что в «Леман бразерс» сейчас больше знают о нефти, чем в любом другом инвестиционном банке.

«Особым подходом», который превратился для Леманов в подлинное золотое дно, отмечена и их легендарная сделка с «Литтон индастриз» (Litton Industries). Летом 1953 г. Чарлз Б. Торнтон, вице-президент и генеральный управляющий «Хьюз Эркрафт» (Hughes Aircraft), ушел от непредсказуемого мистера Хьюза. За ним последовали еще несколько ученых и руководителей. Они решили изобрести нечто свое в сотрудничестве с «Литтон», тогда маленькой компанией по производству электроники. Естественно, им нужны были деньги, и Торнтон обратился за помощью к одному из старших партнеров в «Леман бразерс», Джозефу А. Томасу.

Томас, типичный техасец с ярко выраженными личными и политическими взглядами, считается в «Леман бразерс» «переговорщиком». После долгих предварительных переговоров решено было выделить компании «Литтон» 1,5 млн долларов. Группа Торнтона продала «Леман бразерс» 75 тыс. обычных акций «по ценам, которые колебались от десяти центов до одного доллара».

После первых девяти месяцев работы казалось, что скептицизм партнеров «Леман бразерс» подтвердился. Фирма «Литтон» с трудом барахталась на грани выживания. Продажи застыли на уровне всего 3 млн долларов, а прибыль составляла жалкие 154 тыс. долларов. Похоже было, что это «веяние будущего» так и не воплотится в жизнь.

То, что произошло позже, стало страницей из «книги сказок» «Леман бразерс», которую «солидные», богатые инвесторы должны читать своим детям перед сном. В прошлом году продажи «Литтон» составили 110 млн долларов, а прибыль – четыре с лишним миллиона! Теперь их акции стоят не менее 800 млн долларов. В 1965 г. акции торговались по 150 долларов – что совсем не плохо, если вы покупали их по 10 центов!

– Странно, – заметил недавно партнер Томас, задумчиво покуривая сигару. – Компании, для которых было труднее всего собрать деньги, часто оказываются самыми лучшими.

Может ли чудо, подобное тому, что произошло с «Литтон», повториться сегодня? Осторожные оптимисты в зале правления считают: да… при определенных условиях.

Через несколько лет после того, как сделка с «Литтон» увенчалась успехом, четыре руководящих сотрудника покинули фирму «Фэрчайлд Семикондактор» (Fairchild Semiconductor) и вступили в «Сигнетикс корпорейшн» (Signetics Corporation), калифорнийскую фирму, производившую миниатюрные микросхемы. «Леман бразерс», возможно помня о «Литтон», предоставляет «Сигнетикс» ссуду в размере миллиона долларов. Позже специалисты «Леманов» узнали, что интегральными микросхемами интересуется компания «Корнинг Гласс Уоркс» (Corning Glass Works). Отлично, ответили в «Леман бразерс», у них как раз есть на примете подходящая компания. «Корнинг» вложила еще 2 млн долларов в «Сигне-тикс», продажи в которой сейчас вышли на уровень «нескольких миллионов долларов».

Томас вспоминает еще одну инвестицию в размере 29 тыс. долларов, которая теперь стоит 5 млн:

– Конечно, это исключение, а не правило, но, если у вас таких исключений достаточно, вы в отличном положении. И дело не в ловкости или везении, как думают многие. Мы ошибаемся, как и все остальные. Но мы всегда стараемся поддерживать восприимчивость к новым идеям. Нам повезло в том, что мы люди любопытные. Позавчера пришел ко мне один тип и спрашивает: «Знаете, сколько людей живет в Соединенных Штатах? У скольких из них есть туфли? Больше одной пары туфель?» Он говорил и говорил и приводил множество замечательных цифр. Его выкладки нравились мне до тех пор, пока он не признался, что хочет, чтобы мы финансировали его изобретение – новые шнурки, изготовленные из резины. У нас не слишком любят изобретения.

Еще одной знаменитой сделкой «Леман бразерс» стала операция с компанией «Хертц». Корпорация «Хертц» изначально называлась «Омнибус корпорейшн» (Omnibus Corporation); ее филиалы занимались автобусным сообщением в Нью-Йорке, Чикаго и других крупных городах. В 1924 г. контрольный пакет «Омнибус» приобрел чикагский предприниматель Джон Д. Хертц. Позже он продал свое предприятие по аренде машин «Дженерал моторс». В 1934 г. он вступил в «Леман бразерс» как партнер.

В 1952 г. правление «Омнибус» одобрило рекомендацию «Леман бразерс» уйти с рынка автобусных перевозок и заняться более прибыльными видами деятельности. Когда «Дженерал моторс» решила продать Hertz System, самое выгодное предложение поступило от «Омнибус». Странны и неисповедимы пути большого бизнеса! Через два года «Омнибус» сменила название на «Хертц корпорейшн». Однако Фрэнк Дж. Мангейм, партнер «Леман бразерс», по-прежнему финансировал аренду автомобилей – дело оказалось перспективным во всемирном масштабе. Под его руководством (и при поддержке «Леман бразерс») «Хертц корпорейшн» начала выкупать франшизы «Хертц», которые «Дженерал моторс» ранее продавала независимым друг от друга владельцам. Корпорация приобретала местные отделения по всем Соединенным Штатам, а затем распространила свою деятельность на другие страны. Сегодня «Хертц» почти нарицательное понятие на нескольких континентах.

Партнер Мангейм, который предвидел экспансию и разработал общую стратегию, – бывший университетский профессор, который до поступления в «Леман бразерс» преподавал французскую литературу и историю. Он считает литературу и историю отличной подготовкой для работы в инвестиционном банке. Он говорит:

– Мне надоели люди, которые думают, что банковское дело – это бухгалтерский учет. Банковское дело – это воображение.

Сделка с корпорацией «Хертц» считается еще одним доказательством «изобретательности» «Леман бразерс». Рыночная стоимость обычных акций «Хертц» выросла с 7 млн долларов в 1953 г. до почти 100 млн долларов в 1965 г.

– Операция с «Хертц», – говорит Мангейм, – должна помочь развеять миф, существующий на Уолл-стрит, будто инвестиционные банки «руководят» американской промышленностью. Все наоборот – они служат американской промышленности!

После войны «Леман бразерс» добились ярких успехов в нефтяной промышленности. В 1950 г. партнер Эдвин Л. Кеннеди услышал, что на продажу выставили «Джергинс корпорейшн» (Jergins Corporation), нефтегазовую компанию с Западного побережья США. Одна крупная компания с Уоллстрит пыталась найти покупателя, но безуспешно. Потенциальных покупателей отпугивала принадлежащее «Джергинс» половина калифорнийского месторождения Сан-Ардо, закрытое из-за того, что не удалось найти рынка сбыта для тамошней густой, маловязкой нефти.

Эксперты из нефтяного отдела «Леман бразерс» не разделяли подобного пессимизма. Они были уверены, что и для такой нефти найдется подходящий покупатель. Они подсчитали, что «Леман бразерс» могут в конечном итоге получить на 29 млн «Джергинс» 9 млн долларов прибыли, если будут продавать активы компании по частям. 9 млн долларов – не мелочь даже для «Леман бразерс».

Колеса «высоких финансов» завертелись с точностью часового механизма. Партнер Эрман привлек 10 млн долларов «Леман бразерс», инвестиционного треста «Леман корпорейшн» и еще нескольких банков с Уолл-стрит. Затем он занял 19 млн долларов в Chase Manhattan Bank («Чейз Манхэттен банк»). «Чейз Манхэттен» не стали бы ссужать 19 млн первому встречному, но нефтяным экспертам «Леман» они доверяли.

Группа купила «Джергинс» и переименовала компанию в «Монтерей Ойл» (Monterey Oil). За полтора года фирма «Монтерей» продала офисное здание, газобензиновый завод и небольшую фирму электроники, которая позже стала называться «Бекман инструмент корпорейшн» (Beckman Instrument Corporation) и служит отдельной историей успеха. «Монтерей» вернула 5 млн банку «Чейз Манхэттен» и еще 5 млн инвесторам. «Монтерей» по-прежнему принадлежали 19 млн долларов.

К тому времени кое-кто понял всю перспективность заброшенного месторождения Сан-Ардо – как и предсказывали эксперты «Леман бразерс». Теперь «Леманы» могли позволить себе роскошь отклонить несколько превосходных предложений. («Как в Голливуде, когда «собственность» вдруг становится привлекательной и цена на нее взлетает за одну ночь», – вспоминает один из партнеров.)

Наконец, Lehman Brothers приняли предложение «Дженерал петролеум» (General Petroleum), дочерней компании «Сокони Ойл» (Socony Oil). Они предложили за Сан-Ардо 18 млн 200 тыс. долларов. «Монтерей» смогла вернуть долг банку «Чейз Манхэттен» и отдать оставшиеся 5 млн первоначальным инвесторам.

Всего за два года, к изумлению финансового сообщества, Lehman Brothers разместили и вернули 29 млн долларов – и им по-прежнему принадлежали активы «Монтерей Ойл», которые тогда стоили около 28 млн долларов. Некоторое время спустя «Монтерей Ойл» стоила гораздо дороже. «Леман Бразерс», «Леман корпорейшн» и отдельные партнеры «Леман» по-прежнему имели большую долю из 200 тыс. акций «Монтерея», которые они изначально покупали по 9 центов за штуку. В середине 1960-х на Нью-Йоркской фондовой бирже акции «Монтерей» шли по 45 долларов за штуку.

«Вот если бы ваш папочка 16 лет назад купил тысячу девятицентовых акций «Монтерей» за 90 долларов и если бы он их сохранил, его вложение размером в 90 долларов превратилось бы в 45 тысяч долларов! За каких-нибудь 9 тысяч долларов ваш папочка мог бы приобрести целое состояние, которое сегодня стоит почти полмиллиона долларов. Да, на Уолл-стрит чудеса еще случаются…

А теперь гасите свет, детишки, и спокойной ночи».

По строгим меркам лондонского Сити, где современная финансовая эпоха началась около 1694 г., когда был основан Английский Банк, Lehman Brothers, старейшая американская инвестиционная компания, не слишком стара. В 1850 г., когда была основана компания Lehman Brothers, банк Baring Brothers существовал уже девяносто с лишним лет, а банк Ротшильдов – более пятидесяти.

Все три банка основаны выходцами из Германии – страны, чей вклад в классическое торговое банковское дело не меньше, чем в классическую музыку. Бэринги приехали из Бремена на севере Германии, Ротшильды – из Франкфурта в центре, Леманы – из Вюрцбурга (Бавария) на юге. Все три банка до сих пор являются семейным бизнесом.

В 1844 г. Генри Леман, двадцатидвухлетний предприимчивый сын вюрцбургского скотопромышленника, приехал в Америку. Подобно многим другим иммигрантам, вначале он занялся торговлей вразнос. Он был честным и трудолюбивым, и люди ему доверяли. Через год он обосновался в Монтгомери (Алабама) и открыл небольшой магазин на Коммерс-стрит под вывеской «Г. Леман». В 1850 г. к нему присоединились два младших брата, Эмануэль и Майер. Три брата образовали компанию под названием «Леман бразерс». В справочнике городка Монтгомери они называются «бакалейщиками». На самом деле братья Леман торговали одеждой, утварью, продуктами и множеством других товаров, нужных местным фермерам, которые выращивали хлопок.

В процветающем Монтгомери их дела шли превосходно; боевой клич там был «Король Хлопок». Многие покупатели вместо наличных расплачивались за товары хлопком-сырцом. Братья Леман с самого начала показали себя изобретательными коммерсантами. Сначала они получали прибыль, приобретая хлопок, а затем перепродавали его тоже с прибылью. Проницательность в вопросах получения прибыли была свойственна всем основателям торговых банковских династий. Эти люди процветали, потому что оказывались чуточку сообразительнее соседей. Постепенно розничная торговля стала для Леманов менее важной; они стали вкладывать больше усилий в торговлю хлопком.

Судя по всему, Генри Леман был ипохондриком. Его всегда преследовал страх, что он умрет от желтой лихорадки. Ему отвечали, что он проживет до 90 лет. В 1855 г., когда в Монтгомери началась эпидемия той самой болезни, которой он так боялся, Генри поспешил уехать оттуда и отправился в Новый Орлеан, где братья Леман собирались открыть филиал своей фирмы. Через несколько недель после того, как он туда приехал, он заразился желтой лихорадкой и умер. Ему было 33 года.

В 1858 г. Эмануэль Леман открыл контору в Нью-Йорке, где для братьев открывались большие возможности. Но Эмануэль был прежде всего патриотом Юга. Когда началась Гражданская война, он поспешил назад, в Монтгомери, в колыбель Конфедерации.

Леманы хорошо послужили Югу. Эмануэль сражался в рядах конфедератов. Позже он помогал продавать облигации Конфедерации в Лондоне, а потом поехал в Европу, пытаясь продать там хлопок. Предприимчивый коммерсант, который не боялся прорвать блокаду, преуспевал. Он дешево покупал хлопок на Юге и продавал его в Германии вдесятеро дороже. Возможно, он поступал не слишком патриотично; возможно, его операции можно назвать контрабандой. Однако можно вспомнить более ранние операции Бэрингов и Ротшильдов во время континентальной блокады. Разве Бэринги не помогали вывезти серебро Карла IV Испанского из Веракруса (Мексика) и не передали его в руки Наполеона, главного врага Великобритании, с помощью американских купцов и по особому разрешению британского правительства? Разве Ротшильды не наладили поставки больших партий британских гиней и французских наполеондоров сквозь линию фронта для поддержки армии герцога Веллингтона, который тогда сражался в Испании? Сегодня потомки великих купцов-авантюристов, вполне понятно, гордятся их подвигами. Если речь идет о крупных операциях, они считаются настоящими подвигами и попадают в учебники истории.

Брат Эмануэля, Майер Леман, оставался в Монтгомери и принимал активное участие в военных действиях. Его называли «одним из лучших патриотов Юга». У него были влиятельные друзья в высших кругах Конфедерации, в том числе губернатор Томас Г. Уоттс из Алабамы и Хилари А. Герберт, который стал министром военно-морских сил США при президенте Гровере Кливленде. В декабре 1864 г. Майера Лемана назначили в специальный комитет, который собирал средства для помощи узникам-конфедератам на Севере. Конечно, дело было достойным. Майер Леман решил занять деньги напрямую у Бэрингов или Ротшильдов. Комитет мог бы прислать полмиллиона долларов, которые власти Алабамы обеспечат хлопком, в Нью-Йорк, где испытывали дефицит хлопка. Там на вырученные средства купят одеяла, медикаменты и другие припасы. Поставки придется вести прямо через линию фронта – совсем как во времена Бэрингов и Ротшильдов. Около 1500 тюков хлопка в самом деле были посланы в Мобайл в ожидании решения Союза о поставках.

Майер Леман лично вез письмо губернатора Уоттса президенту Джефферсону Дэвису. В письме от 14 декабря 1864 г. кратко описывается предполагаемая операция и даются самые теплые рекомендации его подателю. «Он иностранец, но живет у нас пятнадцать лет и разделяет наши взгляды, – писал губернатор Уоттс. – Ему необходимо будет пройти через линию фронта. Прошу Вас снабдить его соответствующими паспортами и наделить полномочиями агента штата Алабама».

Джефферсон Дэвис согласился, и 14 января 1865 г. Майер Леман написал генералу Улиссу С. Гранту, командующему армиями северян. В письме он просил пропустить его через линию фронта.

«Мы прекрасно понимаем, что доблестный полководец должен испытывать сочувствие к тем храбрецам, которые из-за превратностей войны стали заключенными, подверженными суровому климату, к которому они не привыкли, дополненному лишениями, сопутствующими их бедственному положению», – убедительно писал Майер Леман. Поскольку ответа не последовало, через две недели Леман написал снова.

Пропуска ему так и не дали. Позже, в феврале, президенту Дэвису сообщили, что генерал Грант отказался пропускать Майера Лемана через линию фронта. В Вашингтоне решили, что мучения пленных помогут скорее завершить войну. Через шесть недель генерал Ли сдался. Замысел Майера Лемана утратил смысл. Перед прибытием в Монтгомери федеральных войск конфедераты сожгли 88 тыс. тюков хлопка. Часть из них принадлежала братьям Леман.

В 1866 г. Эмануэль Леман поехал в Нью-Йорк и обосновался в доме номер 176 по Фултон-стрит, где занялся торговлей хлопком. Через два года за ним последовал Майер. Братья переехали на Перл-стрит, где оставались десять лет. Затем они снова переехали в помещение побольше – в дом номер 40 по Иксчейндж-Плейс.

Еще одна параллель с Бэрингами и Ротшильдами, которые оставили свои магазины по торговле саржей и льном в Эксетере и Манчестере и переехали в Лондон, где открывались более широкие возможности.

Во второй половине XIX в., в годы экономической и промышленной экспансии США, братья Леман процветали. Фирму в Монтгомери они сохраняли за собой до 1912 г. Новоорлеанский филиал просуществовал до 1936 г. И все же главные усилия братья сосредоточили на Манхэттене. Эмануэль оставался консервативной «душой» фирмы, а более напористый Майер завязывал контакты извне. На протяжении многих лет двум братьям удавалось справляться в одиночку. Они принадлежали к числу основателей Нью-Йоркской хлопковой биржи, стали членами Кофейной биржи и первой Нью-Йоркской нефтяной биржи. В 1887 г. Леманы приобрели место на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Ближе к концу века банк Lehman Brothers, который до тех пор в основном занимался товарными рынками, начал активно заниматься ценными бумагами. Их фирма действовала как «частный банк», который инвестировал в промышленность и стал фискальным агентом штата Алабама. Банк продавал облигации штата (нелегкое дело ввиду плохого кредитного рейтинга Юга), обслуживал долги Алабамы, выплачивал проценты и производил прочие выплаты. Позже банк Lehman Brothers проявил интерес к индустриализации Юга и финансировал хлопкопрядильные фабрики в Алабаме и Луизиане.

В 1897 г. умер Майер Леман; вскоре Эмануэль Леман вышел в отставку. Бразды правления перешли в руки второго поколения Леманов – Филипа, Зигмунда, Артура, Майера Г. и Герберта. Под их руководством банк взял курс на инвестиционную деятельность. Поскольку молодых партнеров очень занимали наука и техника, Филип и Зигмунд Леманы совместно с Джоном Джейкобом Астором и П.А.Б. Уайденером стали учредителями Electric Vehicle Company, которая стояла у истоков создания автомобилей. В 1899 г. Леманы способствовали развитию Rubber Tire Wheel Company из Спрингфилда (Огайо), изготовителю шин Kelly-Springfield, единственных тогда пневматических шин на рынке. Очевидно, Леманы уже тогда обладали чутьем на «веяния будущего».

После испано-американской войны Lehman Brothers вместе с другими банками организовали слияние нескольких кубинских табачных фирм в Havana Commercial Company. В марте 1899 г. фирма разместила свою первую открытую эмиссию – привилегированные и обычные акции промышленного объединения, куда вошли пять ведущих производителей паровых насосов в стране. Позже объединение стало называться Worthington Pump & Machinery Corporation.

В начале XX в., в соответствии с семейным правом, в правление Lehman Brothers могли входить только кровные родственники, носящие фамилию Леман. Старшими партнерами были Филип (сын Эмануэля) и Артур (сын Майера). В последующие десятилетия члены клана Леманов породнились с помощью браков с представителями других банкирских домов Уолл-стрит немецко-еврейского происхождения – «Кун, Лёб и Кº»; «Лёб, Родс»; «Халлгартен»; «Вертхейм»; «Льюисон и сыновья».

Упорно распространяется вымысел о том, что «на Уоллстрит правит зловещая тайная организация международного капитализма» и что американские еврейские банкирские дома начинались как филиалы европейских «международных банков». Подчеркивается «международный» характер так называемой тайной организации. Вымысел очень упорен, потому что давно уже является действенным орудием в руках политических экстремистов. Слова Геббельса о том, что ложь, если ее достаточно часто повторять, в конце концов будут принимать за правду, стали суровой действительностью и служат средством ведения психологической войны. Сначала миллионы поверили в вымысел о «зловещей тайной организации» под влиянием нацистской и фашистской пропаганды, а позже – под влиянием пропаганды коммунистической. В «зловещую тайную организацию», в «заговор» до сих пор верят многие люди во всем мире.

Эти люди не знают или не хотят знать, что на командных постах в крупных финансовых учреждениях Уолл-стрит, где сосредоточены большие деньги, – в страховых компаниях, пенсионных фондах, крупных торговых банках и различных «учреждениях» – почти нет евреев.

Лондонский Сити – не слишком гостеприимное место для новичков, иностранцев и евреев, Уолл-стрит – еще менее гостеприимное. Сейчас в Лондоне ведущих торговых банкиров-евреев принимают в обществе. В Нью-Йорке такого нет и не было. Так, Роберт Леман, которого в журнале «Форчун» назвали «патрицием с Уолл-стрит», не является членом клуба «Линкс», ведущего клуба нью-йоркской «корпоративной элиты». В «Линкс», «Богемиан Клаб» и других почтенных заведениях банк Лемана уважают как «умную» еврейскую фирму; членами этих элитных клубов являются несколько партнеров-неевреев. Другие еврейские банки, «не слишком умные», также представлены своими партнерами-неевреями, а также нееврейскими инвестиционными банками, как «умными», так и «не слишком умными».

На самом деле ни один еврейско-американский банкирский дом не начинал свою деятельность как филиал «международного» (читай: европейского) банка. Правда куда непригляднее. Почти все основатели еврейских банкирских династий начинали в США мелкими торговцами и купцами, так сказать, вышли «из грязи в князи». Почти все они нажили свои первые состояния во время и после Гражданской войны, удовлетворяя нужду в дефицитных товарах. Зелигманы торговали одеждой и шили военную форму. Основатели банка Goldman, Sachs начинали стекольщиками, позже ссужали деньги и скупали векселя. Лазарды разбогатели в Новом Орлеане и Калифорнии на торговле одеждой в годы «золотой лихорадки». Кун и Лёб успешно торговали одеждой в Цинциннати. Спейеры, Гуггенхеймы, Халлгартены и многие другие до того, как стать банкирами, были купцами.

Видимо, начальные этапы торгового банковского дела схожи на обоих берегах Атлантики; до того, как заняться банковскими операциями, европейские торговые банкиры часто были купцами, коммерсантами. Разница заключается в том, что старые европейские банкирские династии успели примириться со своим скромным, пестрым, но интересным прошлым. Американцы, которые теперь представляют только третье поколение, еще не слишком привыкли к своей недавней истории.

В первые годы XX в. у банка Lehman Brothers завязались тесные отношения с еще одним «умным» еврейским банком – «Голдман, Сакс и Кº» (Goldman, Sachs & Co.). Филип Леман дружил с Генри Голдманом, старшим партнером второго банка. Оба были одинаково преданы своему делу и увлекались коллекционированием произведений искусства. Леманы были богаче, Голдманы – предприимчивее. В 1906–1914 гг. два банка сообща 14 раз провели эмиссию ценных бумаг. Первые две эмиссии, в 1906 г., предназначались для «Дженерал сигар компани» и «Сирс, Робак и Кº» (Sears, Roebuck & Co.). Джулиус Розенвальд, душа компании «Сирс, Робак», нуждался в деньгах для расширения производства, но ему и в голову не приходило обращаться к широкой общественности с просьбой о деньгах. Он сказал своим друзьям Филипу Леману и Генри Голдману, что хочет частным образом занять 5 млн долларов. На рынке в то время не было акций магазинов, которые торговали по каталогам и рассылали товары по почте. Великие банкиры с Уоллстрит избегали розничной торговли как чумы.

Голдман и Леман дружно вздохнули и решили провести открытую эмиссию новых акций. Они предвидели, что когда-нибудь американская экономика перенацелится с производства на потребление. Крупный магазин «Товары – почтой» еще может стать прибыльным клиентом. Эмиссия имела успех.

Шесть лет спустя деньги понадобились сети «Ф.У. Вулворт Кº» (F.W. Woolworth Co.). Дж. П. Морган не желал и близко подходить к магазинам товаров повседневного спроса. Даже Голдман и Леман вначале колебались, но Вулворт подсластил пилюлю. Как в первом случае с акциями «Сирс, Робак», было решено, что банки приобретут 20 процентов не только обычных, но и привилегированных акций, но общая цена была меньше, чем стоимость одних только привилегированных акций. Иными словами, в счет эмиссии банки получили обыкновенные акции «бесплатно».

Когда партнеры Lehman Brothers вспоминают те давнишние операции, в зале правления в доме номер 1 на Уильям-стрит все дружно вздыхают.

– Сегодня мы могли бы владеть двадцатью процентами этих гигантов и стать миллиардерами, – говорит один из партнеров. – К сожалению, мы не сохранили акции у себя.

Первая мировая война, круто изменившая жизнь по обе стороны Атлантики, положила конец андеррайтинговой деятельности как Леманов, так и Голдманов. После войны в советах директоров обеих фирм появились новые люди. В правление Lehman Brothers вошел сын Филипа Роберт, родившийся в 1890 г., внук старшего основателя фирмы, Эмануэля. Он стал Леманом третьего поколения. Он учился в колледже, а во время войны был капитаном артиллерии. В 1920 г., когда он вступил в совет директоров, ему было всего 30 лет, но он унаследовал особый талант своих предков к ведению дел.

Тогда, кроме него, в совете директоров было еще пять Леманов, но Роберт понимал, что в будущем для того, чтобы успешно вести дела и расширяться, талантов одной семьи будет недостаточно. Он впервые принял в совет директоров людей, не принадлежавших к семье Леман, – Джона М. Хэнкока, бывшего морского офицера; Монро С. Гутмана, молодого бизнесмена, и Пола М. Мазура, выпускника Гарварда.

В те годы душой банка «Голдман, Сакс» считался Уоддил Катчингс. Кроме того, там служил одаренный молодой человек по имени Сидни Вейнберг, который начинал курьером, а сейчас считается одним из самых проницательных инвестиционных банкиров на Уолл-стрит.

(В наши дни многие великие инвестиционные банки гордятся тем, что в числе партнеров имеется хотя бы один бывший курьер, молодой парень, который прошел долгий и трудный путь, прежде чем выбился в люди. В официальной истории банка «Кун, Лёб и Кº» принятие в число партнеров Джерома Дж. Ханауэра, «который начинал работу в фирме курьером», называется «признанием и наградой достойных поощрения заслуг, независимо от семейных связей».)

Как и следовало ожидать, между Голдманами и Леманами спустя какое-то время возникли разногласия, как то часто случается, когда дело касается грязной темы денег. Партнерам «Голдман, Сакс» не хотелось делить с Леманами прибыль от операций, в основном разработанных «Голдман, Сакс», – и их трудно винить. Младшим партнерам «Леманов» не нравилось хранить молчание и казаться невидимками в ряде блестящих операций, в которые Леманы вкладывали больше денег, чем Голдманы; им не нравилось, что все заслуги приписывают себе партнеры, – и Леманов тоже трудно винить.

Наконец, разногласия обострились настолько, что стало невозможно закрывать на них глаза. По Уолл-стрит поползли слухи. В 1925 г. Герберт и Артур Леманы, Катчингс и Артур Сакс составили проект меморандума. В нем перечислялось 60 корпораций, чьи ценные бумаги были выпущены под общие гарантии двух фирм. Два банка согласились уважать «права» друг друга на определенные корпорации. Так, Goldman, Sachs отводился главный интерес в 41 компании, а Lehman Brothers – в 19. По закону о ценных бумагах 1933 г. в совместный меморандум пришлось внести поправки. Старые раны открылись, и с обеих сторон появились новые поводы для недовольства. Только в 1956 г. компании заключили постоянное перемирие. Компания Sears, Roebuck открывала филиал, осуществляющий продажи по почте, и ей снова понадобились деньги. Сидни Вейнберг позвонил Роберту Леману и предложил, чтобы два банка возобновили совместное финансирование Searg, Roebuck.

Многие на Уолл-стрит считают, что разрыв тесных дружеских связей с Goldman, Sachs был лучшим, что произошло с Lehman Brothers. В одиночку, самостоятельно партнерам «Леман» пришлось закатать рукава и заняться новыми операциями. С тех пор они работают не покладая рук. Тогда началась новая эпоха изобретательности – и феноменального подъема банка.

В последнее время компания Lehman Brothers растет так стремительно, что никто как будто точно не знает, сколько же там сейчас партнеров. Я опросил трех старших партнеров, и все они называли разные цифры. Официально в совете директоров Lehman Brothers 31 партнер. Юридический консультант «Леман бразерс», Эдвин Вейсл из фирмы «Симпсон, Тэчер и Бартлетт» (Simpson, Thacher & Bartlett), влиятельный человек на Уолл-стрит и в Белом доме, присутствует на многих заседаниях. Возраст партнеров колеблется от 71 до 29 лет, и биографии у них самые разные – от бывшего курьера до бывшего генерала, от президента ликеро-водочной компании до бывшего университетского преподавателя.

Уолл-стрит кажется некоторым бездушным кварталом, который в дневное время населяют безликие служащие различных организаций. Но единообразие еще не победило «Леман бразерс» на уровне руководства. Один партнер носит рубашки цвета лаванды; другой делает ставки на боксера Кассиуса Клея и предпочитает сигары, произведенные компанией, не сотрудничающей с «Леман бразерс» (другие демонстративно курят сигареты, произведенные специально для Lehman Brothers). Главный партнер Роберт Леман владеет пакетом акций бейсбольного клуба Los Angeles Angels и футбольного клуба Los Angeles Rams.

В 1920-х гг., после того, как в совет директоров вступил Роберт Леман, зародилась новая экономическая философия фирмы, которая оказалась фундаментом ее позднейшего успеха. В «Леман бразерс» поняли – чуть раньше остальных, – что ключ к будущему процветанию Америки заключается в масштабах не производства, а потребления. Такая мысль была поистине революционной в то время, когда большинство инвестиционных банков не интересовались распределением товаров потребления. И вот компания «Леман бразерс» начала финансировать универсальные магазины, ткацкие фабрики, киностудии и авиалинии. Они занялись и многими другими вещами, которые не интересовали большинство обычных банков. В 1920-х гг., когда в Голливуде выпускали чудесные короткие короткометражные комедии, фирма «Леман бразерс» финансировала «Б.Ф. Кит корпорейшн» (B.F. Keith Corporation), «Рейдио-Кит-Орфеум» (Radio-Keith-Orpheum), «Парамаунт» и «XX век Фокс». Роберт Леман был настолько уверен в будущем коммерческой авиации, что, совместно с фирмой «У.А. Гарриман и Кº» финансировал Aviation Corp., первое комплексное предприятие в новом авиационном секторе, которое позже стало авиалинией «Америкэн эрлайнз». Он был одним из первых директоров «Пан-Америкэн эруэйз корпорейшн» (Pan American Airways Corporation). Кроме того, банк «Леман бразерс» финансировал авиалинии «Нэшнл эрлайнз» (National Airlines), «Кэпитал эрлайнз» (Capital Airlines) и «Континентал эрлайнз» (Continental Airlines).

Задолго до того, как все поняли, что радио и телевидение представляют собой «веяния будущего», представители «Леман бразерс» принимали участие в новой вещательной индустрии и спонсировали первый выпуск акций телевизионной компании «Аллен Б. Дюмон лабораториз» (Allen B. Du Mont Laboratories). Они приложили руку и к приближению «века электроники», финансируя «Рейдио корпорейшн оф Америка» (Radio Corporation of America). Они способствовали развитию American Cable & Radio Co. и Western Union Telegraph Co.

«Леман бразерс» инвестировали более чем в половину из 20 ведущих американских предприятий розничной торговли. Они финансировали и «Мейсис», и «Гимбелс», когда две сети универсальных магазинов начали свою легендарную войну. Бывало, представители «Мейсис» не разговаривали с представителями «Гимбелс» и наоборот, но «Леман бразерс» разговаривали и с теми и с другими, хотя никогда не говорили о конкурентах, ловко избегая конфликта интересов. Благодаря собственной юридической оценке ситуации и высоким нравственным принципам партнеры «Леман бразерс» одновременно консультировали такие конкурирующие корпорации, как Federated Department Stores, Allied Department Stores и Interstate Department Stores; Woolworth, Grant и Kress; Philip Morris и P. Lorillard Co.

Честь разработки особой политики фирмы в области распределения товаров потребления принадлежит старшему партнеру Полу М. Мазуру. Мазур, немногословный, седовласый человек, словно олицетворяет собой настоящего инвестиционного банкира. Еще в 1927 г. он опубликовал труд под названием «Принципы организации современной розничной торговли», который до сих пор остается основным учебным пособием по данному предмету. В 1931 г., когда былое процветание сохранилось лишь в воспоминаниях и надеждах, когда руководство и работники сражались за восьмичасовой рабочий день, Мазур писал в «Новых путях к процветанию»: «По сути, пятидневная рабочая неделя – сама простота. Все работники в Америке должны перейти на пятидневную рабочую неделю… У сорока миллионов взрослых рабочих в Соединенных Штатах внезапно появится один дополнительный выходной в неделю».

Через 22 года Мазур писал, что американская система свободного предпринимательства сохранится только в том случае, если промышленность будет уделять больше внимания потреблению и тем силам, которые его вызывают. Он снова оказался прав: сегодня в США потребитель – некоронованный король. Мазур был одним из первых в Lehman Brothers, кто предвидел будущую автоматизацию. А на анти-трестовом процессе 1952 г. представители государства назвали его «самым знаменитым специалистом по универсальным магазинам».

Универсальные магазины давно вызывали интерес Мазура. Окончив Гарвард со степенью бакалавра экономики, он работал в сети Filene’s в Бостоне, позже служил директором и консультантом нескольких сетей универсальных магазинов. Он создал при «Леман бразерс» знаменитый промышленный отдел, который помогал партнерам «формулировать суждения о перспективных возможностях, особенно в области розничной торговли».

– Одежда и автомобили меняются каждый год, – сказал он недавно. – Но из-за того, что деньги внешне выглядят так же (хотя их ценность существенно снижается), большинство людей считают, что финансы не меняются. Если мы хотим остаться на вершине, нам придется искать новые модели финансирования, так же, как происходит с одеждой и автомобилями. В прежние времена большинству компаний нужны были деньги, и нам необходимо было их найти. Сегодня деньги найти легко, гораздо труднее решить, что с ними делать. Больше людей хотят покупать компании, чем продавать их. Это наша новая работа. Кроме того, мы должны оставаться изобретательными архитекторами денежного бизнеса.

«Изобретательные архитекторы» демонстрируют свое искусство в создании новых возможностей для денег и кредита. Lehman Brothers, современные маги и волшебники, только без цилиндров и фраков, творят подлинные денежные чудеса. Они говорят о «старших» и «младших» деньгах, о «перевороте старого займа» и «смешанной процентной ставке». Они открыли новые способы обращения с деньгами.

– Главная проблема заключается в том, чтобы сразу же не появились подражатели, – говорит партнер Герман Г. Кан.

Сам Кан, начинавший в «Леман бразерс» курьером, получавшим 15 долларов в неделю, а сейчас вошедший в совет директоров, служит примером для подражания многим. История его успеха типична для Америки. Мальчик из нью-йоркского Нижнего Ист-Сайда, он слышал от родителей, бедных иммигрантов из Европы, много чудесных историй о Ротшильдах. Он прочел массу рассказов о бедных мальчиках, которые стали миллионерами в «земном раю». Он был уверен, что ступил на правильный путь, когда в 1928 г., в возрасте 18 лет, поступил в «Леман бразерс» на 15 долларов в неделю.

Год спустя, после краха, Герман уже не был так уверен в своем будущем и все же не сдавался. Он поступил в Нью-Йоркский университет, записался на все доступные курсы по экономике и финансам и начал работать сразу над двумя диссертациями – по табачной промышленности и по коммунальным услугам. Прежде чем сдать обе работы, Герман попросил начальника отдела продаж «Леман бразерс» прочесть их.

В результате Германа повысили и зачислили в отдел статистики; днем он изучал ценные бумаги и портфели, а по вечерам продолжал учиться в университете. В 1934 г. всех сотрудников отдела статистики уволили, кроме Германа, который стал аналитиком за всех. На следующий год его снова повысили, сделав главой нового отдела, который специализировался на поисках корпораций, которым требовался инвестиционный банк.

Через два года Герман убедил партнеров заняться частным размещением, или размещением ценных бумаг по закрытой подписке. Частное размещение было известно на Уолл-стрит с 1930-х гг.; тогда такие операции с ценными бумагами считались новыми и революционными. Компания, которая хочет занять деньги на долгий срок, или распространяет свои облигации среди широкой публики, или предлагает их напрямую («частным образом») инвестиционной компании, пенсионному фонду или другому крупному институционному инвестору. В таком случае широкую публику о новом выпуске не оповещают. Компания-заемщик избегает бюрократизма и расходов на ведение судебных дел, не регистрируясь в Комиссии по ценным бумагам и биржам. В таком случае андеррайтеры получают меньший гонорар, чем при публичном размещении; кроме того, операцию можно лучше приспособить к потребностям компании-заемщика. Приспособлением занимается инвестиционный банк, выступающий в роли посредника.

К 1948 г. американские корпорации впервые разместили больше ценных бумаг по закрытой, чем по открытой подписке. В наши дни крупные институционные кредиторы со своими громадными средствами «агрессивно» ищут операции, в которые они могли бы вложить средства. Сейчас «Леманы» способны без труда разместить сто миллионов долларов, всего лишь сделав несколько телефонных звонков.

Для «Леман бразерс» такое частное размещение менее прибыльно, чем открытая эмиссия, но одновременно и менее рискованно. Вместо покупки облигаций у компании, которая предлагает их к продаже, надеясь на прибыль, они выступают в роли катализатора, сводя вместе заемщика и кредитора и оговаривая взаимоприемлемые постановления и условия. Гонорар в таком случае ниже гонорара за открытую эмиссию. Сейчас банк «Леман бразерс» находится на втором месте, после First Boston Corporation, среди небольшой группы инвестиционных банков, которые занимаются такого рода операциями.

– Торговые банковские операции, – говорит партнер Кан, – это претворение мечты в действительность с помощью денег. Торговые банковские операции – это мечта. Инвестиционные банковские операции – это техника.

Кан очень поэтично рассказывает об одной компании, руководство которой хотело диверсифицировать политику и заняться финансовыми услугами. У них появилась мечта, которую необходимо было воплотить в жизнь. Но компания быстро росла, и ей требовалось так много денег, что у нее не хватало основного капитала на то, чтобы занять еще. Такое препятствие не беспокоило волшебников из Lehman Brothers. Случилось так, что они знали компанию, где было много денег; ее руководство искало возможность дать кому-то в долг.

– Мы свели их, – говорит Кан. – Мы соединили их и перераспределили структуру капитала. Мы – источник инвестиционных возможностей. Операция была яркой, а мы послужили запальной свечой. Наша комиссия составила 50 центов за акцию, что обошлось бы им в миллион семьсот пятьдесят тысяч комиссионных. Председатель правления пришел к нам. Он боялся, что члены правления не одобрят сделку; она казалась слишком дорогой. Я его не винил. «Как насчет гонорара в миллион долларов?» – спросил я. Директора одобрили мое предложение и проголосовали в нашу пользу.

Была еще одна хорошая, но не слишком известная финансовая компания, которой нужны были деньги – много, столько, сколько можно было занять. Промышленный отдел «Леман бразерс» внимательнейшим образом изучил деятельность компании. Экспертам понравилось то, что они увидели, и они написали подробный анализ. Партнеры согласились одобрить компании кредит до 15 млн долларов. Сидя в крутящемся кресле в зале правления, глядя по сторонам и разговаривая по телефону, Кан приступил к сбору денег. Менее чем за час он собрал 25 млн долларов. Многие обитатели Уолл-стрит рады ссудить миллионы долларов, стоит Кану только обронить намек, что в операции участвуют Lehman Brothers.

На следующей неделе президента той финансовой компании пригласили на обед в столовую правления. Окончательные детали обсудили в теплой дружеской обстановке. Все шло хорошо до тех пор, пока президент не обмолвился вскользь, что облигации его компании не пригодны для инвестиций компаниями страхования жизни. Облигации были хорошими, но по техническим причинам не соответствовали строгим требованиям, которые предъявляются к ценным бумагам, включаемым в портфели компаний по страхованию жизни.

Когда смысл того, что сказал директор, дошел до всех присутствующих, за большим столом воцарилось ошеломленное молчание. 25 млн долларов Кан занял именно у компаний по страхованию жизни!

– Это все равно что объявить, что свадьба не состоится, после того как были разосланы приглашения, – говорит Кан, пожимая плечами. – Оставался единственный выход. Мне пришлось полностью раскрыть информацию об операции. Если бы кредиторы пожелали выйти, нам пришлось бы возместить ущерб. Я вернулся к телефону и одну за другой обзвонил страховые компании. Я сказал, что ценные бумаги вполне приемлемы по правилам разумного подхода, но не по законам, в соответствии с которыми работают страховые компании. Один за другим представители страховщиков говорили, что готовы соблюдать все договоренности и поместят данные ценные бумаги на специальный резервный счет. Только последний представитель пожелал, чтобы предварительно оговоренные пять процентов увеличили до пяти с половиной. Правда, на следующее утро он перезвонил и согласился на первоначальные пять процентов. Чтобы покрыть причиненный ущерб, он предложил нам на два миллиона больше, чем обещал вначале. Все они доверяли Lehman Brothers.

По мнению партнера Гарольда Дж. Солда, из инвестиционных банковских операций нельзя исключать фактор чуда. Солд вступил в фирму в 1924 г. и помогал финансировать такие компании, как Brunswick, Jewel Tea Company, General Cigars и Allied Stores. Те операции составили славу «Леман бразерс».

– Господь к нам милосерден, – говорит Солд. – Многие необычные операции принесли нашим клиентам прибыль. Когда я только начинал здесь работать, найти деньги было нелегко. Сегодня экономика практически генерирует деньги, и наша задача – найти, куда их вложить. Но, обладая авторитетом и дальновидностью, по-прежнему можно делать всевозможные остроумные вещи. Вроде операции с «Брансуик» (Brunswick), компанией, производившей оборудование для боулинга.

Солд стал директором «Брансуик» в 1953 г., когда положение известной, старинной компании считалось «почти безнадежным». Боулинги приходили в упадок. После изобретения автоматического устройства установки кеглей заказы вдруг посыпались в «Брансуик» один за другим, но у компании не было ни заводских возможностей, ни денег, чтобы их исполнить.

– Вот что хуже всего, – вспоминает Солд. – Просто сердце болело! У нас было десять миллионов долларов, а нам требовалось по крайней мере в десять раз больше – на материалы, производство, выкуп партнера. Но в «Леман бразерс» всегда много информации и масса идей. Кто-то кстати узнал об одной компании, чьи производственные мощности нам подходили. В банке нам обещали кредит в двадцать четыре миллиона долларов. К сожалению, нам нужно было в два раза больше. Пришлось занимать деньги и для финансирования клиентских закупок. Нам давали кредит под одиннадцать с половиной процентов. Говорили, что мы совершаем ошибку. Я отвечал, что лучше спокойно занять под одиннадцать с половиной процентов, чем гасить облигации. Возможно, я был не прав. Но единственный способ не ошибаться заключается в том, чтобы ничего не делать. Как тот тип, который садится играть в покер и говорит: «Ребята, помните, если мы все будем играть осторожно, мы все можем выиграть понемножку».

Через шесть лет после того, как Солд вошел в состав правления «почти безнадежной» компании, о «Брансуик» заговорили на Уолл-стрит. Те, кому в январе 1957 г. хватило смелости вложить в облигации компании 10 тыс. долларов, через 2,5 года получили 68 тыс. долларов – после нескольких дроблений (увеличения числа акций путем уменьшения их номинала) и выплат дивидендов акциями. Ничего удивительного, что Солд верит в помощь Всевышнего.

– Я все скептичнее отношусь к так называемым гениям в торговом банковском деле. Конечно, необходимо знать правила арифметики, но превыше всего инстинкт, верный расчет и – почему бы не признать это? – везение. В биографиях почти всех удачливых людей всегда присутствует элемент везения.

Солд вспоминает владельца одной нефтяной компании, который как-то пришел к нему в конце октября. Тогда собирались изменять налоговое право; нефтяник считал, что страна катится ко всем чертям, бизнес ему до смерти надоел, и он хотел продать компанию. За наличные. Точнее, за 30 млн долларов – и ни центом меньше. Из-за будущих изменений в законе он хотел получить деньги 31 декабря.

Времени на открытую эмиссию новых акций или получение денег по обычным каналам не было. Но «Леман бразерс» хотели довести операцию до конца. Нефтяной отдел банка тщательно изучил дела нетерпеливого клиента и убедился в том, что его компания стоит гораздо дороже 30 млн долларов. Правда, этого они ему не сказали. Наоборот, «Леман бразерс» заняли 20 млн в банке «Чейз Манхэттен». Зная, что за операцией стоят такие авторитеты, как «Чейз Манхэттен» и Lehman Brothers, другие без труда дали им еще 10 млн. К концу декабря синдикат выкупил нефтяную компанию за 30 млн долларов. Нетерпеливый клиент получил свой чек вовремя. Он был очень рад. Радовались и в Lehman Brothers; позже они перепродали компанию со значительной многомиллионной прибылью – точные цифры, конечно, не называются.

– Операция была чистой и совершенно образцовой – по трем причинам, – говорит Солд. – Во-первых, не нужно бояться искать необычные каналы, если нельзя действовать по обычным. Во-вторых, необходимо хорошо разбираться в нефтяном бизнесе, иначе обожжете пальцы, как обожгли многие другие. В-третьих, вы должны обладать подлинным авторитетом, чтобы другие охотно давали вам деньги. Вот что самое главное. Для того чтобы создать доброе имя, нужны годы честной, безупречной работы. Остальное относительно легко. Вы выясняете все, что необходимо знать о той или иной компании, а затем добываете для конкретной компании нужное финансирование. И никакого волшебства!

Много лет назад Солд вступил в совет директоров Jewel Tea Company, дела в которой шли плохо. Вскоре он понял: чтобы оживить ее, нужны дальновидность и смелость.

– Они перевозили свою продукцию по железной дороге. Перевозчики считали, что получают мало, и не слишком заботились о грузе. Я предложил: давайте дадим им стимул в виде участия в прибылях. Кто-то ответил: «Конечно, если они будут зарабатывать не восемьдесят пять, а сто долларов в неделю, они начнут трудиться усерднее». Я ответил: «Почему бы не позволить им зарабатывать сто тридцать?» – Вот так все просто. Потом дела у них наладились. Остальное – всего лишь продуманное финансирование.

Крупный торговый банк – зеркало экономики страны. Монро С. Гутман, старейший партнер, который вступил в фирму в 1922 г., вспоминает первую эмиссию, выпущенную «Леманами» для R.H. Macy & Co.

– В те дни еще не было Комиссии по ценным бумагам; не было такой волокиты. Циркуляр составили за двадцать четыре часа, и Роберт Леман написал его собственноручно. Сейчас на то же самое иногда уходит несколько недель. В начале 1933 года мы выпустили новые акции «Шенли Дистиллерс» (Shenley Distillers). Тогда только что отменили Восемнадцатую поправку к Конституции США («сухой закон»), а закон «О ценных бумагах» 1933 года еще не был принят. Самый подходящий момент для того, чтобы финансировать многообещающую фирму, выпускающую спиртные напитки.

В проспекте эмиссии акции котировались по 16 долларов, но вскоре акции «Шенли» продавались уже по 40 долларов – еще до того, как их разместили в открытой продаже. Ничего удивительного, что торговые банкиры с тоской вспоминают старые добрые времена! В «Шенли» начались трудности, и компании «дали взаймы» молодого сотрудника «Леман бразерс», Джозефа А. Томаса, в качестве помощника руководителя. «Леман бразерс» всегда хорошо служили своим клиентам. Однажды Герберт Леман провел несколько месяцев в Индиане, помогая компании «Студебеккер» преодолеть возникшие затруднения. Другие партнеры «Леман бразерс» ездили в Голливуд, чтобы помочь некоторым кинокомпаниям. Свои инвестиции приходится защищать!

Гутман только качает головой, когда молодые люди говорят, что раньше были «мирные» времена. Ничего себе «мирные»! Когда «Леман бразерс» вели переговоры о покупке сети кинотеатров «Гомон» для компании «XX век Фокс», телефонные переговоры с Парижем велись несколько часов. Деньги собрали в Нью-Йорке, а через несколько минут парижская компания получила платеж.

Но никто не без греха – даже на Уолл-стрит. Партнер Томас с грустью вспоминает операцию с компанией «Флинткот» (Flintkote), которую некоторые члены совета директоров до сих пор называют «причудой Томаса». Будучи энергичным, хотя и довольно неопытным банкиром, он просмотрел кое-какие статистические данные и заметил, что компанией «Флинткот» владеют Shell Union Oil Corporation и амстердамская компания N.V. de Satoopsche Petroleum Maatschappij. Может быть, «Шелл» и амстердамцы пожелают ликвидировать «Флинткот»? Томас связался с ними. Обе компании проявили интерес к его предложению. После продолжительных переговоров в «Леман бразерс» сформировали группу покупателей, которая в марте 1936 г. предложила 330 614 акций «Флинткот» по цене 47,25 доллара за акцию. Цены сразу же упали. К концу года акции «Флинткот» упали до 11,50 доллара. Настроение Томаса упало ниже рыночной цены акций.

Ему пришлось ждать 22 года, прежде чем акции «Флинткот» вернулись к первоначальной запрашиваемой цене.

Когда что-то идет не так, «Леман бразерс» не жалеют крови, пота и слез, чтобы исправить положение. Перед тем как махнуть рукой на некоторые компании, банк трудится ради них по нескольку лет. Его меньше волнуют финансовые потери, чем потеря репутации; «Леманы» считают, что могут себе позволить некоторые ошибки, но их не должно быть слишком много.

Иногда банк договаривается о слиянии или продает компанию до того, как она терпит полный крах. Иногда банк теряет клиентов, которым он помогал создать и расширить дело. Иногда ему не везет с клиентами (так, например, было с Fruehauf Trailer и Underwood Corporation). «Леман бразерс» отказались от помощи компании Revlon, потому что не доверяли зависимости фирмы от телевизионной программы. Банк не стал заниматься и компанией «Корвет» (Korvette), которая торговала уцененными товарами и позже добилась успеха, потому что в «Леман бразерс» не хотели обидеть своих старых клиентов, работавших в том же сегменте рынка, – многие сети универсальных магазинов тогда слабо представляли себе, что такое торговля уцененными товарами.

«Леман бразерс» критикуют за «продвижение привлекательных акций» и «извлечение выгоды» из ситуаций, которые компания спонсирует.

– Верно, – соглашается один из партнеров. – Но, если мы беремся размещать акции малоизвестной компании, наша помощь для нее часто оказывается важнее, чем ее прошлое. Если «Леман бразерс» одобряет какую-либо компанию, с нами почти механически соглашается Уолл-стрит.

Таков авторитет крупного инвестиционного банка.

Партнеры «Леман бразерс» считаются яркими звездами на полях сражений «высоких финансов», и они зачастую ведут себя так же, как звезды в искусстве, музыке, науке или спорте. У них разные точки зрения и случаются острые разногласия. Кроме того, у финансовых «примадонн» тоже бывают свои сторонники и противники. Но все они единодушны, когда речь заходит о Роберте Лемане, главном партнере фирмы, застенчивом с виду семидесятитрехлетнем человеке с тихим голосом. По всеобщему мнению, именно ему компания обязана своим послевоенным ростом. Тихий и скромный, он всегда стоит у штурвала. Партнеры называют Роберта Лемана «великим катализатором», «прирожденным лидером», «одним из самых важных банкиров страны», «великим коллекционером людей и картин».

Единственный, кто не согласен с хором похвал, – сам Роберт Леман.

– Роберт Леман – во многом «Леман бразерс», но «Леман бразерс» – не Роберт Леман. Я создал команду, но в одиночку мало что значу. Директора «Леман бразерс» – члены банкирской семьи Леман. Они молоды. Средний возраст в совете директоров – сорок лет.

Америка зациклена на молодости. По мнению американцев, невозможно быть слишком молодым.

– Предпочитаю пятьдесят процентов активной фирмы ста процентам застойной, – говорит Роберт Леман.

Судя по всему, ему принадлежит свыше пятидесяти процентов крайне активной фирмы. Большинство партнеров не сидит на месте; они вечно в поисках «особых подходов», разрабатывают операции или сидят на заседаниях правлений различных компаний. Они входят в состав правлений двухсот с лишним компаний, предоставляют услуги, консультируют, защищают инвестиции Lehman Brothers. Все они принимались на работу лично Робертом Леманом, который рано понял, что партнеры со стороны, не носящие фамилию Леман, способны вдохнуть в банк новую жизнь. И хотя себя самого Роберт Леман называет «нетехническим банкиром», партнеры не обманываются на его счет.

– Он как будто кожей все впитывает, – говорит один старший партнер. – Идет по четвертому этажу и чувствует, что там происходит.

Генералы не стреляют из пушек. Роберт Леман приводит в банк важного клиента и передает его с рук на руки младшему партнеру, опытному «техническому банкиру». Роберт Леман особенно радуется, когда заходит в зал правления и видит, что там никого нет. Значит, его партнеры в других местах. Значит, они работают.

Однажды я спросил его, какова, по его мнению, главная цель его фирмы.

Он долго молчал, прежде чем ответить:

– Продолжать добрые традиции и укреплять свою репутацию. Сохранять доброе имя, проявлять изобретательность и конструктивно работать на благо банковского сообщества и страны.

Его слова очень похожи на то, что говорят великие торговые банкиры в Лондоне.

Партнеры «Леман бразерс» получили известность в масштабах страны и мира благодаря своим вкладам во многие дела. Эмануэль Леман, дед нынешнего главного партнера, выполнял важные поручения южан в годы Гражданской войны в США. Герберт Г. Леман был губернатором штата Нью-Йорк, а позже его избрали в сенат Соединенных Штатов. Его брат Ирвинг служил председателем Апелляционного суда штата Нью-Йорк. Член правления «Леман бразерс» Алекс Сакс выступал посредником на переговорах Альберта Эйнштейна и Франклина Д. Рузвельта; он еще в 1939 г. привлек внимание президента к расщеплению атома. Еще один партнер «Леман бразерс», покойный Джон М. Хэнкок, составлял вместе с Бернардом М. Барухом проект первой резолюции ООН по контролю над ядерным оружием. Другие партнеры не так известны; они состоят попечителями различных благотворительных организаций.

«Леман бразерс» – подходящее место для людей с подходящим боевым духом.

– Конкуренция на Уолл-стрит развита в высшей степени, – говорит Роберт Леман. – Нас приучают состязаться, конкурировать, начиная со школы. Наш метод ведения дел отличается от английского. Американцы не презирают жесткость в бизнесе, наоборот, они ее ожидают. Они восприимчивы к здоровому напору, умению продвинуть идею. Такой напор пригождается и при распределении ценных бумаг. Нам приходится больше, чем англичанам, заниматься канцелярской работой, потому что у нас строже государственный контроль. Конкуренция, юридические ограничения и потребность преуспеть раньше соседа – наши неотъемлемые черты. Мы не можем себе позволить вести дела так же неспешно, как наши коллеги в крупных лондонских банках.

Еще не совсем стерлись из памяти правительственные антитрестовые действия начала 1950-х гг. С тех пор на Уоллстрит не любят оставлять письменные свидетельства. Все прекрасно помнят о том, какие неприятные последствия может иметь записанное слово. Не пишите меморандум, который когда-нибудь может стать источником конфликта.

Партнеры «Леман бразерс» очень независимы; члены совета директоров часто действуют самостоятельно. Директору никто не указывает, куда поехать и что сделать, хотя у каждого из них есть определенные обязанности. Он докладывает партнерам то, что считает нужным доложить. Когда под одной крышей трудятся 30 звезд, разногласия неизбежны, но, как известно, в споре часто рождается истина. В результате послевоенного бурного роста в «Леман бразерс» изменился стиль работы, но не ее суть.

– Сейчас роль отдельной личности уже не так важна, как прежде, – говорит Роберт Леман. – В начале века, если что-то шло не так, Дж. П. Морган-старший, бывало, вызывал к себе нескольких человек, и вопрос быстро решался. Решения с далекоидущими последствиями принимались за несколько минут. Все стремились попасть в маленькую группу избранных; это считалось таким же знаком отличия, как, например, работа в лондонских банках Бэрингов или Ротшильдов. В наши дни уже не испытывают такого почтения к немногочисленным «великим фамилиям», но уважение к нескольким великим фирмам осталось. Мне нравится думать, что мы – одни из них. Мне кажется, что директора и служащие испытывают взаимную симпатию друг к другу. По-моему, многие из них с удовольствием работают в фирме, которая по-прежнему управляется по принципу очень большой семьи – семьи, состоящей из семисот человек. Но в целом, как мне кажется, нам удалось сохранить дух Lehman Brothers… Plus ca change, plus c’est la meme chose («сколько ни меняй – все одно и то же будет»).

Дух «Леман бразерс» чувствуется сразу же, как входишь в дом номер 1 по Уильям-стрит, двенадцатиэтажное угловое здание с псевдобарочным фасадом. На первом этаже клерки за старомодными стойками принимают и выдают сертификаты акций и облигаций. На верхних этажах царит атмосфера выдержанности и вместе с тем целеустремленности. Несмотря на размеры, в «Леман бразерс» почти нет бюрократии. В 1941 г. пришлось добавить к зданию пятиэтажную пристройку. Здание расположено рядом с Нью-Йоркской хлопковой биржей, но Lehman Brothers, которые нажили первое состояние на торговле хлопком, больше не занимаются сырьевыми товарами.

В зале правления на четвертом этаже висят портреты предков; там есть камин, на полу мягкие ковры, стены обиты деревом. Но нет напольных часов, как в Лондоне, отсутствует налет старины, и атмосфера здесь другая. Все ходят чуть быстрее и говорят чуть громче, чем в каком-нибудь лондонском торговом банке. Здесь все всегда в движении, даже когда сидят за столами. Банкиры по всему миру похожи друг на друга – подобно продавцам, скрипачам, политикам, барменам и врачам, – но американские торговые банкиры выглядят больше американцами, чем банкирами, в то время как британские торговые банкиры выглядят больше банкирами, чем британцами.

По сравнению с Лондоном здесь все масштабнее. За большим овальным ореховым столом в главной столовой на девятом этаже умещаются все члены совета директоров – правда, они редко собираются за столом одновременно. Есть также несколько маленьких, отдельных столовых. Столовую обслуживает штат из десяти человек, на кухне работает знаменитый шеф-повар; здесь как будто сочетание Бишопсгейт и Голливуда. На верхнем этаже находится спортивный зал, где директоров разминает опытный массажист. На полу в ряд выстроились тапочки; на каждой паре вышито имя. Некоторые директора уверяют, что от хорошего массажа иногда зависит успех операции. Для инвестиционного банкира имеет значение пословица mens sana in corpore sano («в здоровом теле здоровый дух»).

В тот «типичный» день, когда Роберт Леман пригласил меня к обеду, атмосфера в столовой правления сильно отличалась от настроения в старинных лондонских торговых банках. Не было никаких обязательных спиртных напитков или тем для беседы. За столом каждый пил что хотел – многие здешние напитки лондонские банкиры наверняка бы отвергли, едва заметно пожав плечами. Кроме того, не было обязательного порядка рассадки за столом. Во главе стола сидел Роберт Леман; справа и слева от него усадили двух гостей (справа сидел пожилой китайский банкир, который раньше работал в Шанхае, а сейчас в Гонконге). Обычно места по бокам от Роберта Лемана занимают старшие партнеры. Остальные садятся где хотят.

Еда была нейтральной, и за столом царила приятная атмосфера неофициальности – естественной американской неофициальности, а не тщательно отполированной неофициальности умолчания и полуфраз, которую так любят лондонские банкиры. В Нью-Йорке каждый говорит то, что у него на уме. В Лондоне предпочитают говорить обо всем, кроме того, о чем все думают на самом деле.

Гостей на Уильям-стрит «оценивают», как бывает всегда, когда вы в обществе банкиров, но не так завуалированно, как в Лондоне, когда человек и не догадывается, что его просвечивают насквозь, как рентгеном. Наоборот, гости выдерживают настоящий экзамен с вопросами и ответами. Разговор шел на самые разные темы, от международной обстановки («Когда красный Китай превратится в индустриальную державу?») до национальной политики, от валютных проблем (туманное будущее фунта стерлингов) до современного искусства. Рассказывали анекдоты, и все смеялись. Никто не раскрывал никаких секретных сведений; никто не ронял намеков, какие акции нужно покупать. Все шло совсем не так, как, наверное, ожидали бы многие. Многие были бы разочарованы.

Оглядев сидящих за большим столом, я вспомнил слова лондонского банкира Джослина Хамбро, который делился со мной своими первыми впечатлениями о Соединенных Штатах: «Мне казалось, что я понимаю американцев, потому что они говорят на одном со мной языке, но я ошибался. Гораздо труднее увидеть различия между американцами, чем между французами и скандинавами, потому что мы, англичане, склонны думать, что американцы такие же, как мы. А они не такие».

Лица партнеров представляли собой занимательный человеческий калейдоскоп – такого не увидишь нигде за пределами США. Галстуки и костюмы еще способны создать впечатление некоторого единообразия, но не лица. В Лондоне сходство гораздо очевиднее. Мне показалось, что за большим столом собралось довольно много индивидуалистов. Экстраверты-махинаторы и немногословные экономисты; бывший адвокат, бывший сотрудник ЦРУ, бывший государственный служащий; оживленный суперпродавец и задумчивый профессор; люди, которые предпочитали молча слушать, и люди, которых как будто радовал звук собственного голоса; либералы и консерваторы, демократы и республиканцы, начитанные интеллектуалы и люди, которые никогда ничего не читают, кроме «Уолл-стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс»; мудрые старики и наглые молодые люди; довольно много выпускников Гарварда. Настоящий финансовый камерный оркестр, который виртуозно и воодушевленно играет, повинуясь взмахам невидимой дирижерской палочки в руке Роберта Лемана.

Каждый понедельник партнеры устраивают ритуальный обед (куда гостей не приглашают). На обеде обсуждают текущие проекты, срочные дела, а после обсуждения могут назначить голосование. Партнеры, которые состоят в правлении различных корпораций, рассказывают о трудностях, с которыми пришлось столкнуться их компаниям. Еще одной компании требуется новый капитал для расширения; обсуждают размещение по закрытой подписке. Иногда обсуждают и «новый бизнес», способный повысить статус более молодых партнеров, а более старым вспомнить молодость. Кто знает, может быть, их ждет очередной яркий успех – такой же, как с «Литтон» или «Хертц».

В 14.30 все снова возвращаются на четвертый этаж, где находится штаб-квартира, командный пост и нервный центр Lehman Brothers. Там очень тихо. На пятом этаже планомерный хаос является правилом: отдел синдикатов готовится к выпуску новой серии облигаций, юристы думают, как обойти очередное постановление Комиссии по ценным бумагам и биржам. Но на четвертом этаже говорят тихо. Там мягкие ковры, там атмосфера безмятежности и красивые картины. На четвертом этаже у Роберта Лемана имеется маленький, непритязательный кабинет, где висят несколько картин импрессионистов и фовистов.

На четвертом этаже вырабатывают общую политику и принимаются основные решения. Повседневные дела здесь не вызывают интереса. Телетайп не беспокоит разреженную атмосферу «высоких финансов». Единственный телетайп стоит в отделе продаж. Старые служащие «Леман бразерс» помнят, как осенью 1939 г. все толпились вокруг аппарата. Тогда в Европе началась война; в Нью-Йорке упали цены на акции. Потом рынки закрылись, и Филип Леман (на портрете, который висит в зале правления, изображен человек, исполненный спокойного авторитета и большой теплоты) повернулся к партнерам и сказал:

– Что ж, сегодня делать больше нечего – давайте разойдемся по домам и хорошо поужинаем.

Все пошли домой; паники не было. На четвертом этаже никогда не бывает признаков паники. В «Леман бразерс» научились относиться к катастрофам, как к обычной простуде. Ни против того, ни против другого лекарства нет, но жизнь продолжается. Так было на протяжении более чем ста лет. Сегодня о «Леман бразерс» чаще пишут на первых полосах «Нью-Йорк таймс», чем в финансовом разделе.

– Торговые банкиры никогда не тревожатся из-за второстепенных дел, – с отчужденностью историка замечает партнер Фрэнк Мангейм. – В основе своей все всегда движется вперед.

Филип Леман, отец Роберта, обладал присущим многим торговым банкирам умением разбираться в людях. Однажды к нему пришел Ивар Крюгер и попросил Лемана стать его банкиром. Крюгер говорил и говорил, а Леман сделал несколько пометок на листе бумаги.

Когда Крюгер закончил, он сел поудобнее и посмотрел на банкира. Филип Леман покачал головой и отказался.

– У меня правило, мистер Крюгер. Я не связываюсь с тем, чего не понимаю, прочитав свои записи по теме. Вы для меня слишком сложны, мистер Крюгер.

Крюгер ушел, а через несколько месяцев застрелился.

Партнеры «Леман бразерс» придерживаются разных взглядов и в вопросе о том, как лучше организовать работу крупного банкирского дома. Одни считают, что «активная» фирма всегда должна пребывать в некотором беспорядке. Определенная смелость, даже дерзость вызывается «голодом»; «голод» служит источником движения и инициативы. Другие беспокоятся из-за опасности разбогатеть и добиться успеха; всегда есть искушение замедлиться после того, как достиг вершины. Один «еретик» даже утверждает, что иногда лучшие идеи рождаются из хаоса. Есть и консерваторы, которые считают, что торговый банк должен функционировать как дымовая труба с закрытыми вьюшками. Идеи просачиваются сквозь щели, и дистиллят обычно очень хорош. Упоминают некий банк, который был организован по принципу пирамиды: все отчеты стекались на самый верх. Тот банк разорился. Сейчас банкиры оперируют такими огромными суммами, что несколько ошибок могут оказаться роковыми. А один человек скорее допустит больше ошибок, чем группа людей.

С 1963 г., когда в правление «Леман бразерс» вошел Люсиус Дюбиньон Клей, – как старший партнер, хотя и новичок в иерархии, – он, по словам Роберта Лемана, «оказывает неоценимые услуги фирме благодаря своим организаторским и руководящим способностям и своим успехам в подготовке и проведении новых операций». Генерал Клей занимается сложной задачей. Он привносит порядок в «организованную путаницу» Lehman Brothers. Задолго до того, как Клей в 1948 г. организовал «берлинский воздушный мост» и прорвал советскую блокаду, он показал себя талантливым руководителем в Инженерном корпусе, когда руководил сооружением 197 гражданских аэропортов. Он привык иметь дело с огромными корпорациями и легионами руководителей.

В «Леман бразерс» генерал (как к нему до сих пор обращаются многие) учредил комитетскую систему правления. Некоторые партнеры выражали сомнение, в самом ли деле применимы подобные методы к «активному» инвестиционному банку. Сохранится ли дух ничем не скованного предпринимательства на совещаниях комитета?

На самом верху организационной схемы Клея, так сказать, в авангарде боевого порядка банка, находится исполнительный комитет, состоящий из 6–8 старших партнеров; более молодые партнеры входят туда по очереди. Комитет собирается раз в неделю, определяет «фундаментальную (стратегическую. – Авт.) политику», принимает «оперативные (тактические. – Авт.) решения».

Уровнем ниже исполнительного комитета находится андеррайтинговый комитет, который занимается всеми эмиссиями и предоставляет капитал для самых разных операций. Этот комитет руководит деятельностью нескольких знаменитых обслуживающих отделов банка. Отдел розничных продаж изучает все запланированные эмиссии, тестирует рынок, оценивает перспективы и проводит всю сложную техническую работу по выпуску акций, которой так славятся Lehman Brothers. Фирма полагается на сеть независимых брокеров, которые размещают ценные бумаги по всей стране. Эксперты промышленного отдела постоянно «держат руку на пульсе», формируют мнение банка о бизнес-возможностях, банковской ситуации, консолидации, слиянии – там проводятся исследования на самом высоком уровне. Сотрудники большого юридического отдела служат проводниками в чаще правил и джунглях ограничений. А отдел синдикатов занимается крупными эмиссиями, которые размещаются в сотрудничестве с другими инвестиционными банками.

Непосредственно главному исполнительному комитету подчиняется инвестиционный комитет, который определяет политику двух инвестиционных фондов банка. Особый экономический отдел подвергает американскую экономику в целом «широкому и постоянному анализу» и интерпретирует жизненно важные экономические показатели применительно к стране.

Инвестиционная консультативная служба Lehman Brothers, которая считается крупнейшей на Уолл-стрит, контролирует, прямо или косвенно, 2 млрд долларов. Специальная служба институциональных инвестиций ищет новые способы привлечения денег различных учреждений для «особых подходов». Не следует, однако, думать, будто «Леман бразерс» выпрашивают деньги. Индивидуальным предпринимателям, располагающим суммами менее полумиллиона долларов, не стоит даже обращаться к ним. В начале 1950-х гг. банк отклонил запросы нескольких человек, какими бы суммами они ни располагали. Некоторые из них были весьма известными представителями шоу-бизнеса.

Ни один служащий «Леман бразерс» не имеет права наживаться на предварительных подсказках по рынку ценных бумаг. Любой сотрудник, уличенный в торговле ценными бумагами, одобренными советниками банка, будет немедленно уволен. Партнеры могут покупать такие акции – после того, как их купили инвестиционные фонды, и после того, как банк проконсультировал отдельных клиентов. К тому времени акции, возможно, уже не являются интересной покупкой. Члены совета директоров обязаны проводить все операции через Lehman Brothers. Они не имеют права получать в виде гонорара ценные бумаги тех компаний, в правлении которых они состоят. Исследовательский отдел при консультативной службе «Леман бразерс» полностью независим от исследовательского отдела «Леман корпорейшн». Их мнения часто не совпадают.

Наконец, есть специальный комитет, который заведует операциями с векселями (коммерческими бумагами), а также административный комитет. Как видно, в «Леман бразерс» есть все, кроме «комитета комитетов».

– Нам приходится идти на значительные риски, – говорит генерал Клей, который не тратит слов зря. – Управление комитетом, как ожидается, минимизирует риски. В следующем году мы сделаем большой шаг вперед. Мы проведем полную компьютеризацию.

«Коллекция Леманов» ничем не связана с Lehman Brothers, кроме имени ее владельца, Роберта Лемана, главного партнера банка, и того, что она создавалась на деньги, полученные от банковской деятельности. В банке много хороших картин, наверное, больше, чем в любом другом торговом банке мира. Под влиянием и по примеру Роберта Лемана многие члены совета директоров тоже начали коллекционировать произведения искусства.

Наверное, Роберту Леману принадлежит самая крупная частная коллекция в Соединенных Штатах. Роберт Леман – один из последних коллекционеров в классическом смысле этого слова. Налогообложение и раздутые цены, недостойная спешка и жажда наживы положили конец этому эфемерному занятию.

«Коллекцию Леманов» с любовью создавали люди, обладающие вкусом, временем и деньгами. Они никогда не спешили; никогда не пытались «сорвать куш» на рынке искусства; они коллекционировали ради коллекционирования – их увлечение доставляло им радость.

Роберт Леман унаследовал любовь к прекрасному от родителей. Его отец, Филип Леман, начал собирать коллекцию в 1911 г., в «золотой век» коллекционирования. Леманы отбирали экспонаты в свою коллекцию придирчиво и с пониманием, приобретали со вкусом и воодушевлением. Будучи инвестиционными банкирами до мозга костей, они никогда не считали произведения искусства лишь «капиталовложением». Когда они видели то, что им очень нравилось, они это покупали – только так и можно собирать коллекцию.

Будучи подростком, Роберт Леман часто сопровождал отца и мать в Европу, где они приобретали картины, гобелены, мебель. Он получил серьезную подготовку. Они навещали в Италии Бернарда Беренсона, историка искусств и художественного критика, и обходили маленькие музеи в сонных горных городках. Они беседовали с хранителями коллекций, реставраторами, коллекционерами, экспертами. Роберт начинал с рисунков и миниатюр в средневековых рукописях. Затем он перешел к рисункам старых мастеров и постепенно добрался до картин маслом. Позже его заинтересовали современные мастера, особенно французские импрессионисты. Весной 1956 г., когда коллекцию Лемана привезли в парижский Музей Оранжери, она вызвала настоящую сенсацию. Она стала первой частной американской коллекцией, которую выставляли в Европе. Французские знатоки, которые раньше имели привычку говорить, что у американских коллекционеров «больше денег, чем вкуса», были потрясены теми безупречными стандартами, по которым отбирались произведения искусства. За первые две недели на выставке в Оранжери побывало семнадцать с лишним тысяч посетителей.

Роберт Леман всегда предпочитал жить в окружении своих сокровищ. Некоторые из них, особенно близкие его сердцу картины, скульптуры, предметы фарфора и другие редкие произведения искусства, хранятся в его квартире на Парк-авеню. Основная часть коллекции помещается в особняке Роберта Лемана на 54-й улице, спроектированном Джоном Г. Дунканом, автором Мавзолея Гранта (на 54-й улице Дункан творил в гораздо более приподнятом настроении). Роберт Леман вырос в этом доме, среди картин, гобеленов, рисунков, мебели. С детства живя в окружении произведений искусства, он проникся к ним особым отношением. Для него они никогда не были коллекцией; для него они – красивый дом.

В особняке, где сейчас семья уже не живет, время от времени проводят экскурсии, особенно по поручительству Нью-Йоркского института изящных искусств, в чей попечительский совет входит Леман. После смерти отца Роберту пришлось выплатить громадный налог на наследство, и все же остается неясным, удастся ли Леманам и дальше сохранять коллекцию в семье.

Друзей и немногих счастливчиков по дому водят сам Леман или смотритель. Меня пригласили туда как-то вечером, когда в доме остались только охранник и куратор. Охранник осторожно приоткрыл дверь и внимательно осмотрел меня; я показал документы, после чего меня впустили. Пока мы переходили из комнаты в комнату, куратор включал и выключал свет. На улице шел дождь; за окнами по мокрому асфальту тихо шуршали шины. Внутри же было очень тихо и мирно. Стены первого этажа были обиты оливковым бархатом. В 1961 г. дом переоборудовал Серж Руо, французский дизайнер интерьера; он же в 1957 г. провел ремонт в Музее Оранжери.

Две комнаты внизу заполнены живописью XIV–XV вв. из Сиены и Флоренции – Липпо Ванни, Джованни ди Паоло, Барна да Сиена, Спинелло Аретино, Сано ди Пьетро, Андреа Ванни, Нери ди Бичи. Две самые старые картины маслом приписывают Дуччо ди Буонинсенье, творившему в Сиене в 1279–1319 гг. Там же можно полюбоваться красивой коллекцией майолики. Многие экспонаты попали к Леману из бывшей коллекции Херста. В свою очередь, У.Р. Херст купил их у Дж. П. Моргана и Кларенса Маккея. Многие экспонаты коллекции Херста были проданы сетью «Гимбелс», в чей совет директоров входит Роберт Леман.

Некоторые самые ценные картины висят в красивых интерьерах третьего этажа, окруженные гобеленами, коврами, люстрами, – настоящая симфония для глаз! Одна комната до сих пор обита красным бархатом XVI в., который раньше закрывал все стены. Сидя в кресле, посетитель чувствует, как красота словно обволакивает его; в особняке Лемана искусство гораздо ближе, чем в огромных холодных залах большинства музеев.

Я до сих пор храню в сердце воспоминания о времени, проведенном рядом с «Благовещением» Боттичелли, «Мадонной с младенцем» Беллини, «Портретом Марии-Терезии» Веласкеса. Я восхищался двумя величественными полотнами Эль Греко (особенно «Христом, несущим крест»), двумя торжественными Рембрандтами и красивой «Графиней Альтамирой с дочерью» Гойи… Я мог бы сидеть там вечно. В той комнате время как будто останавливается.

Другие флорентийские и сиенские мастера развешаны на лестнице, которая ведет на четвертый этаж. На площадке можно полюбоваться рисунками венецианской школы – Тьеполо, Пьяццетта, Каналетто. В зале на четвертом этаже висят картины мастеров фламандской школы, в том числе «Благовещение» Ханса Мемлинга и «Святой Элигий и святая Годеберта» Петруса Кристуса. На том же этаже есть и произведения французских мастеров – Ренуара, Будена, Дега, Моне. Есть Синьяк, Дерен, Валлоттон, Птижан. Поднимаясь выше, на пятый этаж, можно любоваться «Видом на церковь Санта-Мария делла Салюте» Каналетто, изображенным с той же любовью и заботой, какие отличают картины Антонио Канале, которые сейчас можно видеть в Венеции, Варшаве и Дрездене.

Парадную комнату на пятом этаже занимают редкие работы Рубенса, Эль Греко, Пизанелло, Беллини, Дюрера, Рембрандта, да Винчи, Гойи и Ван Дейка. Там нельзя надолго включать свет, чтобы не выцветали краски. А в небольшом зале с тыльной стороны – настоящее пиршество: Гай, Моро, Бари, Милле, Базиль, Боннар, Сегонзак, Модильяни, Дега, Ренуар, Матисс, Синьяк, Болдини, Сёра, Утрилло, Сезанн, Ван Гог, Сислей, Писарро, Пикассо… и многие другие.

Роберт Леман помнит, как приобреталась каждая картина. Помнит он и те картины, которые ему так и не удалось купить. Он охотно делится радостями и печалями коллекционера, а также сокрушается из-за своих ошибок. Как-то он предложил слишком мало за «Тайную вечерю» Уголино да Сиены; в конце концов пришлось отдать вчетверо больше первоначальной цены. Ценность коллекции трудно оценить; по мнению ряда экспертов, она стоит больше 150 млн долларов. Как ни странно, ряд лучших капиталовложений Роберт Леман сделал в искусство.

Мерилом успеха инвестиционного банка служит идеальный средний уровень удачных операций. «Леман бразерс» необходимо держаться на уровне не ниже 550 – иначе через десять или двадцать лет о них никто не вспомнит. Каждый день эксперты банка перелопачивают огромные объемы фактов и цифр. Но в конечном счете все зависит от того, верно ли партнеры оценят то или иное предприятие, тот или иной бизнес. В какой-то момент им приходится забыть о фактах и цифрах и заняться неосязаемым – капризами и перепадами общественного вкуса, управления, модными тенденциями и, самое главное, людьми. Вот что делает инвестиционное банковское дело в чем-то оккультным искусством, а не точной наукой.

Какое-то время назад «Леман бразерс» и одна известная брокерская фирма конкурировали за право выпустить акции крупной корпорации. «Леман бразерс» предлагали гарантировать размещение выпуска ценных бумаг на рынке по 14. Конкуренты предложили 16 – и выиграли.

– Мы не очень огорчились, – признается один из партнеров. – Им очень хотелось провести эмиссию, приобрести авторитет инвестиционного банка. Возможно, они продадут акции по шестнадцать с половиной и получат прибыль. Но рынок может просесть, и тогда их репутация пострадает. Мы не любим такого рода риск. «Леман бразерс» могут себе позволить смотреть в долгосрочную перспективу. Приходится жертвовать долгосрочным себялюбием ради немедленного себялюбия. В нашем деле приятно иметь возможность кому-то отказывать. Кое-кому выплачивают премию в конце года за то, что им хватило дальновидности отклонить предложение, которое позже окончилось неудачей.

В «Леман бразерс» уверены в будущем банковских инвестиций в Америке. Страна все больше процветает; вместе с ростом населения расширяется и рынок потребления. Продавец льда больше не ходит по дворам; его сменил торговец холодильниками. Маленькие радиоприемники сменились большими телевизорами. Благодаря автоматизации создаются большие и маленькие машины. Их надо производить и финансировать. Американская промышленность испытывает все большую потребность в капитале. А клиенты занимают все больше денег. Все научились жить в кредит. Чтобы финансировать производство товаров и их потребление, необходимы миллиарды долларов.

В «Леман бразерс» знают, где найти миллиарды и как передать их от тех, у кого есть лишние деньги, тем, кто применит их с наибольшей прибылью. Шагая в ногу с новыми техническими достижениями, банк «Леман бразерс» изобретает новые технические приемы для займов, покупки и продажи самого ходового товара из всех – денег.

Глава 8

Ротшильды: молодое поколение

Деньги – бог нашего времени, и Ротшильд – пророк его.

Генрих Гейне

Что значит быть Ротшильдом, можно сказать, живой легендой, носителем самой громкой фамилии в международных «высоких финансах»? Миллионы людей задавались этим вопросом. В Америке мальчик мечтает стать президентом. В Европе он предпочел бы стать Ротшильдом. Сама фамилия служит синонимом богатства. Быть Ротшильдом – все равно что быть современным Крезом, Мидасом XX в.

Приятно сознавать, что Ротшильды до сих пор не сошли со сцены. Они служат доказательством того, что наш образ жизни преобладает. Капитализм спешат хоронить, но он еще не умер. Самим фактом своего существования Ротшильды символизируют преемственность династии, благосостояния, целостности и западной цивилизации. Если бы Ротшильдов не было, их следовало бы выдумать. Но они есть и, будем надеяться, останутся навечно. Семейная компания, которой владеют британские Ротшильды, вполне к месту называется Rothschilds Continuation Ltd. (что можно перевести как «Династия Ротшильдов – компания с ограниченной ответственностью»). В 1961 г. образовалась вторая корпорация, Second Continuation Ltd., которую контролируют французские Ротшильды.

Легендарный «Ротшильд» – ни имени, ни титула не требуется – персонаж многочисленных историй, анекдотов, представитель самой известной в мире еврейской семьи. Вы наверняка слышали анекдот о бедном еврее, который видит, как дворецкий подсаживает маленького Ротшильда в роскошный экипаж, и с тоской восклицает: «Такой маленький – и уже Ротшильд!» В наши дни такие сказки нужны людям не меньше, чем еда. Есть история и о другом бедном еврее, – должно быть, Господь в самом деле любил их, ведь он создал их так много, – который горько плачет на похоронах мифического «Ротшильда». Очевидец спрашивает, не родственник ли он покойному. «Нет, – отвечает бедный еврей, вытирая слезы. – Поэтому-то я и плачу!»

Что такое «быть Ротшильдом» – каждый из многочисленных Ротшильдов понимает по-своему. Для некоторых это значит обладать деньгами и возможностью ими наслаждаться. Для других «быть Ротшильдом» – значит попытаться превзойти яркие достижения своих предков. Почти для всех «быть Ротшильдом» – значит сохранять свою веру, чувство преемственности, ответственность. Среди Ротшильдов много финансистов, ученых, юристов, но много и спортсменов, коллекционеров, плейбоев. Это большая семья, в которой, как и в любой другой семье, есть свои чудаки и «паршивые овцы».

Как ни парадоксально, Ротшильды, чья фамилия служит символом богатства, – не самые богатые люди на свете. Но с культурной точки зрения богатство более состоятельных нефтяных миллиардеров с Ближнего Востока бессмысленно. Рокфеллеры, Форды, Карнеги, Вандербильты заработали больше миллионов, но это всего лишь деньги.

Богатство Ротшильдов символизирует нечто большее: историю, гордость, власть, благотворительность и, превыше всего, целостность. Есть ли на земле другая семья, представители которой перехитрили Наполеона, пережили Гитлера, построили железные дороги в Европе и заводы в Южной Америке, разрабатывали нефтяные месторождения в Сахаре и строили гидроэлектростанции на Ньюфаундленде, финансировали урановые рудники и строительство туннеля под Ла-Маншем, поддерживали огромное количество благотворительных учреждений, помогали создавать государства и свергали династии, владели коллекциями произведений искусства, замками и огромными виноградниками – и успешно справились с признаками упадка, которые, как говорят, неизбежны через восемь поколений?

Победа при Ватерлоо

Легенды о Ротшильдах давным-давно не имеют ничего общего с действительностью. И здесь виноваты сами Ротшильды. Когда речь заходит о семейных делах, они еще более немногословны и замкнуты, чем другие торговые банкиры. Они довели технику уклонения от неприятных вопросов до совершенства. Их семейные лабиринты сложны, темны и таинственны. Бертран Гиль, французский историк, 12 лет трудился над историей Ротшильдов. Его труд до сих пор не окончен. Что характерно, до сих пор еще не появилось ни одной истории семьи, одобренной самими Ротшильдами. О Ротшильдах написана целая библиотека, но книги, составляющие эту библиотеку, написаны без их согласия и участия и часто вопреки их желаниям. Иногда представители семьи даже подают в суд на «биографов».

Никто еще не изучил все их семейные архивы. Может быть, когда-нибудь туда допустят кого-нибудь из Ротшильдов, но только не постороннего. За последние двести лет из семьи вышло много людей, талантливых в самых разных областях. Когда-нибудь появится и историк по фамилии Ротшильд; он и напишет ту самую книгу.

До тех пор же пересказывают одни и те же истории, сдобренные изрядной долей вымысла. Речь в них идет о «дальновидности, фантазии, смелости». Как правило, все истории начинаются в гетто Франкфурта-на-Майне, где в 1743 или 1744 г. родился Майер Амшель Ротшильд. Вначале он торговал сукном и старинными монетами. Он стал менялой, переехал из скромного дома с красным щитом на гербе (Rot Schild по-немецки – «красный щит») в дом побольше, шестиэтажный, с зеленым гербом, и послал четверых из пяти своих сыновей изучать финансовое дело в Европе. Якоб (который позже стал на английский лад называться Джеймсом) поехал в Париж, Соломон – в Вену, Калман – в Неаполь, Натан – в Англию.

Амшель оставался дома с отцом. Тот сделал первый удачный ход, когда помог ландграфу Вильгельму Гессен-Кассельскому, которому пришлось бежать от Наполеона, спасти и выгодно вложить свое огромное состояние. Майер Амшель, который еще в те времена обладал талантом в области капиталовложений, послал талеры в Лондон, где их благодаря умным спекуляциям приумножил его сын Натан Майер. После того как ландграф Вильгельм вернулся на родину, он получил свои деньги с процентами. Он остался очень доволен. Радовались и Ротшильды: они получили прибыль и заработали репутацию. С тех пор Ротшильды придерживаются формулы «репутация, включающая прибыль».

Все последующие удачные ходы способствовали не только росту состояния Ротшильдов, но и их доброму имени. В годы Наполеоновских войн британское правительство привлекло его банк к финансированию военной кампании против Наполеона. Крупные суммы золотом необходимо было переводить армии Веллингтона, запертой в Испании. Натан доставил золото во Францию, где эстафету принял брат Джеймс, чьи агенты контрабандой проносили золото прямо через линию фронта. Операция обошлась очень дорого, ведь нужно было многих подкупить, но в целом все прошло успешно.

Когда контрабанда принимает огромные размеры, она входит в историю. То же самое можно сказать и об удачной спекуляции на бирже. Хрестоматийным стал рассказ о том, как Натан воспользовался сведениями, полученными после битвы при Ватерлоо; легенду столько раз повторяли, что сейчас ее принимают за истину. Натан действительно узнал об исходе сражения раньше других, но не по голубиной почте, а с помощью курьера, который привез ему голландскую газету с сообщением о поражении Наполеона. Полученными сведениями он с успехом воспользовался на Лондонской фондовой бирже. Позже такой же прием применяли другие Ротшильды с целью завладеть рынком. Вместо того чтобы покупать акции, узнав хорошую новость (так поступил бы спекулянт средней руки), Натан начал избавляться от своих акций. Поползли слухи о поражении британцев, а когда стало известно, что «Ротшильд продает», все стали продавать вслед за ним, и цены упали почти до нуля.

Тут Натан быстро распорядился, чтобы его агенты скупили акции по дешевке – до того, как стало известно о победе Веллингтона. В таких щекотливых операциях всегда крайне важно правильно рассчитать время. Цена акций резко взлетела, и Натан заработал целое состояние.

Однако почти нигде не говорится – либо потому, что авторы этого не знали, либо решили, что не стоит портить «красивую» историю, – что Натан не держал важные сведения при себе, а поспешил поделиться ими с премьер-министром, лордом Ливерпулем. Вот что пишет Реджинальд Колби, автор статьи «Депеша о Ватерлоо», впервые опубликованной в 1962 г. в «Куотерли ревю» и позже перепечатанной канцелярией ее величества «как небольшое, но романтическое воспоминание в честь 150-й годовщины битвы при Ватерлоо»:

«[Среда, 21 июня, 1815 г.] стала в Лондоне днем, когда одни слухи опровергали другие. Неуверенность возбуждала в англичанах их традиционную склонность держать пари. Многие делали ставки на исход сражения. Члены клуба «Брукс» на Сент-Джеймс-стрит ставили на победу французов, так как многие считали, что Наполеон выйдет победителем в великой битве. Однако один человек в Лондоне знал, что это не так и что не Наполеон, а союзники одержали великую победу. Этим человеком был Натан Ротшильд, банкир, который за десять лет до событий основал в Лондоне банк и наладил прочные связи с Европой благодаря тому, что его братья жили в Париже, Франкфурте, Вене и Неаполе.

Натан вернулся в Англию из Европы лишь за несколько дней до начала сражения; поскольку он финансировал французских монархов (в апреле 1814 г., когда Людовик XVIII вернулся во Францию, он через брата Джеймса в Париже выдал Людовику вексель на 200 тыс. фунтов), его особенно интересовал исход сражения: от него зависело будущее банка Ротшильда. Поэтому Натан велел своим агентам как можно скорее доставить ему сведения в Лондон. Один из его агентов, Ротворт, прибыл в Лондон во вторник вечером, 20 июня, за целые сутки до того, как Перси (достопочтенный майор Генри Перси из 14-го полка легких драгун, адъютант герцога Веллингтона и носитель знаменитой депеши Веллингтона) с голландской газетой, в которой сообщалась новость о великой победе англичан. Рано утром [в среду, 21 июня] Ротшильд поспешил к своему другу Джону Геррису, главному комиссару, который вместе с ним ездил в Европу, и Геррис отвел его на Даунинг-стрит для аудиенции у премьер-министра, лорда Ливерпуля.

Однако там Ротшильду не поверили. На Даунинг-стрит царило уныние, поскольку от Веллингтона не было вестей, а отсутствие новостей сочли плохой новостью.

Часто говорят, что Натан Ротшильд удерживал сведения о Ватерлоо при себе и воспользовался ими для спекуляций на фондовой бирже. Говорили, что он лично наблюдал за ходом сражения и, как только увидел, что Наполеон разбит, галопом поскакал прочь и привез новость в Лондон».

Кроме того, Колби пересказывает часто повторяемую историю о том, что Натан примчался на фондовую биржу, где встал у своей любимой колонны, «напустив на себя крайне мрачное выражение», которое погрузило рынок в уныние. Акции «рухнули», а когда они подешевели почти до нуля, в игру вступили агенты Ротшильда и скупили их за бесценок.

«Красивая история, которая объясняет истоки благосостояния Ротшильдов, – продолжает Колби, – полностью опровергается визитом Натана Ротшильда к премьер-министру. Он был доверенным банкиром правительства, тесно сотрудничал с ним – он не только предоставил кредит Людовику XVIII, но и переводил в Испанию золото, нужное для выплат армии Великобритании и других расходов. Правда, что победа союзников над Наполеоном значительно укрепила его финансовое положение; можно сказать, что Ватерлоо стало фундаментом, на котором Ротшильд построил свое колоссальное состояние, но это состояние возникло не вследствие спекуляции на фондовой бирже, не благодаря тому, что он удерживал весть о победе при себе. Акции определенно росли в цене между вторником, 20 июня, когда в Лондоне еще ничего не знали об исходе сражения, и четвергом, 22 июня, когда победа была у всех на устах. Если Ротшильд и купил акции утром в среду, 21 июня, уже сообщив новость премьер-министру, он поступил как деловой человек, а не коварный интриган».

Запись о тогдашних котировках опровергает утверждения о том, что цены «обрушились», а потом и «стремительно выросли». Так, четырехпроцентные консоли 12 июня шли по 70½. Битва при Ватерлоо состоялась 18 июня, в воскресенье. За два дня до нее, в пятницу, 16 июня, консоли упали до минимума в 69^1/16. Утром в среду, 21 июня, когда Ротшильд начал продавать, а затем покупать, консоли шли по 70. Через три дня их торговали уже по 71½. По нынешним меркам, такие колебания едва ли можно считать сенсационными.

Но Ватерлоо действительно подарило Ротшильдам громадный авторитет. Императоры, короли, премьер-министры приезжали на Нью-Корт за советом, деньгами – а чаще и за тем и за другим. В 1833 г., после отмены рабства, именно Ротшильд разместил вест-индский заем в размере 75 млн долларов, которым британское правительство компенсировало ямайским рабовладельцам их убытки. Займы, предоставленные Джеймсом, помогли Франции укрепить свои позиции в Алжире (нынешние потомки Джеймса, живущие во Франции, финансируют нефтеразведку в Сахаре).

После Гражданской войны в Америке английские Ротшильды разделили еще с несколькими торговыми банками честь предоставления «резерва безопасности» для новой валюты Соединенных Штатов. В 1875 г. Дизраэли и парламент Великобритании, затаив дыхание, ждали, пока Ротшильды, «единственная фирма, способная на такое», ссудит им немедленно, и под патриотические три процента, 4 млн фунтов на покупку мажоритарного пакета акций Суэцкого канала.

Верность своим правителям всегда была отличительной чертой Ротшильдов. В Вене Соломон хранил верность Габсбургам; свою первую железнодорожную компанию он назвал в честь кайзера Фердинанда и в виде вознаграждения получил огромные прибыли, титул со щитом – короны, львы и орлы – и довольно неохотное признание со стороны кайзеровского антисемитского двора. В Неаполе Калман предоставлял займы для Папской провинции и короля Неаполя. А в Париже Джеймс поддерживал сначала Бурбонов, потом Луи-Филиппа и, наконец, Наполеона III, который даже нанес государственный визит «королю евреев» за несколько лет до того, как потерял свою империю и был низложен.

«Деньги – бог нашего времени, и Ротшильд – пророк его», – написал Генрих Гейне в Париже.

Насколько они богаты?

Ротшильды занимали ведущее положение в сфере международных банковских операций сто лет, начиная с Наполеоновских войн и до начала Первой мировой войны. За эти сто лет английские Ротшильды выдали 18 государственных займов общим объемом в 1 млрд 600 млн фунтов – приятная, круглая цифра. Финансовым гением семьи считался Натан Майер (Н.М.), который начинал как торговец хлопком в Манчестере, а в 1804 г., в возрасте 27 лет, основал в Лондоне банк «Н.М. Ротшильд и сыновья» (N.M. Rothschild & Sons).

До того, как на сцену вышел Н.М., иностранные облигации в Лондоне пересчитывались в песо, франках или талерах. Британские инвесторы никогда не знали, по какому курсу им выплатят проценты. Н.М. выдвинул простую, но блестящую идею: выпускать облигации самостоятельно и выплачивать проценты, в должный срок, в фунтах стерлингов, выступая в роли агента иностранного государства. Его идею можно сравнить с ранним и, так сказать, частным «планом Маршалла».

Привлекательность иностранных займов возросла. Когда Ротшильд заявил во всеуслышание, что будет в определенный день в своей «конторе», к нему выстроилась очередь. Все хотели купить новые австрийские, французские или русские облигации. Ротшильд благоразумно приобрел большой пакет на свой счет; он собирался избавиться от своих облигаций позже, когда они вырастут в цене. Больше прибыли – выше репутация.

При его сыне Лайонеле семейный банк в Нью-Корте, на Сент-Суизинс-Лейн, «в двух шагах от Английского Банка», стал – и является по сей день – самым знаменитым адресом в мире международных финансов. Парижский банкирский дом возродился после Второй мировой войны. Другие семейные филиалы сошли со сцены – неапольский в 1861 г., франкфуртский в 1901 г. и венский в 1938 г. Барона Луи де Ротшильда арестовали и отправили в гестапо; его освободили только после того, как семья собрала около 20 млн долларов выкупа.

Нацисты всячески старались искоренить первую еврейскую семью, но Ротшильды победили. У них были взлеты и падения – в монументальном, ротшильдовском, масштабе: тонкое соперничество и отважные ходы, огромные прибыли и огромные убытки. После 1914 г. Ротшильды не всегда соответствовали своей благородной фамилии. Войны, преследования нацистов и налогообложение значительно сократили их богатство. Между двумя мировыми войнами британский и французский банкирские дома продолжали вести дела на прежнем уровне, не расширяясь. Одним из немногих взлетов стал выпуск в 1931 г. на лондонском рынке акций сети «Вулворт». В те годы Ротшильды теряли миллионы – но никогда не утрачивали своей цельности. Они вышли из испытаний, сохранив доброе имя.

Почти день в день, через 150 лет после битвы при Ватерлоо, банк N.M. Rothschild & Sons переехал в новую, современную штаб-квартиру. Она стоит на старом месте, на Сент-Суизинс-Лейн, между Ломбард-стрит и станцией «Кэннон-стрит»; семиэтажное сооружение, которое в «Санди таймс» назвали «скромным зданием из алюминия, стекла и черного мрамора». Общая площадь помещений составляет 50 тыс. квадратных футов (4645 м^2), тогда как в старом здании она составляла всего 19 тыс. квадратных футов (1765 м^2), и это единственное здание в Лондоне, которое планировалось и строилось именно как торговый банк. Все отделы размещены как полагается: целый этаж отведен правлению, имеется несколько столовых и, естественно, компьютер. В 1925 г. ежегодная рента – безусловное право собственности на недвижимость принадлежит муниципальному совету лондонского Сити – составляла тысячу фунтов, но с тех пор поднялась до 43 тыс. фунтов. Перед перестройкой Ротшильды заключили новый договор об аренде на 80 лет. Таким образом, продлевать договор будут уже представители десятого поколения семьи.

На современном фасаде красуется старый герб Ротшильдов с пятью стрелами, символизирующими пять сыновей Майера Амшеля. По-прежнему на месте и старинные семейные портреты, и обивка, которой любовался предок Натан Майер, но почти все старое убранство исчезло. Исчезла «Комната», как называли зал правления. Она устарела в наши дни, когда действовать приходится быстро. Очень жаль, потому что «Комната» была одним из последних подлинных примеров истинно финансового величия. В «Комнате» царила особая атмосфера, которую уже не воссоздать: ковры и деревянные панели, на стенах – портреты предков и старинные счета в рамках, в том числе расписка на два миллиона фунтов, выданных герцогу Веллингтону, сувениры на каминных полках…

Служащие входили в зал правления через дверь с верхней застекленной половиной. Они никогда не стучали, а ждали снаружи, пока кто-нибудь из партнеров не увидит их и не нажмет звонок у себя на столе. Иногда ждать им приходилось долго. Один пожилой служащий, который недавно вышел на пенсию, подсчитал, что он провел примерно год жизни в ожидании за стеклянной дверью.

Исчезновение «Комнаты» сопровождалось ироническими замечаниями, вполне в духе Ротшильдов. N.M. Rothschild & Sons – единственный сейчас крупный частный инвестиционный банк, это «партнерство», а не «компания с ограниченной ответственностью». И партнерам по-настоящему необходим зал, где они могли бы заседать. Из-за налогов на наследство и прочих все остальные частные банкирские дома стали либо открытыми акционерными обществами, либо обществами с ограниченной ответственностью.

Ротшильды сохраняют неограниченную ответственность, но даже их дни, возможно, сочтены. По закону в банковском партнерстве может быть не более десяти партнеров. Если суммировать два филиала, сейчас партнеров девять. В самом банке их семь. За последние несколько лет Ротшильды приняли на работу нескольких способных молодых людей. Если они поймут, что партнерами им не стать, они перейдут в другие банки, где у них будет больше шансов попасть в совет директоров. Трудно приносить настоящую пользу, не имея возможности принимать важные решения, а такие решения по-прежнему принимаются партнерами. Клиенты банка также предпочитают иметь дело с партнерами. Семь человек представляют собой тонкий начальственный слой. Если закон не изменят, возможно, N.M. Rothschild & Sons последует примеру всех остальных торговых банков.

Банк Ротшильдов – по-прежнему семейное предприятие; он не обязан публиковать отчеты. Поэтому в финансовых «салонах» всего мира до сих пор пользуется популярностью игра «Насколько богаты Ротшильды». Сколько они стоят? Сто миллионов долларов? Пятьсот миллионов? Триллион?

Один из Ротшильдов, которому задали такой вопрос, улыбнулся.

– Я знаю, сколько я стою, – сказал он. – Но вот остальные… – Он дипломатично пожал плечами. Может быть, даже ему не известны подробности – до последних десяти миллионов.

Говорят, что лондонскому банку принадлежат огромные владения в виде лондонской недвижимости, а также акции многочисленных добывающих компаний и контрольные пакеты в страховых и финансовых компаниях.

Торговые банкиры, как правило, немногословны, но даже на общем фоне Ротшильды отличаются особой сдержанностью. За последние годы они расширили традиционный акцептный бизнес и обмен валют, но в других отраслях – новые эмиссии, консультации по вопросам слияния и поглощения – снискали меньше славы, чем некоторые их более молодые конкуренты. Кое-какие признаки указывают на то, что молодое поколение намерено наверстать упущенное. Известно, что Ротшильды финансируют более сотни крупных проектов по всему миру. Они участвуют в операциях, восходящих к великому прошлому, и строят планы, которые простираются, возможно, в еще более великое будущее.

Из прошлого следует упомянуть плоды имперских подвигов Сесила Родса, которого Ротшильды активно финансировали (в том числе огромные пакеты акций золотых рудников и алмазодобывающей компании «Де Бирс». Из прошлого тянется их влияние в «Рио-Тинто», гигантской корпорации, которая берет начало в богатых испанских медных рудниках, а в последнее время участвует в разработке родезийского «медного пояса». Есть страховая компания «Сан Альянс» (Sun Alliance), самая аристократическая из всех страховых компаний; ее в 1824 г. основал еще Натан Ротшильд, и сейчас один Ротшильд входит в ее правление. У компании высокопоставленные клиенты и огромные владения, но время от времени она идет на огромный риск, следуя традиции Ротшильдов; «Сан Альянс» стала первой компанией, которая застраховала радиоактивные изотопы.

Будущее ярко символизирует «Бринко» («Бритиш Ньюфаундленд корпорейшн»). Ее акционерами являются британские и французские Ротшильды – компанию в 1952 г. основал Эдмунд де Ротшильд, старший партнер лондонского банка. То же можно сказать и об «Англо-американской корпорации», «Боувотер» и «Рио-Тинто». «Бринко» принадлежат эксплуатационные права на 60 тыс. квадратных миль (155 400 км^2) на Ньюфаундленде и Лабрадоре, территория больше, чем Англия и Уэльс, вместе взятые, располагающая громадными запасами леса, полезных ископаемых и гидроэлектроэнергии.

Английские Ротшильды остаются официальными золотыми брокерами для Английского Банка. Они по-прежнему самые главные брокеры слитков в стране; их банк – средоточие лондонского рынка золота. «Н.М. Ротшильд и сыновья» – единственный банк на земле с собственным залом золотого фиксинга. На стенах висят портреты некоторых бывших клиентов – австрийского императора, русского царя, королей Пруссии, Португалии и Голландии. Каждое утро в зале происходит интересный ритуал установления дневной цены на золото. Представитель династии Ротшильдов сидит в своем кресле. Дилеры также занимают места; перед каждым стоит телефонный аппарат, по которому он может напрямую связываться со своим офисом, и маленький флаг Великобритании. Процедура начинается с объявления председательствующим цены. Если флаги опущены, устные дебаты можно продолжать, но, когда кто-то говорит: «Поднять флаг!» – все умолкают, и отдавший приказ повышает цену. Никто точно не знает историю происхождения этого ритуала. Как правило, дилеры выступают в роли покупателей. Представитель Ротшильдов в кресле говорит: «Цифры, пожалуйста!» – и дилеры вносят свои предложения, которые представитель Ротшильдов передает в банк. Банк может либо принять предложение, либо ответить: «Золота нет». Значит, дилерам придется повысить цену, если им нужно золото. Подобно многим ритуалам в лондонском Сити, золотой фиксинг вышел из моды и вытеснен суровой реальностью: больше золота сейчас торгуется за пределами зала золотого фиксинга, чем в нем, по разным ценам. Но традицию по-прежнему поддерживают.

Кроме того, Ротшильды до сих пор изготавливают золотые слитки – на частном семейном предприятии, расположенном неподалеку от лондонского Тауэра. Оно называется «Ройял Минт Рефайнери» (Royal Mint Refinery) и когда-то было частью Королевского монетного двора. Золотые слитки Ротшильдов можно покупать безбоязненно. Они стандартного размера и очень высокой пробы, 995-й или выше.

Самый младший Ротшильд

1 июля 1960 г. в банке «Н.М. Ротшильд и сыновья» произошло историческое событие. Партнером впервые стал не Ротшильд и нееврей.

Конечно, к этому все шло. В прошлом почти все Ротшильды-мужчины «шли в банк». Некоторые из них не были прирожденными банкирами, не добивались успеха, и их приходилось «тащить на себе». В период между двумя мировыми войнами главной проблемой семьи стало то, что в лондонском и парижском банках, которыми по традиции руководили только Ротшильды, появился дефицит способных банкиров по фамилии Ротшильд. Номинальный глава британской ветви семьи, лорд Виктор Ротшильд, – как раз не банкир. Лорд Ротшильд – известный филантроп, член палаты лордов, преподаватель в Кембридже и выдающийся зоолог и биофизик. Он был председателем Сельскохозяйственного исследовательского совета, главой отдела исследований в компании Royal Dutch Shell и входил в совет директоров Shell Chemical. Он возглавил научно-исследовательский отдел на кафедре зоологии в Кембридже, особое внимание уделяя проблемам фертилизации почв. Это совсем не удивительно; один из его предков, Чарлз, интересовался редкими бабочками. Кузен лорда Ротшильда, Лайонел Натан, всегда больше интересовался садоводством, чем банковским делом. Сестра лорда Ротшильда, Мириам, является соавтором научного труда под названием «Блохи, трематоды и кукушки». Его младшая сестра, Кэтлин Ника Ротшильд де Кененгсвартер – покровительница классического джаза и джазовых музыкантов, в том числе Телониуса Монка. Сам лорд Ротшильд любитель свинга и последователь Тедди Уилсона.

Несмотря на многочисленные увлечения, среди Ротшильдов не нашлось человека с талантами банкира. Семейное предприятие в сложные 30-е, 40-е и 50-е гг. возглавлял Энтони де Ротшильд. После Второй мировой войны к нему присоединились два племянника, Эдмунд и Леопольд. Сегодня клан больше не может себе позволить вводить в состав правления не приспособленных к такой работе партнеров. Только прирожденные банкиры справятся с суровыми требованиями нашего века жесткой конкуренции. Из семи партнеров банка N.M. Rothschild & Sons Ротшильдов всего четверо: Эдмунд, Леопольд, Ивлин и Джейкоб. Кроме них, в правление входил Дэвид Колвилл, ставший первым «не-Ротшильдом», вошедшим в правление в 1960 г.; Майкл Бакс, который провел в банке всю жизнь, став живым примером того, что даже у Ротшильдов теперь можно выслужиться «из низов»; и Филип Шелборн, «человек со стороны», блестящий барристер, специализирующийся на налогообложении.

Очевидно, Ротшильды решили покончить со своей «семейной изоляцией» в Сити, чтобы конкурировать с более молодыми и более могущественными торговыми банками. С тех пор они так и поступают.

С самым младшим членом правления – достопочтенным Джейкобом Ротшильдом, сыном лорда Ротшильда, мы встретились в помещении «Сити-Гейт-Хаус» незадолго до того, как банк переехал на новое место, на Сент-Суизинс-Лейн. В холле можно было увидеть многочисленные бюсты и портреты предков, похожие на декорации, призванные передать атмосферу почтенного торгового банка. На скамьях сидели курьеры в синей форме – они ждали обычных поручений в Сити. Теперь курьеры Ротшильдов больше не ездят в Найроби и даже в Европу. И голубиной почты больше нет. Вместо голубиной почты в банке теперь два телетайпа в довольно незатейливых ящиках красного дерева; один передает новости фондовой биржи, второй – новости скачек.

Джейкоб – очень британский Ротшильд: тихий, сдержанный, немногословный, уклончивый и очень уверенный в себе. Он совершенно на своем месте в городе, где ненавязчивость является дополнительным плюсом. Его нельзя назвать «ярким»; скорее, скромным и деловитым. Но, несмотря на его ученую застенчивость, торговые банкиры уважают его как человека, который быстро научился «профессии». Они с Филипом Шелбурном открыли новый финансовый отдел, который успешно консультирует промышленные компании и занимается новыми эмиссиями.

Джейкоб, с его удлиненным лицом, типичной «ротшильдовской» нижней губой, меланхоличным, слегка ироничным выражением глаз напоминает портреты своего предка Амшеля (1773–1855) из канувшего в Лету франкфуртского банка, который жил шесть поколений назад. Ротшильды – прекрасный материал для генетиков; по ним можно изучать семейное сходство.

За спиной Джейкоба висела знаменитая картина, на которой изображается, как Лайонел, сын Натана Майера, 26 июля 1858 г. входит в палату общин и принимает присягу с опущенной головой – по еврейской традиции. Его трижды выдвигали в парламент, но ему отказывали в приеме, потому что он отказывался присягать «по форме» и хотел «присягать на Ветхом Завете». Наконец, парламент сдался. Лайонел был членом парламента до 1874 г.

Рядом с картиной висел отчет о передаче золота Веллингтону 1815 г. Немногие торговые банки могут похвастать такими значительными атрибутами прошлого.

Я задал очевидный вопрос:

– Что значит «быть Ротшильдом»?

Джейкоб ответил не сразу:

– Не думаю, что это сильно отличается от того, чтобы «быть» кем-то еще. Конечно, я всегда сознавал, какую фамилию я ношу. Меня с детства приучили уважать ее. Кроме того, остается сильное желание поддерживать и развивать ее традиции.

Ротшильды всегда называют «Ротшильдами» других членов семьи – у них крайне развита клановость. Историки утверждают: родственные браки – главная причина сохранения богатства и семейного сходства. Из 59 браков, заключенных в XIX в., половина была заключена внутри семьи. Джеймс, один из братьев-основателей, женился на своей кузине Бетти. Из их пяти детей четверо женились или вышли замуж за Ротшильдов. Из пяти детей Калмана четверо женились на Ротшильдах. А из семи детей Натана Майера четверо женились на Ротшильдах.

Многие чужаки уверяют – а многие Ротшильды отрицают, – что такие систематические межродственные браки совершались сознательно; такой была династическая политика, введенная предком Майером Амшелем. Ротшильды же считают: просто их мужчины находили своих двоюродных и троюродных сестер более привлекательными, чем других женщин. Возможно, так и есть. Как бы там ни было, деньги оставались «в семье». Несмотря на очевидный риск, все обернулось хорошо. Кроме того, межродственными браками можно объяснить преданность Ротшильдов своей семье и своей вере.

– Какое, по вашему мнению, самое главное единственное требование, предъявляемое к торговому банкиру? – спросил я у Джейкоба.

На сей раз он ответил сразу:

– Если нужно назвать единственное требование, то это честность. Без полной честности не может быть полного доверия. Такое доверие, наша деловая репутация, – наше самое важное ценное качество.

Джейкоба сделали полноправным партнером лишь через несколько лет после того, как он покинул Оксфорд. Подобные решения всегда даются нелегко; старшие партнеры, должно быть, хорошо к нему относились. Даже сегодня почти все Ротшильды-мужчины «идут в банк», но во многом лишь от их способностей зависит, насколько далеко они там продвинутся. Благоприятное мнение членов семьи подтверждается видными торговыми банкирами из Лондона, Парижа и Нью-Йорка, которые называют Джейкоба многообещающим представителем младшего поколения.

Отец Джейкоба, лорд Ротшильд, получил образование в Харроу и Кембридже, а Джейкоб учился в Итоне и Оксфорде. (По традиции Ротшильды учатся в Харроу и кембриджском Тринити-колледже). В 1959 г. он с отличием окончил исторический факультет, что явилось вполне подходящей подготовкой к работе в торговом банке. Впрочем, о карьере ученого он никогда всерьез не задумывался. Он хотел стать «Ротшильдом-банкиром», хотя и вырос в совсем другой среде.

В доме Джейкоба никто не говорил о финансах, зато всегда рассказывали о других Ротшильдах, правда, без лишней восторженности, к которой привыкли принцы крови. Джейкобу не внушали, что «быть Ротшильдом» – тяжкое бремя. Вместо этого у него развивалось чувство спокойной гордости за семью.

– Мы особенно гордимся тем, что банк остается семейным на протяжении шести поколений. Все-таки у Ротшильдов есть способности, а еще им везло в том, что в каждом поколении рождались несколько первоклассных банкиров. Успех любого семейного предприятия недолог, если им не руководят удачливые люди.

Джейкоб вовсе не был тем «маленьким Ротшильдом» из анекдота, которого дворецкий подсаживал в элегантный экипаж. Его семья никогда не жила на широкую ногу, как французские Ротшильды. Англичане в любом случае сдержаннее. Родившись в 1936 г., он вырос во время Второй мировой войны. Кроме того, нельзя забывать о социалистических убеждениях его отца.

Окончив Оксфорд, Джейкоб поступил в банк. Наверное, ему труднее было бы не пойти в банк, но ему нравилось там работать с самого начала. Он научился азам, но, проработав в банке определенный срок, решил на какое-то время сменить обстановку. Уйдя из N.M. Rothschild & Sons, он работал в других учреждениях Сити, позже поехал в Нью-Йорк, где прошел более детальную подготовку в банке «Морган, Стэнли». По словам Джейкоба, в возвышенной, солидной атмосфере инвестиционного банка на Уолл-стрит, принадлежащего к миру «высоких финансов», он чувствовал себя «почти как дома».

– Школы торгового банковского дела не существует, – говорит он. – Никто не читает такого курса. Может быть, какие-то необходимые знания дают в Гарвардской школе бизнеса. Остальное определяется здравым смыслом, опытом, способностью верно оценивать людей и генерировать новые идеи. Вот что стало для меня самым притягательным. Кроме того, многое узнаешь, наблюдая за методами работы и стандартами конкурентов.

У Джейкоба Ротшильда дом в Найтсбридже. По прежним меркам Ротшильдов, это довольно скромное жилье, но оно вполне соответствует нашему веку компьютеров, а не лакеев. Он женат на Серене Данн, рожденной в Англии дочери канадского сталепромышленника сэра Филипа Данна. У них двое детей, Ханна и Бет, – восьмое поколение Ротшильдов.

Мы вспоминали о великих днях ушедшей эпохи, когда одна фамилия «Ротшильд» заключала в себе огромную силу на международной арене, – в те дни, когда короли, послы и министры терпеливо ждали аудиенции в банке.

– Да, наверное, в прошлом наш банк обладал большей властью. Зато сейчас у нас больше возможностей и шире перспективы. Захватывающе крупные операции случаются не так часто, как в прежние времена. Торговое банковское дело стало профессиональнее и больше ориентировано на услуги. Некоторые говорят, что наш банк главным образом занят наблюдением за инвестициями самих Ротшильдов, но любой хорошо информированный человек скажет, что это не так. Мы предлагаем полный спектр услуг, характерных для современного торгового банка. Мы занимаемся не только инвестиционной деятельностью, но и проводим финансовые консультации по слияниям и поглощениям, предлагаем несколько видов андеррайтинга. Мы управляем крупными инвестиционными фондами. И вряд ли кто-то усомнится в том, что мы по традиции занимаем видное место в области операций с иностранной валютой и слитками.

В 1930-х гг. банк почти прекратил размещение государственных и иностранных займов, своих традиционных «фирменных блюд», но затем последовало оживление. В сотрудничестве с другими торговыми банками Ротшильды успешно выпустили займы для Японии, Австрии, Португалии и взяли на себя ведущую роль в выпуске крупных займов в Дании и Швеции. Лондонские Ротшильды уверяют, что на коммерческой карте мира нет особой «территории Ротшильдов». Правда, они признают, что Ротшильды «особенно сильны» в Европе, Бразилии и восточной половине Канады.

N.M. Rothschild & Sons выполняет двоякую функцию. Частным образом партнеры, используя собственные деньги, выступают в роли инвестиционных банкиров. Общий повседневный бизнес позволяет им зарабатывать на «среднюю жизнь без излишеств». У Ротшильдов, как и у всех прочих, бывают периоды довольно «средней» жизни. Как современный торговый банк, N.M. Rothschild & Sons предлагает весь спектр услуг, которых ждут от такого банка. Не слишком удачно окончилась одна из первых предпринятых банком битв за поглощение, когда Ротшильды выступали консультантами «Одемс Пресс лимитед», крупной газетной компании, которая безуспешно пыталась избавиться от поглощения «Дейли миррор», чьими консультантами выступали Варбурги. Через два года Ротшильды взяли реванш, искусно проведя операцию по поглощению фирмы «Уайтхед» (Whitehead) государственной компанией «Ричард Томас энд Болдуинс» (Richard Thomas and Baldwins). Действуя на рынке так же быстро, как их знаменитые предки в XIX в., Ротшильды выхватили победу у Стюартов и Ллойдов и обошли своих конкурентов, «Морган Гренфелл» и «Шродер Вагг».

Ротшильды сыграли важную роль в размещении долларовых займов в Лондоне. Совместно с Варбургами они финансировали «Европейское объединение угля и стали» и сыграли ведущую роль в размещении займов для Трансальпийского нефтепровода, поистине международного проекта, за финансирование которого боролись ведущие мировые банки. Среди тех, кто не получил доступа к финансированию, были некоторые величайшие имена в международном банковском сообществе.

В конце 1960-х банк N.M. Rothschild & Sons выпустил новую эмиссию ценных бумаг и представил в Великобритании две американские компании, Hertz и Buckingham Corporation. Ротшильды продемонстрировали, что умеют успешно проводить слияния, когда консультировали Carreras, организовали операцию по слиянию Charter Consolidated стоимостью 88 млн фунтов, участвовали в бескровной «страховой битве» за непромышленного клиента, «Сан Альянс». Старый Натан Майер был бы доволен: фирма, которую он основал 140 лет назад, сейчас стоит 105 млн фунтов и остается процветающим предприятием в руках его наследников.

Налет романтики

Есть еще «лучшие сделки», так сказать, вишенка на торте, – крупные операции с налетом романтики. Прежде всего, это «Бринко». Концессия, предоставленная по закону провинции от мая 1953 г., охватывала право искать полезные ископаемые на территории в 50 тыс. квадратных миль (почти 130 тыс. км^2) на Лабрадоре и на территории в 10 тыс. квадратных миль (почти 26 тыс. км^2) на Ньюфаундленде; право разрабатывать «все неотчужденные гидроэнергоресурсы» в этих регионах; концессия на древесину черной ели, занимающей площадь в 1450 квадратных миль (около 3755 км^2) вдоль побережья озера Мелвилл на Лабрадоре. Один район, Бэй-Деспуэр на юге Ньюфаундленда, обладает огромными возможностями для строительства гидроэлектростанций, и сейчас изыскания там ведутся по распоряжению властей Ньюфаундленда. Но самый большой гидроэнергетический потенциал на Лабрадоре представляет река Черчилль. Если построить там плотину, можно вырабатывать энергии в два с лишним раза больше, чем гидроэлектростанция Гранд-Кули. Уинстон Черчилль называл проект «великим имперским, но не империалистическим».

Однако проект не был рассчитан на быструю отдачу, и Ротшильды приступили к нему с традиционной осторожностью. Они наняли дорогостоящих экспертов, которые установили, что на Лабрадоре нет опасности землетрясений, и оценили возможности убытков от молний, оползней и лавин. В предварительном отчете план «Хэмилтон-Фоллс» (теперь «Черчилль-Фоллс») называется «долгосрочным проектом с малой надеждой на немедленную отдачу». Обычно отчеты для акционеров составляются экспертами в пессимистическом ключе. Ротшильды решили, что хорошего можно и подождать, проявив терпение. Они могут себе позволить такую широту взглядов.

Но в области конкурентоориентированных торговых операций банк придерживается другого подхода.

– Мы на опыте поняли, что торговый банк не должен ждать удачной возможности, – говорит Джейкоб. – Торговый банк сам должен создавать такие возможности. Клиенты приходят к нам за советом, потому что ожидают, что у нас найдутся творческие идеи. У нас в банке сконцентрированы такие способные люди. Мы делаем все возможное, чтобы нас считали местом, где много не только денег, но и идей. Это наша сила и наша слабость одновременно. Того и другого никогда не бывает достаточно. Наша задача – стать катализатором, который ускоряет развитие торговли. Мы не имеем права топтаться на месте; мы всегда стараемся выдвигать инициативу.

Новое психологическое отношение к торговому банковскому делу отражается в новом, функциональном стиле семиэтажного «Нью-Корт», такого отличного от викторианского палаццо прошлого. Из старых традиций остались лишь ежедневное одиннадцатичасовое заседание правления и ритуал обеда в час дня. Но даже там многое изменилось. Разговоры за столом больше не сводятся к филантропии, садоводству, политике, искусству, музыке. Теперь за обедом часто говорят о серьезных делах.

– Несомненно, такая тенденция появилась из-за неэлегантности нынешних столовых, – говорит Джейкоб, но похоже, он об этом нисколько не жалеет.

Элегантные французские кузены

С французскими кузенами английских Ротшильдов связывают «подлинная симпатия и настоящая дружба». Вплоть до самого последнего времени две ветви семьи поддерживали больше личные, чем деловые отношения. Родственники постоянно общаются. Кузены по обе стороны Ла-Манша любят друг друга во многом за то, что они такие разные. Лондонский банк N.M. Rothschild & Sons больше ориентирован на рынок услуг, в то время как парижский дом De Rothschild Freres – скорее крупный частный банк.

Разница заметна в темпераменте и подходах. Английские кузены – финансисты и спортсмены: Эдмунд любит рыбную ловлю, Леопольд предпочитает парусный спорт, Джейкоб играет в теннис, а Ивлин, главный экстраверт лондонской ветви семьи, играет в поло, иногда с принцем Филипом. По сравнению с ними французские кузены выглядят ярче – элегантные, артистичные, спортивные. Они определенно представляют собой интересный материал, отличный пример для подражания (хотя ни один Ротшильд не согласится кому-либо подражать).

Глава французской ветви – барон Ги де Ротшильд, стройный, вежливый, обаятельный, блестящий финансист, коллекционер и ценитель прекрасного. Ги резко порвал со многими старыми традициями, показал себя искусным дипломатом в поддержании дружеских отношений с английскими кузенами. Фантазия в нем сочетается со смелостью – типично ротшильдовские черты характера.

Ги все делает масштабно. У него усадьба в 9 тыс. акров (более 36 км^2) и замок «Шато-Ферьер» в окрестностях Парижа, который поистине служит «витриной» Ротшильдов. Замок славится своей коллекцией произведений искусства и охотой. Прием в «Шато-Ферьер» произвел неизгладимое впечатление даже на покойного кайзера Вильгельма. Не так давно Ги и его жена устроили у себя в замке «небольшой танцевальный вечер», куда пригласили 1500 гостей. Весь дом накрыли каким-то полупрозрачным материалом, и в результате при нужном освещении он мерцал, как сказочный замок. Ни одному английскому Ротшильду и в голову не придет давать такие приемы. Кроме того, они едва ли могут себе это позволить. Судя по всему, французские Ротшильды богаче своих английских кузенов, которых в последние десятилетия подкосило британское налогообложение. Когда в 1957 г. в Лондоне умер Джеймс де Ротшильд, его наследникам пришлось заплатить свыше 20 млн долларов налога на наследство. 20 млн долларов – большая сумма даже для Ротшильдов.

Ги обладает чем-то вроде дара Мидаса. Он растит и тренирует знаменитых скаковых лошадей. Самым знаменитым его питомцем стал конь по кличке Эксбери, который одержал немало побед и, даже «выйдя на пенсию», приносил своему хозяину 240 тыс. долларов в год как племенной жеребец. Большие деньги всегда притягивают большие деньги. Ги создал еще один прецедент в 1956 г., когда развелся со своей женой-еврейкой и женился на католичке Мари-Хелен ван Зейлен Николаи. После такого шага ему пришлось уйти с поста президента еврейской общины во Франции.

Ги и трем его двоюродным братьям, Эли, Алену и Эдмону, принадлежит прославленный виноградник Шато-Лафит в Пойяке (Бордо), который, по еще действующей классификации 1855 г., считается первым среди виноградников первой группы в долине Жиронды. Совсем рядом – их разделяет лишь узкая тропинка – находится столь же прославленный виноградник Шато-Мутон-Ротшильд (он считается первым среди виноградников второй группы, к большому возмущению его владельца, кузена Филиппа де Ротшильда, одного из «английских» Ротшильдов, который живет в Париже, но не входит в правление французского банка. Филипп поручил Кокто и Браку создать этикетки для своего вина и так широко разрекламировал его, что жители Медока называют «Мутон-Ротшильд» «голливудским вином», возможно благодаря элегантным банкетным залам, внушительному гербу и красивым погребам, которые освещаются огромными прожекторами. Филипп удовлетворился тем, что продает свое «вино второй группы» определенных лет за более высокую цену, чем кузены получают со своего расположенного рядом «виноградника первой группы». Дополнительное преимущество того, что вы принадлежите к семье Ротшильд или работаете на Ротшильдов, заключается в том, что вы можете покупать лучшие вина по оптовым ценам.

Партнеры Ги по семейному банку, который находится в доме номер 21 по рю Лафит, – Ален, видный филантроп и президент французской еврейской общины, и Эли, игрок в поло и знаток-виноторговец. Не так давно он купил пакет акций казино в Divonneles-Bains, расположенного почти на самой франко-швейцарской границе. Там богатые швейцарцы из Женевы, часто скупые дома, становятся беспечными кутилами. Их подхлестывает отсутствие рядом соседей и сборщиков налогов.

Наконец, есть кузен Эдмон, которого даже сами Ротшильды называют «богатейшим Ротшильдом». Он унаследовал громадное поместье у своего отца Мориса, знаменитой «паршивой овцы» в семействе Ротшильд. Из неприметного с виду здания по адресу рю де Фобур-Сент-Оноре, 45 Эдмон управляет частной империей под названием Compagnie Financiere, которая финансирует строительство в Израиле (среди них трубопровод «Беэр-Шева – Эйлат» и роскошные курорты в Кесарии), жилищное строительство в Париже, банки и заводы в Бразилии, супермаркеты и фонды взаимных инвестиций в Европе, отели сети «Пан-Америкэн Интерконтиненталь», французский альпийский курорт Межев. Совместно с французскими кузенами он разрабатывает участки вокруг нового туннеля под Монбланом, строит бунгало на Майорке, ведет строительство на Мартинике и Гваделупе. Еще один Ротшильд в классическом смысле слова, Эдмон, как говорят, обладает шестым чувством для безграничных возможностей.

Это только его маленькие хобби, о которых много пишут. Главные операции не столь широко предаются огласке. Банкирский дом «Братья де Ротшильд» (De Rothschild Freres) основал два инвестиционных треста недвижимости, Societe de Promotion, UFI, и Societe d’Investissement, IFI, а также строительную компанию Societe Nationale de Construction; образовал консорциум по нефтеразведке в Сахаре; обладает контрольными пакетами в компаниях Penarroya и Le Nickel в Новой Каледонии; в международном консорциуме «Миферма», занятом разработкой железной руды в Мавритании; а также крупнейшей компанией по добыче урана Cie. Francaise des Minerals d’Uranium; он попал даже в космос через GESPA (Societe des Etudes et des Realisations pour le Genie Spatial). «Братья де Ротшильд» превзошли своих бывших конкурентов в сфере семейных банков – Нефлизов, Люберзаков, Вормов, Хоттингеров – и сейчас входят в высшую лигу вместе с Banque de Paris et des Pays Bas и Banque de l’Union Parisienne.

Все это, и гораздо больше, было достигнуто после Второй мировой войны. Банк De Rothschild Freres, который в Париже называют «гранд-дамой частных банков», – менее торговый банк, чем лондонский N.M. Rothschild & Sons. Торговые банковские операции основаны на убеждении, а французов убедить нелегко. Кроме того, Парижу не угнаться за такими финансовыми центрами, как Нью-Йорк или Лондон.

Среди планов французских Ротшильдов – проект туннеля под Ла-Маншем между Францией и Великобританией. Президент де Голль весьма благосклонно отнесся к этому проекту. А правая рука де Голля и, по мнению многих, его преемник, премьер-министр Жорж Помпиду был правой рукой и генеральным управляющим барона Ги де Ротшильда.

Представители двух ветвей семьи относятся друг к другу с огромным интересом. Любимой темой разговоров Ротшильдов служат сами Ротшильды. Им не надоедает вспоминать о приключениях, достижениях, хобби, делах, операциях, победах и завоеваниях друг друга. Французы обсуждают чудачества англичан, а англичане сходятся во мнении, что французские кузены еще интереснее, чем все сплетни о них.

Взять, к примеру, их военные подвиги. Ги попал в плен в Дюнкерке, бежал, в 1941 г. прибыл в Нью-Йорк с бриллиантами на миллион долларов в чемоданчике, записался в движение «Свободная Франция». На пути в Англию в его корабль попала торпеда, он несколько часов плыл по ледяной Северной Атлантике, был спасен экипажем британского эсминца и выполнял секретные задания генерала де Голля.

Или Филипп, владелец «Мутон-Ротшильд», который бежал из оккупированного Германией Парижа в Марокко, был арестован вишистской охранкой, организовал в тюрьме гимнастические занятия, был привезен назад во Францию, бежал, примкнув к контрабандистам, через Пиренеи (возможно, он шел по тропам, по которым бесстрашные контрабандисты, работавшие на его предков, перевозили французские наполеондоры, британские гинеи и кредитные билеты определенных испанских банков Веллингтону), добрался до Лиссабона, откуда отплыл в Англию, примкнул к генералу де Голлю в Лондоне и был расквартирован в «Клубе французских офицеров», на Пикадилли, 107, где волею случая раньше жила его двоюродная тетка Ханна.

У английских Ротшильдов тоже есть свои герои войны. Эдмунд, майор артиллерии, принимал участие в Итальянской и Североафриканской кампаниях, неоднократно отличался и часто действовал с великолепной уверенностью фельдмаршала, не обращая внимания на вышестоящие инстанции. Лорд Виктор Ротшильд, признанный специалист по разминированию, был награжден британской медалью Георга, которой награждаются отличившиеся во время войны гражданские лица, и американским орденом «Легион почета». Позже он устроил лабораторию в наполненном сокровищами особняке своего кузена Робера на авеню де Мариньи в Париже и начал экспериментировать там со взрывчатыми веществами, едва не пустив на воздух бесценные произведения искусства.

Давным-давно

Когда у Ротшильдов заканчиваются темы для разговора о живых членах семьи, они всегда могут вспомнить яркие подвиги своих предков. Так, двоюродный прадед ездил из своего замка в банк на собственном поезде, приглашал к ужину принца Уэльского (позже короля Эдуарда VII), Сесила Родса, премьер-министра, лорда Китченера и Нелли Мельба, а кушанья за ужином подавали на блюдах из цельного золота. Тот же двоюродный прадед дирижировал своим частным филармоническим оркестром, служил инспектором манежа в собственном цирке и всегда дарил гостям подарки перед тем, как они разъезжались.

Двоюродный прадед Альфред де Ротшильд пунктуально посещал синагогу, был первым евреем, вошедшим в совет директоров Английского Банка, много занимался благотворительностью и был искусным дипломатом. Он еще в 1912 г. предвидел призрак Первой мировой войны и даже написал фон Экардштейну, видному немецкому дипломату, который счел письмо настолько важным, что переправил его графу Б. фон Бюлову, тогдашнему рейхсканцлеру Германской империи:

«.В последние годы Германия проводит по отношению к Англии своего рода «политику булавочных уколов», и, хотя булавка – не очень внушительное оружие, частые уколы способны больно ранить. Надеюсь и от всей души молюсь, чтобы в результате не образовалось серьезной раны. Я уже давно делаю все от меня зависящее… но сейчас у меня сложилось впечатление, что вы не совсем отдаете себе отчет, насколько важно поддерживать подлинное взаимопонимание с англичанами.»

Два года спустя, когда, как и предсказывал Альфред, началась война, он написал премьер-министру и предложил отдать «прекрасные деревья в его лесу в Холтоне» на подпорки для землянок. То был символический поступок. С тех пор ничто уже не было для Ротшильдов прежним, ни в Холтоне, ни где-либо еще. В крупных городах принадлежащие им особняки сносили, прорубая улицы и проспекты. В их загородных имениях устраивали общественные парки. В 1937 г. был закрыт особняк барона Лайонела в доме номер 148 по Пикадилли, где Лайонел и Дизраэли обсуждали покупку Суэцкого канала. Каталог имущества, находившегося в особняке и предназначенного для продажи с аукциона, занял 250 страниц с 64 цветными вклейками.

Огромное имение Альфреда де Ротшильда в Холтоне превратили в тренировочный центр Королевских ВВС. В Бекингемшире второй лорд Ротшильд продал свою коллекцию из четверти миллиона птиц Нью-Йоркскому музею естественной истории. Еще одним семейным особняком Ротшильдов владеет Национальный трест. А некоторые бывшие дворцы Ротшильдов в Париже стали штаб-квартирами миссии Соединенных Штатов при НАТО и престижного закрытого клуба Cercle Interallie.

Кредо

Над разгадкой тайны успеха и выживания династии Ротшильдов на протяжении всех поколений финансовых магнатов бьются историки, экономисты, социологи и литераторы. Ищут мрачные тайны, загадочные законы, управляющие семейными конклавами, зловещие связи с правителями, диктаторами, королями. Ротшильды всегда окружены многочисленными домыслами. В прошлом году представители французской ветви семьи подали в суд на одного романиста, который, как утверждалось, изобразил некоторых Ротшильдов в так называемом «романе с ключом». Интересна тактика, которую выбрали защитники. Они утверждали, что Ротшильды находятся в общественной собственности и «как все великие мира сего, открыты для общественной критики». Судья Руане Девинь-Лави согласился с защитой.

Всемирные раскопки «тайн Ротшильдов», которые продолжаются уже более ста лет, остаются безуспешными. Никаких тайн нет. Ротшильды, как и все прочие семьи, знали хорошие и плохие времена. Но они всегда умели приспособиться к переменам. За «золотым веком» последовал неизбежный спад – период между двумя мировыми войнами. Старшему поколению Ротшильдов не удалось разглядеть великие возможности в Соединенных Штатах. Они были до мозга костей европейцами, не понимали Америку, упустили возможность принять активное участие в самой великой промышленной экспансии в истории.

Младшее поколение прекрасно сознает невероятные возможности Америки, но подчас в семье не хватает людей на то, чтобы активно осваивать обе стороны Атлантики. Возрождение «Дома Ротшильдов», которое началось в 40-х гг. XX в. в Париже и позже захватило более консервативную лондонскую ветвь, – это европейское возрождение. И все же в основе своей ничто не изменилось. Величайшая ценность Ротшильдов – фамилия, доброе имя – не фигурирует в балансовых отчетах.

– Ротшильд, – говорит представитель молодого поколения, – всегда остается заложником семейного прошлого. Можно просто наслаждаться жизнью, пожиная плоды трудов своих предков. А можно работать еще усерднее и постараться превзойти их. В эпоху возросшей конкуренции это все труднее. Естественно, фамилия помогает, но сегодня одной фамилии недостаточно. Нужны способности и дальновидность, фантазия и смелость.

Вот кредо Ротшильдов и всех торговых банкиров.

Примечания

1

Перевод Т. Гнедич.

2

Перевод Т. Гнедич.

3

Перевод М.Л. Михайлова.

4

С 1964 г. – независимое государство Малави.

Content

Джозеф Вексберг
Торговые банкиры. Известнейшие мировые финансовые династии

Вступление сугубо личного характера

Глава 1 Торговые банкиры: не проливать свет на волшебство

Они знали самые сокровенные тайны

«Короли» Сити

Глава 2 Хамбро: создатели королей

Королева приехала на обед

Дерзкие планы на Диком Западе

Весьма щекотливые ситуации

Черный креп и кредит

Датский заем

Финансирование возрождения

Создатели королей

В зале правления все спокойно

«Сити – это я»?

«Изящная» операция

Вексель, выставленный на Лондон

Бриллианты почти навсегда

«Золотая лихорадка»

Одиннадцать утра в казино

Глава 3 Бэринги: шестая великая держава

Луизианская покупка

Величайшая финансовая авантюра всех времен

Португальское приключение

Звезда закатывается

Кризис

Налет человечности

В зале правления все висит на волоске

Партнер по фамилии Бэринг

Банкир банкиров

Управляющий

Глава 4 Варбург: нонконформист

Юность и командный дух

«Пессимист, окруженный рисками»

Континентальное влияние

Повесть о нескольких городах

La belle epoque

Полный круг

Эпитафия

Министр иностранных дел испугался

Победа в «алюминиевой войне»

Ударная волна в Сити

На горьком опыте

Драма на Флит-стрит

Риски создаются людьми

Графолог

«Живая сила сама по себе»

Глава 5 Маттиоли: мастер парадоксов

Глава 6 Абс: органист

Взлеты и падения «Дойче банка»

Было бы желание…

Primus inter pares

Годы странствий Германа Абса

Допрос

И в тюрьме можно нажить прибыль

Нет времени сходить в вагон-ресторан

Бах и каштаны Гете

Глава 7 Леманы: маги и волшебники

Глава 8 Ротшильды: молодое поколение

Победа при Ватерлоо

Насколько они богаты?

Самый младший Ротшильд

Налет романтики

Элегантные французские кузены

Давным-давно

Кредо

Примечания