Вадим Волобуев

Иоанн Павел II Поляк на Святом престоле

В тревожной буре с небес раздался

Призывный звон,

Для Папы-славянина ныне

Свободен трон.

И мир Господень пусть станет краше

В сто тысяч крат.

Ведь вот грядет он, славянский Папа —

Народу брат.

Юлиуш Словацкий. 1848

(Пер. В. Емельянова)

Предисловие

«Что нового ты можешь внести в тему?» – этот вопрос я слышал не раз, пока писал эту книгу. Действительно, после трудов итальянских, американских, польских и прочих ватиканистов, всю жизнь посвятивших изучению католичества, что нового можно сказать об Иоанне Павле II? Кажется, изучен уже каждый его шаг, озвучена каждая мысль, исследована генеалогия и все, что окружало римского папу. Поскольку Иоанн Павел II большую часть времени находился под объективами телекамер, всякий пользователь интернета может послушать его речи и понаблюдать за ним от начала понтификата и до самого конца.

Однако нельзя не отметить, что практически все биографии римского папы содержат досадные фигуры умолчания, вызванные не столько предвзятостью, сколько особенностями авторского подхода. Так, западноевропейские и американские исследования нередко страдают поверхностным и клишированным представлением о советском блоке вообще и о Народной Польше – в частности. Оно и понятно: ни Вейгел, ни Риккарди, ни Леконт, ни Бернстин с Полити, ни кто-либо из их коллег-соотечественников, при всей добросовестности, не могли оценить все богатство мыслей и чувств поляков того периода, поскольку не жили в социалистическом лагере. Даже интервью с понтификом и его соратниками не изменили такое положение вещей, так как все их ответы воспринимались через призму заранее сформированной картины мира.

Мало получить ответ, надо еще задать правильный вопрос. Это хорошо показал Дуглас Адамс в своей книге «Автостопом по галактике», проиллюстрировав известным примером: жители некой планеты построили самый мощный компьютер в истории, чтобы он открыл им смысл жизни «и всего-всего». Компьютер действительно открыл им тайну бытия: цифра 42. Но что она означает? Этого никто так и не понял.

Вот и западные авторы, при всей их глубокой осведомленности и обширных знаниях по истории католицизма, в сущности на разные лады интерпретировали это условное «42», когда слышали от польских информаторов о жизни в социалистическом лагере.

С земляками римского папы другая проблема. Они писали свои работы в расчете на поляков, а потому оставляли в стороне многие факты и явления, которые и без того очевидны любому жителю страны, либо, наоборот, слишком подробно останавливались на вещах, которые иностранцу показались бы незначительными. Поэтому, если человек извне вздумает ознакомиться с жизненным путем Иоанна Павла II по польским работам, он может остаться в недоумении: его захлестнет вал незнакомых определений, непонятных характеристик и отрывочных описаний каких-то событий, о которых знает каждый поляк, но вряд ли знает кто-то другой.

Именно эту «серую зону» я и взял на себя смелость заполнить. Моим преимуществом является то, что я родился и живу не в Польше, а потому хорошо вижу, какие вещи обычно ускользают от внимания иностранцев (во всяком случае, россиян), если те берутся рассуждать о родине понтифика. Тем самым, надеюсь, я восполню досадный пробел в русскоязычной библиографии римского папы, а кроме того, перекину мостик от русской души к польской. Полагаю также, что книга будет полезна и полякам: увидев, что именно я объясняю «на пальцах» жителям России, они уяснят, чего россияне не знают о них.

Книга специально написана в легком публицистическом ключе, чтобы не оказаться замурованной в тесных стенах академического сообщества. Однако и ученые-историки, думаю, почерпнут из нее кое-что новое – хотя бы составят представление о влиянии нематериальных факторов на формирование личности. Потустороннее – важная составляющая часть христианского склада ума, и если мы хотим постичь, о чем думал и к чему стремился один из выдающихся деятелей XX века, то вынуждены будем принять во внимание и эту, немодную среди ученых, сторону человеческого существования.

Выражаю признательность Павлу Либере, Петру Глушковскому и профессору Ежи Эйслеру, без которых эта книга никогда бы не увидела свет. Благодарю Александра Владимировича Липатова, Сергея Васильевича Мазова и отца Александра Крысова за терпение и ценные замечания.

Введение

Он родился в эпоху немого кино, а умер в эру мобильных телефонов. За те восемьдесят четыре года, что он прожил, на его родине, в Польше, успело смениться три политических строя, каждый из которых отрицал предыдущий. Вторая мировая и холодная войны, возникновение и крах советского блока, сексуальная революция и глобальное потепление – все это прошло перед глазами Кароля Войтылы, принявшего имя Иоанна Павла II.

Папа-поляк: для миллионов соотечественников он стал главным предметом гордости за всю историю. Николай Коперник, Фредерик Шопен, Мария Склодовская-Кюри – даже они померкли рядом с ним, духовным лидером и моральным авторитетом сотен миллионов людей.

Для нас, жителей России, Иоанн Павел II – просто очередной понтифик в Апостольской столице. Мы не задумываемся, к какому народу он принадлежал. Между тем сам себя он воспринимал именно как папу-поляка, неустанно думающего о Польше и взирающего на мир через призму польской истории и культуры. «Я все время на страже, чувствую свою ответственность за то огромное общее наследие, имя которому – Польша, – говорил он, обращаясь к польской молодежи в июне 1983 года. – Это имя нас всех определяет. Это имя нас всех обязывает. Это имя придает нам ценность»[1]. Не случайно первую поездку на родину понтифик совершил уже через семь месяцев после своего избрания, а всего за время руководства католической церковью он побывал в Польше восемь раз – чаще, чем где бы то ни было, кроме Италии.

Как показал один из опросов жителей России, проведенный в середине 2000‐х годов, наши земляки ассоциировали Польшу прежде всего с тремя женщинами: Эдитой Пьехой, Анной Герман и Барбарой Брыльской[2]. Можно предположить, что если бы опрос проводился среди любителей фантастики, к этим именам наверняка добавились бы Анджей Сапковский, Станислав Лем или Яцек Дукай. Люди с широкой эрудицией, должно быть, вспомнили бы также Адама Мицкевича, Тадеуша Костюшко, Анджея Вайду, Романа Поланского, Януша Корчака или Яна Матейко. Следящие за политикой, вероятно, назвали бы фамилии Ярослава Качиньского, Александра Квасьневского, Дональда Туска, очень возможно – Леха Валенсы, а кое-кто – и Войцеха Ярузельского. Представители старшего поколения, скорее всего, не забыли бы упомянуть «Кабачок 13 стульев» с его экзотически звучавшими для советского уха обращениями «пан/пани». И конечно, при упоминании знаменитых поляков не обходится без американского политолога Збигнева Бжезинского, который, хотя и покинул Польшу в десятилетнем возрасте, имел безусловно польские корни, а потому причисляется к полякам.

Польша на протяжении тысячи лет занимала важное место в российском сознании. Мы являлись соперниками в этой части Европы, наши столкновения долгое время определяли расстановку сил. Поляки наряду с русскими – наиболее влиятельный в культурном и политическом отношении славянский народ. Недаром у нас одинаковое количество нобелевских лауреатов по литературе, и это при том, что поляков в три с половиной раза меньше, чем русских, а польский, в отличие от русского, отнюдь не входит в число основных языков для номинаций в этой области. Наши судьбы накрепко переплетены, мы так вросли друг в друга, что и не различишь временами, где русское, а где польское. Мало кто в России подозревает, что знаменитые песни «Утомленное солнце», «Синий платочек» и «У самовара» написаны поляками, а в Польше едва ли кто догадается о российских корнях «Прощания славянки». Пленный поляк Фаддей Булгарин привнес в русскую литературу жанр фантастического романа и создал первый в России бестселлер; польский востоковед Осип Сенковский основал первый в нашей стране толстый литературный журнал. Антон Деникин, руководитель Белого движения на юге России, родился в польском Влоцлавеке от матери-польки, которая до конца жизни держалась католичества и предпочитала говорить дома на родном языке. Знаменитая Софья Ковалевская, профессор математики, преподававшая в Стокгольмском университете, по отцу происходила из древнего польского рода Корвин-Круковских. Композитор Дмитрий Шостакович был внуком польского революционера и правнуком повстанца, сосланного в Пермь за участие в восстании 1830 года. Польский был родным языком писателя Юрия Олеши. Наконец, уроженец Польши Моисей Вайнберг написал музыку для фильма «Летят журавли» и популярной серии советских мультфильмов о Винни Пухе.

Без ссыльных поляков немыслима этнография Сибири и Дальнего Востока. По сей день одним из лучших сочинений о якутах остается книга Вацлава Серошевского, а единственные звуковые записи языка нивхов начала XX века дошли до нас благодаря Брониславу Пилсудскому – соратнику Александра Ульянова по «Народной воле», родному брату восстановителя польской независимости Юзефа Пилсудского.

Русская революция и утверждение советского строя тоже непредставимы без поляков. Песня польских социал-демократов «Варшавянка» превратилась в гимн русских подпольщиков, увековеченная в фильме «Юность Максима». Поляк Гриневицкий взорвал Александра II, поляки Дзержинский и Менжинский семнадцать лет возглавляли репрессивные органы советской власти, поляк Вышинский выступал главным обвинителем на московских процессах и занимал пост министра иностранных дел СССР, поляк Рокоссовский стал одним из «маршалов Победы».

Иоанн Павел II, разумеется, не мог остаться в стороне от сложной истории наших взаимоотношений. Как сын польского народа, он, конечно, сталкивался со всеми клише о русских, которые имеют хождение в Польше. А как духовное лицо, был прекрасно осведомлен о застарелых конфликтах между католиками и православными. Поэтому Россия всегда имела для него особое значение. Посетить Москву, достичь согласия с патриархом Московским и всея Руси, закопать ту пропасть, что была вырыта тысячу лет назад между «церквами-сестрами» (так он называл их), – эти мечты он пронес через весь понтификат. Ему не суждено было воплотить их в жизнь, но сам порыв, безусловно, помог растопить лед: не будь Иоанна Павла II, едва ли стала бы возможной встреча патриарха Кирилла и папы Франциска в гаванском аэропорту в 2016 году. Да и совместное обращение русского и польского епископатов с призывом к примирению, сделанное в ходе визита патриарха Кирилла в Польшу в 2012 году, тоже вряд ли увидело бы свет без папы-поляка. Войтыла наверняка обрадовался бы, узнав, что именно российский актер сыграл его в итальянском фильме, повествующем об инструкторе по лыжному спорту, который сопровождал понтифика в его горных путешествиях[3].

«Сколько дивизий у папы римского?» – этот ехидный вопрос Сталина часто цитируют, когда хотят показать преимущество материальной силы над моральной. Ватикан действительно мало что может противопоставить насилию, кроме увещеваний и протестов. Почему же тогда с таким вниманием следили в Москве за действиями первосвященников? Почему с римскими папами встречались министры иностранных дел СССР? Почему, наконец, такую тревогу в Москве и Варшаве вызвало избрание папой гражданина Польши? Грубая сила и впрямь эффективна, когда речь идет о немедленной отдаче, но если вы рассчитываете на долгую перспективу, то в дело вступают другие факторы, в том числе такие вроде бы незаметные, как вера и убеждения. В истории Европы не раз появлялись деятели, перед которыми трепетал мир: Аттила, Наполеон, Гитлер, Сталин. Созданные ими державы канули в Лету, а Святой престол стоит уже две тысячи лет. Это ясно выразил польский писатель Генрик Сенкевич в заключительных словах романа «Камо грядеши»: «И вот ушел в прошлое Нерон, как проходят ветер, гроза, пожар, война или мор, а базилика Петра на Ватиканском холме доныне царит над Римом и миром»[4].

Конечно, римский первосвященник уже давно не повелевает народами и вождями, как бывало. Но его голос по-прежнему имеет вес – хотя бы как руководителя церковной иерархии и верховного пастыря сотен миллионов католиков, определяющего нормы морали в изменяющемся мире. Подобно библейскому патриарху на заре времен, ему приходится решать, как должен католик относиться к однополым бракам, суррогатному материнству, искусственному оплодотворению, клонированию и массе других вещей, не описанных в Библии. Разумеется, не римский папа толкает вперед цивилизацию, но он, несомненно, влияет на ее развитие, как тот камень из «Морального трактата» польского поэта Чеслава Милоша:

Когда лавины с гор идут

Пути им камни задают [5].

В какой мере Иоанну Павлу II удалось задать направление «лавине», я и постараюсь рассказать на страницах этой книги.

Три Юзефа

Полное имя его было Кароль Юзеф Войтыла. Каролем его, вероятно, назвали в честь отца, поручика австро-венгерской армии, а Юзефом, скорее всего, – в честь отцовского свояка Юзефа Кучмерчика, который был крестным младшего Войтылы. А может быть, он получил свое первое имя в знак уважения к Карлу Габсбургу, последнему кайзеру дунайской монархии, которую очень почитал старший Войтыла, передав уважение к ней и сыну. Тот хоть и не застал имперских времен, но Львов обыкновенно называл на немецкий лад – Лембергом[6]. Спустя много лет, встретившись со вдовой Карла Габсбурга Цитой Бурбон-Пармской, Иоанн Павел II скажет: «Мне приятно видеть императрицу моего отца»[7]. Позднее Карл Габсбург окажется в череде праведников, причисленных Иоанном Павлом II к лику блаженных – за стремление завершить Первую мировую войну.

Имя Юзеф тоже, возможно, имеет отношение к Австро-Венгрии: предпоследнего ее императора звали Франц Иосиф, или, в польском звучании, Франтишек Юзеф. Имя Юзеф, впрочем, носил и польский национальный герой, восстановивший независимость страны после 123 лет неволи, – Юзеф Пилсудский. 1920 год, когда родился будущий первосвященник, – это время триумфа Пилсудского как начальника возрожденного государства (такую должность он занимал в тот период). Как раз 18 мая, в день рождения Кароля Юзефа, Пилсудский торжественно вернулся в Варшаву из только что взятого Киева. Правда, удача скоро отвернулась от него, и спустя два месяца большевики уже стояли в предместьях польской столицы, где, по счастью для Польши, произошло знаменитое «чудо на Висле», в результате которого Красную армию отбросили обратно за Неман. Тогдашнего нунция в Варшаве, архиепископа Акилле Ратти, так впечатлила эта победа, что спустя два года, будучи избран понтификом, он велел изобразить ее на стене часовни в Кастель-Гандольфо – летней резиденции римских пап. Там же по его желанию была написана и фреска в честь обороны Ясногурского монастыря от шведов в 1655 году – другой славной страницы польской истории. Как видим, польский мотив проник в апартаменты первосвященников много раньше, чем туда ступил первый папа-славянин.

Был и еще один Юзеф, которого могли чтить Войтылы. В Вадовицах, где стоял полк поручика Войтылы, по сей день существует кармелитский монастырь, основанный в конце XIX века Юзефом Калиновским, бывшим офицером российской армии, сосланным за участие в польском восстании 1863 года на каторгу в Иркутскую губернию. Там он обратился к Богу и по возвращении на родину принял схиму под именем Рафаила святого Иосифа из Назарета (то есть с посвящением себя святому Иосифу). Калиновскому принадлежит заслуга возрождения ордена кармелитов на польских землях, запрещенного в свое время российскими властями. Этот монастырь стал для юного Кароля Юзефа первой духовной школой. Хотя Войтылы жили через дорогу от городского собора, Кароль ходил приобщаться святых тайн в монастырский костел святого Иосифа, находившийся в отдалении, на довольно крутом холме («на горке», как выражались местные). Уже став епископом, он вспоминал об этом на встрече с выпускниками кармелитской семинарии в Вадовицах: «Да-да, я жил рядом с приходским собором, но взрослел в костеле святого Иосифа»[8]. В 1983 году папа Иоанн Павел II беатифицировал Рафаила-Юзефа Калиновского, а затем и канонизировал.

Тягу к кармелитам Войтыла пронес через всю жизнь. Его секретарь Станислав Дзивиш даже назвал Иоанна Павла II «кармелитским папой». Начав с регулярных посещений монастыря «на горке», Войтыла постигал католическую мистику по трудам испанского кармелита XVI века Иоанна Креста (Хуана де ла Круса) – знаменитого поэта и писателя, чьи видения, в частности, вдохновили Сальвадора Дали на создание одной из самых известных его картин – «Христа Святого Иоанна Креста». Кармелиткой была и Эдит Штайн, провозглашенная Иоанном Павлом II одной из небесных покровительниц Европы[9].

Разумеется, старший Войтыла, давая имя отпрыску, не мог предугадать такой его увлеченности кармелитами. Скорее, тут сказалась схожесть настроений двух Каролей – отца и сына. Поручик тоже отличался набожностью, начинал и заканчивал день молитвой, держал пост, регулярно читал Священное Писание, что, как ни странно, было редкостью в католических семьях Польши того времени. Иоанн Павел II вспоминал в середине 1990‐х: «Не раз мне случалось просыпаться среди ночи и замечать своего отца коленопреклоненным. В костеле он тоже всегда стоял на коленях»[10].

В квартире можно было увидеть иконы и четки, у дверей стояла святая вода. Позднее, в начале 1930‐х, когда младший Кароль пойдет в гимназию, частым гостем в доме станет его гимназический учитель Закона Божьего Казимир Фиглевич[11].

«Бог, честь, отчизна» – такой девиз польские офицеры гравировали на своих саблях. В эпоху разделов и восстаний эти слова стали лозунгом всех патриотов, сражавшихся за независимость. Однако уважение к памяти героев борьбы за свободу – Костюшко, Траугутта, Домбровского и прочих – отнюдь не мотивировало старшего Войтылу последовать их примеру. Он жил в австрийской Галиции, где поляки чувствовали себя куда вольготней, чем в русской или германской частях поделенной страны, а государством управлял католический монарх. Нет никаких свидетельств «подрывных» настроений поручика Войтылы, мечтаний о независимости, стремления поучаствовать в деле восстановления польской свободы (даром что Пилсудский в начале Первой мировой набирал добровольцев в свой полк как раз в Кракове, недалеко от Вадовиц). При этом отец не старался забыть о своем происхождении. Наоборот, он приобщал Кароля и его друга Ежи Клюгера к истории Польши, читал им стихотворения польских поэтов. Наряду с этим он обучал отпрыска и немецкому языку, видимо по привычке считая его обязательным для карьеры. Иоанн Павел II так и будет говорить по-немецки с австрийским акцентом. В общем, из того, что нам известно об отце будущего римского папы, вырастает образ богобоязненного и исполнительного офицера, вполне лояльного дряхлеющей империи и стоящего далеко от политических бурь той поры[12].

И если насчет имен Кароля Юзефа мы можем строить хоть какие-то предположения, то, в честь кого он нарек двух старших детей – Эдмунда Антония и Ольгу Марию, – остается только гадать. Известно о них очень мало: первый скончался в возрасте двадцати шести лет, а вторая – едва появившись на свет. Зато третий и последний ребенок, носивший по совпадению имена правителей Австро-Венгрии и польских героев борьбы за свободу, вознесся до немыслимых высот, заставив биографов искать знаки судьбы, пророчившие такой взлет. А знаков не было. Были только порыв, глубокая вера и… удачно сложившиеся обстоятельства.

Потери

Сестра Кароля Юзефа Ольга, второй ребенок в семье Войтыл, скончалась 7 июля 1916 года, прожив всего шестнадцать часов. Эта трагедия, хотя и не затронула Кароля Юзефа, родившегося четырьмя годами позже, всю жизнь не давала ему покоя. Он упомянул о ней в интервью французскому журналисту Андре Фроссару в 1982 году, вспомнил о сестре и в завещании, написанном в 2000 году. Войтыла знал о ней единственно то, что ее звали Ольга и что она умерла вскоре после рождения. Даже год, когда это произошло, был ему неизвестен. Он искал в краковских архивах информацию о сестре, но не нашел. Причина оказалась проста: Ольга появилась на свет не в Кракове или его окрестностях, а в семидесяти километрах от него, в городке Бельско-Бяла, родном приходе Войтылы-старшего. Это выяснил в 2012 году польский журналист Гжегож Поляк. Заодно он узнал дату жизни и второе имя папской сестры – Мария[13].

Своих дедов и бабок Кароль Юзеф не застал. Все они, кроме одного – Мацея (отца Кароля-старшего), скончались до его рождения. Мацей же умер в 1923 году в деревне Липник Бельского прихода, где работал портным. Каролю Юзефу было тогда три года.

В 1929 году смерть ворвалась уже в семью будущего понтифика: в возрасте сорока пяти лет от болезни сердца скончалась его мать Эмилия Качоровская. Кароля не было дома, когда это произошло, – он находился в школе. О случившемся ему сообщила соседка-учительница[14]. После похорон отец вместе с Каролем и его старшим братом совершили паломничество в Кальварию Зебжидовскую – одно из величайших святилищ Польши, расположенное в тринадцати километрах от Вадовиц. Кароль бывал там и раньше – благочестивому отцу не впервой было совершать паломничество с детьми – но тот раз он, конечно, запомнил лучше всех прочих. Казалось бы, после такого Зебжидовский санктуарий должен был вызывать у него отторжение, ведь он ассоциировался со смертью матери, но произошло обратное: Кальвария превратилась в одно из любимых мест Войтылы, которое он посещал и в бытность священником, и став папой. «Не знаю, как благодарить Божье провидение, что позволило мне снова увидеть это место», – говорил Иоанн Павел II во время первого паломничества на родину в 1979 году[15].

Трудно сказать, насколько хорошо он запомнил мать. Когда она скончалась, ему было девять лет – возраст достаточный, чтобы осознать потерю, но слишком юный, чтобы сохранить в памяти четкий образ покойной. Матери он посвятил одно из первых своих стихотворений, написанных в студенческие годы:

Над твоей могилой белой

жизни белый цвет.

Сколько лет прошло, уплыло

без тебя, о, сколько лет!

Над твоей могилой белой,

что навек тебя сокрыла,

Тайное, как смерть, несмело

что-то в небо возносило.

Над твоей могилой белой…

Матерь, нет тебе забвенья!

Всей своей любовью сына

я молю:

дай душе упокоенье! [16]

Невзирая на прочувствованные нотки, звучащие в этом произведении, вряд ли Кароль хорошо запомнил мать. Когда он рассказывал о своем детстве, то почти никогда не говорил о ней. Она была скорее неким миражом, идеальным образом. Но он остро чувствовал ее отсутствие и неустанно подыскивал кого-то взамен. Во время оккупации, живя в семье своего однокурсника Кыдрыньского, он называл мамой его родительницу. Аналогично воспринимал заботившуюся о нем в те годы преподавательницу французского Ядвигу Левай – «первую, благодаря кому я ощутил дыхание материнства». Некоторые исследователи даже в истовом преклонении Войтылы перед Девой Марией усматривали все то же стремление обрести новую, пусть и духовную, мать взамен утраченной и полузабытой[17].

Куда сильнее, чем кончина матери, Кароля потрясла смерть старшего брата, Эдмунда[18]. По трагическому совпадению, Эдмунд скончался там же, где и его младшая сестра, – в Бельско-Бяле. Причиной смерти была скарлатина, которой он заразился от своей пациентки (тоже вскоре умершей). Болезнь сожрала его за четыре дня.

К тому времени Эдмунд Войтыла успел всего год проработать заместителем ординатора в больнице. На горизонте маячила его свадьба. Летом рокового для себя 1932 года он совершил пятидневный поход по горам вместе с подругой Ядвигой Урбан, которую в доме Войтыл принимали как невесту сына (она доживет до 97 лет и скончается спустя полгода после Иоанна Павла II, так и не заведя семью).

Братья Мундек и Лёлек, как их называли близкие, были очень дружны. Именно Эдмунд, по мнению некоторых, приобщил младшего брата к походам по горам, что позднее станет фирменным знаком славянского папы. Оба они любили футбол, причем старший брат, бывало, ставил младшего вместо штанги (не очень-то по-братски, скажем прямо!). Когда Кароль подрос, то поначалу играл в обороне. Мальчишки дали ему прозвище «Мартина» в честь игрока львовского клуба «Погонь». Но с полевой игрой не задалось, и Лёлек, по примеру Эдмунда, занял позицию на воротах. Интерес к футболу не затух и после того, как Войтыла посвятил себя духовной карьере. До самого конца он следил за польским чемпионатом, болел за команду «Краковия». В 1983 году он дал аудиенцию гданьскому клубу «Лехия», когда тот совершал турне по Италии, и поразил игроков осведомленностью в футбольных делах[19].

С Эдмундом связано и первое посещение Лёлеком Кракова: отец взял его туда в 1930 году на защиту диплома старшего сына, проходившую в Ягеллонском (Краковском) университете. Позднее Кароль-младший не раз навещал Эдмунда в Бельско-Бяле[20].

Хотя Эдмунд уже давно жил отдельно от семьи (сначала – в Кракове, где учился, потом – в Бельско-Бяле, где работал), его смерть, случившаяся в начале декабря 1932 года, явилась сокрушительным ударом для обоих Каролей – отца и сына. От семьи вдруг остался огрызок. Будущее рисовалось весьма туманно: отец уже был пенсионером, сын еще не вступил в зрелый возраст.

Войтылы не принадлежали к неимущим, но и в роскоши никогда не купались. Сохранилось целых шесть заявлений Эдмунда с просьбой отсрочить оплату за обучение в университете[21]. Жалованья старшего Кароля едва хватало на то, чтобы содержать семью и платить за квартиру. В 1927 году он вышел в отставку в чине поручика (по одним данным – из‐за проблем со здоровьем, по другим – из‐за отсутствия среднего образования, необходимого польским офицерам согласно новым правилам). Угроза увольнения висела над ним давно. Поручика Войтылу (соседи называли его Капитаном) должны были сократить еще в конце 1921 года, на волне демобилизации, но оставили в рядах вооруженных сил, приняв во внимание наличие семьи и отсутствие других источников дохода[22].

Теперь же со службой было покончено. Приходилось выживать на офицерскую пенсию. Очень кстати пришлись портновские навыки, усвоенные поручиком от отца: старший Войтыла теперь сам перешивал одежду для сына, подгоняя ее по росту.

Из-за материальной стесненности Лёлек после окончания в 1930 году начальной школы пошел учиться не в престижную Марианскую коллегию монахов-паллотинцев, расположенную под Вадовицами, и не в частные училища кармелитов, а в государственную мужскую гимназию – отец как отставной военный имел право на пятидесятипроцентную скидку при оплате[23]. То же учебное заведение закончил в свое время и Эдмунд. Оба брата отличались большим усердием в учебе и получили аттестаты с отличием – чувствовалось влияние отца, который, имея за плечами лишь три класса образования, вынужден был неустанно восполнять пробелы в знаниях, чтобы сохранить работу в военной канцелярии. От отца же, скорее всего, они переняли и интерес к спорту. Старший Кароль был таким же любителем горных походов, как Эдмунд, и после его кончины сам взялся водить младшего сына с одноклассниками по Бескидам и Татрам. От отца Лёлек получил и свои первые лыжи, отец же приобщил его к речным сплавам на байдарках[24]. А вот велосипеды Лёлек невзлюбил, и эта неприязнь осталась с ним до конца, хотя ему и довелось в бытность викарным священником пару раз совершить 80-километровые заезды до Ченстоховы[25].

Гимназия, куда поступил Лёлек, носила имя его знаменитого земляка Мартина Вадовиты (ок. 1567 – 1641). Этот выдающийся мыслитель проделал феноменальную карьеру от пастушка до декана теологического факультета Краковской академии (будущего университета), восхитив самого римского папу Климента VIII, который якобы произнес по его адресу: «Ангельская эрудиция, дьявольский голос и деревенские манеры».

Невзирая на достаточно скромный статус гимназии, среди ее выпускников числились небезызвестные в Польше люди: католический публицист Ян Пивоварчик, львовский архиепископ Юзеф Бильчевский, генерал Валериан Чума, адвокат Виктор Хупперт, писатель Анджей Стопка, врач-новатор Анджей Храмец, крестьянский политик антиклерикальной направленности Юзеф Путек. Здесь же получил аттестат зрелости и Ежи Майка – последний главный редактор «Трыбуны люду», официального органа правящей партии в социалистической Польше. Гимназия давала классическое образование, в программе значилось изучение античной и польской литературы. Над ее воротами по ренессансно-барочной традиции красовалась цитата из Тибулла: «Casta placent superis; pura cum veste venite et manibus puris sumite fontis aquam» («Чистое вышним богам угодно: в чистой одежде шествуйте ныне к ручьям, черпайте чистой рукой»)[26].

Жизнь в гимназии била ключом. В 1926–1928 годах ученики издавали свой журнал, в котором можно было встретить такие, например, статьи: «Проблема телевидения», «Как была опровергнута неделимость атома», «Вселенское значение Фауста»[27]. Активно действовал школьный драмкружок, в котором Лёлек обрел, как ему казалось, свое призвание, быстро выдвинувшись на ведущие роли и даже став режиссером.

В 1938 году младший Кароль окончил гимназию и поступил на философский факультет Ягеллонского университета (на отделение польской филологии). Отец, потеряв старшего сына, не хотел расставаться с младшим, а потому перебрался вместе с ним в Краков. Поселились они в том же доме, где жили родные Эмилии Качоровской, в подвале (первый и второй этажи занимали дядя и две тетки младшего Кароля). В это время Войтыла уже вовсю писал стихи, но однокурсники высмеивали их за устаревший стиль, больше подходивший временам «наияснейшей Речи Посполитой». Первый сохранившийся сборник стихотворений Войтылы носил красноречивое название «Ренессансный псалтырь»[28].

Доставалось от зубоскалов и его манере поведения: Кароль сторонился дружеских посиделок, был «слишком серьезен», по выражению его партнерши по драмкружку Галины Круликевич, и заслужил репутацию человека несколько не от мира сего. К дверям комнаты в общежитии, где он однажды переночевал, насмешники прибили листок с надписью: «Кароль Войтыла – начинающий святой».

В университете Войтыла успел отучиться всего год. В сентябре 1939 года началась война, и все пошло наперекосяк. Немцы закрыли университет, а профессоров вывезли в концлагеря. По твердому убеждению нацистского руководства, славяне не нуждались в высшем образовании, им достаточно было понимать приказы «высшей расы».

Оккупация, сама по себе кошмарная, отяготилась для Кароля потерей отца, который скончался в феврале 1941 года. Кароль-младший не застал его смерти – он работал в каменоломне. Когда он вернулся, по обыкновению заскочив по дороге к знакомым, чтобы взять обед и лекарство для болевшего отца, тот был уже мертв. От горя Кароль чуть не сошел с ума. «Меня не было, когда умерла мать, не было, когда умер брат, и даже теперь, когда умер отец, меня снова не было», – твердил он[29]. Отпевал старшего Войтылу тот самый ксендз Фиглевич, который преподавал ранее Закон Божий в гимназии Мартина Вадовиты. Спустя три года ушел в мир иной и крестный, Юзеф Кучмерчик, которому Войтыла обязан вторым именем, а еще тем, что не умер с голоду в первые месяцы оккупации, – Кучмерчик дал ему работу в своем ресторане, когда нацисты закрыли университет.

К этому времени в жизнь Кароля вошла еще одна важная личность – Ян Тырановский. Это был один из тех осененных духом Божьим людей, которые всегда вызывали у Войтылы благоговейный трепет. Кароль видел в них живое свидетельство присутствия Бога на Земле. Повстанец-кармелит Юзеф Калиновский, художник-монах Адам Хмелёвский, визионерка Фаустина Ковальская – все эти люди, чьи имена были известны любому благочестивому краковянину, жили когда-то в том же городе, ходили по тем же улицам, слышали звон тех же колоколов, что и Войтыла. Но ему не суждено было увидеть их, хотя с Ковальской он «разминулся» чуть-чуть: она скончалась как раз в год переезда Войтылы в Краков. Зато он встретил Тырановского.

Этот невзрачный портной вел ничем не примечательную жизнь, пока в 1935 году на проповеди не услыхал от одного из монахов-салезианцев фразу, поразившую его в самое сердце: «Святым стать не сложно»[30]. Проникнутый чувством близости Божией, Тырановский немедленно включился в деятельность молитвенных групп, образованных салезианцами в краковском районе Дембники, где жил и Войтыла. В мае 1941 года гестапо арестовало большую часть монахов, и вся местная молодежь, вовлеченная в католическое образование, перешла под руку Тырановского. Опасность грозила и ему самому, но немцы сочли его обычным фанатиком, а потому оставили в покое.

Тырановский взял за образец в своей деятельности кружки «Живого розария», организованные в XIX веке Паулиной Марией Жерико. Розарий в католической традиции – это и венок из роз, и четки. Существует особая «молитва розария», читаемая по четкам. Подобно Войтыле, увлеченному в то время Ренессансом, Тырановский делал упор на изучении трудов кармелитских мистиков периода Возрождения – Иоанна Креста и Терезы Авильской[31]. Возможно, именно это созвучие чувств и прельстило Кароля, который всегда верил в небесные знаки. В ходе встреч с Тырановским у него созрело решение изменить свою судьбу. Ранее тяготевший к литературе, теперь он посвятил себя Богу. Осенью 1942 года Войтыла поступил в тайную семинарию, устроенную краковским архиепископом Адамом Сапегой. О Тырановском он позднее будет не раз вспоминать как о своем духовном учителе. Статью, написанную о нем для католического еженедельника, Войтыла красноречиво озаглавит «Апостол». В 1997 году Иоанн Павел II начнет процесс причисления его к лику блаженных (беатификацию).

В священники Войтылу рукоположат после войны, 1 ноября 1946 года. Тырановский не будет присутствовать на обряде – он окажется в госпитале с туберкулезом. В марте 1947 года его не станет. На следующий год умрет сестра матери Войтылы, тетя Рудольфина, рядом с которой он провел почти все дни войны.

Новый виток смертей близких придется на 1962 год, когда скончаются сразу три его родственника: тетя по отцу Стефания, тетя по матери Анна и дядя по матери Роберт. Наконец, в декабре 1968 года уйдет в мир иной младший брат его деда Мацея Франтишек – бывший певец церковного хора и активный организатор паломничеств в Кальварию Зебжидовскую. Ему, единственному из старшего поколения Войтыл, доведется увидеть невероятный взлет знаменитого родственника, который уже в ранге кардинала и отслужит по нему панихиду[32]. К моменту избрания на Святой престол в октябре 1978 года из близкой родни у Войтылы останется только двоюродная сестра Фелиция, дочь его крестной Марии Анны Вядровской. Ей он и написал из Ватикана: «Дорогая Люся, Господу Богу угодно было оставить меня в Риме. Сколь необычайна воля Божественного Провидения! В эти дни я много думаю о своих Родителях и о Мундеке, а еще – о Твоих Маме и Папе. Они всегда были добры ко мне. Вспоминаю также… покойных Рудольфину, Анну и Роберта. Поручаю Богу их души. Они принесли мне много добра. Поручаю также Богу душу покойной Стефании, сестры моего отца. Одна ты осталась в живых из всей моей близкой Семьи…»[33]

Родина

Вадовице – скромный (даже по меркам Польши) городишко в пятидесяти километрах к юго-западу от Кракова, расположенный в предгорьях Бескид. В межвоенное двадцатилетие там обитало примерно семь с половиной тысяч человек. При австрийцах город процветал, так как находился на тракте, соединявшем Львов и Вену. Но Первая мировая война и завоевание Польшей независимости подвели черту под его «золотым веком» – город начал хиреть.

Своеобразным пережитком имперских времен осталась кондитерская напротив городского собора, которую держал приехавший из Вены торговец Кароль Хагенхубер. Туда в школьные годы бегал юный Войтыла с друзьями, чтобы угоститься кремовыми пирожными. Спустя много десятилетий, навещая родной город в ранге понтифика, он вспомнит об этом времени, и тогда кремовые пирожные из Вадовиц («папские кремовки») превратятся в бренд, известный всей стране.

В начале XX века в городе провели электричество, однако в целом он оставался глубоко провинциальным – в нем даже не было водопровода[34]. Рыночная площадь, возле которой жила семья Войтыл, представляла собой малопривлекательное зрелище покрытого грязной жижей пустыря, хотя ее и окружали каменные дома в несколько этажей. Каждый четверг сюда съезжались крестьяне, торговавшие с местными купцами (преимущественно евреями).

Евреи составляли пятую часть населения Вадовиц. Дом, в котором проживали Войтылы, принадлежал еврейскому торговцу Хаиму (Хелю) Баламуту, державшему на первом этаже магазин (Войтылы жили прямо над ним). Баламут, как и старший Войтыла, прошел Первую мировую, получил ранение на итальянском фронте. В своем магазине он продавал стекло, хрусталь, а также разнообразную технику. Реклама в витрине гласила: «Велосипед за сто злотых на сто лет»[35].

Очевидно, именно с ним, домовладельцем, старший Кароль вел беседы о минувшей войне, которые вспоминал Войтыла спустя шестьдесят лет: «Все свое детство я слышал рассказы ветеранов Первой мировой о бесконечных ужасных сражениях, где, казалось, весь стратегический гений сводился к тому, чтобы гнать в воронки от взрывов все новых солдат, пока у противника не иссякнут боеприпасы. Ветераны вспоминали, как, после ранения или получив отпуск, они приезжали на несколько дней или недель в тыл и наблюдали там настоящий спектакль: мелкие подлости, предательства и непонятный восторг. Насмотревшись всего этого, они возвращались к окопному братству без сожаления, хотя и не без страха»[36].

До Второй мировой войны Польша была страной с наибольшим процентом еврейского населения в мире. Согласно переписи 1931 года, в Польше проживал 3 130 581 еврей, что составляло 9,8% населения страны. Из них на идиш говорили 2 700 000, то есть 8,6% от общей численности граждан Польши[37]. Во всех крупных польских городах имелись районы, сплошь населенные евреями. Варшава была на треть еврейским городом, Львов – почти наполовину. Большое количество еврейских местечек усеивало восточные окраины – «кресы» (в России этот регион именуют Западной Украиной и Западной Белоруссией). Существовало большое количество общественных и политических организаций евреев, выходило более ста периодических изданий на идиш. В Сейме еврейские депутаты обычно входили в состав блока национальных меньшинств.

Очень значительным было число евреев среди творческой и научной интеллигенции страны. В 1929 году из 7500 польских художников и литераторов евреями были 3000 человек, из 9000 ученых – 5000, а из 14 000 инженеров и архитекторов – 6000. Всего же, согласно переписи населения 1931 года, из 3 839 400 лиц, занятых свободными профессиями (включая ремесленников и предпринимателей), евреев насчитывалось 1 997 200[38].

Из среды польских евреев вышли такие люди, как сатирик Станислав Ежи Лец, писатели Исаак Башевис-Зингер, Ежи Косинский и Станислав Лем, педагог Януш Корчак, советолог Ричард Пайпс, создатели мировых косметических брендов Хелена Рубинштейн и Максимилиан Факторович (Макс Фактор), изобретатель эсперанто Людвик Заменгоф, поэты Болеслав Лесьмян и Юлиан Тувим, режиссеры Роман Полански и Ежи Хоффман. На польской земле родился один из создателей Израиля Давид Бен-Гурион. Да что говорить – четыре премьера израильского правительства происходили из Польши!

Столь большой процент «нетитульной нации» в стране, резко отличавшейся от нее своими обычаями и культурой, способствовал широкому распространению антисемитских настроений, подогревавшихся нараставшей конкуренцией между польской и еврейской буржуазией. После прихода к власти в России большевиков к обычной неприязни добавились подозрения в просоветской ориентации евреев – пресловутый ярлык «жидо-коммуны».

Провозглашение независимости Польши словно стало сигналом для череды погромов. Уже в ноябре 1918 – августе 1919 года, согласно данным комиссии американского сенатора Генри Моргентау, произошло восемь антисемитских «эксцессов», спровоцированных польским населением, солдатами и местными властями. Суммарно в них погибло 280 человек. Неудивительно, что в период польско-большевистской войны, по утверждению члена Реввоенсовета XV армии Западного фронта РККА Д. В. Полуяна, еврейское население в общем тепло отнеслось к Красной армии. Пресловутая рабочая милиция, которую сформировали большевики в тот краткий период, пока контролировали значительную часть Польши, фактически являлась еврейской милицией[39].

Конституция Польского государства гарантировала всем нациям равные права (хотя и оговаривала главенствующее положение католической веры). Однако на деле эта гарантия оставалась пустым звуком. «Арийский параграф», применявшийся во многих учреждениях, не позволял евреям делать карьеру, в 1923 году обсуждался вопрос о введении лимита для лиц иудейского вероисповедания на поступление в вузы. Смена правительства сорвала воплощение этого проекта, однако после смерти в 1935 году Юзефа Пилсудского, выступавшего против дискриминации нацменьшинств, многие вузы приняли у себя правило, согласно которому евреи могли составлять не более 10% от общего числа учащихся. При этом они обязаны были занимать «лавки-гетто», то есть сидеть отдельно от остальных студентов. Предпринимались попытки запретить еврейским футбольным клубам (а были и такие) участвовать в чемпионате. За это ратовала, например, краковская «Висла», но против выступала любимая Войтылой «Краковия»[40].

Еще дальше шли сторонники шовинистически настроенной Национально-демократической партии, лидер которой Роман Дмовский (один из «отцов польской независимости») написал ряд художественных и публицистических произведений откровенно юдофобской направленности. Национал-демократы (эндеки) громили магазины, принадлежавшие евреям, и призывали бойкотировать их товары. Влияние этой партии было так велико, что Пилсудский, к примеру, так и не смог набрать добровольцев в свои формирования во Львове, поскольку там доминировали сторонники пророссийски ориентированного Дмовского. В независимой Польше эта насквозь антисемитская партия была главной оппозиционной силой. Именно эндеки придумали словосочетание «чудо на Висле», которое первоначально служило насмешкой над военными неудачами Пилсудского в войне с советской Россией.

Войтыла с детства пересекался с еврейской стихией. Жил в доме, принадлежавшем еврею, учился в классе с тремя евреями. В 1937 году присутствовал на выступлении кантора Давида Куссавецкого в вадовицкой синагоге. Спустя пятьдесят лет на месте снесенной нацистами синагоги будет открыта памятная табличка на двух языках. Приветственное слово в честь этого события, написанное Иоанном Павлом II, передаст его одноклассник Ежи Клюгер, почти вся семья которого погибла в Аушвице[41].

Вдвоем с Клюгером Войтыла провожал на вадовицкий вокзал свою напарницу по драмкружку Гинку Бээр, отец которой решил эмигрировать в Палестину, после того как антисемитские правила вынудили его дочь уйти из медицинской школы в Кракове. «Вы видите, что творится с евреями в Германии, – сказала она им. – То же самое начинается и здесь». Старший Войтыла произнес на прощание: «Не все поляки – антисемиты. Ты знаешь, что я другой».

В 1938 году отец Клюгера – председатель еврейской общины Вадовиц – вынужден был добавить к фамилии на дверной табличке в конторе свое иудейское имя. Таковы были новые правила. В витринах особо предусмотрительные хозяева начали выставлять объявления: «Здесь христианский магазин». Некоторые одноклассники Войтылы вступили в партию эндеков. Время от времени в гимназии вспыхивали драки на межнациональной почве. Как-то раз на Рыночной площади группа молодчиков устроила пикет перед еврейскими магазинами, выкрикивая, что экономический бойкот иудеев – это и есть настоящий патриотизм. На следующий день возмущенный этим учитель истории Ян Гебхард, демонстративный социалист[42], выступил перед одноклассниками Войтылы и зачитал воззвание Мицкевича, написанное в 1848 году. В этом воззвании поэт обрисовал, как по его мнению должна выглядеть независимая Польша, и в десятом пункте оговорил положение евреев: «Израилю, старшему Брату, – уважение, братство, помощь на пути к его вечному и земному счастью, равные со всеми права».

Внесло свою лепту в усиление антисемитизма и католическое духовенство. Например, открыто юдофобскую позицию занимал варшавский митрополит Александр Каковский, видевший в евреях источник всех «подрывных» общественно-политических течений в Польше (от коммунизма до масонства). Не чужд этой точки зрения был и глава римско-католической церкви в Польше кардинал Август Хлёнд, который в пастырском послании от 29 февраля 1936 года напрямую увязал коммунистическую пропаганду с деятельностью евреев (впрочем, оговорившись, что «не все евреи такие»). В период наступления Красной армии на Варшаву в июле 1920 года польский епископат обратился с воззванием к соотечественникам, указав, что во главе коммунистов стоят евреи, «у которых в крови ненависть к христианству». Среди массы польского духовенства не было сомнений также и в подлинности «Протоколов сионских мудрецов», которые нередко приводились в качестве доказательства зловредной сущности всех евреев[43]. Немалая часть ксендзов и епископов оказывала поддержку эндекам, особенно в регионах со значительным непольским населением (на тех же кресах, к примеру).

В этом смысле приходской священник в Вадовицах Леонард Проховник был нетипичен. Войтыла запомнил его слова, что антисемит не может быть добрым христианином. Впрочем, тот же Проховник в январе 1938 года на заседании местного отделения Католического действия возмущался поведением Баламута, который однажды завел в своем магазине веселую музыку, когда рядом двигалась похоронная процессия. И священника совсем не утешало, что Баламут поступал так каждую пятницу, чтобы привлечь клиентов, – бестактность еврея выглядела возмутительной[44].

Слово ксендза всегда было весомо в Польше. Когда поляки жили под чужой властью, католическая церковь оставалась главным (а в собственных глазах – и единственным) носителем национального духа. Священники, случалось, даже принимали участие в восстаниях. К примеру, последним отрядом повстанцев, разбитым русскими войсками в 1864 году, командовал ксендз Станислав Бжуска.

В отличие от Русской православной церкви, переживавшей в начале XX века «оскудение любви» со стороны крестьянства, костел вошел в новую эпоху в ореоле славы и мученичества. Священник Игнаций Скорупка, с поднятым крестом ведущий в бой солдат под Варшавой в 1920 году, стал самым известным символом гражданского подвига польского духовенства, его готовности пожертвовать собой ради отчизны.

Клише «поляк-католик» родилось не на пустом месте. В сословной России XIX века, где не успели сложиться нации, народы различались по вероисповеданию. Среди поляков не наблюдалось большого числа православных или мусульман, все они были записаны как католики. Равным образом в лютеранской Пруссии, а затем – в единой Германии, где идеалом немца считался протестант, поляки также оказались в положении угнетенного католического меньшинства. Церковь таким образом стала основным препятствием в деле германизации и русификации. Отсюда оставался один шаг до отождествления поляков с католической верой. И этот шаг с готовностью сделал сам клир, который с тех пор неизменно проводил идею, что добрый поляк – непременно католик, хотя еще в начале XVII века среди магнатов и шляхты встречались и кальвинисты, и православные. Из политиков эту идею наиболее рьяно поддержал Роман Дмовский, что и послужило причиной симпатий немалой части духовенства к эндекам.

Католицизм и впрямь глубоко врос в сознание и традиции польского народа. По сей день в Польше все дети девяти лет с большой помпой проходят обряд первого причастия, а в пятнадцать лет – миропомазания. Между этими двумя событиями многие успевают послужить алтарниками. Существует целая сеть кружков алтарников, что вовсе не считается в Польше чем-то архаичным. Характерно, что небесный покровитель католических алтарников (министрантов) – как раз поляк, святой Станислав Костка. К каждому вузу в Польше приписан храм, где нередко принимается студенческая присяга. Даже в социалистические времена Польша долгое время оставалась европейским лидером по количеству официальных религиозных праздников, а Рождество и Пасха считались нерабочими днями на протяжении всей истории ПНР (1944–1989).

Войтыла принял первое причастие в мае 1929 года, спустя несколько недель после смерти матери. На Кароле была одежда Эдмунда, в которой тот приступал к причастию тринадцатью годами ранее: белая рубашка с матросским воротником и белые шорты до колен. Законоучитель сводил его и других причастившихся в кармелитский монастырь «на горке», где гимназисты помолились у гроба Рафаила Калиновского. Год спустя, на праздник Богоматери Кармельской, Войтыла получил от монахов скапулярий – фартук до пят с изображением Девы Марии и сердца Иисуса, закрывающий живот и спину. Такие фартуки получили все ученики, но лишь Войтыла носил его до самой старости[45].

«Он был невероятно набожным, – вспоминала спустя много лет Галина Круликевич. – Даже в таком маленьком городке это обращало на себя внимание. Мог лежать распростертым ниц в костеле, долго молиться»[46]. Неудивительно, что в гимназии именно Лёлек стал председателем кружка алтарников. Его прощальную речь к ксендзу Фиглевичу, которого в 1933 году перевели из Вадовиц в Краков, напечатали в «Колокольчике» – министрантском приложении к католическому еженедельнику «Воскресный колокол». В 1935 году по приглашению Фиглевича Войтыла съездил на Пасхальное триденствие в Краков, отстоял Темную утреню в кафедральном соборе на Вавельском холме – месте коронации властителей Польши. В декабре того же года он вступил в Конгрегацию Марии (Congregatio Mariana) – международную организацию школьников и студентов. В Конгрегации Войтыла быстро выбился в председатели гимназической ячейки и стал казначеем (как «самый честный», по словам его учительницы).

У Войтылы, надо сказать, было довольно отстраненное отношение к деньгам и вообще к материальным благам. Даже став епископом, он так и не завел себе банковского счета и не имел собственных денег. Если кто-то при объезде епархии вручал ему в дар конверт с деньгами, Войтыла не открывал его, а просто передавал кому-нибудь нуждающемуся[47]. В юности он, как и все ученики, откладывал немного в школьную кассу и накопил к концу обучения триста злотых. Немалая сумма! «Три велосипеда мог купить у Баламута!» – восхищался один из одноклассников. Чему удивляться? Скорее всего, Войтыла просто не помнил об этих деньгах. В университете, например, он ходил в поношенной одежде и совсем не забивал себе голову внешним видом. Актриса Данута Михаловская, впервые увидев его в 1938 году на поэтическом вечере, вспоминала, что Войтыла выделялся на фоне других выступавших: он был без галстука, в простецкой одежде и носил длинные волосы. Даже став доцентом, Войтыла приходил на лекции в одной и той же кожаной шапке и грубой блузе поверх истрепанной сутаны. «Когда в аудитории он вешал свой плащ на стул, всякий мог убедиться, что лектор одевался беднее, чем большинство студентов», – вспоминал один из его краковских учеников[48]. Это было не бессребреничество, а скорее жизнь духа, затмевавшая жизнь тела. Внешний блеск его не интересовал. Он испытывал равнодушие даже к изобразительному искусству, хотя имел возможность насладиться произведениями великих художников как в Кракове, так и в Ватикане (тем парадоксальнее, что именно при Иоанне Павле II отреставрировали фрески Микеланджело в Сикстинской капелле).

В мае 1936 года в качестве члена Конгрегации Марии Войтыла первый раз участвовал в паломничестве учащейся молодежи к величайшей святыне Польши – иконе Черной Мадонны в Ясногурском монастыре, находящемся в городе Ченстохова (отсюда другое название иконы – Ченстоховская Богоматерь). Попавшая в Польшу в середине XIV века в качестве трофея при захвате Галиции, икона повторила судьбу чтимой в России иконы Владимирской Богоматери: тут вам и предание об авторстве евангелиста Луки, и история о чудесном заступничестве Мадонны перед татарами, и легенда о вставших лошадях, которые везли животворный образ.

Паломничество, в котором участвовал юный Войтыла, было приурочено к 280‐й годовщине так называемого «львовского обета», данного королем Яном II Казимиром в 1656 году, когда почти вся Речь Посполитая оказалась в руках шведов, русских и восставших казаков. В тот год преследуемый неудачами король по примеру кардинала Ришелье отдал страну под покровительство Девы Марии, дабы та оборонила государство от врагов. С тех пор «львовский обет» стал неизменной частью культа Богородицы в Польше.

Службу вел кардинал Август Хлёнд. Тысячи молодых людей, стоя на коленях перед монастырским валом, повторяли текст присяги вслед за читавшим его епископом: «Мы все – будущее Польши, новой, лучшей, великой Польши, борющейся за превращение нашей Родины в католическое государство польского народа». Члены Конгрегации Марии затягивали свои гимны, но их заглушали песни молодых эндеков и активистов еще более правых, откровенно фашистских организаций[49].

Популярность ясногурских паломничеств среди правых понятна: слова о «католическом государстве польского народа» как нельзя лучше отвечали взглядам Дмовского и его последователей, выступавших за ассимиляцию нацменьшинств. Проблема эта стояла в тогдашней Польше остро: кроме евреев, в стране жило немало украинцев (13,9% от общего числа населения, согласно переписи 1931 года), белорусов (3,1%) и немцев (2,3%). Территориальные претензии предъявляла Литва, у которой в 1920 году Пилсудский отнял населенное почти исключительно поляками и евреями Вильно (Вильнюс). В Восточной Галиции, где поляки в 1919 году раздавили Западно-Украинскую народную республику, вела террористическую борьбу Организация украинских националистов (ОУН), против которой в 1930 году Пилсудский провел масштабную акцию «усмирения». В 1934 году члены ОУН (среди них – Степан Бандера и Роман Шухевич) застрелили в центре Варшавы министра внутренних дел Бронислава Перацкого. По этому делу в 1935–1936 годах в Варшаве и Львове состоялись громкие судебные процессы.

В северо-восточных землях в начале 1920‐х действовали белорусские боевики, получавшие подпитку из Литвы и советской России. Впрочем, их деятельность быстро утихла, так как из трех «белорусских» воеводств в двух (Белостоцком и Новогродском) в 1921 году большинство населения составляли поляки, и лишь в Полесском белорусов было примерно в два раза больше, чем представителей титульной нации. В 1930‐е годы там развернула деятельность Коммунистическая партия Западной Белоруссии, находившаяся на содержании Коминтерна (как и вся нелегальная Компартия Польши, частью которой являлась КПЗУ).

Войтыла, однако, жил в регионе, где ощутимым нацменьшинством были только евреи. Поэтому в его воспоминаниях о детстве и молодости нет ничего об украинцах, белорусах или немцах. Зато есть много о евреях. Баламут, Клюгер, Бээр, Вебер – все эти люди окружали его с раннего детства. В таких условиях он мог стать либо завзятым антисемитом, либо, наоборот, другом евреев. Войтыла выбрал второе. Не случайно именно ему выпадет на долю совершить акт исторического примирения Святого престола с народом Торы.

Призвание

Когда краковский митрополит Адам Сапега, посещая Вадовице в мае 1937 года, услышал обращенную к нему речь шестнадцатилетнего председателя отделения Конгрегации Марии Кароля Войтылы, то в восхищении спросил у тамошнего законоучителя, не собирается ли этот молодой человек поступать в семинарию. «У этого юнца в голове только театр», – ответил преподаватель. «Жаль, жаль», – огорчился митрополит[50].

Действительно, в тот момент все помыслы Войтылы были связаны с театром и литературой. Сам Иоанн Павел II позднее утверждал, что его мать хотела видеть сыновей врачом и священником[51]. Можно только гадать, не подвела ли понтифика память (едва ли Войтыла помнил беседы с ней), но вот с отцом, которого он запомнил куда лучше, они никогда не обсуждали духовное поприще как жизненный выбор.

Так получилось, что в маленьких Вадовицах кипела театральная жизнь. В школах, в Католическом доме при городском соборе и в спортивном обществе «Сокол» действовали драмкружки. Существовала также любительская труппа, организованная работником суда Стефаном Котлярчиком. Один из его сыновей, Мечислав, подвизавшийся учителем в женской гимназии, проявил себя как режиссер и в дальнейшем стал одним из реформаторов польского театра.

Войтыла с головой ушел в актерскую игру, участвуя сразу в двух драмкружках – при Католическом доме и при гимназии (не он один, впрочем). Опекаемые преподавателем польского языка Казимиром Форысем, гимназисты ставили в основном романтический репертуар (Юлиуша Словацкого, Зыгмунта Красиньского), но иногда обращались и к творчеству местных, галицийских драматургов – Александра Фредро, Станислава Выспяньского, Кароля Хуберта Ростворовского[52].

* * *

Романтизм, как никакое другое направление искусства, оставил след в польской душе. Этим она, среди прочего, отличается от русской, которая тяготеет к реализму. Оно и понятно: самые выдающиеся произведения классической литературы были созданы в период, когда поляки находились под чужой властью, а потому жили тоской по минувшему блеску и мечтой о грядущей свободе – самая благодатная почва для расцвета романтизма. Не стоит также забывать, что польская классическая литература куда старше русской и испытала на себе влияние Ренессанса и барокко с их мистическими порывами и историческими мифами. Главной звездой поэзии польского Возрождения был Ян Кохановский (1530–1584). Именно ему подражал Войтыла в своих студенческих творениях. Знаменитый актер Даниэль Ольбрыхский заметил однажды, что русские никогда не поймут поляков, так как у них не было Кохановского. Преувеличение? Возможно. Но все же отметим: когда в Речи Посполитой процветала светская поэзия, вдохновляемая античными шедеврами, в России литература целиком пребывала в тенетах Средневековья, питаемая церковно-византийскими, а отнюдь не ренессансными образцами. Главный «писатель» современной Кохановскому России – Иван Грозный, человек, тоже не чуждый античной культуры, но оставивший после себя сочинения совсем иного рода.

«Третьему Риму» поляки противопоставили идею «бастиона христианства», то есть крепости против сарацин (к которым затем добавились «схизматики» – православные и протестанты). Рожденная в XV веке[53], идея получила распространение столетием позже, воспетая, в частности, Николаем Семп-Шажиньским – столпом поэзии польского барокко. Очень ярко она отражена в произведениях Веспасиана Коховского (1633–1700) – почетного историографа короля Яна II Казимира, при котором страна едва не погибла под ударами восставших казаков, Москвы и Швеции.

Сарматизм – концепция вполне ренессансная, происходившая из убеждения в глубокой древности польского народа, якобы порожденного вольнолюбивыми сарматами (которых отождествляли с древними славянами). В то время каждый народ в Европе искал себе предков в Античности. Нашли и поляки. Укорененный за полтора барочных века, сарматизм потерпел политический крах после исчезновения Речи Посполитой с карты Европы. Внезапную катастрофу требовалось осмыслить[54].

Нобелевский лауреат Чеслав Милош как-то написал, что исторический проигрыш русским, этим презренным «москалям», был непостижим для шляхты так же, как, например, разгром от татар[55]. Оно и неудивительно: весь XVII век Речь Посполитая служила культурным ориентиром для Москвы. Первым русским поэтом был выходец из Великого княжества Литовского Симеон Полоцкий (1629–1680). Первой реформой одежды было введение польской моды царем Федором Алексеевичем, женившимся на шляхтинке Грушецкой. Первые гусары появились в русской армии под впечатлением от побед крылатых гусар Речи Посполитой. Русское дворянство с конца XVII века гордо именовало себя шляхтой. Образцом для Соборного уложения 1649 года стал Литовский статут 1588 года. Знакомство со светской и духовной литературой Европы в большинстве случаев происходило опять же через польско-литовское посредство – бояре и монастыри держали у себя десятки «польских» книг (в основном – переводов на польский, но и сочиненных непосредственно в Речи Посполитой).

Поляки же, осознавая свое цивилизационное превосходство, вдвойне презирали «москалей» за тупую покорность царскому деспотизму, немыслимую в шляхетской республике. По сей день в Польше известно выражение: «Должен – это на Руси, а у нас кто как хочет» (по-польски оно звучит в рифму).

И вот эта «рабская бескультурная» страна внезапно взяла верх над кичливыми «сарматами».

«Эй, Костюшко, с неба глянь», —

Пел поляк бравурно.

Глянул тот на эту дрянь,

И стало ему дурно [56].

Этот ставший в Польше афоризмом едкий стишок Константы Ильдефонса Галчиньского, написанный в середине 1950‐х годов, емко выразил отношение к рухнувшему сарматскому мифу.

На смену идее величия в силе пришла идея величия в страдании – польское мессианство. Сдобренная польской кровью, пролитой в восстании 1830–1831 годов, она нашла выражение в самом известном творении величайшего из польских поэтов – в «Дзядах» Адама Мицкевича. Польша – это Христос народов, заявил Мицкевич. И как Христос искупил первородный грех человека своей кровью, так распятая Польша искупит грехи Европы.

Господь, я вижу крест, – и долгою тропой

Ему с крестом идти, – о, сжалься над слугой!

Дай сил ему, Господь, – конец пути далече,

В длину Европы всей тот крест раскинул плечи,

Из трех народов крест, из древа трех пород.

На место лобное возводят мой народ.

«Я жажду», – стонет он, глотка воды он просит.

Но уксус Пруссия, желчь – Австрия подносит.

У ног Свобода-мать стоит, скорбя о нем.

Царев солдат пронзил распятого копьем,

Но этот лютый враг исправится в грядущем,

Один из всех прощен он будет Всемогущим [57].

«Дзяды» – обязательная часть школьного курса литературы в Польше. А вот на русский поэма была переведена лишь в советское время. Причиной тому более чем откровенные выпады против царизма и России. Поляки, впрочем, ответили такой же «любезностью» в отношении «Тараса Бульбы»: повесть была опубликована на польском лишь в XX столетии, да и то всего дважды. Таким образом, диаметральное расхождение традиций наступает уже в средней школе, и Войтыла позднее очень остро ощутил эту пропасть.

Польский романтизм вырос на почве католичества. В отличие от многих западноевропейских романтиков, мечтавших о новой эпохе без монархии и церкви, польские именно в христианстве усматривали основу национальной культуры. Войтыла крепко усвоил этот тезис: став понтификом, он будет рьяно отстаивать его, но уже в отношении всей европейской цивилизации.

* * *

В последних классах гимназии Кароль начал писать стихи на темы местных легенд. Источником его вдохновения явилось творчество жившего вблизи Вадовиц поэта Эмиля Зегадловича – католического мистика и певца Бескидских гор. Зегадлович был самой выдающейся фигурой среди вадовицких литераторов. Городской совет удостоил его звания почетного жителя. В 1933 году драмкружок Католического дома с участием Войтылы разыграл в честь 25-летия его творческой деятельности спектакль по мотивам «Свентоянской песни о собутке» Яна Кохановского. Пару лет спустя Войтыла нанес визит Зегадловичу, приглашенный своим преподавателем польского Форысем, который дружил с поэтом. Зегадлович сурово высказался о стихотворных опытах гимназиста: «Слишком театрально»[58].

Но куда больше, чем эта характеристика, Войтылу уязвила внезапная перемена взглядов поэта. В повести «Кошмары» Зегадлович настолько мрачно описал жизнь в Вадовицах и так беспощадно прошелся по церкви, что городской совет лишил его звания почетного гражданина. Но тому и этого было мало. К возмущению земляков он связался с коммунистической газетой, которая была вскоре закрыта властями, и таким образом из мистиков перековался чуть ли не в революционера.

Леваки – однокурсники Войтылы в Ягеллонском университете – были в восторге от такого поворота Зегадловича, но для Кароля этот шаг заслуженного писателя стал доказательством, что прежний мистический дух его являлся лишь декорацией. «Кошмары» он воспринял как антиклерикальный и порнографический пасквиль на Вадовице, а свои творения расценивал теперь как полемику с Зегадловичем, чье творчество атаковал без пощады, придираясь буквально ко всему[59].

К этому времени у него появился новый властитель дум – Мечислав Котлярчик, основатель Всеобщего любительского театра в Вадовицах. Котлярчик, как и Войтыла, сочетал страсть к театру с глубокой верой. Спектакль для него был сродни молитве или проповеди, а главное действие разыгрывалось не снаружи, а внутри, в душе актера. Ярый противник зрелищности, упор Котлярчик делал на постановку голоса и интонацию. Для своего театра он выбирал главным образом классический репертуар. Котлярчик поддерживал контакт с крупнейшим польским актером того времени Юлиушем Остервой и мечтал поехать в Москву, чтобы учиться у Станиславского.

Войтыла познакомился с его творчеством в конце 1932 года, когда попал на постановку пьесы Выспяньского «Ахилл». В 1936 году он уже близко сошелся с Котлярчиком и вместе с коллегами по драмкружку посещал его дом, где учился у режиссера декламации.

В студенческие дни Войтыла активно переписывался с Котлярчиком, отправлял ему свои «ренессансные» стихотворения, написанные чрезвычайно выспренним и туманным языком, полным христианских символов.

Душу излей ты в исповедальне

В таинстве станешь слова достоин —

Небу открыта молитв бескрайность

Слова-Глагола, что притче подобен

Готикой выси, псалмов печалью.

Славен и зрим он в тиши часовен.

Когда ангел с книгой спускается,

Высь света лучом разверзается.

<…>

О Слове драму мы начинаем.

Легенду. Чтоб каждый слышал и знал

Притчу. Она в Священном Писанье.

Мастер ее, как железо, ковал

Вроде бы сам, но в обличье тайном

И с долотом, заклепав, начертал

Мысль – вдохновенный рассветной зарей.

Давно уже стоит бронзовый зной [60].

Христианский порыв иногда так захватывал Войтылу, что лишал его почвы под ногами. Вознося в одном из стихотворений молитву Господу от имени пастуха Давида, он именовал себя сыном Пяста и призывал Бога позволить «собрать жниво» («Какое жниво? Пастухи же – не земледельцы», – иронизировал в предисловии к сборнику папских произведений поэт Марек Скварницкий, наследовавший права на издание творчества Иоанна Павла II)[61].

Попав в Краков, Войтыла очутился в своей стихии. Город и без того считался культурной столицей Польши (вроде Петербурга в России), а в то время и вовсе служил средоточием поэтического авангарда. Пятнадцатого октября 1938 года Войтыла принял участие в вечере молодых краковских поэтов, где читал свои «Бескидские баллады». Очень быстро он стал завсегдатаем популярного литературного салона Шкоцких на вилле «под Липками», куда его привел однокурсник и начинающий актер Юлиуш Кыдрыньский. Вместе с Кыдрыньским Войтыла наладил сотрудничество с деятельной «Студией драмы 39» – любительским театром, с которым не брезговали сотрудничать и профессионалы. В июне 1939 года, во время празднования «Дней Кракова», Студия представила на суд зрителей незамысловатую комедию «Лунный жених» местного автора Марьяна Нижиньского, в которой обыгрывалась судьба персонажа польских легенд пана Твардовского, продавшего душу дьяволу. Войтыла исполнял в спектакле роль Тельца, одного из знаков зодиака. Весьма скромная после его вадовицких достижений, она, однако, принесла ему первый в жизни гонорар. Комедию, сыгранную восемь раз за восемь дней, повторили в начале августа, когда страна отмечала 25-ю годовщину выступления на фронт легионеров Пилсудского, в честь чего Краков посетил «наследник» покойного вождя, главнокомандующий Эдвард Рыдз-Смиглы. Кроме этого, актеры Студии поставили зрелищное представление «Гимн в честь польского оружия» – сочинение бывшего легионера Людвика Иеронима Морстина[62].

Параллельно Войтыла не оставлял своих литературных занятий: закончил сборник «Давид – Ренессансный псалтырь» (явная перекличка с «Псалтырем Давидовым» Кохановского) и написал поэму «Беседа», в которой отдал дань идее славянского единства, почерпнутой у Мицкевича. Углубляясь в последнюю тему, начал изучать в университете церковнославянский язык, а в салоне Шкоцких договорился с одной из посетительниц, Ядвигой Левай, брать у нее уроки французского. Проявил себя и в учебе: подготовил доклад о мадам де Сталь как теоретике романтизма (вот зачем понадобился французский), а также прочитал два доклада о произведениях польской литературы XV века. Делал большие успехи в русском, декламируя басни Крылова почти без акцента[63].

Разразившаяся в сентябре 1939 года война не заставила Войтылу свернуть с выбранного пути, лишь усилила в нем мистические настроения. В его письмах Котлярчику, написанных в конце 1939 года, вовсю бушуют мессианские страсти, свойственные поэтам-романтикам, возникают странные образы: «Полагаю, наше освобождение должно стать Христовыми воротами. Я думаю об афинской Польше, но более совершенной, чем Афины, ибо христианской. О ней именно размышляли вещуны (великие польские поэты XIX века. – В. В.), пророки вавилонского плена. Народ пал как Израиль, ибо не признал мессианского идеала, своего идеала, который был поднят подобно факелу, но не воплотился». Войтыла писал о новом Средневековье как тоске по Христу, охватившей всех. Эта идея, впервые выраженная у Бердяева, получила тогда распространение в Европе, хотя в письмах Войтылы нет следов его знакомства с работами Бердяева[64]. Вероятно, вращаясь в интеллектуальных кругах, он почерпнул ее у кого-то, не зная автора.

На рубеже 1939–1940 годов Кароль написал свою первую пьесу – «Давид», но она сгинула в неразберихе военного времени. Сам он характеризовал ее как «драму, вернее драматическую поэму, частично библейскую, частично взятую из польской истории». Затем появились еще две пьесы в стихах на ветхозаветные темы: «Иов» и «Иеремия».

Первая, «греческая по форме, христианская – по духу» (как он отозвался о ней в письме Котлярчику), следовала библейскому тексту, а заканчивалась видением креста и Божьего Сына, искупающего грехи человечества. Войтыла не удержался в ней от параллелей с современностью, написав во вступлении: «Действие происходит в ветхозаветные времена, до рождества Христова. Действие происходит в наше время, во время Иова – для Польши и для мира. Действие происходит во время ожидания, мольбы о суде, во время тоски по Христову завету, выстраданному Польшей и миром»[65].

Вторая пьеса обыгрывала сюжеты из древности и польской истории начала XVII века: ангелы являли знаменитому теологу и придворному проповеднику Петру Скарге видение, в котором пророк Иеремия обличал грехи Израиля. Вдохновленный этой сценой, Скарга пророчил королю и вельможам крах Речи Посполитой, если та не исправится. Происходил долгий диалог Скарги с гетманом Станиславом Жолкевским (известным у нас Клушинской битвой и пленением Василия Шуйского), в котором формулировался старый романтичный идеал Польши как «бастиона христианства», долженствующего соединять моральную чистоту с гражданским мужеством.

В пьесе, достаточно наивной и ученической, чувствовалось сильное влияние Выспяньского, но при этом налицо были литературные способности и душевный порыв автора[66].

Невзирая на знакомства с театральными деятелями, эти сочинения так и не были поставлены: Котлярчик деликатно сказал, что они не совсем подходят для сцены[67]. Позднее, когда Войтыла прославился под именем Иоанна Павла II, режиссеры все же обратили внимание на его драматургию: ныне пьесы понтифика регулярно идут на польской сцене. Сам первосвященник, впрочем, не дал себя обмануть внезапному признанию. «Интересно, стало бы так, если бы не случилось того, что случилось?» – заметил он однажды.

Ранней весной 1940 года произошло его знакомство с актером Юлиушем Остервой. Познакомились они, как водится, у Кыдрыньского – главного источника театральных связей Войтылы. Остерва в тот момент носился с идеей создания принципиально нового театра, этакого театра-монастыря, который бы сеял мораль и распространял веру. Заодно актер мечтал организовать театральную школу, основанную на принципах доминиканского ордена. Пребывающий в своих грезах, Остерва будто не осознавал происходящего вокруг: войну полагал за кару Божью, которая принесет моральное очищение, и хотел обратиться к немецким властям за разрешением для своей школы. «Понятия театра для нас уже недостаточно, – поделился он с молодыми актерами. – Нужно что-то большее <…> Актер – это не шут, он выполняет высшее предназначение».

Остерва усадил обоих (Войтылу и Кыдрыньского) за переводы классических пьес – от Еврипида до Шекспира – «на человеческий язык», чтобы они стали понятны любой кухарке. С середины 1940 года начались репетиции «Гамлета» в новом переводе. К планируемому спектаклю Остерва привлек товарищей Войтылы по «Студии драмы 39». Их встречи происходили на квартире главы Студии Тадеуша Кудлиньского – члена подпольной просветительской организации католиков «Уния», куда затем вступил и Кароль. Кроме «Гамлета», репетировали также польскую классику (Выспяньского, Жеромского, Норвида). Кудлиньский пытался организовать выступления труппы в зале, принадлежащем администрации городского водопровода, но вскоре среди тамошних сотрудников начались аресты, и Кудлиньский свернул свою деятельность. Остерва, часто болевший, то и дело отлучался на сельскохозяйственные работы и вскоре охладел к театральным выступлениям, проходившим в маленьких помещениях перед очень узкой аудиторией. Войтыла тоже немного разочаровался в нем[68].

В феврале 1941 года скончался отец Кароля, и Войтыла перебрался к Кыдрыньским. Он и его товарищи продолжали репетиции, но после крушения планов на официальное выступление это уже смахивало на подполье. Именно так воспринимали свою деятельность товарищи Войтылы по «Студии 39».

В июле 1941 года в Кракове вдруг объявился Котлярчик, вынужденный бежать с семьей из Вадовиц после ареста старшего брата. Войтыла поселил его в своей пустующей квартире и связал с труппой «Студии 39». Котлярчик немедленно приступил к воплощению своей мечты – созданию нового театра: Театра рапсодов или Театра слова[69]. Верный товарищ Войтылы Юлиуш Кыдрыньский не согласился с новым направлением и перестал участвовать в репетициях. Войтыла же, который осенью вернулся на старую квартиру, где теперь обитал и Котлярчик, рьяно поддержал вадовицкого энтузиаста. Не менее своего учителя (а может, именно под его влиянием) он был очарован силой чистого слова, незамутненного никакими «красивостями», вроде жестов и декораций. В его «Ренессансном псалтыре» Слову-Логосу посвящено немало жгучих строк, да и сам сборник разбит – вот совпадение-то! – на рапсодии.

Котлярчик выбрал из актеров «Студии 39» четырех человек, которые должны были составить ядро Театра рапсодов. Одним из этой четверки (и единственным мужчиной) оказался Войтыла[70].

Премьера состоялась 1 ноября 1941 года. Это был «Король-Дух» Словацкого – пьеса, в которой Кароль уже играл в бытность гимназистом. Но теперь она имела совсем другой антураж. Галина Круликевич вспоминала: «В комнате на стульях или на подушках рассаживались человек тридцать. Они слушали поэзию, декламация была обращена прямо к ним, без жестикуляции или контакта между актерами. Не было не только диалогов, но и каких-либо пояснений. Текст компилировал Метек (Котлярчик. – В. В.). Вместо декораций была свеча и книга на пианино»[71].

«Король-Дух» – главное (хотя и незаконченное) произведение величайшего поэта-мистика Польши Юлиуша Словацкого. Соперник Мицкевича в борьбе за поэтический пьедестал, Словацкий представлял мессианизм как страдание в борьбе, а не в смирении. Польша для него – не Христос, а Винкельрид народов[72]. Этим же настроением проникнуто и знаменитое теперь (но не понятое современниками) стихотворение о славянском папе, написанное Словацким в разгар бурных событий 1848 года, когда первосвященник вынужден был бежать из Рима: по мысли Словацкого, понтифик-славянин, в отличие от итальянца, прислушается к мольбам народов и поведет их к свободе, возглавив революционное движение.

В «Короле-Духе» (разбитом на пять рапсодий) Словацкий использовал идею Гегеля о Мировом духе, чтобы показать, как этот Дух переселяется из одного польского деятеля в другого, перемежая великие достижения бедствиями. Таким образом история двигалась вперед, а народ совершенствовался. Поэма, проникнутая ощущением присутствия Бога в польском народе, писалась во времена, когда этот народ был лишен свободы, что хорошо резонировало с обстановкой 1941 года. Войтыла играл в спектакле короля Болеслава II Смелого – убийцу епископа Станислава Щепановского, канонизированного в XIII веке[73]. Святой Станислав – один из главных польских святых. К его жизни и особенно трагической смерти Войтыла будет обращаться еще не раз, но уже как пастырь и духовный предстоятель того города, где погиб этот средневековый епископ.

Театр Котлярчика работал необычайно продуктивно. К весне 1942 года были поставлены еще семь пьес на основе польской классики (Словацкий, Мицкевич, Норвид, Выспяньский, Каспрович) и даны двадцать два представления. На одно из них пришел Остерва, оставшийся под большим впечатлением от увиденного.

Последним спектаклем, в котором участвовал Войтыла, была драма Словацкого «Самуил Зборовский». Премьера состоялась 23 марта 1942 года, после чего представление было дано еще трижды[74].

Летом Театр рапсодов ушел на каникулы, а Войтыла, разрывавшийся между актерским и духовным призваниями, окончательно сделал свой выбор. Под впечатлением от работ Иоанна Креста, о которых ему вещал Тырановский, он собрался уйти в кармелитский монастырь, но обитель была закрыта нацистами. Тогда Войтыла направил стопы к митрополиту Сапеге, а точнее в семинарию, действовавшую под его патронажем. Семинария тоже оказалась под запретом, однако Сапега организовал подпольные занятия[75].

В сентябре 1942 года Войтыла попросил Котлярчика больше не давать ему ролей. Тот был поражен: как-никак, Войтыла был ведущим актером. Он попробовал отговорить его, но Кароль остался непреклонен. Кудлиньский тоже беседовал с ним несколько часов – и с тем же результатом[76].

Оккупация

Краков начали бомбить уже 1 сентября 1939 года. Была пятница, и Войтыла, как всегда, явился в кафедральный собор святых Станислава и Вацлава на Вавельском холме для исповеди и причастия. Перепуганные ревом моторов и грохотом взрывов алтарники разбежались, так что Каролю пришлось взять на себя их обязанности на время мессы, которую служил хорошо знакомый ему ксендз Фиглевич.

Школьный выпуск 1938 года сильнее других пострадал от войны: десять одноклассников Войтылы погибли на фронтах Второй мировой (не только в Польше, но и во Франции, Норвегии, Африке и Италии – почти везде, где сражались польские войска).

Польшу атаковали с трех сторон: из Германии, бывшей Чехословакии и Восточной Пруссии. Уже 6 сентября 1939 года, менее чем через неделю после начала войны, немцы вошли в Краков и сразу же принялись расстреливать евреев. Так погибла актриса «Студии 39» Ида Эльбингер.

Мало кто из жителей страны предполагал такой оборот. Памятуя о Первой мировой, большинство думало, что и эта война будет позиционной[77]. Поляки переоценивали возможности своей страны. Их разум был затуманен патриотическим угаром. Восстановление независимости, разгром большевиков под Варшавой, возвращение Вильно, присоединение в 1938 году Цешинской Силезии – казалось, страна идет от успеха к успеху. Добавляли оптимизма и союзнические договоры, заключенные с Великобританией и Францией. Пропаганда представляла армию несокрушимой стеной, а страну – хорошо укрепленной крепостью, где каждый гражданин – солдат.

C 1936 года всех выпускников гимназий обязали проходить месячную службу в Удалых трудотрядах, где они, организованные по военному образцу, занимались работами на полях. Войтылу направили на прокладку дорог в Зубжице Гурной – селе на самом юге, возле границы с Чехословакией. Уже став епископом, он навестит эту местность и услышит претензию, что несет ответственность за плохое состояние дороги. Войтыла ответит, что лишь чистил картошку, а не сыпал гравий[78]. После этого были еще два выезда на сборы университетского легиона – в сентябре 1938 и августе 1939 года. Вот и весь его армейский опыт. В военной книжке значится его полное имя: Войтыла Кароль Юзеф Хуберт[79] (последнее, вероятно, он взял при миропомазании).

Военная реальность разрушила миф о сильной Польше. Армия терпела поражение за поражением, мирное население ударилось в бегство. Оба Кароля, подобно тысячам других жителей Кракова, пытались спастись от наступающих гитлеровцев на востоке страны. Дошли до Тарнобжега, но хаотические метания под бомбежками и обстрелами так измотали отца, что они повернули назад.

И вот здесь мы сталкиваемся с некоторыми вопросами. Во-первых, Войтылы жили не одни, а вместе с родственниками Эмилии Качоровской. Как повели себя те? В письме Котлярчику, где младший Кароль описывает свои мытарства, он вообще не упоминает ни теток, ни дядю. Складывается впечатление, что Войтылы не слишком дружили с Качоровскими. Вероятно, и холостяк дядя Роберт, и старые девы Анна со Стефанией остались в городе, не пожелав бежать вместе с ними. Но каким образом отец с сыном вернулись в Краков? Ведь поезда не ходили, а старший Кароль обессилел. К сожалению, мы ничего об этом не знаем.

То, что им не удалось спастись на востоке, возможно, даже к лучшему. Кто сумел уйти от нацистов, тот радовался недолго – 17 сентября во исполнение условий секретного протокола к пакту Молотова – Риббентропа Красная армия также пересекла польскую границу. Уже 22 сентября советские войска подступили к Бресту. После того как польский гарнизон покинул крепость, германский генерал Г. Гудериан передал ее под контроль советских войск во главе с комбригом С. М. Кривошеиным, подведя тем самым символичную черту под двадцатилетием независимости Польши. 31 октября министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов объявил на сессии Верховного Совета, что от «уродливого детища Версальского договора» не осталось ничего.

Вскоре на присоединенных к СССР территориях начались депортации «нелояльного элемента». Отбор шел по социальному признаку. Основную массу высланных, конечно, составляли поляки, но хватало и представителей других национальностей. Так, в жернова репрессий попали все три еврея из класса Войтылы – их схватили во Львове и сослали в Сибирь. Двое из них там и погибли, перевернувшись в лодке, на которой плыли по Оби. Третьим же оказался верный товарищ Войтылы Ежи Клюгер, которому еще предстоит встретиться с другом детства.

Отдельной категорией репрессированных шли захваченные красноармейцами в плен офицеры польской армии. В их число попал преподаватель химии и физики вадовицкой гимназии Мирослав Мороз. Его, как и четырнадцать профессоров Ягеллонского университета, в апреле 1940 года ждал катынский ров.

* * *

Польша, возродившаяся было из небытия за двадцать лет до того, вновь оказалась под сапогом соседей. Свою зону оккупации немцы поделили на две части: одна половина (в том числе Вадовице) отошла непосредственно Третьему рейху, на другой было образовано генерал-губернаторство со столицей в Кракове. Главой генерал-губернаторства Гитлер поставил 39-летнего юриста Ганса Франка, в сравнении с остальными – довольно умеренного нациста.

Генерал-губернаторство было территорией парадоксов. Поляки считались в нем людьми второго сорта, им запрещалось посещать магазины для немцев и гулять там, где гуляли немцы, зато польские строительные фирмы процветали, наживаясь на больших проектах Франка. Польское духовенство массами отправлялось в концлагеря, но краковский архиепископ по-прежнему занимал свой дворец. Государственность Польши была уничтожена, однако гроб Пилсудского в Вавельском замке охранял почетный караул немцев (которые, к слову, не тронули и стоявшие там же саркофаги Мицкевича и Словацкого). Культурная жизнь находилась в подполье, зато работало шесть кинотеатров и грандиозный театр имени Юлиуша Словацкого, куда Франк приглашал именитых гостей из Берлина. Действовала и филармония, где исполнялся не только немецкий, но и польский репертуар, а оркестром, в котором играли немцы и поляки, дирижировал знаменитый Ганс Сваровски[80]. По-прежнему выходили некоторые польские газеты.

На этом фоне понятны заблуждения Остервы насчет театральной школы, которую он хотел открыть при новой власти. Войтыла тоже некоторое время пребывал в иллюзиях: осенью 1939 года он попытался устроиться актером в театр Словацкого и думал продолжать занятия в университете. Но всех преподавателей уже 6 ноября вывезли в концлагеря, а театр в середине месяца закрылся для польских трупп.

Жизнь Войтылы в этот период складывалась «из хлебных очередей и сахарных экспедиций, весьма редких, впрочем, – писал он Котлярчику. – Ха! А еще из черной тоски по углю. Да! И из чтения»[81]. Неизвестно, за счет чего он жил в то время. Лишь в марте 1940 года ему дал работу крестный, Юзеф Кучмерчик, владелец крупного ресторана. Но эта работа не обеспечивала его свидетельством о занятости, которое должен был иметь всякий поляк и еврей согласно немецким распоряжениям. Тогда Ядвига Левай, пользуясь своими знакомствами, в сентябре 1940 года устроила его с двумя однокурсниками (Кыдрыньским и Жукровским) на химическое предприятие «Сольвей», которое стало пристанищем для многих краковских интеллигентов: там же трудился известный историк из Ягеллонского университета Владислав Чаплиньский, а также будущие знаменитости – пианист Тадеуш Жмудзиньский, писатель Владислав Огродзиньский, профессор Горно-металлургической академии Эдвард Герлих. Разумеется, им поручали самый неквалифицированный труд: подметать, раскалывать глыбы, копать землю. Таков теперь был удел образованных поляков.

Войтылу и его товарищей отправили в каменоломню добывать известняк. Рабочий день длился с восьми до четырех. Поначалу обязанности новоприбывших сводились к прокладке железнодорожных путей от каменоломни к фабрике по производству соды; затем им поручили грузить разбитый камень на тачки и откачивать воду. Позднее, когда недавние студентики поднаторели и в этом, им доверили разбивать глыбы. Тяжелый труд! Вкалывать приходилось и в жару, и в холод, обеденного перерыва не полагалось вообще, максимум – заскочить на пятнадцать минут в дощатую халупу, где стояла железная печка, и съесть завтрак.

По неписаному правилу рабочих, если у кого-то переворачивалась тачка, остальные не помогали ему, а пользовались возможностью перевести дух. И лишь Войтыла, как вспоминали его коллеги по каменоломне, не мог вынести вида бедолаги, который в одиночку поднимал опрокинутую тачку – будущий понтифик кидался ему на помощь, тем самым сокращая другим время отдыха[82].

Весной 1941 года Кароля перевели на место помощника взрывника, что выглядело своеобразным повышением. Взрывник Франтишек Лабусь запомнил его как довольно бестолкового работника: «<…> ни к чему-то он не был приспособлен. Думаю, лучше бы ему в ксендзы пойти. Ручки у него были такие тонкие. Я и работы-то ему давать не хотел, но он работал… Однажды, как обычно, закладываю заряд, а он рядом стоит. Я ему – лучше бы тебе священником стать. А он усмехается»[83].

Войтыла недолго пробыл помощником взрывника. Уже летом 1941 года хлопотами Ядвиги Левай его направили на очистку соды – более легкую работу, хотя и там не приходилось сидеть сложа руки: надо было таскать коромыслами известковое молоко, чтобы снижать жесткость воды, а кроме того, носить в резервуар фосфоран и соду и, смешивая их, следить, чтобы получившаяся жидкость капала с определенной частотой. У Войтылы, как вспоминал работавший там же Герлих, получалось очень быстро носить коромысла с деревянными ведрами[84].

Новое место имело то преимущество, что там можно было делать перерывы в работе. Войтыла использовал их для молитв и чтения книги французского святого Людовика Гриньона де Монфора (1673–1716) «Трактат об истинном почитании Пресвятой Девы Марии» (наглядное свидетельство участия Кароля в «Живом розарии» Тырановского).

«Он был очень набожный, – вспоминал о нем один из коллег, в точности повторяя слова Галины Круликевич. – В ночную смену часов в двенадцать вставал на колени посреди очистного сооружения и молился. Я не раз подходил к нему и вполголоса, чтобы не мешать молитве, сообщал, что все закупорилось. Спустя минуту он заканчивал и брался за работу. Не все, однако, с уважением относились к благочестивому человеку. Были и такие, кто во время молитвы швыряли в него паклей или чем-нибудь еще…»[85]

В эти дни Войтыла много размышлял о культе Девы Марии как пути к Христу. По дороге на работу он проходил мимо монастыря Сестер во имя Богоматери Милосердия, где некогда подвизалась знаменитая краковская визионерка Фаустина Ковальская. Возвращаясь домой, иногда делал крюк, чтобы зайти в костел отцов-редемптористов, посвященный образу Богородицы Неустанной Помощи. Когда-то Кароль отвергал столь популярный в Польше культ Марии, теперь же под влиянием субботних встреч «Живого розария» и книги Гриньона де Монфора он увидел в Богоматери первую ученицу Христа, через которую Господь и сошел на землю. Эти раздумья, наслоившиеся на впечатления от смерти отца, вскоре заставили его решительно поменять жизненный путь. Последним шагом к тому, чтобы надеть сутану, стало для него второе паломничество в Ясногурский монастырь, которое он проделал в мае 1942 года[86].

Район Кшеменки, где стоит собор редемптористов, запечатлелся в польском фольклоре тем, что именно там легендарный пан Твардовский продал душу дьяволу. Этот персонаж известен также и своими занятиями алхимией: в старейшем здании Ягеллонского университета, роскошном Коллегиум Майус (Высшей коллегии), до сих пор на крыше торчит перекрученная труба, чтобы дьявол не проник в помещение. Символичное совпадение! Там, где один покинул Бога, другой, восхищенный силой любви Девы Марии, сделался Его слугой. Богородица и пан Твардовский – в этот роковой момент они будто спорили за душу Войтылы. «Лунный жених» – пьеса о похождениях сказочного пана – принес Войтыле первый гонорар, словно намекая на грядущие успех и славу (Котлярчик уже выбрал его для игры в Театре рапсодов), но строки святого француза перевернули душу, и теперь все блага мира стали для него неважны.

* * *

А тем временем вокруг творились страшные вещи. «Аресты и вывоз людей в лагеря и на принудительные работы в Германию, а то и вовсе в неизвестном направлении, убийства на улицах, избиения эсесовцами были самым обычным делом… Ночью слышалась стрельба на улицах. Во время комендантского часа патрули хватали всех, кто был без пропусков, палили по беглецам и по тем, кто не отзывался на „halt“… Мы голодали и мерзли зимой все эти пять лет», – вспоминал ксендз Малиньский, собрат Войтылы по «Живому розарию»[87].

Уже 7 сентября 1939 года немцы взяли несколько десятков человек в заложники, чтобы краковяне не вздумали бунтовать. В это число попал земляк Войтылы Ян Пивоварчик, которого Кароль встретит три года спустя в архиепископском дворце (где тот окажется ректором тайной семинарии). В декабре того же года расстреляли Винценты Балыса, вадовицкого скульптора, дружившего с Войтылой и Зегадловичем. Он принял участие в деятельности одной из первых конспиративных организаций Кракова и попался в руки гестапо. Трое однокурсников Войтылы (в том числе его приятель Тадеуш Голуй) оказались в концлагере. Страх поселился и на Тынецкой, 10, где жил Кароль. В августе 1942 года его тетки вынудили съехать от них сестру Котлярчика Марию, бежавшую в Краков вслед за братом. Мария находилась в генерал-губернаторстве нелегально, без документов и, естественно, без свидетельства о занятости[88]. За такое хозяев дома могли отправить в концлагерь вместе с преступницей.

В самих Вадовицах уже 4 сентября 1939 года немцы избили Баламута и разграбили его магазин, а затем и вовсе запретили евреям вести торговлю, передав их лавки и магазины фольксдойчам[89]. В июле 1942 года всех вадовицких евреев вывезли в Белжецкий концлагерь, который стал могилой и для семьи Баламута, и для родных Клюгера.

«Слышно и видно, как евреи долбят кирками твердый и толстый слой льда на мостовой, замерзшее болото, – писал в начале марта 1940 года Юлиуш Остерва. – Солнце появляется из‐за туч и снова исчезает…»[90]

До войны в Кракове проживало до семидесяти тысяч евреев. В основном они населяли район Казимир к югу от Королевского замка. Там располагались старинные синагоги и кладбища, выступали известные канторы, кипела жизнь. Вскоре тех, кого не отправили прямиком в концлагеря, вывезли в район Подгуже (по соседству с Кшеменками), где было создано гетто: в невероятной скученности, как в муравейнике, жило около семнадцати тысяч человек, а вокруг торчали дозорные вышки нацистов. Здесь же рядом, на территории двух еврейских кладбищ, развернулся Плашовский трудовой лагерь, через который прошло до ста пятидесяти тысяч евреев. C мая 1942 года по март 1943‐го гетто зачистили, а всех оставшихся в живых вывезли в Белжецкий лагерь, Плашов либо в Аушвиц. Спаслись от смерти лишь те, кого принял на работу немецкий предприниматель Оскар Шиндлер, купивший за бесценок краковскую фабрику эмалированной посуды.

* * *

«Помни, что все должно сойтись до грамма, иначе окажешься в Освенциме», – поучал взрывник Лабусь персонажа из рассказа Войцеха Жукровского, который составлял отчет об использовании аммонита при подрыве известковых скал в каменоломне. Гитлеровцы строго следили за тем, чтобы взрывчатка не попала в руки бойцов Сопротивления[91]. Что такое концлагерь, оставшиеся на свободе знали хорошо. В феврале 1940 года Войтыла присутствовал на погребении своего вузовского преподавателя Стефана Колачковского, освобожденного незадолго до того из Заксенхаузена[92]. А в мае 1941 года гестапо вывезло в Аушвиц монахов-салезианцев из района Дембники. Об этом дне Кароль с печалью вспоминал многие годы спустя[93].

Тем временем по ту сторону Вислы, у подножия Вавельского холма, бурлила совсем иная жизнь: Франк строил новый город, город для немцев. Оккупанты снесли памятники Мицкевичу и героям Грюнвальдской битвы, здание Горной академии переделали в резиденцию правительства генерал-губернаторства (для чего заменили статую святой Варвары на крыше огромным орлом со свастикой), недостроенный Национальный музей преобразовали в казино, закрыли Краковский парк для лиц без германского гражданства, а вокруг него принялись возводить жилье для переселенцев из Третьего рейха. Площадь Главного рынка, где когда-то принимал присягу руководитель восстания 1794 года Тадеуш Костюшко, была переименована в Адольф-Гитлер-плац и стала местом парадов вермахта и войск СС. Вдобавок захватчики вывезли в Германию знаменитый алтарь Вита Ствоша, пятьсот лет украшавший собор на Главном рынке. Повсюду теперь развевались нацистские флаги, словно утверждая победу язычества над христианством, а окрестности Вавеля, где еще в марте 1941 года можно было встретить людей с желтой звездой Давида на рукаве (знаком отверженных), быстро превратились в район, населенный почти исключительно немцами. Из 300 000 краковян 50 000 теперь составляли граждане Третьего рейха и фольксдойчи.

Оккупация в Кракове чувствовалась даже более остро, чем в Варшаве. «В то время как в Варшаве можно было иногда свободно вздохнуть, гордо вышагивать и разговаривать о чем угодно, – пишет исследователь вопроса, – в Кракове общались шепотом, а ходили, тревожно озираясь. Краков был охвачен атмосферой немецкого террора, слежки и вынюхивания»[94]. Оно и немудрено – Краков был не столь многолюден, а потому и попасться было куда легче. Если в столице на одном квадратном километре проживало в среднем 8300 человек, то в Кракове – 4500, не говоря уже о том, что исторический центр Кракова в десять раз меньше варшавского. Понятно, как рисковали Войтыла и его товарищи по Театру рапсодов, устраивая нелегальные представления под носом у врага. Гитлеровцы беспощадно преследовали людей культуры. В апреле 1942 года они устроили целую облаву в кафе, где собирались художники, схватили двести человек (в том числе Кыдрыньского) и отправили большинство в Аушвиц, где уже в следующем месяце всех расстреляли. Кыдрыньский по счастью избежал этой участи.

Однажды Войтыла и его партнеры по театру чуть не попались. Очередной спектакль должен был пройти в квартире Кыдрыньских, уже расставили стулья, и тут появились гестаповцы. «Они спрашивали про кого-то, вероятно знакомого нам, – вспоминал Юлиуш Кыдрыньский, – и увидели все эти стулья. Мама сказала, что у нас будут гости. Это объяснение вроде как их устроило, и они ушли. Мы едва не засыпались… Приди гестаповцы часом позже, когда все были в сборе… Даже говорить об этом не могу»[95].

Однако и в Кракове существовало подполье. Причем это были не разрозненные отряды, а централизованная структура, дублировавшая высшие органы государства. В этом – весь феномен польского движения Сопротивления. В других покоренных странах государственный механизм был разрушен либо подчинен Третьему рейху (как во Франции или Чехословакии), а Польское государство просто спряталось. Президент, правительство, парламент и военное руководство эвакуировались в Великобританию, но оставили в Польше своих представителей. Таким образом, в подполье действовали делегаты правительства и основных партий, нелегальный парламент, тайные университеты, школы и даже армия, которая так и называлась – «Домашняя» (Крайова), в отличие от вооруженных сил Польши на Западе. При этом Армия Крайова и польские формирования в составе войск союзников считались частями одной и той же армии и выполняли приказы из одного штаба.

Делегаты правительства однажды посетили постановку «Самуила Зборовского» в исполнении Театра рапсодов. Делегатура авансом назначила Остерву будущим директором краковского театра, а Котлярчика – худруком[96]. Приходили также деятели культуры и науки, на одном из спектаклей побывал создатель Унии Ежи Браун (формально – командир Войтылы и Котлярчика в подпольной организации).

На этом фоне отрешенность Войтылы может показаться очень странной. Побывав несколько раз на собраниях подпольщиков, он больше не возвращался туда и позднее отрицал и свою принадлежность к Сопротивлению, и свое участие в помощи евреям[97]. Кто-то воспримет это как трусость, кто-то – как бегство от реальности. Но Войтыла не был ни блаженным, ни трусом. Отстраненность его происходила из другого. Он смотрел на происходящее не так, как большинство. Для него несомненным фактом было присутствие Бога на земле. В этом смысле он, пожалуй, стоял близко к народному христианству с его повседневным общением с Творцом (как язычники постоянно общаются со своими богами и духами). Но в отличие от народного христианства, видящего в добре и зле две равновеликие силы, Войтыла не мог не задаваться вопросом: если Бог всемогущ, то как допустил Он эти бедствия? Ответ напрашивался сам собой: Господь карал человечество за грехи. Отсюда брались его рассуждения об «афинской Польше» и мистические пьесы, напоминающие видения святых. Иов на гноище, узревший сияющий крест, – это Польша, проходящая через горнило испытаний: народ погряз в пороках, променял сарматские идеалы на мамону и склоки и оказался в руках захватчиков. Об этом предупреждал и Петр Скарга в другой пьесе Войтылы.

Мы не знаем, как повел бы себя Войтыла, окажись он в боевом подполье. Но в том-то и дело, что он не мог там оказаться. У него был иной путь, по которому он должен был следовать вопреки всему. «Наше единственное эффективное оружие – это молитва», – заявил он как-то Войцеху Жукровскому, стороннику активной борьбы[98].

Перед его глазами будто вновь разыгралась старая драма о долге народу и долге Богу. В свое время Цельс, язычник II века, обвинял христиан в том, что они – плохие граждане, ибо не участвуют в защите страны: «Если бы все поступали, как христиане, варвары стали бы у нас хозяевами». Ориген возражал ему, что христиане лучше служат державе другим способом – своей верностью Богу и молитвами за императора[99].

Вряд ли Войтыла в то время знал об этой дискуссии. Но вера позволила ему интуитивно постичь то, что другим рассказывали в семинариях. Случайно ли, что из всей его семьи остался в живых он один? Для Войтылы не существовало случайностей: все предопределено на небесах. Если Творец сохранил ему жизнь, значит, имел на него какие-то виды, и было бы кощунственно тратить отпущенное время на что-то другое. «Не раз я спрашивал самого себя: столько моих ровесников погибло, почему же не я? Сегодня я знаю, что это было не случайно. В контексте того большого зла, каким была война, в моей жизни все шло к добру, то есть к предназначению. Все толкало меня к этому»[100].

Чудесные случаи в его жизни, казалось, подтверждали правильность такого вывода. Смерть трижды заносила над ним свою косу, но всякий раз промахивалась. Впервые это случилось в Вадовицах, когда Войтылу едва не застрелил маленький сын хозяина кафе, куда он частенько захаживал вместе с отцом. Пистолет, которым играл мальчишка, оказался заряжен – пуля прошла рядом с головой Кароля. Второй раз его жизнь чуть не оборвалась в феврале 1944 года, когда, возвращаясь домой с фабрики соды, он попал под машину и провел две недели в больнице с сотрясением мозга. Что интересно, к врачам его отвез оказавшийся рядом немецкий офицер, не погнушавшийся помочь окровавленному работяге из «низшей расы» (знак небес?)[101]. Наконец, в третий раз он едва не погиб в мае 1981 года, когда его пытался убить турецкий террорист. Тот случай заставил Войтылу обратить пристальное внимание на Фатимское чудо, в годовщину которого произошло покушение.

Он чувствовал, что отличается от других, не мог не чувствовать. Хотя бы потому, что в двадцать с лишним лет не имел отношений с девушками («В Вадовицах никогда не говорили про него, что он гуляет с девушкой. Такой темы вообще не существовало», – говорила Галина Круликевич, вспоминая юность[102]). А еще потому, что как никто другой ощущал рядом присутствие Божье. Какому парню придет в голову молиться, распластавшись крестом на полу, или носить полученный в детстве скапулярий? Для Войтылы это было в порядке вещей. Не потому, что его так вымуштровал отец, – просто он не мог иначе.

Оттого так резонировали в нем строки Иоанна Креста и Терезы Авильской, услышанные в «Живом розарии», – оказывается, он был не одинок в своем горении. Внимая Тырановскому, вчитываясь в строки кармелитских святых и Гриньона де Монфора, он постепенно обретал понимание своего предназначения. Все эти подвижники тоже выглядели белыми воронами, но они верили в Господню волю и прошли свой путь до конца. Живой пример этого являл Тырановский – человек, презревший суету бренного мира и целиком отдавшийся Богу.

«Все больше мое сознание озарял свет: Бог хочет, чтобы я стал священником. Однажды я это увидел очень отчетливо, это было что-то вроде озарения… И понимание этого наполнило меня покоем. Однажды мне стало очевидно, что моя жизнь не реализуется в человеческой любви, чью красоту я, впрочем, всегда ощущал»[103].

Устал ли Войтыла от театра? Конечно нет. Расставание с лицедейством было равносильно расставанию с мечтой. Но Бог призвал его, и он не мог отказать Творцу. Ведь и Тереза Авильская точно так же через силу приступала к написанию богословских трудов, действуя из чувства долга, а не по желанию[104]. «Мечислав Котлярчик полагал, что моим призванием является живое слово и театр, а Господь Иисус – что священство, – резюмировал Войтыла в 1979 году. – Ну и мы как-то уладили этот вопрос»[105].

Так набожный актер и драматург превратился в ксендза-писателя.

Семинария

Популярная в Польше легенда гласит, будто однажды митрополит Адам Сапега принял у себя генерал-губернатора Франка и угостил его черным хлебом из желудевой муки, свекольным мармеладом и зерновым кофе. Заметив недоумение на лице гостя, архиепископ пояснил, что именно так питаются поляки на те карточки, что им выдают, и, конечно, будучи законопослушным гражданином, он не мог заставлять своих подчиненных прибегать к услугам черного рынка[106]. В действительности Франк никогда не заходил во дворец иерарха, да и вообще встретился с ним всего один раз у себя в Королевском замке[107].

В отсутствие примаса Августа Хлёнда, покинувшего страну еще до переезда правительства (и в феврале 1944 года арестованного гестаповцами во Франции), Сапега, этот наследник аристократического рода, выполнял обязанности главы римско-католической церкви в генерал-губернаторстве. «Несгибаемый князь», – так характеризовал его Войтыла. На краковской кафедре он сидел уже тридцать лет – с австро-венгерских времен. Подобно немалой части духовенства, в свое время конфликтовал с Пилсудским из‐за его социалистического прошлого и нейтрального отношения к евреям. Не нашел общего языка и с нунцием Акилле Ратти, подозревая того в пронемецких настроениях. Поэтому, когда Ратти стал римским папой, Сапега должен был расстаться с надеждой получить кардинальскую шапку. Зато в памяти краковян он остался радетелем за их права, благотворителем и защитником обездоленных.

В 1939 году ему было уже семьдесят два года. Он чувствовал усталость и просил у Пия XI (того самого Ратти) разрешения уйти на покой. Однако понтифик скончался всего через две недели после того, как Сапега подал прошение, и оно осталось без последствий. Когда началась война, митрополит решил не покидать город. Этому невысокому щуплому человеку пришлось на старости лет взвалить на себя бремя опекуна и ходатая за униженный народ Польши. Неоднократно он обращался с протестами к властям генерал-губернаторства по поводу нацистского террора, писал римскому папе Пию XII, финансировал единственную разрешенную гитлеровцами благотворительную организацию и организовал тайную семинарию, куда под видом приходских секретарей принимал учеников. По свидетельству знавших его, он также тайно крестил евреев и выдавал им поддельные документы[108].

Войтыла много позже отзывался о нем с восторгом и благоговением: «<…> наш воспитатель, наш отец, отец из отцов». За него он вознес одну из самых проникновенных своих молитв: «Да заплатит тебе Бог за все, чем был ты для нас, для меня, для всех поляков в страшное время оккупации. И пусть вечный покой твоей души будет наградой за все твои труды и дела земной жизни… Да заплатит тебе Бог»[109].

Митрополит, помнивший Войтылу еще по Вадовицам, сделал его одним из помощников на утренней мессе, которую служил в личной часовне. Теперь Кароль вставал на рассвете, чтобы к половине седьмого успеть во дворец архиепископа. Затем спешил на фабрику, а после работы заворачивал на кладбище проведать могилу отца. Вечерами он либо выполнял семинарские задания, либо репетировал с Котлярчиком. Иногда давал уроки латыни своему товарищу по «Живому розарию» Малиньскому. На утреннюю мессу мог явиться прямиком с ночной смены[110].

Сапега болел душой за своих воспитанников. Они рисковали жизнью, тайно обучаясь в семинарии. Однажды гестаповцы арестовали пятерых студентов, кого-то расстреляли на месте, других увезли в Аушвиц. В апреле 1944 года в собственной квартире схватили семинариста Ежи Захуту – еще одного собрата Войтылы по «Живому розарию». На следующий день его имя появилось в списке казненных, который немцы вывешивали на стенах домов[111]. Шестого августа 1944 года из‐за поднятого в Варшаве восстания оккупанты провели большую облаву в Кракове. За один день схватили более восьми тысяч человек. В Дембниках расстреляли директора одной из школ вместе с женой. Жандармы врывались в квартиры, хватали всех мужчин, каких встречали. Войтыла и Котлярчик спаслись чудом: немцы почему-то не заглянули в то помещение, где они находились. А уже на следующий день Сапега велел всем семинаристам собраться в его дворце, где он на свой страх и риск перешел к очной форме обучения. Войтыле до октября еще приходили запросы из «Сольвея», потом его вычеркнули из списка работников – помогли связи митрополита[112].

В семинарии Войтыла взялся рьяно штудировать труды Иоанна Креста и учить испанский, чтобы читать этого мистика в оригинале. Увлеченный занятиями, он словно бы и не заметил освобождения. В январе 1945 года нацисты покинули город под натиском советских войск, и в Кракове утвердилась новая, коммунистическая власть. Войтыла же в это время корпел над «Метафизикой» ксендза Казимира Вайса и читал кармелитские трактаты четырехсотлетней давности.

* * *

Основатель ордена босых кармелитов Хуан де ла Крус (Иоанн Креста) примечателен тем, что писал богословские работы в качестве комментария к собственным духовным стихотворениям, которые вошли в сокровищницу испанской литературы. Тема их была навеяна творчеством его наставницы Терезы Авильской – единение души с Богом, философское же наполнение почерпнуто у Псевдо-Дионисия Ареопагита (V в.) и Иоганна Таулера (1300–1361): отрешение от своего я и отказ от любых попыток описать Создателя. Воззрения Таулера и особенно его учителя Мейстера Экхарта напоминают индуистские концепции отношений человека и Господа, но не очень вписываются в европейские представления о предназначении рода людского. Тем не менее, хотя оба этих богослова вынуждены были всю жизнь оправдываться перед Святым престолом, перенявший их взгляды Хуан де ла Крус, тоже испытав неприятности всякого рода от церкви (прежде всего – от собственного ордена), после смерти был признан святым[113].

Среди прочего, Иоанн Креста попал под арест за перевод на испанский язык стихов из «Песни песней» – любимой книги Терезы Авильской. В XVI веке языком католического богословия оставалась латынь, нарушение этого правила влекло за собой подозрение в протестантизме. Смелый поступок кармелитского визионера, возможно, способствовал тому, что на Втором Ватиканском соборе и Войтыла оказался в рядах сторонников перевода мессы на национальные языки.

«Мистический блуд», – так отнесся Лев Карсавин к экстатическим переживаниям Терезы Авильской[114]. Действительно, исступленное стремление душевно отдаться Христу вкупе с упоением от «Песни песней» (сборника свадебных гимнов, пусть и трактуемых иносказательно) дают основания для такой оценки. Иоанн Креста пошел еще дальше, написав короткую поэму «Темная ночь души», полное название которой вполне отражает ее суть: «Песнь души, что наслаждается, достигнув высшего совершенства, то есть единения с Богом, путем духовного отрицания (отвергающего себя самое и все вещи в чистоте веры)». Эта поэма не просто изображает богосупружество (привет аллегорическому восприятию «Песни песней»), но и написана от лица женского персонажа (то есть души).

В ночи неизреченной,

сжигаема любовью и тоскою —

о жребий мой блаженный! —

я вышла стороною,

когда мой дом исполнился покоя.

В ночи благословенной

я лестницей спешила потайною –

о жребий мой блаженный! —

плененная тобою,

когда мой дом исполнился покоя [115].

Творчеством Хуана де ла Круса активно интересовались некоторые русские поэты Серебряного века. Один из них, Вячеслав Иванов, написал несколько стихотворений по мотивам его произведений.

Хочешь всем владеть?

Не владей ничем.

Насладиться всем?

Все умей презреть.

Чтобы все познать,

Научись не знать.

Быть ли хочешь всем, –

Стань ничем.

Ночь и камень твой Кармил,

Иоанн Креста,

Дальний цвет мне в Боге мил,

Радость – красота [116].

Иванов сравнивал церкви с легкими в теле человека – мол, лишь признав над собой власть римского папы, он, Иванов, задышал обоими легкими, в то время как прежде, «словно чахоточный», дышал лишь одним[117], – аллегория, глубоко поразившая Войтылу (который, по всей видимости, ознакомился с произведениями русского поэта, когда писал диссертацию по богословию Хуана де ла Круса). Позднее Кароль еще не раз вернется к ней.

Уйдя в семинарию, Войтыла на время забросил поэтические упражнения. Но в 1944 году, под впечатлением текстов Хуана де ла Круса, вдруг разродился медитативным сборником «Песнь о Боге Сокрытом». Эта книга стихов станет первой публикацией Войтылы – ее анонимно опубликуют после войны в ежемесячнике «Голос Кармела». Название напрямую отсылало к творчеству Иоанна Креста, который писал, что Бог скрыт от нас, а потому душа должна Его искать.

Сидишь под лампой склонившись,

Высоко перехвачен пучок света,

Смотришь и не понимаешь: в ту даль ли, воззрившись,

Твой взгляд устремлен или еще куда-то —

Нет, Он – в тебе. А то – лишь ресниц трепетанье,

И слово, пришедшее ниоткуда.

А еще – отголосок того удивления,

Что придает смысл вечности. Чудо [118].

Метания души между светом и тьмой, избавление от всего преходящего во имя единения с возлюбленным Богом – эти темы перекочевали в поэму непосредственно из текстов Хуана де ла Круса. Сборник словно подводил черту под тем, что увлекало Войтылу прежде: магической силой Слова-Логоса. Теперь на первый план выдвигались тишина и сосредоточение в себе[119].

Произведение хоть и увидело свет без подписи автора, но всякий посвященный знал, кто написал его. Когда в 1973 году краковские кармелитки принялись декламировать Войтыле строки из этого сборника о «берегах, тишиной напоенных», он прервал их: «Да, это мое творение. Да где ж теперь те берега?» Разве мог он представить тогда, что придет время, и его стихи будут читать звезды итальянского кино: Моника Витти, Софи Лорен, Альберто Сорди, Витторио Гасман…

Совпадения отмечают единство устремлений. Разумеется, Войтыла знал, что первый монастырь, основанный Терезой Авильской, получил имя святого Иосифа. Судьба замкнула круг – Иосиф сопровождал его от кармелитской обители «на горке» через «Живой розарий» к далекому испанскому монастырю.

* * *

Маяком, осветившим стезю Терезы Авильской, явилось видение Христа в терновом венце, так называемое Ecce Homo («Се человек»). Тот же образ запечатлел на своей самой известной картине краковский художник-монах Адам Хмелёвский (1845–1916), чья биография помогла Войтыле сделать жизненный выбор. «Его работы показывают, что это был большой талант, – говорил он позднее. – И вот этот человек в какой-то момент вдруг порывает с искусством, поскольку приходит к выводу, что Бог поручает ему более важное задание»[120].

Подобно Войтыле, Хмелёвский тоже пережил увлечение наследием Иоанна Креста, с которым его познакомил – кто бы мог подумать! – Рафаил Калиновский, у чьего гроба молился Войтыла в день первого причастия (знаки, знаки!)[121]. Образ Ecce Homo – запечатленное свидетельство духовного надлома Хмелёвского, который из популярного художника превратился в брата Альберта, францисканца, ночующего с бродягами и собирающего милостыню для обездоленных.

Когда Войтыла прибыл в Краков, там уже процветал культ брата Альберта. В сентябре 1938 года прошла большая выставка его картин, а президент Мосьцицкий посмертно наградил знаменитого соотечественника большой лентой ордена Возрождения Польши. В рамках дней города одному из драматургов заказали пьесу о жизни Хмелёвского, но она так и не была написана. Несправедливость взялся исправить Войтыла, не подозревая, что с аналогичной идеей носился известный краковский драматург Адам Бунш. В итоге к концу войны появилось сразу две пьесы на эту тему: «Пришел святой на землю» Бунша и безымянное творение Войтылы. Пьесу Бунша Войтыла с коллегами перевел на французский в 1947 году, когда учился в Риме. Там же вместе с несколькими священниками он и поставил ее в «рапсодическом» стиле, отмечая с коллегами сочельник, о чем сообщил автору в письме. Собственное же произведение Войтыла позже существенно переработал, дал ему название «Брат нашего Бога» и… так нигде и не издал. Обнаружат его лишь в конце 1970‐х, когда примутся всюду разыскивать неопубликованные работы новоизбранного понтифика. А в 1997 году на экраны выйдет одноименный фильм Кшиштофа Занусси со Скоттом Уилсоном, Кристофом Вальцем и Войцехом Пшоняком в главных ролях.

Фигура брата Альберта всю жизнь волновала Войтылу. Подсчитано, что он сорок восемь раз обращался к ней в своих речах и проповедях; собирал подписи епископов за его канонизацию на Втором Ватиканском соборе, а в 1989 году, став римским папой, самолично довершил это дело, провозгласив Хмелёвского святым[122].

«Брат нашего Бога» – не только свидетельство идейной эволюции Войтылы, но и документ эпохи. Начинается оно с рассуждений о двух природах человека, изменчивой и неизменной, под которыми, очевидно, подразумеваются погоня за преходящими ценностями и устремленность к вечному (явная перекличка с воззрениями Хуана де ла Круса). Далее следует сцена, словно взятая из биографии Будды: беззаботный художник сталкивается со зрелищем нужды и отчаяния, отчего переосмысливает свою жизнь и идет помогать страждущим. Кульминация пьесы – противостояние Хмелёвского и безымянного революционера, пытающегося поднять угнетенные массы на борьбу. Революционеру приданы универсальные черты левого бунтаря (много лет спустя кинорежиссер Кшиштоф Занусси, не мудрствуя лукаво, сделает из него Ленина). Полемика между художником и выразителем народного гнева – лучшая часть пьесы. Речи оппонентов звучат в равной мере убедительно, но если в случае брата Альберта удивляться тут не приходится, то хлесткие, чеканные фразы революционера заставляют думать, что Войтыла передавал лозунги коммунистической пропаганды, которые гремели тогда на краковских улицах. Самое же любопытное, что революционер произносит слова, которые сам Войтыла позже будет повторять на все лады: «Не бойтесь!» Правда, смысл у них разный: если революционер призывал не бояться репрессий, то Войтыла – открыть души Христу.

Заканчивается пьеса сценой восстания: рабочие выходят на улицы, чтобы добиться справедливости. «Но я выбрал высшую свободу», – подытоживает Хмелёвский[123].

Отличительная черта Войтылы-драматурга – упор на идейные абстракции. Его персонажи – не психологические типы, а носители определенных взглядов. Неудивительно, что пьеса так и не пробилась в театры: зрители хотят видеть столкновение характеров, а не противоборство отвлеченных идей. Да и политически она оказалась несвоевременна – новой власти вряд ли могло понравиться неприятие революции. С другой стороны, нельзя не отдать должное прозорливости Войтылы: он великолепно показал неготовность человечества к коммунистической доктрине. Именно в этом Хмелёвский берет верх над революционером – прежде чем внедрять меры социального переустройства, убедись, что они будут верно прочитаны. Сначала исправление личности, а потом – общества. Не наоборот.

* * *

Между тем революция стучалась в двери. Первым ее жаворонком стал советский офицер, в январе 1945 года явившийся в семинарию с удивительной просьбой: перевести ему кое-какие латинские тексты, а заодно посоветовать исторические труды о падении Римской империи. Офицера звали Василий Сиротенко, и он преподавал средневековую историю в одном из украинских вузов. С Войтылой они проговорили несколько часов.

Сам Сиротенко много позже передавал совсем иную версию событий: якобы Войтылу ему порекомендовали освобожденные красноармейцами работники каменоломни как прекрасного переводчика, но не латинских текстов, а немецких и польских, и отнюдь не исторических, а неких документов, обнаруженных в «Сольвее». При этом, по словам Сиротенко, не он отправился в семинарию, а Войтылу доставили к нему – якобы тот был среди рабочих каменоломни[124]. Более того, Сиротенко будто бы спас его от высылки в Сибирь, так как работники Смерша приняли Войтылу за советского гражданина, решив со слов работников «Сольвея», что он – русин, так как русинкой якобы была его мать (польский историк передает эту легенду несколько иначе, указывая, что советские контрразведчики прицепились к семинаристу Войтыле как к классовому врагу).

Безусловно, тут мы имеем дело с нагромождением домыслов. Кроме Сиротенко, никто не сообщает, что коллеги Войтылы по «Сольвею» считали его русином, отталкиваясь от национальной принадлежности матери (слухи о ее происхождении начали ходить лишь после избрания Войтылы римским папой. Сам Иоанн Павел II их не комментировал[125]). Кроме того, очень сомнительно, чтобы армейский офицер мог как-то повлиять на отбор подлежащих высылке – это находилось вне его компетенции. И наконец, в каменоломне Войтыла не работал уже несколько месяцев.

Однако сама встреча, несомненно, была. Первосвященник тоже вспоминал о ней: «Никогда не забуду впечатление от разговора с одним советским солдатом в 1945 году… Солдат постучался в калитку духовной семинарии в Кракове, когда та еще наполовину лежала в руинах. Я спросил его, зачем он пришел, а когда тот поинтересовался, можно ли ему вступить в семинарию, мы начали беседовать и разговаривали несколько часов. Правда, в семинарию он не стал поступать (впрочем, у него было очень странное представление о том, чему учат в семинариях), но во время этой долгой беседы я куда лучше понял, каким образом Бог входит в человеческое сознание, настроенное резко негативно – как высшая правда, которую невозможно затереть. Мой собеседник ни разу не был в церкви (хотя вспоминал, что в детстве ходил с матерью в церковь, но позже – никогда), однако слышал в школе и на работе, будто Бога нет. „А я все равно знал, что Бог есть, – твердил он. – И теперь хотел бы узнать о Нем побольше“».

Скорее всего, этим «солдатом» и был майор Сиротенко – трудно вообразить, чтобы Войтыла два раза вел многочасовые беседы с взыскующими знаний военными из СССР. Столь разноречивые версии событий, происходящие вроде бы от очевидцев, показывают, насколько обманчива наша память и как человеку свойственно слышать то, что он хочет, а потом додумывать от себя.

Но все же, невзирая на столь разительное несогласие в трактовке событий, Иоанн Павел II в марте 2001 года направил профессору Армавирского педагогического университета Василию Трофимовичу Сиротенко письмо с благословением по случаю его 85-летия.

* * *

Немцы, уходя из города, взорвали мосты через Вислу. Ударная волна выбила стекла во дворце архиепископа. Разрушать город целиком не входило в их планы – этот миф был создан пропагандой после войны. Ни площадь Главного рынка, ни Королевский замок не были заминированы, так как не относились к объектам стратегического значения[126]. Все же Краков не избежал разрушений: 450 домов превратились в груду обломков, в «Сольвее», который гитлеровцы защищали до последнего, взлетел на воздух склад, а в базилику на Вавеле угодила авиабомба, повредив часовню Стефана Батория. Но это не шло ни в какое сравнение с судьбой Варшавы: столицу, пережившую два восстания и два штурма (немецкий и советский), приходилось отстраивать почти с нуля.

* * *

На первый взгляд, старая Польша возрождалась из пепла. Представители польских властей нанесли визит вежливости митрополиту; в марте 1945 года мессой в вузовском костеле святой Анны открылся учебный год в Ягеллонском университете, причем на церемонии открытия рядом с главнокомандующим Михалом Роля-Жимерским и министром просвещения Станиславом Скшешевским сидел архиепископ Сапега, а хор исполнил религиозный гимн «Gaude Mater Polonia» («Радуйся, Мать-Польша!»), написанный в честь святого Станислава Щепановского[127].

Но все эти расшаркивания перед обычаем не могли заслонить того факта, что к власти в стране приходили случайные и малоизвестные люди. Своим высоким положением они были обязаны исключительно тому человеку, который ранее отнял у Польши добрую половину территории и расстрелял польских офицеров в Катыни (об этом растрезвонили по всему миру немцы, обнаружившие в 1943 году жертв расправы). Правительство же, которое сами поляки до недавних пор считали своим, больше не имело веса в глазах московского деспота. Дипломатические отношения, едва налаженные в 1941 году, не выдержали Катынского удара и были разорваны. Сталин торопливо сколачивал новое руководство Польши из недобитых им же коммунистов и тех, кто согласился с ними сотрудничать. Лидер просоветских сил Владислав Гомулка, торжествуя, бросил в лицо «лондонцам» в июне 1945 года: «Власть, однажды полученную, не отдадим никогда… Можете кричать, будто льется кровь польского народа, будто Польшей управляет НКВД, мы не свернем с этого пути»[128].

А в Москве тем временем судили предводителей подполья – ту самую Делегатуру, чьи представители приходили смотреть спектакль Театра рапсодов в оккупированном Кракове. Обвинения: шпионаж, диверсии против Красной армии, а еще – о жестокая прихоть судьбы! – попытка заключить союз с Третьим рейхом.

«Нам не нужны Вроцлав и Щецин!» – гремел из Лондона премьер-министр эмигрантского правительства Томаш Арцишевский, отзываясь на весть о том, что Польше перейдут Силезия и Померания[129]. Оно и понятно – с Польшей эти города не роднило ничего, кроме нескольких упоминаний в летописях. Другое дело – Вильно и Львов. В польской душе они занимали третье место после Варшавы и Кракова.

Без кресов нет польской культуры. Поэт Адам Мицкевич и композитор Михал Огинский, фантаст Станислав Лем и музыкант Чеслав Немен – все они оттуда. Даже вождь польского восстания 1794 года Тадеуш Костюшко родом из-под Бреста. На виленском кладбище в могиле матери погребено сердце Юзефа Пилсудского. Во Львове раскинулось кладбище «орлят» – юных новобранцев, защищавших город от большевистских атак в 1920 году. Там же принес свой знаменитый обет Деве Марии Ян II Казимир.

Литва, моя отчизна! Ты, как здоровье наше:

Когда тебя утратим, ты нам милей и краше.

Теперь, с тобой расставшись, о родина моя,

Тебя с тоской сердечной пою и вижу я [130].

Эти знаменитые строки Адама Мицкевича с полным правом могли теперь повторить миллионы простых поляков. Переселенцы с кресов – крестьяне и лавочники, профессора и рабочие – хлынули в центральную и западную Польшу, неся с собой щемящую ностальгию по Второй республике и ненависть к коммунистам, согнавшим их с родных мест. Этих людей легко было распознать по «восточному» акценту, смягчавшему шипяще-скрежещущие звуки польского языка. Сам Пилсудский говорил с таким акцентом!

Войтыла сталкивался с этими людьми постоянно. Краковская газета «Тыгодник повшехны» («Всеобщий еженедельник»), в которой он печатал свои тексты, была основана как раз выходцами из Вильно и Львова. Немало уроженцев тех земель работало и в Люблинском католическом университете, где Войтыла преподавал в пятидесятые годы. В Краков переехало из Львова Польское теологическое общество, объединявшее богословов и ученых, интересовавшихся христианской философией. Наконец, краковскую епархию после смерти Сапеги возглавил изгнанный из Львова архиепископ Эугениуш Базяк. Много позже, вспоминая Базяка, Иоанн Павел II скажет: «Его епископское служение Промыслом Господним выпало на время большой исторической трагедии. Разве не было трагедией то, что произошло вследствие ялтинских решений? Разве не являлось трагедией для пастыря вынужденное расставание с древней столицей латинских митрополитов, достопочтенной львовской кафедрой, со столькими прекрасными святынями этого города и с самой архиепархией?» [131]

Кресы постоянно напоминали о себе – в разговорах, воспоминаниях, трудовых биографиях. Смириться с потерей Вильно и Львова было очень трудно. В 1944 году Армия Крайова попыталась обозначить там свое присутствие, штурмуя оба города одновременно с советскими войсками. Закончилось это разоружением аковцев красноармейцами и отправкой в Сибирь всех, кто не захотел вступать в новую польскую армию, собранную Сталиным из бывших ссыльных ГУЛАГа (так называемую «армию Берлинга» – по имени ее первого командующего). «Кинуть ядерную бомбу – и во Львов вернемся с помпой», – популярное присловье в Польше конца сороковых годов.

Однако о Львове мечтали не только поляки. Организация украинских националистов (ОУН) в первые дни нацистской оккупации тоже попыталась установить в городе свою власть, а потерпев неудачу, ушла в подполье. В 1943 году она сформировала Украинскую повстанческую армию (УПА), которая летом провела акцию по «очищению» Волыни от польского населения – по сути, геноцид. Поляки не сидели сложа руки и отвечали кровавыми налетами на украинские деревни. Особенно этим прославились боевые формирования эндеков, не подчинявшиеся руководству Армии Крайовой. При этом немало как поляков, так и украинцев отметились убийствами евреев, которым мстили якобы за всеобщую поддержку советской власти (самые известные случаи произошли в Едвабне и Радзилове под Белостоком летом 1941 года, где местные поляки сожгли десятки своих еврейских соседей в овинах). В свою очередь спасшиеся в СССР польские евреи, возвращаясь после разгрома фашизма на родину и обнаруживая враждебность соседей, тем охотнее декларировали преданность новой власти, которая только и могла их защитить. Непропорционально высокий процент евреев в госбезопасности и руководящих структурах послевоенной Польши слишком бросался в глаза, укрепляя тем самым штамп о «жидокоммуне»… Получался замкнутый круг насилия и ненависти.

Польша конца сороковых – как огромный табор. Страну, словно тачку, передвинули на двести километров западнее, а внутри нее все так и бурлило: из СССР прибывали эшелоны «кресовых» поляков и евреев; с присоединенных земель поголовно выселяли немцев, на их место переводили поляков с тех же кресов и украинцев, депортированных в 1947 году; города заполнялись толпами крестьян, спешивших устроиться на возводимые тут и там заводы и фабрики, а заодно избежать коллективизации, которой все ожидали со дня на день. Марксисты с помощью Красной армии и НКВД устанавливали монополию на власть, беспощадно уничтожая своих противников. Для них не существовало разницы между немцами и родными антикоммунистами: все проходили по категории «врагов», нередко сидя в одних и тех же тюрьмах (например, шеф бюро информации АК Казимир Мочарский делил камеру смертников с палачом варшавского гетто Юргеном Штропом). Первый краковский эшелон с арестованными подпольщиками-аковцами, фольксдойчами и обычными преступниками выехал на восток уже в марте 1945 года[132].

Освобождение? Конечно. Но не все были рады такому освобождению. Ванда Пултавская, многолетняя приятельница Войтылы, пережившая ад в Равенсбрюке, где над ней проводили медицинские опыты, отнюдь не спешила восхвалять новый строй за то, что он спас ей жизнь. «К „народной власти“ у меня было решительно негативное отношение еще с тех пор, как на первом голосовании лишили права голоса бывших узников (нацистских концлагерей. – В. В.), а некоторых из АК вообще арестовали», – писала она в конце жизни[133].

«На деревьях вместо листьев пусть повиснут коммунисты», – популярный стишок тех лет, который и сейчас известен каждому поляку. Многим казалось, что они просто сменили одну оккупацию на другую, хоть и более мягкую. В современной Польше даже повелось заключать слово «освобождение» в кавычки, показывая тем самым иллюзорность наступившей свободы. Войтыла тоже был не в восторге от новой власти, однако в его воспоминаниях, написанных в 1996 году, освобождение от нацистов обозначено безо всяких кавычек[134].

Русская революция, как всякая революция в большой стране, выплеснулась за свои границы. Советский строй внедрялся повсюду, куда дошла Красная армия (за исключением разве что Австрии – Сталин соблюдал ялтинские соглашения). Агрессивная пропаганда поднимала рабочих и крестьян против бывших «эксплуататоров». Передел земли, национализация промышленности, запрет «буржуазных» (то есть почти всех) партий, нападки на «чуждые народу» направления искусства – революция перемалывала всех и вся. Кто не вписывался в новые рамки, должен был молчать или умереть. Станислав Миколайчик, бывший премьер правительства в изгнании, решился было конкурировать с коммунистами в легальном поле, но был ошельмован и, заклейменный как агент империализма, едва унес ноги, вывезенный в октябре 1947 года за рубеж американскими дипломатами. Его крестьянская партия (одно время – самая популярная в стране) развалилась, не в силах противостоять грубому нажиму и подтасовкам на выборах. В том же году было раздавлено и вооруженное подполье, чью трагедию описал тогда Ежи Анджеевский в знаменитом романе «Пепел и алмаз», экранизированном спустя годы Анджеем Вайдой.

Водораздел проходил через семьи и дружеские связи. Попал за решетку основоположник Унии Ежи Браун, оказался в тюрьме руководитель «Студии 39» Тадеуш Кудлиньский. Ежи Клюгер, школьный товарищ Войтылы, покинув СССР вместе с армией Андерса, решил не возвращаться в новую Польшу, как и около полумиллиона граждан страны, выброшенных войной в Западную Европу[135].

Гимназию Мартина Вадовиты переименовали в честь покойного Эмиля Зегадловича. Театр рапсодов, начавший было открытую деятельность в Кракове (и даже поставивший «Евгения Онегина», чтобы угодить новой власти), спустя три года подвергся обструкции со стороны лояльного режиму критика, который прошелся по Котлярчику за его «интеллигентский мистицизм» и заявил, что пора уже решить вопрос с этим театром[136]. Вынужденный идти навстречу соцреализму, прогибаясь и лавируя, театр дожил до февраля 1953 года, когда был закрыт властями.

Зато университетские приятели Войтылы Войцех Жукровский и Тадеуш Голуй увидели в переменах долгожданное торжество справедливости: первый возглавил механизированный батальон, подчинявшийся влиятельному коммунистическому бонзе Александру Завадскому, а второй, уже маститый писатель, начал делать большую карьеру в партийных и государственных органах. Многие студенты (а их уже в 1945 году было больше, чем до войны) приняли коммунизм как новую религию. Поэт Эрнест Брылль вспоминал об однокурснице в Варшавском университете, которая доводила себя до истощения, чтобы стать похожей на Николая Островского[137]. Христианская экзальтация на новый лад!

Да что студенты! Казимир Выка, преподаватель Войтылы в университете, был так упоен революцией, что призвал не восстанавливать старую Варшаву, а построить новый город в духе коммунистических утопий. И такой город вскоре действительно начал расти, только не в Варшаве, а в Нове Хуте, рядом с Краковом, где возводился металлургический комбинат.

Но кровь на алтаре революции не должна была высыхать. Боги прекрасного завтра требовали постоянных жертв. После расправы с «эксплуататорскими классами» и «бандитским подпольем» настал черед самих коммунистов. В 1948 году отправили в отставку слишком самостоятельного Гомулку, а затем, на волне внутрипартийных чисток, оказались в немилости и Жукровский с Голуем: первый – за свое аковское прошлое, второй – за отказ осудить «клику Тито». Министр обороны Михал Роля-Жимерский, открывавший учебный год в Ягеллонском университете, попал в тюрьму, а на его место Сталин поставил маршала Константина Рокоссовского, который заполнил высшие командные посты советскими офицерами. В Польше утверждался сталинизм.

Краковские семинаристы не могли остаться в стороне от этих событий. У всех перед глазами стояла картина бедствий, обрушившихся на римско-католических и униатских священников после присоединения восточных земель к СССР, – часть их выслали в Сибирь, некоторых расстреляли вместе с офицерами в 1940 году. Греко-католическая (униатская) церковь в 1946 году была и вовсе упразднена советской властью в наказание за якобы поголовную поддержку УПА[138].

Подобно многим ксендзам, Сапега, если верить польской госбезопасности, активно сотрудничал с боевым подпольем, передавал за рубеж документы, касавшиеся катынского преступления, и даже утвердил устав новой конспиративной организации «Свобода и независимость», пришедшей на смену Армии Крайовой[139]. Сапегу не трогали – польские коммунисты вообще до 1948 года не рисковали связываться с костелом. Однако госбезопасность установила наблюдение за ним и рядом семинаристов, в число которых попал и Войтыла (к нему даже приставили особого сотрудника)[140].

Кароль Войтыла к тому времени был уже не только семинаристом, но и вице-председателем «Братской помощи учащихся Ягеллонского университета» (в просторечии «Братняк») – общественной организации, занимавшейся поддержкой нуждающихся студентов. Должность эта отнимала у Войтылы так много сил, что однажды, просидев всю ночь на заседании, он попросил преподавателя в семинарии не экзаменовать его – настолько был вымотан[141].

Благотворительностью «Братняк» не ограничивался. В феврале 1946 года его члены вместе с прочими краковянами триумфально встретили возвратившегося из Рима Сапегу, наконец получившего кардинальскую шапку. А 3 мая, в День Конституции, «Братняк» организовал праздничную манифестацию, которая была жестоко разогнана органами правопорядка.

День Конституции наряду с Днем независимости – важнейший государственный праздник Польши. Каждый поляк знает, что Речь Посполитая – вторая страна в мире, где появилась конституция. Это произошло в 1791 году, через четыре года после США и за пять месяцев до Франции. Есть чем гордиться!

Однако коммунисты отменили этот праздник, чтобы он не затмевал первомайские торжества. Власти заранее уведомили сограждан, что не допустят никаких шествий. «Братняк» не смутился запретом и вывел людей на улицы. Закончилось все стрельбой с убитыми и ранеными. Сотни манифестантов были задержаны (в том числе младший товарищ Войтылы по семинарии Анджей Дескур, с которым он позже сведет близкую дружбу)[142].

Принимал ли Войтыла участие в этом? Едва ли. Он горел в тот момент другим: обжигающими строками Иоанна Креста, самоотречением брата Альберта, медитативными стихами, которые как раз начал публиковать «Голос Кармела».

А снаружи кипела совсем иная жизнь: с развешанных повсюду портретов взирали коммунистические вожди, внедрялись новые праздники с их парадами и красными флагами; певцы социализма, вроде Адама Важика, читали пламенные вирши.

Мало радостных слов нам оставило прошлое наше

Отдадимте ж уста

настоящего радостным гудам

Жаждет радость советская звуков как полная чаша

Да пробьется на свет красота

что в забитых народах веками лежала под спудом

Извлекайте ж народы

ваших пашен слова трудовые

ваших песен слова хоровые

молодые слова

оды

развернувшейся долгим о!

Песни юношей в море

Да участвует в хоре

бодрой юности торжество

Есть прекрасные звуки

Сколько зим они втайне

простояли в гортани

жен под черной чадрой

В море сброшены чадры

и не высохли руки!

Лижет львом прирученным

вольным вольные руки

вал впервые зеленый

пеной белой впервой

Но тех звуков прекрасней

звук дыхания: ах!

в час как счастья избыток

проступает в слезах… [143]

Войтыла впитывал эту новую действительность, чтобы потом включить ее в переработанный вариант пьесы об Адаме Хмелёвском. Но внешне оставался безучастен, больше увлеченный «берегами, тишиной напоенными». Поляки назвали бы это «внутренней эмиграцией». «Брата нашего Бога» Войтыла закончит в 1950 году и отнесет в «Тыгодник повшехны» – католическую газету, созданную под эгидой митрополита Сапеги его знакомыми по Унии Яном Пивоварчиком и Ежи Туровичем[144]. Но «Тыгодник», как и весь польский католицизм, будет переживать в тот момент не лучшие дни, придавленный коммунистическим прессом. Творение Войтылы с его кредо «Я выбрал высшую свободу» придется явно не ко двору и будет отложено на тридцать лет.

* * *

Первого ноября 1946 года Сапега рукоположил Войтылу в священники (первого среди участников «Живого розария»). День всех святых в 1946 году оказался совмещен с Днем памяти жертв войны: через Краков на Раковицкое кладбище в тихой торжественности везли останки заключенных Аушвица. Впереди двигалась рота почетного караула со знаменем, освященным краковским архиепископом, потом шли выжившие узники концлагеря, которые несли урны с пеплом сожженных, а вокруг двигались польские «комсомольцы» с факелами. С ратуши на площади Главного рынка звучал трагический хорал «С дымом пожарищ» – память об истреблении галицийских поляков украинскими крестьянами во время восстания 1846 года, закончившего недолгую историю Краковской республики[145].

Этот день, как и последующие, когда Войтыла будет служить мессы в вавельской крипте святого Леонарда, в дембницком храме святого Станислава Костки и в вадовицком соборе, превратился для него в одну сплошную заупокойную службу по тем, кто не дожил до конца оккупации: по отцу, по однокурсникам, по салезианцам и по школьным товарищам. Он будто прощался с прошлым, перелистывая очередную страницу своей жизни. Из родных на его первую мессу пришла лишь крестная, Мария Вядровская, старшая сестра матери, а из «Живого розария» – Мечислав Малиньский, представлявший Яна Тырановского, который умирал от чахотки и гангрены в госпитале. Пришли актеры Театра рапсодов, но не было ни Кыдрыньского, ни Остервы (последний скончается в мае 1947 года от рака). Зато присутствовал верный ксендз Фиглевич, которому выпало счастье стать руководителем бывшего ученика на его первой литургии. В Вадовицах новоявленного священника приветствовал с амвона его гимназический законоучитель ксендз Захер. Одиннадцатого ноября, в День независимости, Войтыла провел первое крещение – омыл в купели дочку Галины Круликевич.

Католический священник в те времена – не то же самое, что сейчас. Еще не прошел Второй Ватиканский собор, и ксендзы пока не привлекали народ к служению, а стояли к ним спиной и произносили молитвы на непонятной никому латыни. Духовенство выглядело особой кастой, имеющей привилегию на общение с Богом. Актриса Данута Михаловская вспоминала, что в ее глазах «ксендз был человеком, слепленным из другой глины. Нас, девушек, мучил вопрос, носят ли священники под сутаной штаны. Ведь это был некто из параллельного мира!»[146] Вероятно, потому взрывник Лабусь и советовал Вотыле принять посвящение: неприспособленному к жизни человеку оставался, по его мнению, только один путь – в ксендзы.

Войтылу рукоположили в срочном порядке, куда раньше, чем его однокурсников по семинарии. За месяц он прошел «стаж» субдьякона и дьякона. Расчет был на скорейшую отправку его в Рим, чтобы успеть к началу осеннего семестра[147]. Марек Лясота, автор книги о слежке «чекистов» за Войтылой, предположил, что таким образом архиепископ выводил нескольких своих клириков из поля зрения спецслужб[148]. Возможно, так и было, но это не объясняет, почему для отправки в Рим архиепископ выбрал именно Войтылу и его сокурсника Станислава Старовейского (которого, между прочим, рукоположили уже после возвращения из Италии).

Войтыла был не лучшим учеником в своем потоке и вообще выражал желание уйти в кармелитский монастырь. Вдобавок во время торжественной встречи вернувшегося из Рима митрополита Войтыла опростоволосился, когда декламировал одну из проповедей ксендза-писателя Иеронима Кайсевича (1812–1873) о любви к родине и сбился, точно ребенок, забывший стихотворение[149].

И все же архиепископ выбрал именно его. Откуда такая благожелательность? Чутье? Или Сапега запомнил этого парня еще по его приветственной речи в Вадовицах? Точных причин мы не знаем.

Война нанесла польскому костелу страшные раны. Из 10 500 священников погибло более 2000, в их числе пять епископов[150]. Коммунистическая власть тоже, мягко выражаясь, не питала симпатий к церкви: уже в сентябре 1945 года она разорвала конкордат с Ватиканом. Клир пока не трогали, но печальная участь католического духовенства на кресах показывала, что церемониться с ним марксисты не будут. Надо было срочно восполнить убыль в ксендзах, а восполнять было некем. Выпуск Войтылы насчитывал всего десять человек[151]. Будущее рисовалось в мрачных тонах. Митрополит, видимо, спешил отправить на учебу в Рим хотя бы двух самых старших семинаристов, пока Польша совсем не закрыла границы.

«Время убегает, вечность ожидает», – эту надпись на стене вадовицкого собора маленький Кароль видел всякий раз, выглядывая в окно квартиры[152]. Время пришло – и он узрел Вечный город, чтобы начать свой поход в вечность.

Европа

Любой испытывает волнение, первый раз выезжая за границу. Что уж говорить о 26-летнем Войтыле, который до того вообще не бывал дальше Кракова и Бескидских гор! Со своим товарищем, 24-летним Станиславом Старовейским, он сначала добрался до Катовиц, а оттуда крюком через Париж выехал на поезде в Рим.

Итальянская столица в то время являлась средоточием польских военных, еще недавно сражавшихся под командой Владислава Андерса в составе войск союзников. Это были люди, имевшие за плечами печальный опыт советского плена и ссылки, а потому не питавшие любви к коммунистам. Одним из этих военных был Ежи Клюгер, с которым Войтыла разминулся самую малость – школьный товарищ как раз выехал в Турин, чтобы поступить в политехнический институт. Здесь же, в Риме, с официальным визитом к понтифику находился в тот момент и примас Хлёнд. Пока он вел переговоры с ярым ненавистником коммунизма Пием XII, верный последователь Сталина Болеслав Берут, возглавлявший временный парламент Польши, дал интервью, где обвинил Ватикан в симпатиях к немцам, а церковь – во вмешательстве в дела государства. Приближались выборы в Сейм, которые должны были определить, кому править страной – коммунистам или их противникам, сплотившимся вокруг Польской крестьянской партии Миколайчика. Симпатии епископата к Миколайчику ни для кого не были секретом.

Хлёнд, возможно, не являл собой образец храбрости, но в личном общении оказался человеком доступным и простым. Войтылу он совершенно очаровал своей доброжелательностью и отсутствием всякой надменности[153]. Среди тяжких забот примас нашел возможность устроить обоих клириков на жительство в Бельгийскую папскую коллегию, недалеко от старого дворца римских первосвященников и королей, а главное – рядом с церковью святого Андрея, где покоятся мощи Станислава Костки, небесного покровителя министрантов. Когда-то в другом костеле Станислава Костки, на Дембниках, Войтыла познакомился с Тырановским и примкнул к «Живому розарию». Теперь же он мог прикоснуться к останкам этого удивительного юноши, который прожил всего восемнадцать лет, но успел совершить духовный подвиг.

Выбор примаса пал на это место, конечно, не случайно: рядом находился теологический факультет атенеума[154] святого Фомы Аквинского, в просторечии – Ангеликума, где предстояло учиться обоим гостям. Вообще-то обычно поляков направляли в Григорианум, к иезуитам, но Сапега предпочел Атенеум, возможно чтобы укрыть своих семинаристов от доносчиков – таковых наверняка было немало среди учащихся из стран советского блока. Поселили обоих клириков тоже не там, где обычно жили приезжие с берегов Вислы: вместо Польской коллегии или Польского церковного папского института их разместили поближе к Атенеуму, у бельгийцев.

На юго-запад от Ангеликума, если пройти между форумом Траяна и Пантеоном, возвышается польский костел святого Станислава Щепановского – там служил тогда главный капеллан вооруженных сил Польши за границей Юзеф Гавлина. Его юрисдикции подлежали все прибывающие из Польши духовные особы. Костел святого Станислава являлся осью, вокруг которой вращалась жизнь польских солдат в Риме[155]. Но Войтыла и его товарищ заходили туда нечасто, поглощенные иными заботами[156]. Может, и к лучшему: как раз в это время польские власти лишили гражданства семьдесят пять офицеров зарубежной армии, в том числе покорителя Монте-Кассино Владислава Андерса, руководителя варшавского восстания Тадеуша Бура-Коморовского, героя боев в Арденнах Станислава Мачека и одного из командиров североафриканской кампании Станислава Копаньского. Иметь дело с неприкасаемыми было чревато. Осторожность, правда, не помогла: в 1952 году Старовейскому, вновь выехавшему за рубеж, все же запретили возвращаться в Польшу – быть может, в наказание его тетке, известной католической активистке. Оставшуюся часть жизни он провел в Бразилии.

Из более чем двадцати человек, проживавших в Бельгийской коллегии, больше всего было, естественно, бельгийцев, на втором месте шли американцы[157]. Английским на тот момент Войтыла не владел, потому вряд ли мог вести оживленные дискуссии с приезжими из Нового Света. Зато французский его был на высоте, и он наверняка услыхал немало интересного о том, что будоражило умы католиков Западной Европы: о «новой теологии», о движении священников-рабочих, о секуляризации и т. д. Французский, несомненно, понадобился ему и для общения с научным руководителем, выдающимся доминиканским богословом Режиналем Гарригу-Лагранжем. А диссертацию, которую он должен был защитить в конце обучения (все о том же Хуане де ла Крусе), польский гость писал по-латыни.

Поразительно! Человек без высшего образования, последние годы трудившийся в каменоломне, объяснялся с иностранцами на их языках и читал в оригинале труды испанских мистиков. Кто мог предвидеть такое еще семь лет назад, когда студент-первокурсник брал уроки у Ядвиги Левай? Знаки, знаки! У Господа ничего не бывает случайно.

Между тем задача перед ним стояла невероятно сложная. До сих пор его единственным достижением в богословии было эссе на тему взглядов Иоанна Креста, о котором семинарский рецензент отозвался неблагосклонно: «Анализ текстов недостаточен. Кроме того, некоторые из них совершенно не подходят для доказательства поставленного тезиса»[158]. И это в Кракове! Чего же ожидать от такой глыбы, как Гарригу-Лагранж?

Ангеликум пестовал в своих стенах защитников схоластики от нападок прогрессистов. «Новая теология», которая спустя пятнадцать лет превратится в магистральное направление католической мысли, тогда лишь торила себе путь, выдерживая натиск последователей неотомизма во главе с римским папой. Суть «новой теологии» сводилась к поиску согласия между богословием и достижениями науки, а также к открытости церковной доктрины современным философским течениям. Учитывать индивидуальный опыт веры, а не только сверять каждый свой шаг со Священным преданием, говорить на понятном всем языке – вот к чему призывали апологеты новой теологии (имелся в виду отказ от сложных схоластических формул, а не от латыни). По убеждению ортодоксов подобные взгляды разрушали веру в абсолютную и непреходящую значимость слова Божьего, а также расшатывали авторитет отцов церкви. Труды прогрессистов (Мари-Доминика Шеню, Амбруаза Гордея, Анри де Любака и других) периодически оказывались в списке запрещенных Ватиканом книг, а в 1950 году Пий XII особой энцикликой осудил вообще все «новые тенденции» в богословии.

Научный руководитель Войтылы Гарригу-Лагранж принадлежал к когорте наиболее преданных бойцов понтифика. Твердо убежденный в окончательности и незыблемости построений Фомы Аквинского, он в своих атаках на прогрессистов зашел так далеко, что, по словам одного из единомышленников, готов был «обвинить и святого Фому»[159]. Однако это был человек энциклопедических знаний и отнюдь не сухарь: его семинары пользовались популярностью, а сам он подкупал доброжелательностью – многие студенты именно ему исповедовались в грехах[160]. «Молодые профессора рассказывают больше, чем знают, – говорил он о своей методе, – то есть разглагольствуют о многих вещах, в которых не разбираются. Профессора среднего возраста рассказывают лишь то, что знают. А пожилые – только то, что полезно слушателям»[161].

Войтыла в скором будущем сам окажется в стане прогрессистов, но покамест он не сошелся с Гарригу-Лагранжем лишь во взглядах на мистику Иоанна Креста. Поляк воспринимал ее как необычайный личный опыт и путь к единению с Богом, а французский доминиканец – всего лишь как частный случай теологии, который надо объяснить с помощью понятийного аппарата Фомы Аквинского. Иначе говоря, для Гарригу-Лагранжа мистика сама по себе не имела смысла, пока не препарировалась скальпелем неотомистской теологии. Сначала – теория, потом – практика. Для Войтылы все было наоборот: главное – душевный восторг от единения с Господом, а в какие схоластические одежды это облечь – дело десятое[162].

Следуя за Хуаном де ла Крусом, Войтыла воспринимал Бога как личность, с которой можно общаться, в то время как схоласты видели Его скорее объектом размышлений. Единение с Богом, писал Войтыла, – это нечто вроде единения душ влюбленных, при котором каждый остается собой, но принимает в себя частичку другого. Чтобы достичь этого, следует отречься от желаний земного мира, очистить разум и целиком отдаться тому потустороннему, что есть в каждом из нас, – перейти в состояние, которое Хуан де ла Крус называл «темной ночью души»: состояние чистой воли, устремленной к Богу. Глубокая вера, твердая надежда и искренняя любовь преображают душу, делая из нее подобие Божие в том смысле, что личность человека приходит в полное соответствие с Господней волей, становится ее выразителем. В этом состоянии человек ощущает прикосновения Божьи, которые просветляют душу и разжигают в ней пламя[163].

Гарригу-Лагранж и сам в то время был увлечен воззрениями Хуана де ла Круса (еще одно совпадение!) и в принципе не отделял их от томизма. У него была одна претензия: Войтыла не использовал понятие «Божественный объект», когда речь шла о личных переживаниях мистика. Очевидно, Войтыла сделал это намеренно, чтобы не смешивать метафизическую и персоналистскую терминологии. В первом случае речь шла об описании Божественной сути, которое было возможно лишь через отрицание тех или иных качеств Создателя (в этом Хуан де ла Крус повторял Фому Аквинского), во втором – об общении с Богом как с личностью, имеющей безобъектный характер[164] (то есть личность есть, а ее носителя – нет. Непостижимо? Но это – Бог!). Эти разногласия не помешали Войтыле защититься, однако степени в Риме он так и не получил: для этого диссертацию следовало издать, а у Кароля не было денег[165].

* * *

В мае 1947 года в Рим нагрянул Сапега, который не преминул встретиться с обоими клириками и даже профинансировал их путешествие по Франции и Бельгии, чтобы они посмотрели на тамошний католицизм.

С католицизмом там было скверно. Франция, одна из старейших католических стран, переживала эпоху безверия. Рабочие покидали церковь, уходя в марксизм. Тревожным набатом прозвучала изданная в 1943 году книга священников Анри Годэна и Ивана Даниэля «Франция – страна новой евангелизации?», в которой был представлен удручающий для католиков образ государства, чьи дети иногда не знают, что означает крест, а взрослые исповедуют скорее язычество, чем христианство. Победа над Третьим рейхом лишь усилила это движение: все видели, что не Бог спас от нацизма, а богоборцы-коммунисты. Положение усугублялось послевоенной реконструкцией, из‐за которой крестьяне массово переселялись в города и резко меняли ценностные ориентиры.

Нечто похожее происходило и в Польше, но там индустриализация только начиналась и не пустила такие глубокие корни. Кроме того, коммунисты в сознании большинства воспринимались там как русские марионетки, а к русским у поляков большой исторический счет. Не то во Франции. Здесь русских носили на руках и даже станция парижского метро получила название «Сталинград».

Парадокс Франции заключался в том, что на фоне массового разочарования в вере интеллектуальная жизнь церкви била ключом. Еще на рубеже XIX–XX веков не только здесь, но и в протестантской Великобритании возникла целая плеяда деятелей культуры, обратившихся в своих духовных поисках к Риму (наиболее показательный пример – Гилберт Кит Честертон, у которого даже в детективных рассказах основное действующее лицо – католический священник, отец Браун). Прилив религиозных чувств среди французских студентов отмечал в 1928 году Георгий Федотов: «Молодежь, почти поголовно, в графе религиозных убеждений отмечает себя католиками. На вершинах духа и в самом активном слое интеллигенции возвращение в церковь – уже совершившийся факт»[166].

Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Так решил парижский архиепископ Эммануэль Сюар и основал в 1941 году «Миссию Франции» – учреждение, готовившее священников для окормления рабочих: наравне с богословским образованием выпускники получали профессию, чтобы трудиться и жить вместе с паствой. Именно отсюда и пошли священники-рабочие.

Подумать только – миссия! Прежде французы создавали миссии в местах, где не слыхали о слове Божьем: на островах Полинезии или в джунглях Индокитая. А теперь новая христианизация понадобилась самой Франции.

Инициатива получила одобрение Пия XII, который, впрочем, скоро разочаровался в ней: вместо обращения рабочих в веру священники сами попадали в плен социализма, интеллектуально деградируя (на духовное развитие у них не оставалось ни сил, ни времени – все отнимала работа). В 1953 году семинарии «Миссии Франции» закрыли, но сама организация сохранилась.

Войтыла в священниках-рабочих увидел новых апостолов, несущих благую весть отчаявшимся людям, как это делал Адам Хмелёвский. Будущий понтифик так и назовет их в своей статье для «Тыгодника повшехного», которую опубликует по возвращении в Польшу. Миссионерство среди угнетенных и обездоленных – разве не этим занимался Христос? У Кароля и самого имелся за плечами аналогичный опыт – пусть не священника-рабочего, но хотя бы семинариста-рабочего.

Уже в Риме Войтыла регулярно вел службы в рабочем квартале Гарбателла, а еще сошелся с Марселем Ауленбруком, своим соседом по коллегии, который возглавлял бельгийское отделение «Рабоче-христианской молодежи» – организации, в какой-то мере предвосхитившей опыт священников-рабочих[167]. От этого человека Войтыла услышал слова, глубоко запавшие ему в душу: «Господь допустил, чтобы зло, именуемое коммунизмом, пало на вас… Почему? Быть может, оттого что мы на Западе просто не выдержали бы такого опыта. А вы выдержите». Фраза бельгийца так поразила его, что он процитировал ее даже в своей последней книге, изданной всего за два месяца до смерти[168].

Послевоенная Европа жила в ощущении коммунистического натиска. Восточная ее часть уже оказалась в руках марксистов, западная готова была повторить тот же путь. В ноябре 1946 года коммунисты победили на парламентских выборах во Франции, обойдя даже христианских демократов, которым симпатизировали де Голль и американцы. Лидер ФКП Морис Торез занял пост вице-премьера. Казалось, коммунизация Франции не за горами. В Компартию вступили такие известные люди, как Мишель Фуко и Пабло Пикассо, близок к коммунистам был властитель дум молодежи Жан-Поль Сартр. В мае 1947 года премьер Поль Рамадье под давлением администрации США исключил коммунистов из правительства (получив взамен участие в «плане Маршалла»), но столкнулся с нарастающим рабочим движением, которое уже в ноябре вынудило его уйти в отставку.

В Италии ситуация выглядела не столь тревожной, но и там коммунисты, ведомые Пальмиро Тольятти, регулярно входили в Совет министров. Их бастионом являлись провинции Тоскана, Умбрия и Эмилия-Романья. Однако и в Италии май 1947 года оказался для коммунистов роковым: премьер Альчидо де Гаспери (лидер христианских демократов и большой друг Ватикана) удалил их из правительства. Запланированные на апрель 1948 года парламентские выборы обещали горячую схватку: коммунисты объединились с социалистами, а за хадеков усиленно агитировал Ватикан.

Марсель, Лурд, Париж, Брюссель, Гаага, Амстердам, Утрехт, Маастрихт, Арс – маршрут Войтылы и Старовейского летом 1947 года. Каждый пункт имел свою специфику, и каждый дал что-то новое, навеки запечатлевшись в памяти. Марсель, где очень скоро вспыхнут волнения рабочих, являлся полем деятельности священника-докера Жака Лева. Он и встретил поляков в робе – дескать, монашеская ряса больше никого не впечатляет. В Лурде они посетили грот Масабьель, где девяносто лет назад местной девочке явилась Богоматерь. Лурдский санктуарий имел особенное значение для обоих клириков – именно там жил Август Хлёнд в годы войны. Войтыле Лурд запал в сердце, туда он совершит последнее путешествие в жизни, прощаясь с земным миром.

В Париже Войтыла устремился опять-таки в рабочий район, чтобы встретиться с тамошним кюре Мишоно, написавшим книгу о деятельности приходского священника. Город был огромен, передвигаться по нему приходилось на метро, но Войтылу это только радовало – едешь себе и едешь, можно спокойно поразмыслить в дороге[169]. Польские гости встретили во французской столице товарищей по краковской семинарии – Анджея Дескура и Казимира Майданьского. Они долго беседовали на вокзале перед отъездом Войтылы и Старовейского в Брюссель. Кто мог представить тогда, глядя на четвертку славян в потертых сутанах, что перед ними стоят будущие епископ, кардинал и римский папа!

В Бельгии Войтыла общался с основателем Рабоче-христианской молодежи Йозефом Кардейном, делясь с ним впечатлениями от встреч со священниками-рабочими, но Кардейн остудил его пыл: среда засасывает даже лучших, и «новые апостолы» не стали исключением – кое-кто в нарушение обета создал семью, другие связались с коммунистами. Все это не доведет до добра[170]. Кароль, однако, хотел попробовать себя в деле и на несколько недель устроился в приход под Шарлеруа, где окормлял польских шахтеров. Здешние работяги мало походили на тех, с кем он трудился на фабрике соды. Хоть и говорили на том же языке, но к вере относились насмешливо, священника почитали за слугу капитала, а вот на успехи коммунистов в Польше взирали с радостью, полагая, что власть наконец-то переходит в руки трудящихся. Впрочем, к Войтыле отнеслись хорошо: по свидетельству Старовейского, прощались с ним очень радушно[171].

Главным польским коммунистом в этих краях был Эдвард Герек, глава национального совета поляков и ветеран Сопротивления. В 1948 году он вернется в Польшу, чтобы начать блестящую политическую карьеру, которая увенчается постом лидера партии. Войтыле не суждено было пересечься с ним в Бельгии – Герек работал севернее, в Лимбурге. Они встретятся много позже, в 1979 году, когда римский папа Иоанн Павел II совершит первое паломничество на родину и будет принят главой Польской объединенной рабочей партии Эдвардом Гереком в Бельведерском дворце – бывшей резиденции царских наместников и Юзефа Пилсудского.

Если французы и бельгийцы отличались равнодушием к вере, то голландские католики, напротив, поразили своим фанатизмом. Выкованные в огне кальвинистских преследований, католики в Нидерландах сами превратились в подобие неулыбчивых протестантов. Местная полька жаловалась Войтыле, что не может вынести суровости здешних священников, даром что в Польше она воспитывалась у монахинь и принадлежала к католическим организациям. Зато и успехи католиков были велики: «паписты» основали университет, развернули сеть СМИ и даже провели своего кандидата на пост премьера. Войтыла с восхищением напишет об этом по возвращении на родину, хотя и встревожится по поводу того, что голландский католицизм имеет сугубо практическое обличье, как община, объединенная некими ритуалами, без всякого интеллектуального и духовного наполнения (впоследствии этот недостаток аукнется глубоким кризисом, который придется разрешать Иоанну Павлу II)[172].

На обратном пути в Рим Войтыла и Старовейский заехали в Ар-сюр-Форман – приход знаменитого исповедника Жана-Мари Вианнея (1786–1859). Отстающий семинарист, отправленный в лионскую глухомань, Вианней прославился даром обращать грешников и стал образцом служения людям: последние двадцать лет жизни почти не покидал исповедальни, принимая до ста тысяч человек в год. Власти даже провели железную дорогу из Лиона в Арс, чтобы облегчить путь кающимся. Святым стать нетрудно, как верно заметил некий салезианец в проповеди, потрясшей Яна Тырановского. Попасть в небесный хор может даже человек, дважды проваливший экзамены в семинарии. Вот и церковь канонизировала Вианнея, провозгласив его покровителем приходских священников и исповедников.

* * *

Вскоре у Войтылы появилась возможность тоже исповедаться у подобного святого. На Пасху 1948 года он отправился в Апулию, к стигматику отцу Пио из Пьетрельчины. До того Войтыла и Старовейский уже посетили славнейшие обители Италии – Субьяко (где святой Бенедикт основал первый монашеский орден) и Ассизи – родину святого Франциска. Съездили в Венецию, Милан, Флоренцию, Сиену и на Капри, увидели Монте-Кассино – монастырь, обагренный кровью польских солдат. И вот теперь оба выбрались в глухую деревушку Сан-Джованни-Ротондо, чтобы увидеть знаменитого монаха.

Отец Пио – яркий пример народной веры, ввергающей церковь в хлопоты. Еще в 1920‐е годы верховный инквизитор Рафаэль Мерри дель Валль осудил почитание этого капуцина, не поверив в чудесность его стигматов. Врач-францисканец Агостино Джемелли, в честь которого названа известная римская клиника (там будет лечиться Иоанн Павел II после покушения), называл Пио невежественным психопатом. Категорически не принимал его культ падуанский епископ Джироламо Бортиньон, тоже капуцин. Близкий сотрудник Бортиньона Альбино Лучани (будущий папа Иоанн Павел I) настойчиво не советовал совершать паломничества к стигматику. Зато Пий XI в конце своего правления и особенно Павел VI относились к нему очень тепло.

У Войтылы не возникло и тени сомнения насчет святости этого человека. Видя его руки, обвязанные бинтами, наблюдая, как искажается от боли его лицо во время мессы, Войтыла мог лишь преклоняться перед волей Христа, пославшего монаху эту муку ради облегчения страданий других людей. Конечно, он не упустил случая исповедаться у него. Много позже возникла легенда, будто отец Пио напророчил Войтыле папство и даже покушение (об этом писали газеты капуцинов в мае 1981 года). Однако сам Войтыла отрицал это.

С посещением многотерпеливого монаха связана другая загадочная история, которую Войтыла поведал Анджею Дескуру. Якобы каким-то образом ему, Войтыле, удалось спросить у отца Пио, какая из ран у того болит сильнее прочих, на что стигматик ответил: «На плече, но о ней никто не знает». И действительно, в 1971 году при осмотре вещей скончавшегося тремя годами раньше отца Пио обнаружили кровавый след на одежде в районе правого плеча – об этом стигмате и впрямь никто не догадывался.

Все это очень странно. Каким образом Войтыле удалось задать свой вопрос? И почему монах открылся какому-то неизвестному поляку, хотя держал это в тайне даже от своих духовных чад? Эдвард Аугустин, автор книги о взаимоотношениях Войтылы и отца Пио, предположил, что Войтыла спросил об этом прямо во время исповеди[173]. Но это просто невероятно. Даже если предположить, что исповедуемый, в нарушение правил, осмелился вопрошать исповедника о вещах, не относящихся к таинству, сомнительно, чтобы стигматик ответил, – он был известен взрывным нравом и не потерпел бы такой наглости (к примеру, прогнал от себя обращенного в католичество еврейского поэта из Польши Александра Вата, узнав, что тот ни разу не причащался). Кроме того, само по себе раскрытие ответов исповедника выглядит некрасиво: ведь священник обязан хранить тайну исповеди, равно и исповедуемый не может болтать о том, что ему говорили. Яцек Москва, написавший подробнейшую биографию Войтылы, предположил, что беседа имела место вне конфессионала, но не уточнил, при каких обстоятельствах[174].

Так или иначе, эта история известна нам только со слов Анджея Дескура (который не присутствовал при ней), что о многом говорит.

Отца Пио Иоанн Павел II канонизирует в 2002 году. Но напрасно некоторые возводят удрученного ранами падре чуть ли не в ранг духовника Войтылы. Последний, хоть нередко говорил о нем по разным поводам, не рассматривал отца Пио как человека, повлиявшего на его судьбу. Например, в книге «Дар и тайна», в которой он проанализировал свой жизненный путь, Войтыла (уже будучи понтификом) вообще не упомянул о визите в Сан-Джованни-Ротондо, хотя имен и фактов в этом тексте перечислил немало[175].

Отец Пио, подобно Вианнею или Хмелёвскому, казался Войтыле человеком, которого коснулся крылом ангел Божий. Однако этот стигматик не стал для него новым Тырановским, потому что к тому времени Кароль уже давно обрел свое призвание. Может показаться странным, что Войтыла, преклоняясь перед этим капуцином, отнюдь не бунтовал против церкви, которая отказывалась признавать его святость. Но ведь Хуана де ла Круса тоже встречало непонимание, и все же правда в конце концов восторжествовала. Да и краковскую визионерку Фаустину Ковальскую далеко не все в Риме готовы были признать святой – Войтыла в бытность архиепископом вынужден был защищать ее от обвинений в ложноверии, почвой для чего явился не вполне корректный перевод ее «Дневничка» на итальянский[176]. Более того, епархиальный процесс по беатификации Ковальской он начал в те годы, когда сам культ Божьего Милосердия, вдохновленный видениями краковской святой, находился под запретом. Его отменили лишь в апреле 1978 года после настоятельных просьб кардинала Войтылы. Люди могут ошибаться, но церковь – никогда, ибо лишь она одна призвана Господом вести человечество к вратам рая.

«Ну как вы там в Польше, избавились от этих русских?» – таким вопросом ошарашил отец Пио Александра Вата – бывшего коммуниста и футуриста, который в 1957 году приехал в Сан-Джованни-Ротондо, надеясь, что монах избавит его от страшных головных болей[177]. Вопрос не случаен. По всей Европе католицизм противостоял коммунизму. Нетрудно догадаться, за кого голосовал отец Пио на выборах 1948 года. Эти выборы позволили итальянским хадекам (а с ними – и Ватикану) немного перевести дух: партия де Гаспери набрала почти 50 процентов, в то время как левые – чуть больше 30. Мирная коммунизация Италии откладывалась.

Зато в Польше коммунисты затягивали гайки. Расколотив легальную и нелегальную оппозицию, власть взяла курс на поглощение Социалистической партии – последней (не считая костела) крупной силы, которая стояла на пути утверждения диктатуры пролетариата. Как у коммунистов, так и у социалистов шли чистки: первые удаляли тех, кто не хотел идти в ногу с Москвой, а вторые – всех противников объединения. С 29 августа по 1 сентября 1948 года на пленуме коммунисты разнесли своего недавнего лидера Владислава Гомулку, который позволил себе усомниться в целесообразности создания Коммунистического информбюро (Коминформа) – этой новой версии Коминтерна. Не за горами было наступление на церковь.

Войтыла вернулся в Польшу 15 июля 1948 года. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как его любимая «Краковия» в последний раз становится чемпионом, обыграв в «золотом матче» земляков из «Вислы». 1948 год – это еще и юбилей его выпуска из вадовицкой гимназии. Оставшиеся в живых одноклассники собрались на съезд – событие радостное и печальное. Отрадно было встретиться с теми, кого давно не видел, и грустно узнать, сколь многих забрала война.

Сталинизм и феноменология

Холокост, а также изменение границ Польши парадоксальным образом воплотили мечту костела и эндеков о превращении страны в мононациональное (читай – католическое) государство: если до войны поляки составляли около 65 процентов населения, то после – свыше 97.

Большевистский опыт учил, что марксистская власть и независимая от государства церковь несовместимы – хотя бы потому, что церковь устремлена к совсем иному раю, нежели рай коммунистический. Католический мир придерживался того же мнения – в июле 1949 года Пий XII одобрил решение Верховной священной конгрегации Священной канцелярии (бывшей инквизиции) об угрозе отлучения католиков, входивших в любую из компартий либо сотрудничавших с коммунистами. Это означало объявление войны.

«Без раскола клира ничего не получится… Уголовные преследования необходимы, но решают здесь не они», – поучал Сталин Берута во время его первого визита в Москву 1 августа 1949 года[178]. Советский вождь знал, о чем говорил: в свое время большевики именно так боролись с православной церковью, поддержав движение «обновленчества» и другие, более мелкие, расколы.

Уже осенью 1947 года ЦК правящей партии обсуждал «Замечания по вопросу римско-католической Церкви в Польше». Формулировки звучали четко: костел – это государство в государстве, вечный очаг политического недовольства и естественный источник идейной оппозиции[179] (забавно, что почти в тех же выражениях само духовенство нередко отзывалось о польских евреях). Первые шаги власти, впрочем, не предвещали тотальной войны: церковь отделили от государства и прервали общение с Апостольской столицей. Епископат возмущался, особенно сильно недовольный введением светского брака. Многие священники, впрочем, с одобрением взирали на земельную реформу новой власти. Положительно о ней отзывались Сапега и Пивоварчик, не осуждал ее и люблинский епископ Стефан Вышиньский, впоследствии сменивший Хлёнда на посту примаса.

С 1948 года, разобравшись с оппозицией, государство начало все чаще тревожить костел уколами, а в 1951 году перешло во фронтальное наступление с целью превратить католическую церковь в послушное орудие власти. Как выразился один ксендз, в понимании тогдашних польских властей церковь, безусловно, следовало отделить от государства, а вот государство от церкви – ни в коем случае[180].

Закрывались монастыри и семинарии, разгонялись и арестовывались редакции католических газет и журналов, церковь потеряла крупнейшую благотворительную организацию «Каритас», перед ксендзами закрылись двери больниц, армейских частей, тюрем и школ. Почти замерло церковное строительство (хотя власти охотно уступили духовенству брошенные немцами кирхи, чтобы закрепить новые границы государства).

Пропаганда убеждала население, что Ватикан – орудие американского империализма и союзник германских реваншистов. На руку ей невольно сыграл сам римский папа, который наотрез отказался признать границу по Одре и Нысе, да и вообще выказывал особую заботу о немецких католиках (он тринадцать лет служил нунцием в Германии). При этом умалчивалось, что Пий XII выразил и сочувствие выселенным с кресов полякам; кроме того, одним из немногих глав государств, римский папа сохранил аккредитацию посла эмигрантского правительства Польши – тот оставался на своем посту аж до 1972 года.

Польские иерархи попали в двусмысленное положение: их подчиненность первосвященнику требовала уважать чувства немецких братьев по вере, но гражданский долг вынуждал защищать интересы страны. В этих условиях епископат проявлял чудеса изворотливости, чтобы сохранить верность Риму и не получить клеймо предателей от соотечественников.

Во исполнение сталинского наказа партийные власти создали сразу две раскольнические организации, чтобы работать по тылам католического фронта: Товарищество ПАКС (МИР) и движение ксендзов-патриотов. Первое было рассчитано на интеллигенцию. Его возглавил Болеслав Пясецкий, некогда фашиствующий эндек, который затем, после ареста НКВД, «прозрел» и быстро сколотил весьма динамичную структуру, куда привлек немало талантливых деятелей, соблазняя их перспективой обновления косного польского католицизма в духе прогрессивных европейских идей и возможностью оставаться верующими в демонстративно светском государстве. Среди прочих, в ПАКС вошел бывший префект подпольной краковской семинарии Казимир Клусак, человек, очень ценимый Войтылой.

Вторая организация, более понятная широким массам, играла на антинемецких настроениях поляков и стремилась вывести церковь в Польше из подчинения Святому престолу. На пике своего развития ксендзы-патриоты насчитывали до тысячи членов, что составляло 10% всего духовенства страны. Излишне говорить, что обе эти организации находились во враждебных отношениях с Апостольской столицей и польским епископатом.

Тучи над костелом сгустились до такой степени, что Сапега счел необходимым оставить 6 марта 1950 года тайное уведомление: «В случае моего ареста решительно заявляю, что все мои высказывания, просьбы и признания, сделанные там, не соответствуют действительности, даже если найдутся свидетели этого либо окажется моя подпись. Все это будет сделано под принуждением, и я заранее отрекаюсь от всего перечисленного»[181].

За полтора года до того, в октябре 1948 года, скончался примас. «Хлёнд совершил в своей жизни две ошибки, – сказал о покойном Сапега. – Не был в Польше во время войны и слишком рано умер»[182]. Рано ли? Скорее, в самый раз. Можно только гадать, как повел бы себя не слишком отважный кардинал, окажись он на пути репрессивной машины Сталина. Зато преемник его, Стефан Вышиньский, обнаружил настолько блестящие способности в борьбе с государственным диктатом, что после смерти получил неофициальный титул примаса тысячелетия (эти слова выбиты на его памятнике в Варшаве).

Назначение Вышиньского удивило очень многих, ведь он был самым молодым епископом в Польше (47 лет), получив кафедру всего лишь за два года до того. Впрочем, сам Хлёнд, которому Вышиньский обязан своим возвышением, стал примасом еще раньше, в 45 лет.

Анджей Дескур говорил, что в Польше как бы две католические церкви – варшавская и краковская. Первая более консервативна и очень чувствительна к наличию инородческого элемента в стране, вторая более открыта новым веяниям и относительно терпима к иноверцам[183]. Хлёнд и Вышиньский, безусловно, принадлежали к варшавской церкви, в то время как Сапега и Войтыла, несомненно, к краковской – не случайно митрополит отправил своих клириков в турне по Западной Европе. Для самого Вышиньского его выдвижение на должность примаса оказалось не меньшей неожиданностью, чем для остального клира. Сраженный новостью, он упал на колени перед Сапегой, прося избавить его от такой участи. Но митрополит непреклонно ответил: «Святому отцу не отказывают»[184].

За Вышиньским не водилось каких-то богословских трудов, он был известен как юрист и социолог со стажем работы в христианских профсоюзах и рабочей среде, изучал марксизм, а во время войны служил капелланом в одном из подразделений Армии Крайовой под Варшавой. Вероятно, именно опыт в общении с рабочими и сподвиг Хлёнда назвать Вышиньского своим преемником – оппонировать «пролетарской» власти должен был человек, умеющий говорить на одном с ней языке. Смену примаса сопровождали драматические обстоятельства: в октябре 1948 года, возвращаясь с похорон прежнего главы епископата, погиб в автокатастрофе один из наиболее влиятельных иерархов, ломжинский епископ Станислав Лукомский, а 5 февраля 1949 года, направляясь из Гнезно в Варшаву, едва не попал в аварию и сам Вышиньский: неизвестные протянули над дорогой цепь, как это делали бойцы Сопротивления, покушаясь на немецких офицеров. По случайности перед «Бьюиком» Вышиньского ехал грузовик, который и угодил в ловушку[185].

Юридические навыки молодого примаса быстро пригодились, когда в апреле 1950 года он сумел склонить власти подписать соглашение – первое в истории социалистических стран. В обмен на признание нового строя и новых границ костел получил возможность относительно свободной деятельности. Как водится в политике, обе стороны лукавили: коммунисты говорили, что преследуют католиков не за религиозные убеждения, а лишь за антигосударственную деятельность, сами меж тем выпускали внутрипартийные циркуляры, где предписывалось не назначать на государственные посты верующих; церковники в свою очередь уверяли, будто не отвергают основ социалистического строя, а только заботятся о свободе убеждений, но при этом смотрели на новую власть как на временную и антипольскую. Это взаимное лицемерие (очевидное для обоих противников) будет сохраняться до самого конца Польской Народной Республики.

Сапегу и ряд других иерархов договор не устроил. С возмущением отозвался о нем и Пий XII, грозивший даже лишить Вышиньского сана архиепископа. Впрочем, скоро соглашение было фактически денонсировано властями: уже в январе 1951 года начались аресты духовенства по обвинению в антигосударственной деятельности и сотрудничестве с ЦРУ, а пресса стала полоскать имена зарубежного епископа Гавлины и почившего к тому времени Сапеги.

Краковский митрополит скончался в июле 1951 года, в разгар подготовки властей к судебному процессу над главой епархии в Кельцах Чеславом Качмареком. Сапегу хоронили под звон «Сигизмунда» – большого колокола на Вавельском соборе: в траурном шествии двигались епископы, священники, профессора в тогах, студенты; отдельный венок возложили уцелевшие представители еврейской общины. Власти соблюли приличия: церемонию погребения посетил директор Управления по делам вероисповеданий[186]. Пий XII откликнулся на печальное событие письмом из Рима, где отдавал должное покойному, который когда-то ходил в камергерах папы-монаха Пия X, а на излете войны вполне мог попасть в правительство (Черчилль и Рузвельт предлагали это Сталину на Ялтинской конференции[187]).

К своему счастью, Сапега уже не увидел, как разгоняют редакцию «Тыгодника повшехного», как свергают его преемника Эугениуша Базяка и как сотрудники краковской курии отправляются за решетку, приговоренные к пожизненному заключению за шпионаж в пользу США. Зато это увидел Войтыла. Заодно он увидел и то, как его приятель Тадеуш Квятковский, муж Галины Круликевич, чью дочь он крестил перед отъездом в Рим, поставил подпись под коллективным заявлением краковских писателей в поддержку сурового приговора (среди прочих, под этим заявлением подписалась и будущая нобелевская лауреатка Вислава Шимборская, и еще несколько известных в будущем авторов, которые тогда принадлежали к течению «прыщавых» – молодых и бойких литераторов, прославлявших новый строй).

Войтыла был незлобив и незлопамятен. Например, всю жизнь тепло относился к Жукровскому, с которым работал в каменоломне, хотя тот оставался неизменно предан режиму. С Квятковским он тоже не прервал общение, зато однажды, в 1953 году, крепко повздорил с Котлярчиком из‐за антицерковных выпадов последнего. По иронии судьбы спустя всего несколько лет Котлярчик будет проходить в документах Службы безопасности как член неформального комитета примаса по оживлению католической культуры[188].

* * *

Революция, принесенная на советских штыках, оказалась для польского духовенства суровым испытанием. Между 1945‐м и январем 1953 года в Польше погибло 37 епархиальных священников, умерло или пропало без вести 260, еще 350 было выслано в СССР, 700 попало в тюрьму, а 900 потеряло приходы. Кроме того, погибло 54 монаха, 200 было выслано в СССР, 170 попало в тюрьму, 300 было изгнано из обителей[189]. Но пик преследований наступил позже, в 1953 году – самом мрачном в послевоенной истории польской церкви. В феврале Государственный совет (коллективный орган взамен упраздненного поста президента) принял декрет о порядке утверждения на духовные должности – фактически, ввел светскую инвеституру. Польский епископат встал на дыбы. Восьмого мая последовало его заявление: «Non possumus!» («Не можем!»). День был выбран не случайно. Восьмого мая отмечалась память духовного покровителя Польши Станислава Щепановского. Святой Станислав – символ церковного сопротивления произволу властей. Слова тоже были произнесены не ради пустого козыряния латынью: это была стандартная формула папского отказа следовать требованию государственных властей. Правда, сразу после этого типично церковного выражения следовали ссылки на Ленина и Сталина – епископы сочли, что такой аргумент будет посильнее, чем призывы к закону и традиции. Уловка не помогла – 25 сентября Вышиньского арестовали и отправили под строгий надзор в один из дальних монастырей. С этих пор и на протяжении трех лет епископат фактически находился под контролем правительства.

Как на все это реагировал Войтыла? Никак. Погруженный в вопросы веры и работу с прихожанами, он вел себя так, будто коммунистов вообще не существовало. Удивительная черта! Ведь и нацистскую оккупацию он пережил сходным образом – целиком отдавшись театру и семинарии. Оно и понятно: для посредника между Господом и человеком, каким воспринимал себя Войтыла, мирская суета важна лишь постольку, поскольку затрагивает миссию несения слова Божьего. Это не значит, конечно, что он вообще игнорировал действительность. Революция, как и Христос, требовала от человека выбора: либо ты за, либо против. Нейтралитет был непозволителен. И Войтыла такой выбор сделал. О его политической ориентации говорит, например, тот факт, что он не присоединился к ксендзам-патриотам (Сапега, как и весь епископат, терпеть их не мог) и не читал прессу ПАКСа, поскольку она была запрещена Пием XII. Неприязнь к организации Пясецкого не помешала ему, однако, внимательно следить за полемикой своего бывшего ректора Казимира Клусака с марксистами по поводу натурфилософии[190]. Клусак хоть и вступил в ПАКС, но вызывал у Кароля восхищение умением объединять богословие и естественные науки. Именно опыт Клусака спустя годы вдохновит Войтылу организовать симпозиумы физиков в краковской курии и в летней резиденции пап Кастель-Гандольфо.

Один из деревенских прихожан, навестив как-то Войтылу в Кракове, заметил на его полке труды Маркса, Ленина и Сталина.

– Вы что же, поменяли идеологию?

– Если хочешь понять врага, нужно знать, о чем он думает и что пишет[191].

Врага! Коммунисты не были для Войтылы инакомыслящими, он видел в них врагов. Опосредованно его отношение к линии властей проявилось в статье о Театре рапсодов, опубликованной под псевдонимом на страницах «Тыгодника повшехного» в ноябре 1952 года. Этот текст, с похвалой отзывавшийся о деятельности театра, удостоился отповеди аж от «Трыбуны люду» – главного партийного органа прессы, аналогичного советской «Правде»[192].

Чувствовал ли Войтыла в те годы давление властей? Конечно. Например, в бытность викарием под городком Бохня он столкнулся с отказом официальных органов разрешить создание местной ячейки Товарищества девушек-католичек (вместо него Войтыла с коллегами организовали «Живой розарий»); во время церемонии закладки нового здания Театра рапсодов в Кракове он вынужден был прочесть молитву не вслух, а про себя, так как власти запрещали демонстрировать религиозные чувства на подобных мероприятиях. Краковские студенты, с которыми он ходил по горам и сплавлялся по рекам, звали его «дядя», ибо священник в сопровождении группы молодежи вызывал в те годы подозрение (Войтыла даже нередко подписывался так в своих письмах тому или иному прихожанину)[193]. После разгона старой редакции «Тыгодника повшехного» он анонимно пересылал в конвертах деньги оставшимся без работы товарищам[194].

Опасность ходила рядом. Трое его знакомых ксендзов оказались в тюрьме, когда органы внутренних дел ополчились на краковскую курию, да и о самом Войтыле в августе 1949 года было сказано, что он «негативно относится к нынешней действительности», ибо не принадлежит ни к каким официальным организациям, не сотрудничает с местными органами власти и не поднимает в беседах политические темы[195].

* * *

Эти формулировки содержались в отчете старосты из Бохни – городка в сорока километрах к юго-востоку от Кракова, в окрестностях которого Войтыла служил викарием с июля 1948 года по март 1949‐го (видно, Сапега решил, что вернувшемуся из Рима ксендзу не помешает окунуться в народную стихию).

Войтыла, судя по всему, не испытал культурного шока, перенесшись из центров католического мира в подбескидскую глушь. Напротив, живо включился в работу местных ячеек Католического товарищества молодежи, организовал с их членами два спектакля по произведениям Зофьи Коссак (близкой епископату писательницы) и даже пару раз вывозил молодых прихожан в Краков, чтобы они познакомились с творчеством Театра рапсодов. Параллельно написал две статьи в «Тыгодник повшехны» (о священниках-рабочих и о Тырановском) и получил степень магистра теологии, повторно защитив свою диссертацию – теперь уже в Ягеллонском университете. Напоследок, расставаясь с приходом, успел дать почин сбору средств для постройки каменной церкви (которую ему доведется освятить уже в сане епископа). Энергия била ключом!

Прихожане относились к нему несколько скептически, полагая его проповеди слишком туманными. Выпускнику Ангеликума, конечно, было нелегко приспособиться к уровню восприятия жителей сельской глубинки[196]. Однако и здесь он сумел почерпнуть кое-что новое для себя. Именно там, в деревеньке Неговици под Бохней, он нащупал ту модель поведения, которой затем следовал всю жизнь: упор на работу с молодежью и открытость в общении. Поцелуй земли на новом месте (жест, позаимствованный у Вианнея) также впервые был опробован именно там, в Неговицах[197].

Пребывание в крестьянской среде длилось недолго. Уже через тринадцать месяцев Сапега перевел Войтылу в краковский приход святого Флориана, не выжидая обычного для викария срока в три года. Как видно, 83-летний митрополит спешил рассадить как можно больше священников по приходам, пока коммунистические власти не взялись за церковь всерьез[198].

Местный священник Тадеуш Куровский принял Войтылу с восторгом. В те времена польские клирики редко возвращались из Рима, всеми силами пытаясь удержаться в центре католичества (именно так поступил, например, Дескур). Поэтому прибытие образованного ксендза сразу поднимало уровень прихода. Куровский стал приглашать Войтылу на разные встречи с паствой, дабы вновь прибывший мог блеснуть своими знаниями[199].

В Войтыле, вероятно, умер великий педагог. Не случайно именно такое кодовое имя получила его папка в материалах Службы безопасности в 1958 году[200]. Преподавание было его стихией. Начав с уроков Закона Божьего в деревенском приходе, по-настоящему он развернулся именно в соборе святого Флориана, где организовал хор григорианских песнопений, а еще с подачи обитательниц близлежащей бурсы сестер-назаретанок в 1949–1951 годах занимался христианским просвещением юных послушниц и студентов Политехнического института, прочтя им среди прочего цикл лекций «О сути человека». Кроме того, Войтыла устроил там курсы для молодоженов, объясняя им католический подход к браку и любви.

Этот опыт лег потом в основу его книги «Любовь и ответственность», где Войтыла достаточно смело по тем временам заявил, что телесное общение супругов – не уступка животному началу, а органичная часть семейного счастья. Правда, его смелость выглядела бледно на фоне сексуальной революции, которую переживали тогда рабочие и вчерашние крестьяне, занятые на строительстве комбината в Нове Хуте. Скученные в общежитиях и бараках мужчины и женщины менее всего были склонны следовать католической морали в вопросах семейных отношений[201]. В этом отношении Польша была даже свободнее Советского Союза. Никого из поляков не шокирует, когда в 1961 году артистка Калина Ендрусик спела песню под названием «Ибо во мне есть секс». Польские партийцы, в отличие от советских, отнюдь не считали слово «секс» синонимом порнографии.

* * *

«Он рассуждал о личности Иисуса так, как на семинарах профессора Выки рассуждали о литературном персонаже, – вспоминал много лет спустя Анджей Киёвский, крупный литературовед левых взглядов, тайно от однокурсников посещавший в те годы проповеди Войтылы. – Но при этом изображал его живым человеком. Говорил о божественности евангельского завета и одновременно – о структуре евангельского повествования… Теология и антропология составляли в его проповедях единство»[202]. Войтыле ничего не стоило во искупление грехов кающегося назначить ему чтение трудов Иоанна Креста. Не отказался он и от привычки шпиговать свои необычайно длинные проповеди философскими рассуждениями, ввергая неискушенных слушателей в растерянность и тоску[203].

Казалось бы, такой ксендз не может привлечь больших симпатий. Однако все вышло наоборот. Именно там, в приходе святого Флориана, вокруг «дяди» образовался неформальный круг воспитанников, известный под названием Сообщества. Войтыла притягивал к себе народ тем, что общался с верующими как с равными, пренебрегая дистанцией между ксендзом и паствой. Не пройдя курс в обычной семинарии, он так и не научился взирать на простых смертных свысока. Это будет бросаться в глаза, когда он станет папой римским. Мир изумится, увидев, как новый понтифик позволяет себе обнимать женщин, вместо того чтобы протягивать им руку для поцелуя[204].

Со своими учениками Войтыла не только рассуждал на богословские темы, но и совершал горные переходы, сплавлялся по рекам и ходил на лыжах. В конце 1954 года даже получил бронзовый значок туриста за прохождение 176 километров (из которых почти 100 – в зимние месяцы). В мае 1955 года вместе с одним из подопечных принял участие в международных соревнованиях по гребле на байдарках, проходивших на Дунайце (правда, до финиша они не добрались).

Вылазки на природу являлись для Войтылы одной из форм встреч с Богом. Много позже он говорил: «Со всей полнотой или, лучше сказать, глубиной отдыхается, когда контакт с природой становится контактом с Богом, присутствующим в природе и в человеческой душе. Книга Премудрости Соломона, эхо которой мы находим у апостола Павла, воспевает присутствие Бога во вселенной, напоминая, что „от величия красоты созданий сравнительно познается Виновник бытия их“. Это та правда, которую свидетельствует также древняя хасидская традиция: „Куда ни пойду, там Ты! Куда ни обращусь, где только ни взгляну, все Ты, лишь Ты, один Ты!“»[205]

* * *

Не нужно думать, будто туристические походы отличали Войтылу от остального духовенства. Подвижный спорт – самое обычное дело для ксендза. Католическая церковь в Польше вообще весьма изобретательна в средствах привлечения молодежи.

К примеру, вот что доносил своему руководству в сентябре 1970 года советский посол: «Однажды мне пришлось услышать речь-проповедь одного из опытных епископов. Прежде всего следует сказать, что это был блестящий, пламенный трибун. Он так мастерски и логично убеждал присутствующих в необходимости укреплять веру в бога, что у меня не осталось никакого сомнения в том, что это ему удалось. „Вы влюблены, вы хотите влюбиться? Вы хотите танцевать новые западные танцы? Вы хотите свободно говорить правду в общественных местах? Пожалуйста, делайте, церковь вам разрешает все, но только делайте это с именем бога“. Если к этому добавить, что при костелах, с помощью молодых ксендзов, организуются различного рода спортивные кружки (футбол, волейбол, хоккей и пр.), то станет ясно, как католическая иерархия активно борется за завоевание молодежи на свою сторону. С этой же целью при костелах, особенно в сельской местности, вывешиваются списки запрещенных церковью кинофильмов и пьес. Этим же можно объяснить, что ксендзов вы встретите на всех выставках, на всех спектаклях и концертах. Борьба ведется особенно в сельской местности за каждого прихожанина. Если ксендз заметил, что из его прихода какой-то верующий человек несколько раз не посетил костел, он, как правило, садится на мотоцикл и едет к этому человеку в его дом или в его квартиру, и если этот верующий жив и здоров, то он сам, а если нужно с помощью членов семьи или группы верующих соседей добивается возвращения его в число посещающих костел»[206].

Столь же активная работа велась и в отношении детей. Вице-консул СССР в Гданьске информировал в начале 1971 года: «В костеле дети находят ответы на интересующие их вопросы, но ответы от служителей культа – умных, образованных врагов социализма, которые не упускают случая объяснить все с позиций своего класса и постараться привязать детей к церкви… Можно отметить, что в любой момент в костелах Польши находится по отношению к общей массе присутствующих приблизительно 30% детей школьного возраста. Одна польская учительница средней школы в доверительном порядке говорила нам, что нередко приходящие в школы и присутствующие на уроках инспекторы, как правило – пожилые люди, – интересуются моралью и нравственностью учащихся. Они обращают внимание на посещение детьми костелов и остаются удовлетворенными, когда узнают, что большинство школьников ходят в церковь… Та же учительница говорила, что многие ее бывшие ученики приглашают ее на свадьбы, которые почти без исключения проходят в костелах. В кульминационном моменте свадебного обряда ксендз обязательно добивается от молодоженов твердого обещания посещать костел и способствовать приобщению своих будущих детей к религиозной вере… (следует иметь в виду, что на церковные праздники многие родители берут с собой в костел детей дошкольного возраста. Значительная часть этих детей привлекается служителями культа к несению службы в костелах). Таким образом, успех польской церкви основан на поддержке подавляющего большинства верующего населения, приобщенного к религии еще в детские годы»[207].

Заметим, что эти донесения описывают ситуацию спустя двадцать пять лет после установления коммунистической власти, когда атеизация населения уже принесла некоторые плоды. Что же говорить о молодежи начала пятидесятых, еще помнившей школьные уроки Закона Божьего!

* * *

В сентябре 1951 года Войтылу освободили от обязанностей викария ради подготовки докторской диссертации, и он подвизался в костеле святой Екатерины, а также в кафедральном соборе Девы Марии на площади Главного рынка в Кракове. Туда же переместилось и Сообщество вместе с григорианским хором. «Представьте себе, – говорил архипресвитер собора Фердинанд Махай. – Я у себя в ризнице, а кто-то стучит и, приоткрыв дверь, тихо спрашивает, на месте ли ксендз Войтыла. Отвечаю, что нет. Через минуту стучит кто-то другой с тем же самым вопросом, потом третий и пятый. И все спрашивают Войтылу. Великий Боже! Все время Войтыла да Войтыла. Будто меня уже тут нет. Настоятеля!»[208]

Кароль мечтал стать пастырем, а его толкали в богословие. Сначала Сапега запретил ему принимать постриг, отправив в Рим, а затем преемник Сапеги Базяк усадил способного священника за докторскую, презрев его желание продолжать работу в приходе святого Флориана[209]. Диссертация его называлась «Возможность построения христианской этики на основе системы Макса Шелера». Эту тему ему подсказал бывший научный руководитель в семинарии Игнацы Ружицкий, с которым ксендз теперь делил помещение в одном из зданий резиденции архиепископа.

Защита его прошла в начале декабря 1953 года, но доцентом он так и не стал, потому что теологический факультет Ягеллонского университета почти сразу закрыли. Судьба явно не благоволила Войтыле – вспомним, что и магистра он получил не сразу, так как не смог издать свою работу в Италии.

В октябре 1953 года Войтыла начал вести в университете курс этики вместо своего старого знакомого Яна Пивоварчика, которого не оставляли в покое власти после разгона редакции «Тыгодника повшехного». Затем он устроился в две краковские семинарии, а с октября 1954 года еще и взял ставку в Люблинском католическом университете.

Люблин – роковой город для Польши. Тамошние события не раз меняли ход ее истории. В 1569 году в Люблине возникла Речь Посполитая, когда сеймы Литвы и Польши объявили о создании единого государства. За двести лет до этого заседавший в Люблине Сейм пригласил на польский престол великого князя литовского Владислава Ягайло – основателя династии Ягеллонов (христианство язычник Ягайло, к слову, принял как раз в краковском костеле святого Флориана). Воспоминанием об этом короле осталась замечательная часовня Святой Троицы в люблинском замке: готической архитектуры, она украшена фресками в православном стиле – ярчайший символ смешения культур в Республике двух народов (так полностью звалась Речь Посполитая). Там же, в Люблине, заседало правительство новой, просоветской Польши, прежде чем переместиться в освобожденную Варшаву. Ирония судьбы – неформальная столица польских коммунистов явилась оплотом враждебной им идеологии: Люблинский католический университет оставался последним вузом советского блока, где готовили богословов, хотя власти навязали ему ректора из «ксендзов-патриотов» и запретили принимать студентов на светские дисциплины. Наконец, оттуда же, из Люблина, шагнул на трон примаса Стефан Вышиньский, два года занимавший местную кафедру.

Ученики и преподаватели вспоминали, что перерывы между занятиями (будь то в Люблине или в Кракове) Войтыла проводил в часовне либо в храме, тогда как другие лекторы спешили в трапезную. Это не была игра на публику или своеобразный театр для себя, молитвы заполняли все время Войтылы, когда он не был занят чтением или разговором. Даже в ходе разговора он мог отойти в сторону для молитвы[210]. В ночном поезде, на котором ездил в Люблин, он в обязательном порядке молился до самой полуночи, стоя прямо на полу[211]. Когда делал заметки или писал философские тексты, то нередко в верхнем углу страницы оставлял начало какой-нибудь молитвы на латыни[212]. Зачем все это? Очень просто: Войтыла нуждался в общении с Господом, как другие нуждаются в сплетнях или беседах за жизнь. Это была его психотерапия. Бог для него находился не где-то далеко, а рядом, за спиной. Оглянись – и увидишь Его. А лучше заглянуть внутрь себя, ибо каждый из нас носит частичку Господа. Войтыла жил с этим ощущением. Не будь его, кто знает, смог бы уроженец крохотного городка в отрогах Бескид так уверенно выступать перед миллионными толпами на разных континентах.

Ощущение присутствия Божия достаточно прозрачно выражено в «Песни о блеске воды», которую Войтыла опубликовал в «Тыгоднике повшехном» под псевдонимом «Анджей Явень» в 1950 году.

Нет, одним вам не остаться,

Вечно в вас Мой профиль пребывает,

Правдой воплощаясь раз за разом,

Живой волны разрезом глубочайшим [213].

Живая вода – образ из четвертой главы Евангелия от Иоанна, где Христос беседует у колодца с самаритянкой, говоря ей: «<…> всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, не возжаждет вовек, но вода, которую Я дам ему, сделается источником воды, текущей в жизнь вечную» (Ин 4: 13–14).

Войтыла в своем произведении не ограничился поэтическим пересказом этой сцены, а еще и обратился к читателям, заклиная их открыть взор и посмотреть на мир иначе, то есть узреть Бога.

С тех пор, как зачерпнул воды со дна,

Мои зрачки искрятся чудным блеском,

И этот свет познаний обретенных

Во мне не угасает по сей день.

Но зеркало колодца отразило

Ту пустоту, которая во мне.

О откровенье свыше! Будь со мною,

Как павший лист на дне колодца,

Придай побольше радости очам

И отгони от них подале грусть [214].

«Песнь о блеске воды» закрепила за Войтылой статус одного из ведущих авторов «Тыгодника повшехного». Его тексты нередко появлялись на первой странице еженедельника (например, «Миссия во Франции» или рождественское эссе «Тайна и человек»). Но если статьи он публиковал под своим именем, то стихотворения, как и полагается священнику, – всегда под псевдонимами. Кроме «Песни», в начале пятидесятых «Тыгодник» издал еще две его поэмы: «Мать» и «Мысль – странное пространство»[215].

* * *

«Мать» вдохновлена догматом о взятии Богородицы в небесную славу душой и телом, который был провозглашен Пием XII в ноябре 1950 года. Это событие оживило в Войтыле впечатление (никогда не меркнувшее, впрочем) от книги Гриньона де Монфора, которую он читал на фабрике соды. Дева Мария – избранница Божия, через которую Христос сошел на землю, предстательница за род человеческий перед Господом, а еще – обычная мать, любящая свое дитя (пусть даже дитя это – Творец всего сущего). Как она смотрела на своего ребенка? Что думала о нем? Понимала ли свое предназначение? Эти темы будут занимать Войтылу всю жизнь. Богородица – спасение и отрада всех женщин: им закрыта дорога в священники (ибо в Библии нет женщин-священников), но они первые поднимают голос за род человеческий. Так решил Господь, и не нам противиться Его выбору.

В поэме «Мать» Богородица обращается к своему нерожденному еще сыну, ища у него поддержки перед лицом грядущей мистерии, к которой сама окажется причастна волею небес, родив мессию.

Будет долог Твой путь, встречи разные будут и люди,

Ровен пульс мой – его в ритме дней Твоих узнаю.

Нет напевов иных. Песнь себя не избудет

И услышится эхом, что равно всему бытию [216].

Другую поэму Войтыла написал спустя два года, когда работал над докторской и мучился с переводом Шелера на польский. Мечислав Малиньский, бывший товарищ по кружку Тырановского, вспоминал, как однажды Войтыла сокрушенно произнес: «Смотри, что мне дали… Не очень понимаю, о чем тут речь… Я вообще по-немецки слабо, а здесь еще целый ряд профессиональных терминов, которые не знаю, как перевести. И знаешь, что я делаю? Взялся за перевод… Другого выхода нет»[217]. Трудности перевода, очевидно, заставили его задуматься над способностью языка в принципе передать мысль во всей полноте. Так родились поэтические размышления о соответствии мысли своему вербальному выражению.

Направь на каплю дождевую взгляд.

Она покрыта вешним изумрудом,

Листочков нежность всю в себя вобрав.

И сколько б ни было в глазах восторга,

Но мысль словами вряд ли передать.

Не три глаза спросонок, как дитя, —

Блеск красоты в тебя вошел глубоко.

Слова бессильны. Разве непонятно?

Чтоб выразить осознанное чудо,

Ищи в себе пространство потайное [218].

* * *

Немецкий феноменолог Макс Шелер (1874–1928) задавался вопросом, что такое человек. О том же самом уже давно размышлял и Войтыла, мучимый известным постулатом об образе и подобии, по которому Бог сотворил человека. Если Бог непостижим, а человек сотворен по Его подобию, следовательно, непостижим и он?[219]

Во вступлении к своему циклу «О сути человека» Войтыла говорит: «<…> мы должны сразу сказать, что заниматься человеком можно с точки зрения либо его судьбы, либо его содержания. Выбираем второе, поскольку судьба в огромной мере зависит от содержания»[220]. И дальше он проводит логическую цепочку: человека от животных отличает самосознание, иначе говоря – человеческая душа (ибо душа есть у всего живого), а стало быть, эта человеческая душа – и есть его суть. Что же такое человеческая душа? Тут Войтыла противу ожидания не использует теологию, а прибегает к достижениям науки – неврологии и физиологии, изучающих механизм передачи восприятия. Наука, говорит он, прекрасно объясняет, каким образом человек видит и слышит, но она не в состоянии растолковать, откуда в нас берутся ум и воля. То, что ум принадлежит к качествам потустороннего мира, доказывается способностью человека к абстрактному мышлению – эту способность нельзя свести к свойствам материи, следовательно, она и есть признак наличия души. Аргумент же материалистов, что при повреждениях мозга повреждается и способность воспринимать действительность, можно опровергнуть тем, что в этом случае душа просто перестает получать информацию, а значит, ей становится нечего анализировать. Так же и с волей: ее свобода подразумевает независимость от материи, ибо последняя жестко обусловлена средой, не говоря уже о том, что воля часто устремлена к нематериальному благу (добродетели, познанию, прогрессу и т. д.).

Человек (по Войтыле) – это неразделимое единство духа и тела. Вслед за Шелером и Фомой Аквинским Войтыла утверждает, что человека человеком делает присутствие в нем духа, управляющего инстинктами; то есть сущность человека не сводится к биологии, человек – это одухотворенное тело[221]. Поэтому наука не в состоянии постичь сущность человека – ни один прибор не может зафиксировать этот дух, а он есть, ибо без него не было бы человека. Именно дух – залог человеческой свободы, поскольку он не подвержен влиянию внешних раздражителей. А значит, лишь верующий истинно свободен[222]. Вот он, ключ к пониманию фразы Адама Хмелёвского в «Брате нашего Бога»: «Я выбрал высшую свободу».

Феноменология Шелера явно близка установкам Хуана де ла Круса: то же стремление чувственно вырваться за пределы земного бытия, испытав слияние с вечным, и тот же упор на всесокрушающую силу любви (у Шелера это выражено даже сильнее: любовь для него – первейший способ приобщиться трансцендентному). У Шелера, видимо, Войтыла почерпнул и то, что ощущал давно, но не мог четко сформулировать – преодоление господствующего в философии рационализма и возврат к мистическому постижению сущего. Позднее это выльется в критику Декарта, который, по мнению Войтылы, сделал человеческий разум краеугольным камнем постижения мира, выведя Бога за скобки. В этом, как считал Войтыла, коренится изъян всей европейской философии Нового времени[223]. У Шелера же впервые Войтыла встретил мысль, которую пронесет через всю жизнь: слуги Божьи должны сохранять девственность, дабы подчеркнуть святость брака. Церковь – их супруга[224].

Тем не менее на вопрос, годится ли система Шелера для христианской этики, Войтыла ответил: «Нет», хотя и признал, что феноменология полезна при исследовании человеческого опыта. Почему же тогда нет? Да потому что Шелер отрицал значение совести. По Шелеру, личность как клубок эмоций чувственно воспринимает некие ценности без моральной оценки, просто в качестве факта. Каждый из нас способен разделить с другим его чувства, и этим взгляды Шелера подкупили Войтылу, который не мог снести, что философия Нового времени сомневалась в возможности одного человека понять другого. Но мы не стремимся следовать (по Шелеру) некой общепринятой морали – о каждом поступке надо судить отдельно, добр он или зол. А вот этого уже Войтыла принять не мог. Если нет общепринятой морали, чего же стоят евангельские заповеди? [225]

* * *

Жизнь причудливо закольцовывается: однажды попав в один из ее лабиринтов, вы так и будете кружить, открывая все новые его повороты, но едва ли выберетесь в соседний. Близость феноменологии доктрине босых кармелитов ощущал не только Войтыла. Ученица Гуссерля Эдит Штайн, атеистка из еврейской семьи, однажды открыла для себя тексты Терезы Авильской и обратилась в веру, приняв постриг в кармелитском монастыре под именем Терезы Бенедикта Креста. Последнюю свою книгу, написанную перед тем, как нацисты отправили ее в газовую камеру Аушвица, она посвятила озарениям Хуана де ла Круса. Через месяц после ее гибели в семидесяти километрах к востоку рабочий каменоломни Кароль Войтыла поступил в тайную семинарию и взялся изучать наследие Иоанна Креста. Случайно или в том был особый расчет небес? У Господа ничего не бывает зря.

О судьбе Эдит Штайн Войтыла, вероятно, услышал от философа Романа Ингардена, тоже ученика Гуссерля, которого он попросил написать рецензию на свою докторскую. Ингарден когда-то состоял в переписке со Штайн, но не одобрял ее мировоззренческого выбора: по мнению ученого не следовало смешивать философию с теологией. По той же причине (а может, в силу запрета преподавать, полученного от властей) он отказался написать рецензию, и Войтыла должен был обратиться к другому профессору – Стефану Свежавскому, известному историку философии, специалисту по томизму, в скором будущем – единственному светскому эксперту из Польши на Втором Ватиканском соборе. (По совпадению и Свежавский, и Ингарден происходили из Львова. Потерянные кресы ежечасно напоминали о себе![226]) Эдит Штайн – еврейка, обращенная в католицизм, – послужила для Войтылы ярчайшим примером того, как свет истины озаряет душу. В 1999 году он канонизирует ее и провозгласит небесной покровительницей Европы.

Русские и церковь

В польском языке немало слов, звучащих почти по-русски, но с другим значением. Фонетический диссонанс как ничто другое показывает обманчивую близость двух народов, и он же служит иллюстрацией фатального недопонимания. Русские пеняют полякам за «предательство» славянского дела (ибо все славяне, по убеждению наших соотечественников, должны быть православными или хотя бы льнуть к России), а поляки русским – за навязывание им, европейцам, азиатских порядков (ведь деспотизм власти – верный признак Азии, как убеждены в Польше). Клише о «польском гоноре» и «русском бескультурье» продолжают цвести пышным цветом, невзирая на открытость границ. Стереотипы эти вряд ли преодолимы: в их основе лежат штампы времен барокко и эпохи Просвещения, когда считалось, что чем страна восточнее, тем она более отсталая. Сами поляки сталкиваются с таким же предубеждением в Западной Европе. Французский журналист Андре Фроссар, написавший в 1982 году книгу на основе серии бесед с Иоанном Павлом II, сокрушался, что его соотечественники (особенно из интеллигенции) взирают на поляков свысока, перенося такое отношение и на римского папу[227].

Освобождение Красной армией Польши от фашистской оккупации мало что изменило в этом плане. Поляки чувствовали, что вместо свободы получили роль вассалов России (именно России, потому что СССР воспринимался как новое воплощение царской империи). Россия прежде уже лишала их независимости, подавляла восстания, ссылала в Сибирь и расстреливала патриотов; затем руками коммунистов вела подрывную работу против суверенной Польши, вторично уничтожила ее, договорившись с Гитлером, депортировала массы населения вглубь своей территории, бессудно казнила тысячи польских офицеров и, наконец, навязала возрожденному государству новый строй, попутно отняв восточную часть с Вильно, Брестом и Львовом. Так воспринимался Советский Союз многими поляками, невзирая на навязчивую пропаганду польско-советской дружбы[228]. Слишком свежи были эти раны, чтобы их можно было быстро забыть. Не случайно в Польше так и не закрепилось советское обращение «товарищ», проиграв конкуренцию с традиционными «пан» и «пани». Даже фантаст Станислав Лем, всю жизнь сторонившийся политики, написал издевательский рассказ «О полезности дракона», в котором иронизировал над теми, кто пытался углядеть выгоды от принадлежности Польши к социалистическому лагерю: дескать, это то же самое, что жителям планеты, терроризируемой драконом, тешить себя мыслью, будто без дракона было бы еще хуже. Понять Лема можно – он ведь родился во Львове…

Многие поляки не сомневались, что социализм в их стране держится на советских штыках. Ужас советской интервенции грозовой тучей висел над Польшей. Даже ПАКС, который в глазах московских дипломатов служил образцом лояльной Советскому Союзу структуры, был насквозь проникнут этим страхом. Один из диссидентов, который на протяжении ряда лет состоял в ПАКСе, так описывал в конце 1970‐х господствовавшие там настроения: «<…> если не пропагандировать дружбу с СССР, то по их мнению к нам приедут советские танки. Мне же всегда казалось, что можно вести разумный диалог с любым государством, даже с Россией. Но когда я пытался найти рациональные предпосылки для таких отношений, меня тут же начинали запугивать танками»[229].

Гостей из Советского Союза, проникнутых идеей социалистической солидарности, такой антисоветизм шокировал. Один из них, член Союза писателей СССР, откровенно писал в 1963 году: «<…> когда остаешься наедине со своим [польским] собеседником и у него развязывается язык, то речи идут уже совсем другие. Мне, советскому писателю, вменяется все то плохое, что сделало польскому народу российское самодержавие. Счет начинается от польского королевича Владислава, изгнанного из Кремля русскими ополченцами в начале XVII века. Я должен ответить за бунтаря Хмельницкого, за все три раздела Польши, за штурм Варшавы Суворовым, за 1831 и 1863 годы, за все последствия культа личности Сталина. Мой собеседник, польский писатель, переходит уже всякие границы элементарного приличия, когда позволяет себе намеки на „Катынский лес“, на якобы сознательное неподдержание нашими войсками варшавского восстания, на „насилия“, совершаемые будто бы нашими солдатами в польской деревне»[230].

Ему вторил советский вице-консул в Гданьске: «На протяжении всего периода существования Народной Польши, в разное время по-разному, у значительной части населения Побережья ПНР проявлялись и проявляются отрицательные настроения по отношению к СССР. Эти настроения затихают в обычной, нормальной обстановке и выходят наружу в период обострений, кризисов и т. п. В школах, среди студентов, интеллигенции, крестьянства, в рабочей среде довольно часто и, как правило, в неофициальной обстановке можно услышать резкую, и иногда и злобную критику социализма, высказывания о том, что Польша оказалась привязанной к Советскому Союзу, который якобы насильственно насаждает порядки в „попавших после войны под влияние“ странах Восточной Европы. Отсюда имеют место заявления по поводу отсутствия демократии в Польше, свободы слова, печати, критики и т. д… Были случаи, когда польские дети заявляли советским специалистам: „Уходите из нашей страны“»[231]. Консул СССР в Кракове тоже заострял на этом внимание начальства: «В доверительной беседе без свидетелей советские граждане [проживающие в Польше] рассказывали о недоброжелательном отношении к ним со стороны значительной части местного населения. Это выражается нередко открыто в публичных высказываниях»[232].

Подобные настроения, впрочем, легко сочетались с пристальным вниманием к русской культуре – как элитарной, так и массовой. На польских экранах шли советские фильмы, поляки прекрасно знали имя Аллы Пугачевой. Польша – пожалуй, мировой лидер по числу переводов Высоцкого и Окуджавы, чьи песни по сей день звучат со сцены[233]. Нельзя забывать также, что в школах ПНР русский язык был обязательным предметом. Это, конечно, не добавляло любви к России, но позволяло легче воспринимать книги и песни из‐за Буга.

Сталин, осознавший силу национального духа поляков еще в 1920 году (когда был комиссаром в большевистской армии, штурмовавшей Львов), пошел на некоторые уступки общественному мнению страны, чтобы закрепить присутствие Польши в советском блоке. Он позволил сохранить старые польские герб и гимн, настоял на названии государства «Польская Народная Республика» (а не социалистическая), дал согласие на то, чтобы первая польская дивизия на территории СССР получила имя Тадеуша Костюшко – национального героя, воевавшего против России. Кроме того, в проекте Конституции, подготовленном Берутом и его соратниками, Сталин собственноручно вычеркнул положения о руководящей роли партии и союзе с СССР[234].

Но кого могли обмануть эти уловки? Даже Владислав Гомулка, твердолобый марксист и обличитель «буржуазной» Польши, написал в своих воспоминаниях: «<…> коммунизм в Польше – вследствие ее освобождения из-под гитлеровской оккупации Красной армией – был навязан силой, и по сей день опирается на насилие. А „великорусский шовинизм, прикрытый именем коммунизма“, к сожалению, тоже является скорее отражением действительности, чем антисоветской пропагандой… Ленинские представления о социализме отвергали любой национализм и шовинизм, отвергали то, чтобы какая-либо социалистическая страна занимала превалирующее место, исполняла роль гегемона и навязывала свою волю другим социалистическим странам… Как же далеко отошла нынешняя КПСС от ленинских принципов… Прежний великорусский шовинизм, господствовавший в царской монархии, вскоре после смерти Ленина начал совершенствоваться, менять окраску, все более приспосабливаться, подобно хамелеону, к новой советской действительности, пока не воплотился в разных формах в генеральную линию КПСС, встав у основ политики Советского Союза…»[235]

* * *

Первую попытку выйти из сферы влияния СССР поляки предприняли в 1956 году. Подняли патриотическую волну, как ни странно, коммунисты, которые после разоблачения культа личности Сталина вспомнили, что они – не только марксисты, но еще и поляки. Немедленно в прессе зазвучали голоса, что пора бы отделить интересы Советского Союза от интересов мирового рабочего движения, а еще начать строить «истинный» социализм, не опороченный сталинскими «искажениями».

Народ заволновался. В осуждении Сталина многие увидели осуждение вообще всей советской линии в Польше. Студенты обратились к ленинским трудам периода Гражданской войны, силясь постичь, в чем заключался этот «истинный» социализм; рабочие отказывались трудиться во имя светлого будущего, требуя повышения зарплат здесь и сейчас, крестьяне воспряли духом, надеясь, что власти свернут коллективизацию. Как всегда во время кризисов, выплеснулись наружу антирусские и антисемитские чувства.

Очень скоро в партии заговорили об отстраненном восемью годами ранее Гомулке, который пострадал за стремление идти «польской дорогой к социализму». Что такое «польская дорога», мало кто понимал, но всех подкупало слово «польская».

«Долой русских!» – один из лозунгов, под которым в конце июня 1956 года вышли на манифестацию протеста рабочие Познани. Эта манифестация быстро переросла в бунт, подавленный через два дня войсками. Власти поспешили обвинить во всем агентов англо-американской разведки и недобитых реакционеров, но сами понимали, что истинная причина в другом. Как заметила одна из высокопоставленных сотрудниц польской госбезопасности, заводилами в этом бунте выступали отнюдь не представители «реакционных классов», а молодые рабочие – те самые, на которых партия и делала ставку[236].

* * *

«Русских» в Польше и впрямь было немало: в армии служило множество советских офицеров во главе с министром обороны Рокоссовским, госбезопасность контролировалась советниками из Москвы; посольство СССР фактически являлось одним из центров власти – туда регулярно наносили визиты члены правящей верхушки (в свое время выпестованные Сталиным), спеша донести до советского руководства свое мнение о положении в стране. По символической цене «старшему брату» сбывался польский уголь. Многие вообще были убеждены, будто перебои с продуктами вызваны неравноправными договорами с Советским Союзом.

Польские коммунисты попали в отчаянное положение. С одной стороны на них давил народ, желавший свободы и независимости, с другой же – товарищи из Москвы, требовавшие прекратить этот «праздник непослушания», иначе будет худо (как именно худо, показала ноябрьская интервенция в Венгрии). Вдобавок всколыхнулись религиозные чувства поляков. Двадцать шестого августа на традиционное паломничество к иконе Черной Мадонны в Ченстохову прибыло неслыханное количество людей (некоторые пишут даже о миллионе, но это явное преувеличение). Вышиньского не было – он по-прежнему находился в изоляции (где читал, между прочим, «Войну и мир»), но о его присутствии напоминал пустой стул с красно-белыми лентами. Лодзинский епископ Михал Клепач, исполнявший обязанности примаса, огласил паломникам длинный текст обета Деве Марии, переданного Вышиньским из заключения: «Присягаем исполнить все, что в наших силах, дабы Польша была истинным царством Твоим и Твоего Сына, отданным совершенно под Твою власть, во всей жизни нашей – личной, семейной, национальной и общественной… В преддверии тысячелетия крещения нашего народа мы хотим помнить, что Ты первая исполнила для народов гимн освобождения от греха, что Ты первая встала на защиту сирых и убогих и предъявила миру Солнце Справедливости, Христа Бога нашего»[237].

Обет состоял из семи частей. По мысли примаса, торжественная церемония должна была явиться началом десятилетнего цикла мероприятий, посвященных юбилею крещения Польши. Едва ли глава епископата рассчитывал, что этот текст увидит кто-либо, кроме него и сотрудников госбезопасности, осуществлявших надзор. Написать присягу Богородице его уговорила Мария Оконьская – одна из немногих сотрудниц примаса, допущенная к нему весной 1956 года.

Запертый в пограничном монастыре, он не получал прессу и более двух лет (до ноября 1955 года) был совершенно отрезан от мира. Но пути Господни неисповедимы, и вот самый кроткий из польских прелатов, Михал Клепач, еще вчера угодливо игравший в карты с премьером Циранкевичем, теперь зачитывал перед многотысячной толпой документ, составленный непокорным архиепископом. Может ли быть лучшее доказательство Божественного промысла?

Кардинал получил свободу 26 октября 1956 года – через пять дней после исторического VIII пленума ЦК, вернувшего Гомулку на пост лидера партии. Заседания проходили в накаленной обстановке: повсюду митинговали рабочие и студенты, из Москвы нагрянули советские руководители во главе с Никитой Хрущевым, который сразу же, в аэропорту, начал махать кулаками: «Мы проливали свою кровь за освобождение этой страны, а вы хотите отдать ее американцам»[238].

Пикировка с гостями продолжилась в Бельведерском дворце. Гомулка, уже на правах первого секретаря (хотя формально еще не избранный), бросил в лицо Молотову, сидевшему подле Хрущева: «Польский народ хорошо помнит ваши слова об уродливом дитя Версальского договора»[239]. Все висело на волоске. Если бы лидеры не договорились, дело дошло бы до войны – советские танки, расквартированные в Лигнице, уже двигались к Варшаве. В подлинно трагическом положении оказался Рокоссовский, вынужденный выбирать между присягой Советскому Союзу и верностью своей исторической родине. Судя по его позиции на пленуме, Рокоссовскому оказалось милее звание маршала СССР, но это уже не играло роли: его подчиненные, возглавлявшие рода войск, сами сформировали Гражданский штаб и приготовились к отпору.

Все же сторонам удалось преодолеть разногласия: Хрущев согласился на возвращение Гомулки к власти, а последний дал гарантии, что Польша останется членом Организации Варшавского договора (ОВД). Двадцать четвертого октября Гомулка выступил на массовом митинге в центре Варшавы, где объявил: искажения остались в прошлом, отныне партия и страна вступают в новый этап строительства социализма[240]. Ему в ответ кричали «Ура!» и «Товарища Вышиньского в Политбюро!»[241].

Все перемешалось в замороченной польской голове: социализм и религия, партия и епископат. Но одно осталось неизменным – патриотизм. Гомулка и Вышиньский – две эти личности на какой-то момент стали символами борьбы за полноценную независимость страны. Даже Якуб Берман, второй человек в берутовской команде, говорил много позже в интервью: «Почему Гомулка в 1956 году приобрел такую популярность, какой ни у кого не было в послевоенной Польше и которая по сути привела его к власти? Откуда она бралась? Именно из того, что нас страшило и тормозило. Он разбудил, хотя и не желая того, огромные надежды, что вернется старая Польша. Вернется старая Польша, которая противопоставит себя Советскому Союзу. Если не открыто, то хотя бы наполовину, на четверть, а это вызовет некоторые трещины между Польшей и Советским Союзом»[242].

* * *

Первым желанием Вышиньского после освобождения было поехать в Ченстохову и поклониться Черной Мадонне. Будучи в изоляции, он находил утешение в молитвах Богоматери и в конце концов принес ей личную присягу, следуя указаниям книги Гриньона де Монфора. «Грядущая победа будет победой Пресвятой Девы Марии», – повторял он слова Хлёнда, не сомневаясь, что внезапной переменой в судьбе обязан Богородице[243]. Но эмиссары власти и оживившиеся католические деятели настойчиво звали его в Варшаву: там решалась судьба страны, на счету была каждая минута.

«Мы должны помочь Гомулке», – скрепя сердце признал Вышиньский в разговоре с писателем Ежи Завейским, который осенью 1956 года выбил у нового руководства страны согласие на организацию пяти клубов католической интеллигенции. Признание далось Вышиньскому нелегко, ведь приходилось принять сторону одних врагов Христа против других – изгнать дьявола силой Вельзевула. То, что перед ним такие же силы тьмы, стало ясно сразу же, как только правящие марксисты не позволили возродить христианско-демократическую партию, за которую ратовал Ежи Браун и его соратники по Унии.

Все же по настоянию Завейского примас встретился с премьером Циранкевичем, и тот убедил его оказать поддержку новому партийному лидеру[244]. Как следствие, епископат (единственный раз в своей истории) выступил на стороне марксистской власти, призвав поляков идти голосовать на парламентских выборах.

* * *

С 1956 года начинается тот особый, «польский путь к социализму», который в конце концов превратил Польшу в «самый веселый барак нашего лагеря». Мелкое предпринимательство, независимая церковь, частые забастовки рабочих, отсутствие колхозов – все эти явления, немыслимые в СССР, вошли в обиход именно тогда, на волне гомулковской «оттепели».

Социалистическая Польша была уникальна еще и тем, что горожане в ней жили хуже, чем крестьяне. Дело в том, что перемены во власти не отменили главную задачу, стоявшую перед партией, – превратить страну в индустриально развитую державу. Но откуда взять средства? В сталинской системе все было просто: загнать крестьян в колхозы и выкачивать зерно, чтобы продавать его за валюту и покупать технологии. Но в Польше колхозов было немного, да и те развалились. Выход был найден в периодическом повышении цен на продукты питания. Крестьяне, жившие с земли, переносили это достаточно легко и даже получали ощутимую прибыль, а вот горожанам приходилось туго. Отсюда нескончаемые забастовки, иногда перераставшие в настоящие бунты.

Сельские жители, впрочем, тоже не катались как сыр в масле: власти навязали им обязательство поставлять государству часть своей продукции по заниженным ценам, чтобы Министерство внешней торговли могло выгодно перепродавать ее за границей. Особенно много экспортировалось мяса, приводя к его дефициту внутри страны. Популярная шутка тех лет: «История ПНР в двух словах: мяса нет».

Еще одно отличие социалистической Польши (и других стран «народной демократии») от СССР заключалось в том, что ею руководила не одна партия, а парламентский блок во главе с коммунистами. В законодательные органы могли попасть и независимые депутаты. Выборы проводились путем вычеркивания неугодных кандидатов. Разумеется, никто не рассчитывал, что блок «демократических сил» (то есть коммунистов и их младших партнеров) потерпит поражение. Это было просто невозможно, так как в стране отсутствовали достаточно мощные политические силы, чтобы конкурировать с правящей партией (и создавать их было запрещено). Однако избиратели могли проголосовать «ногами», то есть просто не пойти на выборы. Именно поэтому Гомулке важно было добиться высокой явки – это говорило бы в пользу того, что население одобряет политику партии.

Вышиньский проявил мудрость, наступив на горло собственной песне. Если бы он уперся, последствия могли быть печальные – как для страны, так и лично для него. Пример Венгрии и кардинала Миндсенти, вынужденного спасаться от советских солдат в американском посольстве, был довольно красноречив. Для поляков, которые всегда испытывали к венграм теплые чувства (наследие совместной борьбы за независимость), он был красноречив вдвойне. «Поляк и венгр – двое братьев», – всякий в Польше знает эти слова из песенки второй половины XVIII века.

Январские выборы 1957 года – последние, в которых участвовал примас. «Я вычеркнул из списка явных масонов и врагов святой церкви», – сказал он позже о своем участии[245]. Разумеется, полную победу одержал «блок демократических и прогрессивных сил». Однако в Сейм попало и несколько депутатов, лояльных епископату. Их выдвинули клубы католической интеллигенции, ведомые Завейским. Эти депутаты образовали там фракцию «Знак» – по имени возобновленного тогда же краковского журнала католиков-мирян, где обсуждались теоретические вопросы религии. Они пришли в парламент, чтобы защищать интересы верующих и работать во имя сохранения Польши. Для них вопрос стоял ребром: либо ты с Востоком, либо с Западом. Запад в лице Федеративной республики Германии не хотел признавать границу по Одре и Нысе, оставалось полагаться на Восток, то есть на Москву. Тот факт, что Москва стояла на страже социализма в Польше, – дело второе. «Мы находимся в рамках социализма так же, как церковь оказалась в рамках классического капитализма, несмотря на критическое к нему отношение», – заявил лидер фракции «Знак» Станислав Стомма, выступая в мае 1957 года в Католическом центре французской интеллигенции[246].

Неформальным рупором «Знака» явился восстановленный тогда же «Тыгодник повшехны» – уже без Пивоварчика (ибо на этот раз без покровительства краковской курии), но, как и раньше, ведомый Ежи Туровичем – знакомым Войтылы по антифашистскому подполью.

Странный это был поворот судьбы: воспитанный в атмосфере польского романтизма, Войтыла свел дружбу с теми, кто этот романтизм отвергал. В лице «Знака» и «Тыгодника повшехного» он столкнулся с совсем иной традицией – реалистической, чуждой эмоций и выспренности. Стомма и его товарищи называли это «новым позитивизмом», перекидывая исторический мостик к идейному течению на польских землях XIX века.

Польский позитивизм был реакцией на крах романтизма. Когда «Христос народов» утонул в крови восстания 1863 года, ему на смену пришла концепция «спасти то, что можно». Патриоты клеймили ее поборников за соглашательство с оккупантами, а позитивисты тем временем развивали национальную культуру, образование и поддерживали малоимущих. Этих-то людей и брали за образец единомышленники Стоммы и Завейского. Не стоит путать их с ПАКСом и другими преданными режиму организациями, объединявшими немарксистов. Во-первых, «Знак» и «Тыгодник повшехны» никогда не исповедовали социалистические идеи и не участвовали в пропагандистских кампаниях властей. Во-вторых, «новые позитивисты» признавались епископатом и Ватиканом за своих, чего нельзя было сказать о «ксендзах-патриотах» и тому подобных образованиях.

* * *

Примас не верил правящим марксистам ни на грош. «Нас ждут очень тяжелые времена», – остудил он пыл энтузиастов, оглашая в Гнезно первую после освобождения проповедь[247]. И все же церковь могла перевести дух. В начале декабря 1956 года епископат заключил новый договор с правительством: в школах возобновились факультативные уроки Закона Божьего, ксендзы получили доступ в больницы и тюрьмы, а власти сохранили право отклонять кандидатуры на основные духовные должности и, кроме того, добились от священников обязательства приносить присягу на верность отечеству.

Но тяжелые времена и впрямь наступили, причем даже быстрее, чем ожидал Вышиньский. Уже в начале 1957 года пресса развернула пропагандистскую кампанию против антисемитизма и религиозного фанатизма, на самом деле целя в духовенство и школьные уроки Закона Божьего. А в июне 1957 года цензура не позволила «Тыгоднику повшехному» опубликовать распоряжение епископата, запрещавшее ксендзам и монахам сотрудничать с ПАКСом. В знак протеста Турович вообще отказался выпускать этот номер еженедельника[248].

Столкновение было неизбежно, и примас это понимал: «Церковь в Польше является единственной независимой от партии организацией, во всеуслышанье проповедующей отличное от коммунистического мировоззрение. И эта отличность придает церкви статус оппозиции. Следовательно, уже сам факт существования церкви является оппозицией, хотя бы она (церковь) и не проводила организованной оппозиционной деятельности»[249].

Соперничество двух идеологий происходило повсеместно, на всех уровнях, независимо от доброй воли церковного или государственного начальства. Костел и партия ворочались, как два медведя в одной берлоге, то и дело сшибаясь лбами. Вот какое зрелище, к примеру, увидел советский дипломат, посетивший как-то раз Кошалинское воеводство (на северо-западе страны): «Первая встреча была организована в Свидвине. В этом городе проходил воеводский конкурс советской песни, на который съехались представители всех поляков (так в тексте. – В. В.). Обратил на себя внимание факт, что 4 апреля, в воскресенье, в 11.00 часов в центре г. Свидвина одновременно проходили два мероприятия: вышеупомянутый конкурс и богослужение в костеле. Дом культуры и костел находятся на одной площади. На конкурс со всего воеводства и из г. Свидвина собралось примерно человек 200. В костеле и около него находилось несколько тысяч человек, здесь широко была развернута торговля церковными предметами и книгами, школьники бойко торговали католическими газетами и журналами. С большим вкусом и художественным талантом были оформлены перед входом в костел плакаты следующего содержания: „Папа, мама, запишите меня на занятия по религии“, „Только религия может обеспечить крепкую семью“ и т. д. Дом культуры был разукрашен красными и бело-красными флагами. У входа был прикреплен плакат: „Пусть здравствует и процветает польско-советская дружба!“. На улице были слышны звуки советской музыки. Готовились к исполнению песни о Ленине, Ульяновске и т. д. На этой площади таким образом мирно сосуществовали две различные идеологии, силы одной из них явно преобладали, хотя они и были представлены лишь одним кварталом небольшого города»[250].

Органы местного самоуправления, невзирая на все одергивания властей, были переполнены верующими. К примеру, вот какая картина открылась советским дипломатам летом 1960 года на Побережье: «Аппарат местных советов на уровне повята (района. – В. В.) и особенно громады (микрорайона. – В. В.) сплошь и рядом засорен клерикалами. Это можно проиллюстрировать примером повята Тчев в Гданьском воеводстве. В этом повяте 3 члена бюро Комитета ПОРП[251], председатель Фронта единства народа, председатель суда, директор речной верфи и другие руководящие работники посылают своих детей на уроки религии в школах. Председатель Президиума Народного Совета (член Демократической партии) поддерживает тесные контакты с ксендзом, помощник прокурора улаживает дела клиру и т. д. При этом нужно учесть, что Тчев является промышленным повятом. Положение в сельскохозяйственных повятах и громадах еще хуже. В громадских радах народовых (сельсоветах. – В. В.) висят кресты и распятия»[252].

Из столицы тогда же доносили: «<…> в этом году (16 июня) в Варшаве на празднике „божьего тела“ присутствовало около ста тысяч человек… Такого масштаба празднования… не знают даже во Франции, где все религиозные обряды совершаются исключительно в стенах церкви»[253]. А вот цифры с юга страны: по информации советского консульства в Кракове, за один только 1958 год в Катовицкий горсовет было направлено более 170 прошений от верующих разрешить постройку новых храмов, в Жешовский – 38, в президиум Краковского воеводского совета – около 60. Одновременно был объявлен конкурс на лучший проект главного костела в Нове Хуте (образцовом социалистическом районе), и в этом конкурсе приняли участие десятки архитекторов[254].

Можно сказать, что в ПНР сложилось своеобразное двоевластие: политической сферой целиком и полностью владела партия, зато в области частной жизни безраздельно властвовала церковь. Ее влияние было так велико, что государственная администрация на местах не всегда отваживалась идти наперекор желаниям клира. Так случилось, например, во время демонстрации фильма Ежи Кавалеровича «Мать Иоанна от ангелов». Это кинополотно, изображавшее религиозное мракобесие и изуверство в Речи Посполитой XVII века, однозначно было воспринято духовенством как очередной выпад против костела. В феврале 1961 года секретарь епископата Зыгмунт Хороманьский направил в Управление по делам вероисповеданий и в генеральную прокуратуру протест в связи с выходом фильма на экраны, потребовав убрать его с афиш и наказать виновных в распространении, поскольку он «высмеивает религиозную практику, церемонии и церковные молитвы, ставя себе целью опозорить жизнь священников и их сан». Протест, разумеется, был отклонен, но частично все же возымел действие. В Познани местное руководство прислушалось к мнению духовенства и не пропустило фильм. По словам советских дипломатов, «боялись, что из‐за отрицательной оценки фильма общепольской и местной католической печатью его будут бойкотировать избиратели-католики и просмотр может отразиться на исходе выборов»[255].

Да что местные власти! Даже центральные органы вынуждены были проявлять уважение к иерархам, чтобы не терять лицо в глазах населения. Посетивший страну в ноябре 1974 года ректор Католического университета в Париже Поль Пупар вспоминал, какое потрясение он испытал, когда увидел реакцию слушателей на речь Вышиньского в честь 20-летия Академии католической теологии в Варшаве: «Святой Августин, вещающий о делах своего народа, который ему внимает и живет его словами. В первом ряду – представители двух министерств: просвещения, а также науки и техники, слушавшие его с непроницаемыми лицами, но аплодировавшие после речи вместе с остальными, в то время как во Франции самый последний заместитель префекта вышел бы через три минуты»[256]. «Мы, польские коммунисты, с нашей идеологией и политикой, к сожалению, остаемся пока в меньшинстве», – грустно признался советским гостям партийный руководитель Кракова в 1975 году, на пике «развитого социализма»[257]. Косвенно это подтвердил и Войтыла, написав в воспоминаниях, что после октября 1956 года, как и после тысячелетия крещения Польши, резко возросло число поступавших в семинарии[258].

И действительно, за время «оттепели» число священников в стране выросло с 12 713 (в 1958 году) до 14 122 (в 1971 году). А в 1978 году был поставлен мировой рекорд по числу рукоположенных ксендзов – 659 человек![259] Власти потерпели полное фиаско и в попытках ограничить церковное строительство – к 1979 году в стране было уже 13 000 церквей, в то время как перед войной – лишь 6700. В одной только Варшаве в конце 1970‐х годов возводилось сразу двенадцать храмов[260].

Правящая верхушка не собиралась мириться с таким влиянием церкви. Уже в июле 1958 года милиция провела обыск в Ясногурском монастыре, устроив потасовку с паломниками, которые встали на защиту святыни. «Мы не позволим вам создавать государство в государстве», – озвучил Вышиньскому дежурный тезис власти премьер Циранкевич[261]. Но и примас был не лыком шит. Еще раньше он резко восстал против запрета на настенные кресты в классах (их традиционно вешали над доской). «Сколько всего в Польше неверующей молодежи? – рычал он на Гомулку в январе 1958 года. – Допустим, десять процентов. Добавим еще десять. Пусть будет двадцать. Остается еще восемьдесят процентов молодежи. И я вам заявляю, что буду ради этих восьмидесяти процентов бороться за крест и в своей борьбе не отступлю»[262].

Вышиньский был, пожалуй, единственным человеком в Польше, который позволял себе так говорить с лидером партии. Лишь от него Гомулка мог услышать, например, такие слова: «Мне известно, что вы теряете доверие общества. Подрываете свой авторитет среди рабочих, и этого вам никто не скажет, ибо все боятся»[263]. Понятно, что такие заявления только укрепляли власть имущих в убеждении, что церковь – рассадник оппозиции.

* * *

Нарастающая свирепость правящего режима неожиданным образом отразилась на судьбе Войтылы. В конце 1957 года, получив наконец звание доцента Люблинского католического университета (профессором он так никогда и не стал), Войтыла намеревался поехать в Лувенский университет для изучения вопросов плотской любви в католической мысли, но не получил загранпаспорт[264]. Такого рода ограничения широко применялись властями к не слишком сговорчивым деятелям – Вышиньский годами сидел без загранпаспорта, из‐за чего не мог выбраться в Рим. Почему отказали в паспорте Войтыле, мы можем лишь гадать. Среди активных антикоммунистов он не значился. На бурные события в Польше традиционно для себя не отреагировал никак. Единственным его откликом стала короткая поэма «Каменоломня», в которой он вдруг ни с того ни с сего обратился воспоминаниями к своему трудовому опыту при немцах.

Трудятся руки, порыву покорны. Вдохновеньем полнится грудь.

В самой сердцевине породы горной создаем мы новую суть.

И в этой сути слышится ясно истории мощный напев,

Тот, что придает равновесие душам, любовь прославляя сквозь гнев [265].

«Каменоломня» увидела свет на страницах «Знака» в ноябре 1957 года (а написана была годом раньше). Ее пафосные строки на первый взгляд напоминают произведения соцреалистов с их романтическим взглядом на труд – параллель тем более удивительная, что за два года до того образцовый воспеватель строя Адам Важик произвел расчет с собственными идеалами, опубликовав скандальную «Поэму для взрослых», где показал во всей красе беспросветные, почти первобытные условия жизни рабочих, возводивших металлургический комбинат в Нове Хуте.

Есть люди измученные,

есть люди с Новы Хуты,

которые ни разу не были в театре,

есть польские яблоки, недоступные детям,

есть дети, на которых плевать мошенникам-врачам,

есть парни, которых заставляют врать,

есть девушки, которых заставляют врать,

есть старые жены, которых выгоняют из квартир мужья,

есть вымотанные, умирающие от инфаркта,

есть те, кого очерняют и презирают,

есть те, кого обирает на улицах шпана, игнорируемая законом [266].

После того как вся Польша прочла эти строки, соцреализм неуклонно стал терять позиции в польской литературе, хотя власти усиленно пытались вернуть его на пьедестал. И вдруг Войтыла пишет нечто, до изумления напоминающее творения Важика в лучшие годы. Не удивительно ли?

Журналист Яцек Москва предположил, что таким образом Войтыла отразил рабочие протесты 1956 года. Странно – почему именно рабочие? К тому времени Войтыла давным-давно не имел ничего общего с рабочими, зато ежедневно общался со студентами, которые митинговали с не меньшим размахом. Кругом возникали революционные комитеты марксистской молодежи, требовавшие независимости от партии, а чрезвычайно популярная газета молодых коммунистов «По просту» вообще выкинула лозунг: «Вся власть советам!» Войтыла общался в Кракове с одним из лидеров студенческого ревкома Стефаном Братковским (позднее – известным журналистом), расспрашивая его, что означает слово «революционный». Как вспоминал Братковский, Войтыла с большим недоверием отнесся к его программе[267]. И вдруг – «Каменоломня». Зачем? Почему? Это вдвойне странно еще и потому, что в бытность свою рабочим Войтыла гнул спину на немецких оккупантов, а это не очень-то способствовало возвышенному отношению к труду. Короче говоря, истоки вдохновения Войтылы в данном случае выглядят загадочными.

Впрочем, мистическое отношение к труду – давняя традиция польской литературы. Уже Циприан Камиль Норвид (1821–1883), один из великой тройки «поэтов-пророков», прославлял работу как зарок грядущего воскрешения из мертвых в своем знаменитом «Прометидионе»:

Ведь красота дана для восхищенья,

Работа же – для воскрешенья[268].

Войтыла прекрасно знал эту поэму – именно ее он когда-то выбрал для конкурса декламаторов в вадовицкой гимназии. Он и сам отдал дань выраженной в ней идее. Например, в поэме «Мысль – удивительное пространство» он написал, что «видение» (трансцедентного) придает смысл работе. В «Каменоломне» аналогичный мотив представлен как гнев на неподатливую материю, чудесным образом ведущий к любви. Гнев обуздывался верой в то, что тяжелый труд – эквивалент страстей Христовых: подобно тому как Иисус изменил человечество своей жертвой, так и работник меняет мир своим трудом[269].

Позднее, в семидесятые годы, Войтыла обосновал этот взгляд философски, создав целую теорию о том, что природа – такое же творение Господне, как человек, и потому работа, понимаемая как преобразование мира, сродни общению с этим миром. Это была завуалированная полемика с марксизмом, который представлял природу косной и недвижимой материей, предназначенной лишь для господства над ней человека. Человек же, изменяя природу, создает пресловутые общественные отношения, заложником коих (по Марксу) и становится. Войтыла указывал, что и работа, и ее плоды – это та самая культурная надстройка, о которой писали Маркс и Энгельс. Но поскольку работа – это созерцательное общение с творениями Господа, то она в той же мере влияет на человека, в какой человек влияет на природу. То есть надстройка и базис оказываются равнозначны в формировании человека[270].

За пустым, на первый взгляд, умствованием скрывалась простая мысль: не только экономика определяет общество, но и культура, национальные традиции и т. д. Догматики-большевики не учли этот момент и проиграли под Варшавой в 1920 году, когда против них выступили польские рабочие и крестьяне, которые по идее должны были большевиков поддержать, ведь те сражались против буржуазии и магнатов. Польский патриотизм оказался сильнее социальных расхождений. Почему? У коммунистов не было ответа. Зато он был у Войтылы. Почему не исчез польский народ, когда исчезло государство? – задавался он вопросом. По той же причине, по которой рабочие дали отпор красным под Варшавой – за ними стояли культура и традиции, которые превозмогли грубую силу и экономические реалии. А что же такое религия как не основа культуры? Вера спасла поляков от исчезновения, посрамив рационалистов. Так говорил Войтыла[271].

* * *

В 1957 году Войтыла написал короткую поэму «Киринеянин, в профиль увиденный», которую на следующий год опубликовал «Тыгодник повшехны». Отталкиваясь от истории о Симоне Киринеянине, которого принудили нести крест Иисуса на Голгофу, он развернул галерею человеческих образов, среди повседневных забот столкнувшихся с чудом – живым Спасителем. Образы были самые разные: и психологические типы («меланхолик», «человек воли»), и обычные люди («рабочий оружейного завода», «молодые»), и персонализированные мысли человека. Пожалуй, даже для творчества Войтылы это произведение звучало слишком туманно и абстрактно. Зато в нем он обнаружил знакомство с марксистской теорией отчуждения труда, изобразив сетования рабочего автозавода:

Творения рук моих всем напоказ,

Не я в них мчусь по автостраде,

Где суд вершит полиция, – не я.

Не у меня, а у машин есть голос.

И все же я душой хочу понять:

Как жить и с кем бороться? Нет ответа.

Нельзя об этом громко вопрошать —

Я должен в шесть утра быть на заводе.

Так есть ли вес у человека в мире? [272]

И уж совсем неожиданна была концовка: «Справедливость требует бунта – но против кого?»[273] Вопрос, поставленный в «Брате нашего Бога», все еще не давал покоя Войтыле: как совместить христианскую любовь и борьбу за справедливость? Много позднее ответ на него дадут теологи освобождения, создав типаж священника с автоматом, но ответ этот придется Иоанну Павлу II не по нраву, ибо он, как и герой его пьесы, выберет «высшую свободу».

Войтыла отнюдь не жил в башне из слоновой кости. Он видел несправедливость и не боялся выступать против произвола. Впервые это произошло в 1960 году. Местом событий вновь стала многострадальная Нова Хута, где на волне «оттепели» жители добились разрешения построить храм. Власти и так косо смотрели на подобные инициативы, а уж в Нове Хуте, которая изначально позиционировалась как «район без костелов», это и вовсе выглядело как вызов. В октябре 1959 года разрешение было отозвано, общественный оргкомитет по строительству распущен, а два миллиона собранных им злотых конфискованы. Верующие снесли обиду, начав собираться на молебны перед крестом, который установили на месте планировавшейся стройки. Однако в конце апреля 1960 года увезли и крест. И тогда народ взбунтовался. Протестующие ворвались в райсовет, митинговали на улицах, перевернули несколько милицейских машин, прибывших для восстановления порядка. Правоохранительные органы ответили жестко: толпу разгоняли при помощи собак и выстрелов в воздух. 181 милиционер был ранен, под арест попало до пятисот человек. Сроки от полугода до шести лет получили 87 участников протеста, еще 119 задержанных заплатили крупный штраф[274]. Глава секретариата епископата Зыгмунт Хороманьский отправил по этому поводу протестующее письмо заведующему Управлением по делам вероисповеданий, а в Нову Хуту разруливать вопрос прибыл… епископ Войтыла. Уже епископ.

* * *

Епископом он стал в середине лета 1958 года, когда умирающий Пий XII произвел его в ауксилиарии (помощники) краковского владыки, дав символическую кафедру в египетском Омби (каждый епископ должен иметь епархию, пусть и существующую только на бумаге). Кандидатура Войтылы шла девятой в числе выдвинутых примасом. Предыдущие восемь отклонили польские власти[275]. Войтылу, очевидно, одобрили именно в силу его аполитичности. Косвенно об этом может свидетельствовать то, что личность нового иерарха поначалу не заинтересовала тайную службу Польши – папку на него завели лишь в самом конце 1958 года[276]. Более точно судить о причинах мы не можем – церковные архивы (как в Польше, так и в Ватикане) закрыты для исследователей извне. Зато открыты архивы польской госбезопасности, и оттуда мы узнаем, что карьерный рост Войтылы вызвал зависть у некоторых краковских священников, почитавших себя более достойными такой чести.

Один из них, Владислав Кульчицкий, которого еще в 1949 году склонили шантажом к сотрудничеству, написал в донесении Службе безопасности, будто сотрудники курии и некие эмигранты из США заставили Базяка оправдываться с выбором столь молодого помощника: «<…> он объяснил, что ему нужен был суффраган (так в тексте. – В. В.) для тяжелой работы, а не для сопровождения. Войтыла же вырос в новых общественных реалиях, хорошо знает коммунизм и проблемы рабочих, вот такой ему и необходим, особенно ввиду вопроса Новы Хуты, где надо организовать приходскую и общественную работу, и вообще, он тут хозяин в Кракове и может выбирать себе помощника»[277].

Возможно, нечто такое и было сказано архиепископом (звучит очень правдоподобно), но агент явно сгустил краски, представив мнение курии как открытое недовольство. Присутствовавший на том же собрании ксендз Станислав Дзивиш (позднейший секретарь Иоанна Павла II) держался иного мнения: «Не было никакой оппозиции»[278]. Кульчицкому вообще свойственно было выпячивать малейшие намеки на конфликт – он прекрасно знал, чего от него ждут кураторы, и старался оправдывать доверие.

Странный, но нередкий тип глубоко двуличного человека представлял собой этот священник. О таком и не скажешь в точности, когда именно он притворяется. Высокообразованный, много переживший (четыре года провел в нацистских застенках), Кульчицкий дружил с послом эмигрантского правительства Польши в Ватикане и сумел войти в доверие Вышиньскому, который даже сделал его своим исповедником и ввел ксендза в состав суда примаса. Однако Кульчицкий, очевидно, мечтал о большем. Чем-то он напоминал другого агента из окружения Вышиньского – монахиню-францисканку Марию Леонию Грачик. Ярая антикоммунистка, она провела два года в тюрьме за враждебную деятельность, пошла на сотрудничество с госбезопасностью и была отправлена следить за примасом в месте его интернирования. Вышиньский явно не доверял ей, и справедливо – ее донесения для тайной службы полны яда и желчи, источаемых в отношении архиепископа, которого она считала заносчивым человеком и комедиантом. Однако в беседах с ксендзом Скородецким – еще одним соузником Вышиньского – она высказывалась о примасе в противоположном духе, всемерно выражая тревогу за его судьбу (об этом известно из донесений Скородецкого, который тоже был сексотом)[279]. Когда же сестра Мария была собой: ненавидя примаса или заботясь о нем? А когда был искренен Кульчицкий? Оба они не по доброй воле пошли на сотрудничество с органами, но, раз начав «стучать», проявили в этом немало рвения.

* * *

Известие о повышении застало Войтылу на сплаве по Мазурским озерам. К счастью, отправляясь в поход, он оставил адрес для корреспонденции. Под документом стояла дата – 4 июля, день освящения Вавельского собора. Знаменательное совпадение! Растерянный, он помчался в Варшаву, где встретился с примасом и робко заметил ему, что слишком молод – всего 38 лет. Вышиньский ответил новоявленному епископу: «Эта слабость быстро лечится. – И добавил в духе Сапеги: – Прошу не противиться воле Святого отца».

Потрясенный известием, Войтыла несколько часов, распростершись крестом, молился в часовне конгрегации урсулянок Сердца Иисуса в Агонии, рядом с Вислой, за университетским собором святой Анны. Затем ночным поездом отправился в Краков, повезя митрополиту Базяку уведомительное письмо от Вышиньского. «Habemus papam», – весело представил архиепископ нового помощника своему штату. Войтыла попросил у него разрешения вернуться на сплав. «Вряд ли это теперь уместно», – ответил Базяк. Удрученный запретом, Войтыла бросился во францисканский костел, чтобы среди прекрасных фресок Юзефа Мехоффера отслужить крестный путь. Затем, набравшись храбрости, повторил свою просьбу архиепископу. «Пожалуйста-пожалуйста, – согласился, наконец, тот. И добавил с усмешкой: – Но прошу вернуться на рукоположение». На обратном пути Войтыла не сомкнул глаз: всю ночь читал «Старика и море»[280].

Двадцать восьмого сентября 1958 года, в день святого Вацлава, покровителя Вавельского собора, Базяк рукоположил его – самого молодого прелата в Польше. Рукоположил как раз в соборе, чего не случалось с 1926 года. «Твой девиз?» – спросил он Войтылу. «Totus tuus», – ответил тот. «Всецело твой» – слова Гриньона де Монфора из его молитвы Богородице: «Я всецело Твой, и все мое – Твое. Я весь, целиком, принимаю Тебя. Дай мне свое сердце, Мария!» Totus tuus – этот лозунг будет потом красоваться на гербе архиепископа Войтылы. Ныне это имя носит краковская улица, на которой возвышается гигантский центр Иоанна Павла II.

* * *

Жизнь устроила новоявленному ауксилиарию жесткую проверку, бросив на новохутскую «амбразуру». Он не спасовал – вопреки ожиданиям, действовал напористо, словно показывал всем: прежняя отстраненность – осознанный выбор, но если надо, могу и поднять голос. Войтыла затеял переговоры с администрацией Новы Хуты, подал на нее иск в суд (депутат «Знака» Стомма вскоре уговорил его одуматься) и написал два письма членам правящей верхушки, в том числе Гомулке, который как раз незадолго до того грозил краковской курии суровыми мерами. Епископ, пишущий главе партии – это было нечто! До тех пор церковные иерархи общались сугубо с государственными органами, молчаливо отвергая принцип, что «правительство руководит, а партия направляет» (исключение представляли только личные встречи Вышиньского и Гомулки)[281].

Письма не удостоились ответа, а события в Нове Хуте явились предлогом для возобновления натиска на церковь. После них и произошедших спустя месяц похожих столкновений в Зеленой Гуре строительство новых храмов по всей стране было свернуто, в Кракове упразднили несколько церковных объединений, из школ вновь начали убирать уроки Закона Божьего.

Войтыла, однако, не отступился и спустя три года, в июле 1963-го, предложил занять место настоятеля в неспокойном приходе ксендзу Юзефу Гожеляному из лояльной режиму благотворительной организации «Каритас». Причины этого выбора нам неизвестны. Быть может, Войтыла предпочел, чтобы в Нове Хуте был хоть какой-нибудь священник, чем никакого. Между тем трудно было найти в Кракове пастыря, более тесно связанного с властью, чем Гожеляны. Мало того что он принадлежал к некогда отобранному у церкви «Каритасу», так еще и лично знал премьера Циранкевича, с которым когда-то жил в одном доме. Также он состоял в свойстве с отставным партфункционером Гиляры Минцем, прежде отвечавшим в Политбюро за экономику. И наконец, Гожеляны являлся секретным сотрудником Службы безопасности под псевдонимом «Турист». О последнем, конечно, Войтыла не догадывался, но и того, что знал, хватало, чтобы понять – Гожеляны из другого лагеря. И все же он выбрал именно его. Вероятно, понимал, что других шансов построить в Нове Хуте костел не будет.

И действительно, новый настоятель добился сначала возведения часовни, потом – церкви, а кроме того, ушел из «Каритаса» и разорвал контакты со спецслужбами, начав, так сказать, новую жизнь[282]. Удивительное преображение! Работники спецслужб, правда, и раньше обвиняли его в двуличии и недомолвках, но такой оборот стал для них неожиданностью.

Вероятно, в Гожеляном происходила внутренняя борьба, окончательно разрешившаяся с получением прихода. А значит, он-то и был тем человеком, в котором нуждалась новохутская паства. Это ли не очередное свидетельство воли Божией?

* * *

Войтыла и сам, став епископом, начал позволять себе выпады против властей. Так, на созванном им в сентябре 1958 года совместно с Люблинским католическим университетом съезде теологов в Кракове он «достаточно сильно атаковал государственную цензуру, которая не располагает [точными] директивами, не имеет конкретного задания, а сотрудники цензуры действуют по своему усмотрению» (об этом сообщал наверх все тот же Кульчицкий)[283]. Едва ли было совпадением, что цензура стала главным объектом критики и на съезде польских писателей в декабре того же года. Съезд принял настолько резкую резолюцию по этому вопросу, что потребовался окрик властей, дабы унять недовольных.

Охлаждение политического климата после волны «оттепели» чувствовалось всеми. Попал под удар и Войтыла. Двадцать третьего марта 1959 года председатель краковского горсовета направил грозное письмо Базяку, предупредив его о последствиях, если ауксилиарий и дальше будет выкапывать «искусственный ров между верующими и неверующими». Особенно сильно чиновника беспокоило, что из‐за Войтылы люди «больше ценят мнение врачей-католиков, которые борются с осознанным материнством (намек на аборты. – В. В.), и учителей, избегающих некоторых деликатных тем в рекомендованных правительством учебниках, нежели мнение их неверующих коллег». Митрополит передал это письмо самому Войтыле, а тот настрочил ответное послание, в котором отверг все претензии, сославшись на Конституцию[284].

Основными направлениями деятельности Войтылы в эти годы оставались работа с молодежью и интеллигенцией. Несение слова Божьего молодому поколению с некоторых пор – и навсегда – превратилось едва ли не в главную его страсть. Став папой римским, он даст начало всемирным дням христианской молодежи – этому мощнейшему (как он надеялся) средству евангелизации.

Служба безопасности в конце 1958 года составила первый отчет о новом краковском ауксилиарии: «Фигурант, получив сан, активно взялся за работу на участке пастырства и краковской семинарии. Он развернул ряд проектов по организации съездов, собраний, конференций и т. д… Кроме того, фигурант принимает активное участие в собраниях благочиния, где дает указания по пастырской работе (прежде всего – среди молодежи). Например, на собрании благочиния в Мысьленицах говорил, что ксендзам не следует оставлять без опеки молодежь, которая выезжает на учебу в город или которую забирают в армию. Каждый священник, по мнению фигуранта, должен поддерживать связи с родителями данного молодого человека, следить за его успехами в учебе, предоставлять по возможности помощь и даже обмениваться с ним письмами. Когда же он вернется с учебы или из армии, надо и дальше интересоваться его делами, чтобы убедиться – он не отступил от католической веры»[285]. Далее в том же отчете сказано: «<…> фигурант проводит беседы с католической интеллигенцией Кракова, обсуждая проблемы религиозной жизни интеллигенции, а также разрабатывает средства, которыми можно воздействовать на эту часть общества. Одним из таких средств являются конференции в узком кругу для обсуждения каких-либо специальных проблем. На одной из таких конференций фигурант затронул следующие вопросы. 1. Метод углубления религиозной жизни юристов Кракова в свете их деятельности. 2. Поиск собственных путей влияния „более сознательных католиков“ на широкие круги тех, кто ощущает себя католиком, но проявляет это лишь в форме религиозной практики. 3. Рассмотрение целесообразности некоторых внешних мер для поиска католиков на разных участках жизни и завоевание этими католиками определенного авторитета и таким образом – соответствующего влияния их на формирование общественного мнения в отношении самых разнообразных проявлений жизни, которые дадут о себе знать в недалеком будущем. В декабре фигурант разослал по епархии обращение, дабы священники выдвигали кандидатов из своих приходов на так называемые „курсы высшего религиозного образования“… Среди ксендзов разошелся слух, что эти курсы имеют целью подготовку кадров на случай исключения уроков религии из школ». Не укрылось от внимания службистов и пресловутое Сообщество, на которое даже завели отдельное дело под названием «Группа F»[286].

Этот отчет, несмотря на зубодробительные обороты, свойственные многим сотрудникам госбезопасности, которые зачастую не имели даже среднего образования, все же дает неплохое представление о той бурной деятельности, что развернул Войтыла, став епископом. А ведь ему еще приходилось служить мессы и таинства! И тут, как назло, подвело здоровье: в марте 1959 года Войтыле диагностировали мононуклеоз, из‐за чего ему пришлось пройти болезненную процедуру биопсии костного мозга. Ничего страшного не выявили, но болезнь возвращалась в декабре 1961 года и осенью 1963-го[287].

* * *

В 1960 году вышла одна из главных его работ, «Любовь и ответственность», написанная на основе курса, прочитанного в 1958 году люблинским студентам. Книга о католическом взгляде на половую жизнь стала первым произведением Войтылы, получившим международную известность (в 1965 году увидело свет французское издание, в 1968‐м – итальянское, в 1969‐м – испанское). В самой Польше ее переиздали еще дважды – редкий случай для католической работы в ПНР.

Книга являлась несомненным прорывом, особенно если учесть, что материал для нее Войтыла собирал еще при Пие XII, чьи поздние годы отмечены враждебностью к любым теоретическим новшествам, тем более в такой щекотливой области. Смелость эта, однако, проистекает из некоторой самонадеянности. Что католический священник, принявший обет безбрачия, мог знать о половой и семейной жизни? Замечание это, впрочем, Войтыла учел, написав в самом начале: «Одним из двух источников данной книги является как раз опыт. Это опосредованный опыт, который предоставляет пастырская работа. Она так часто и в столь разнообразных моментах или ситуациях ставит лицом к лицу с проблематикой секса, что из этого возникает достаточно большой опыт. Согласен, это не свой, а чужой опыт, однако он куда шире, чем если бы он был только свой»[288]. Возражение вроде бы верное, но все же не совсем, ведь оно обходит такую важную вещь, как эмоциональная сопричастность. Одно дело любить детей в принципе, и совсем другое – любить своего ребенка. Так и здесь: интеллектуальное суждение о семье и сексе, будь оно хоть сто раз верным, не в силах описать всего комплекса переживаний, который испытывает семейный человек (секс без обязательств однозначно расценивается клиром как грех, а потому в расчет не берется).

Стержневая мысль работы – человек не может быть для другого человека (и даже для Бога) средством достижения какой-либо цели (утверждение, впервые высказанное еще Кантом). Иначе говоря, нельзя использовать ближнего своего в собственных интересах, ибо человек как личность – подобие Божье на Земле, а не просто биологический вид[289].

Войтыла, как и Кант, сознавал, что мало просто провозгласить свободу личности – это чревато эгоизмом. В любви необходимо искренне отдавать всего себя другому. Любовь в данном случае – это не столько симпатия одного человека к другому, сколько воплощение евангельской заповеди: «Возлюби ближнего как самого себя». Позднее Войтыла назовет это этикой солидарности и подробно опишет в своей главной работе – «Личность и поступок».

Телесное общение – необходимая часть любви, говорил Войтыла. Не случайно же Бог сделал удовольствие спутником продолжения рода. Однако если плотское наслаждение становится самоцелью, да еще с применением контрацептивов (узаконенного орудия смерти), тогда это уже не любовь, а распущенность[290].

В книге нет прямого ответа на вопрос, позволен ли секс как таковой, без задачи оплодотворения, однако из контекста можно догадаться, что в принципе Войтыла допускал его, ведь секс – необходимая часть любви, а супругам надо время от времени демонстрировать друг другу свою любовь (если это происходит искренне и сопровождается эмоциональным общением, а не только плотским). Другое дело, что нельзя этим злоупотреблять – следует ориентироваться на естественные циклы женского организма, чтобы не допустить нежелательной беременности. А если уж такое произошло, то женщина обязана рожать. С поразительной для духовного лица дотошностью Войтыла описал способы естественного предохранения, широко ссылаясь при этом на соответствующие научные работы, а в конце еще и приложил таблицы с «методами этичного регулирования зачатия» (проще говоря, с женскими циклами). И словно этого мало, подкрепил свои рассуждения цитатой из Ганди о необходимости контролировать акт размножения, чтобы содержать в порядке мир, управляемый Богом.

Этот епископ умел удивлять. Католик, размышляющий о сексе с опорой на цитаты Ганди, – виданое ли дело? С позиций сегодняшнего дня очевидно, что он заглядывал на десять лет вперед – в эпоху экуменизма и сексуальной революции. Ведь даже после Второго Ватиканского собора работа Войтылы продолжала изумлять своей смелостью. Анри де Любаку, одному из идеологов собора, пришлось настаивать, чтобы во французском издании сохранили пятый раздел книги, где автор как раз описывал «методы этичного регулирования», – видимо, редакторы находили его непристойным[291].

Но пока еще это был мир, в котором жена первого секретаря ЦК устраивала нагоняй телевидению за слишком глубокое декольте артистки, а западный политик поднимал волну против обнаженных спин женщин в кафе. В окружении Войтылы тоже случались пуритане. К примеру, участник Сообщества инженер Ежи Цесельский, о котором сам Войтыла говорил, что он «создан для святости», запрещал невесте ходить в шортах по туристическому лагерю, сопровождая «дядю»-ксендза[292].

Либерализм самого Войтылы в вопросах секса тоже не шел слишком далеко. «В браке соединяются две личности, мужчина и женщина, становясь таким образом неким „единым телом“…» – писал Войтыла, не допуская, таким образом, иной формы семьи[293]. И чтобы не возникало на этот счет сомнений, заявил уже напрямую: «Силой вещей половое влечение у человека устремлено на другого человека – это его нормальное устройство. Когда оно обращено на одно сексуальное удовлетворение, его следует признать поверхностным или даже извращенным. Если оно обращено на сексуальное удовлетворение с представителем того же пола, мы говорим о гомосексуальном извращении. Тем более можно говорить об извращении, если желание обращено не на человека, а на животное. Естественное направление сексуального влечения указывает на человека другого пола, а не просто на другой пол»[294]. Гомосексуализм – извращение. Контрацептивы – зло. Позднее Войтыла не менее категорично выскажется насчет неприкосновенности целибата и запрета рукополагать в священники женщин.

* * *

Свои мысли он тогда же изложил и в художественной форме, написав медитативную пьесу «Пред магазином ювелира». Сюжет ее незамысловат. Две супружеские пары – одна только что возникшая и вторая, переживающая кризис, – размышляют о любви, то и дело заглядывая в витрину ювелирного магазина. Хозяин его, продающий обручальные кольца, олицетворяет Христа, соединяющего души любовью и стоящего на страже семьи. Но есть и еще один персонаж – Адам, разъясняющий высокий смысл супружества. В нем угадываются черты автора.

Первую пару разрушает война (муж гибнет на фронте), вторая готова распасться сама по себе, ибо страсть угасла, а любви и не было, но ювелир и Адам успевают спасти ее. Затем появляется третья пара – дети двух первых, которые пытаются осуществить то, что не удалось родителям. Концовка оптимистична: почти расставшиеся супруги вспоминают о любви, хотя слова, которые произносит одумавшийся муж, чем-то напоминают финал «Униженных и оскорбленных»: «Как жаль, что мы так долго не ощущали себя детьми! Как много мы потеряли из‐за этого!»[295]

Герои пьесы взяты не с потолка. Это – участники все того же Сообщества (в частности, Цесельский), в их уста автор вкладывает фразы, действительно звучавшие во время бесед с «дядей». Наверное, им было забавно прочесть все это на страницах журнала «Знак», опубликовавшего в 1960 году пьесу Войтылы.

Лейтмотив пьесы – семьи создаются на небесах, и раскалывать их грешно. Когда-то термины супружества пригодились Войтыле для описания мистики босых кармелитов – Терезы Авильской и Хуана де ла Круса. Человек соединялся с Богом, как соединяются двое влюбленных. Теперь он показал ту же картину с другой стороны: люди соединялись друг с другом, тем самым принимая в себя частичку Божества.

Увы, благородные устремления и обширные знания все равно не заменят опыта. Семья для Войтылы – порождение любви, и никак иначе. Он, не знавший в детстве ни тяжкой нужды, ни семейных кризисов, явно не осознавал, что сплошь и рядом люди заводят семьи, подчиняясь давлению общества и обстоятельств. «Твои ровесники женаты, а ты еще нет», «Не рожала – не женщина», «Когда увидим внуков?» – все это регулярно приходится выслушивать молодым (и не очень) людям, заставляя торопиться с выбором спутника жизни. Девушки, кроме того, вынуждены учитывать интересы будущего ребенка, что далеко не всегда идет рука об руку с той возвышенной любовью, о которой писал Войтыла. Едва ли ксендз, не побывав в этой шкуре, мог уяснить все это. Поэтому его взгляд на проблему, при всей чистоте устремлений, страдает сильным упрощением[296].

В этом его, между прочим, упрекала даже Анна-Тереза Тыменецкая, американская ученая, настолько увлеченная философскими трудами будущего понтифика, что ее подозревали в тайной влюбленности в поляка[297]. Да что Тыменецкая! Даже члены Сообщества не слишком прислушивались к «дяде», когда тот учил их семейной этике. Так, одна из студенток пренебрегла настойчивыми советами Войтылы касательно выбора мужа, а ее избранник, хоть и принадлежал к тому же Сообществу, упрямо не хотел соглашаться с ксендзом насчет отказа от контрацептивов, продолжая с ним спорить, даже когда тот взошел на Святой престол. Впрочем, стоит заметить, что ни один член Сообщества не развелся[298].

Пьеса Войтылы показала, что его приверженность стилю Театра рапсодов никуда не делась. Он по-прежнему следил за творчеством Котлярчика и пропагандировал его на страницах «Тыгодника повшехного». Текст «Пред магазином ювелира» Войтыла также отправил Котлярчику, выбрав для этого первый день нового, 1961 года.

Для той медитации, которую он сочинил, «стиль рапсодов» только и подходил. Войтыла сам признал это в письме. Еще бы! Никаких декораций, никаких диалогов, все действие – совокупность перемежающихся воспоминаний главных героев, а центральная проблема рассматривается не через посредство фабулы, но напрямую. Весьма специфическое зрелище[299].

Спустя тридцать лет итальянские кинематографисты обратят внимание на эту пьесу и выпустят фильм «Ювелирная лавка» с Бертом Ланкастером в главной роли. Событием он не станет – его сочтут слишком слезливым, да и дряхлеющий Ланкастер не покажет в нем высот актерской игры. Однако сам факт того, что по пьесе действующего понтифика снимут фильм, нельзя будет не признать историческим.

* * *

Среди польских историков ходит шутка, что своим папством Войтыла обязан Зенону Клишко – члену Политбюро ЦК ПОРП, отвечавшему за взаимоотношения с католической церковью. Именно Клишко выносил вердикт при назначении на духовные должности: если кандидатура его не устраивала, епископату приходилось подыскивать новую. Поэтому, когда в очередной раз встал вопрос о том, кто займет краковскую кафедру, за Клишко оставалось последнее слово. Он выбрал Войтылу.

Прежний архиепископ, Эугениуш Базяк, скончался 15 июня 1962 года, всего за месяц до празднования 50-летия его священнического служения. В отличие от Сапеги, Базяк не был ординарием (то есть управителем) своей епархии, довольствуясь должностью апостольского администратора. Пий XII упорно не хотел признавать упраздненным львовское архиепископство, где Базяк сидел до своего изгнания в 1946 году. Формально он так и оставался архиепископом Львова, а краковской кафедрой руководил «по совместительству» и на временных началах (до возвращения во Львов). Указ нового понтифика, Иоанна XXIII, о производстве Базяка в митрополиты краковские уже не застал иерарха в живых.

Прощальную речь над телом покойного держал Войтыла. Его же местные каноники избрали в капитулярные викарии Кракова (то есть временно исполняющим обязанности архиепископа). Само по себе это ничего не давало – у примаса и папы наверняка имелись и другие кандидатуры на вакантную должность. Все изменил собор, на котором Войтыла сумел проявить себя как один из ярких поборников папского курса. До того он был слабо знаком даже собственному епископату[300]. Но прежде ему опять пришлось столкнуться с польскими властями.

В августе 1962 года краковский горсовет потребовал от курии передать здание местной семинарии Высшей педагогической школе. Войтыла как и. о. архиепископа ответил отказом: сначала разослал по епархии обращение к верующим, а затем отправился на переговоры к первому секретарю воеводского комитета партии Люциану Мотыке (должность, соответствующая главе обкома в СССР). У партфункционера был шок: впервые к нему заявился епископ. Мотыка позвонил Клишко, и тот согласился на компромисс – семинария никуда не переезжает, но третий этаж отдается будущим педагогам. Спустя год Войтыле еще раз пришлось побеседовать с Мотыкой (уже по телефону), чтобы защитить здание Силезской семинарии, тоже находившейся в Кракове. И вновь вопрос был улажен в его пользу[301].

Можно было бы восхититься гибкостью Войтылы, если бы не одно но. Как выяснилось много позже, идея договориться с партийным бонзой принадлежала не ему. Эту мысль подкинул Войтыле административный директор «Тыгодника повшехного» и завхоз краковской курии Тадеуш Новак. Человек, высоко ценимый в церковных кругах, известный даже понтифику, который в 1965 году наградил его крестом «За заслуги перед церковью и папой» (первого среди граждан ПНР), он одновременно сотрудничал с польской госбезопасностью. Но в отличие от других информаторов, Новак работал на тайные органы бескорыстно и добровольно, воспринимая свою деятельность как миссию по улаживанию конфликтов между епископатом и государством. В оперативных документах он проходил под псевдонимом Арес – в честь греческого бога войны. Именно Аресу работники тайной службы подсказали, как можно решить вопрос со зданием семинарии к удовлетворению обеих сторон, а уже тот надоумил Войтылу поговорить с Мотыкой[302].

Говорят, именно эта готовность идти на контакт с партией и сыграла решающую роль, когда депутат фракции «Знак» Станислав Стомма (знавший Войтылу еще по подпольной семинарии) предложил Клишко дать добро на кандидатуру своего товарища для краковской кафедры. Возможно, так и было. А может быть, каким-то мистическим нюхом этот партийный сухарь учуял в Войтыле родственную душу. Совпадение ли, что оба восторгались творчеством Норвида – отвергнутого при жизни гения польской поэзии, третьего на пьедестале величайших творцов XIX века? Благодаря Клишко в Польше начали регулярно выходить его книги, Войтыла же полюбил стихотворения этого поэта еще в детстве – не случайно именно его «Прометидион» он выбрал для вадовицкого конкурса декламаторов.

И всласть, как ни один поэт великий,

Поет земле косарь бронзоволикий,

А гений, устремленный в поднебесье, –

Крылатый отголосок этой песни.

И спорит с величайшим органистом

Народ на языке своем огнистом.

Прекрасное рождается в работе –

А Цезарь, дабы мертвые воскресли,

Историю в седле писал – не в кресле,

И сам тесал каменья Буонарроти [303].

Им было о чем поговорить, этим двум полякам, стремившимся к социальной справедливости, хотя один выбрал бунт, а другой – «высшую свободу». Они никогда не встречались, но именно в этот роковой момент их судьбы пересеклись – единственный раз в жизни. Если бы Клишко не поставил галочку напротив фамилии Войтылы, архиепископом стал бы другой, и вряд ли славянин воссел бы на Святом престоле. Удивительно, от каких случайностей иногда зависит ход истории. Войтыла ответил бы на это: «Так было угодно Господу».

Собор

За долгую историю папство научилось сбрасывать кожу, представая перед изумленными народами в обновленном виде. Без этого навыка вряд ли ему удалось бы сохранить свое влияние так долго. Двухтысячелетний пласт традиции – спасение и проклятье Святого престола. Никто не мыслит себе Европу без него, но именно поэтому в нем часто видят якорь, тянущий ко дну. Папство не живет в отрыве от действительности, оно отзывается на изменения в мире, но отзывается с большим опозданием – инерция обычая не позволяет остановиться вовремя и оглядеться. Тридентский собор, вызванный Реформацией, собрался почти через тридцать лет после ее начала; Первый Ватиканский собор, порожденный чередой буржуазных революций, – через двадцать лет после «Весны народов», а Второй Ватиканский, спровоцированный рабочим движением и распространением коммунизма, – через сорок лет после краха четырех империй, на пике противостояния Востока и Запада.

И все же каждый раз папству удавалось вскочить на подножку убегающего поезда, не превратившись в реликт минувших времен. Секрет здесь не только в мощном интеллектуальном потенциале людей церкви, но и в особой структуре папской власти, когда понтифик – не просто самодержец, а самодержец выборный, что позволяет чередовать на Святом престоле консерваторов и либералов, духовидцев и расчетливых политиков; папой может стать как аристократ, так и выходец из толщи народной. За последние двести лет Ватикан испытал на себе и средневековую замкнутость Григория XVI, и реформаторский запал Льва XIII, видел деревенский фанатизм анахорета Пия X и буржуазную практичность альпиниста Пия XI, пережил время «плена» и новой открытости миру. Неудивительно, что после холодного консерватизма Пия XII настало время перемен. Удивителен был лишь размах этих перемен.

То, что необходимость собора назрела, косвенно подтверждает фигура понтифика, его созвавшего. Престарелый и уже больной Иоанн XXIII рассматривался кардиналами как «переходный» папа, никто не ожидал от него резких движений. Но именно ему, просидевшему на троне всего пять лет, довелось задать кораблю церкви курс, которым он идет по сей день.

Церковный собор – духовное мероприятие, а потому, если он обращается к политическим или социальным вопросам, то рассуждает о них иносказательно, через призму богословия. У церкви свой язык, столь же условный, как коммунистический новояз. К примеру, если в советской прессе говорилось о «прогрессивных» силах, то имелись в виду коммунисты либо их союзники. Аналогично если в XIX или XX веке с амвона звучало обличение врагов Христа, речь обычно шла о левых деятелях – тех же коммунистах и социалистах (нередко также о нацистах или о евреях). Духовные особы, подобно дипломатам, используют в своих выступлениях обтекаемые формулировки, истинный смысл которых способен разгадать лишь человек, постоянно имеющий с ними дело. Эту специфику уловил журнал «Франс-Обсервер», заявляя в преддверии открытия собора: «Если верить большинству журналистов, специализирующихся по религиозным проблемам, собор в основном будет заниматься пастырскими или богословскими вопросами, весьма отдаленными от повседневных забот простого человека. Все будет протекать так, как будто это событие технического порядка, как будто оно чуждо какому бы то ни было политическому измерению… На самом деле будет совсем не так, при условии, что будет понятно, какой смысл дается тут понятию „политический“. Соборные решения – и, в частности, те, которые были приняты на Никейском соборе (325 год), привели к определениям богословского порядка, но также и к последствиям в области политической: арианство было практически пресечено с этого времени. Когда собрался Тридентский собор, он имел первоначальной целью остановить развитие протестантизма и провести „реформацию“ по-своему. Последнюю задачу собор осуществил, но ему удалось удержать в рамках католицизма целый ряд государств, которые были готовы вот-вот отпасть к протестантизму (среди них находилась и Франция). Эти два примера показывают, что созыв всякого собора в конечном счете имеет последствия, сказывающиеся на уровне всей истории культуры. Вот почему было бы бесцельным пытаться скрыть подлинную действительность: отзвук II Ватиканского собора будет долгое время давать о себе знать в истории нашего времени. Решения его возымеют продолжительное действие на эволюцию идей и структур в современном мире. У собора есть, следовательно, свое политическое измерение, при этом – в сильнейшем значении этого слова»[304].

Если мы посмотрим на прелатов, задававших тон на Втором Ватиканском соборе, сразу станет ясно, какие цели он преследовал. Это, прежде всего, епископ Лилля и покровитель священников-рабочих Ашиль Льенар, заслуживший прозвание «красного епископа» (в то время как Иоанна XXIII недоброжелатели окрестили «красным папой»). Это также его единомышленник Йозеф Фрингс, архиепископ Кельна, взявший себе в консультанты, среди прочих, боннского теолога Йозефа Ратцингера – будущего папу Бенедикта XVI. Это, наконец, архиепископ Утрехтский Бернард Альфринк – единственный из членов совета председателей собора, возведенный в кардинальское достоинство Иоанном XXIII. Голландские католики, которых представлял Альфринк, настолько сурово критиковали римскую курию, что окружное послание епископата Нидерландов по поводу собора было изъято из продажи в Италии.

Сюда же можно отнести и весьма чуткого к социальным вопросам аргентинского кардинала Антонио Каджиано, который считался последователем чилийского иерарха Хосе-Мария Родригеса, в свое время получившего прозвище «епископа шахтеров». Из тех представителей высшего духовенства, кто не входил в совет председателей, но имел большое влияние на соборе, необходимо упомянуть миланского архиепископа Джованни Монтини и архипастыря Вены Франца Кенига. Всем этим людям суждено было разрушить планы курии и заставить ее склониться перед собором. Именно Льенар в день открытия заседаний выступил против механического голосования за составы комиссий, предложенного курией, и потребовал предварительно рассмотреть эти составы. Его выступление было встречено овацией епископов. Тон их речей был таков, что один из куриальных сановников воскликнул в ужасе: «Это же протестанты, и они сами того не ведают!»[305]

Кроме епископов, в работе собора и его подготовке участвовало множество лиц рангом ниже, а также экспертов из мирян. Они-то, как считается, и обеспечили доктринальное наполнение соборных документов. Среди этих экспертов (нередко приглашенных самим папой римским) встречались люди, еще вчера пребывавшие в опале. К таковым относились, например: ярчайшая звезда новой теологии Анри де Любак, чьи книги скопом попали под запрет в 1950 году; идеолог священников-рабочих Мари-Доминик Шеню, в середине пятидесятых выдавленный Ватиканом из Парижа; наконец, ученик Шеню Жан-Ив Конгар, которому удалось лучше всех истолковать «великий реформаторский порыв 1946–1947 гг. в лоне французского католичества»[306]. Именно они сформировали тот язык, которым начиная со Второго Ватиканского собора Святой престол будет обращаться к верующим. Прогрессисты дождались своего часа!

Локомотивом перемен выступали французы – наиболее плодотворная в интеллектуальном плане часть тогдашнего католицизма. Однако они мало что могли сделать без поддержки итальянского клира – самого многочисленного среди всех католических стран. Одних только епископов в Италии насчитывалось свыше 340, в предсоборных комиссиях они составляли треть членов – 153 человека. На втором месте шли как раз французы с 74 участниками[307] (из Польши в соборе участвовало 59 иерархов, а первоначальная делегация насчитывала и того меньше – 17 человек[308]).

Итальянский епископат – совсем не марионетка в руках римской курии. Курия – административный аппарат первосвященников. В нем действительно преобладали в то время итальянцы, но встречались и выходцы из других стран. Например, при Иоанне XXIII ведущие посты в курии, кроме итальянца Альфредо Оттавиани, занимали француз Эжен Тиссеран и армянин Григорий-Петр Агаджанян. Поэтому неверно было бы представлять римскую курию выразителем мнения итальянского духовенства. Совсем напротив, значительная часть итальянского клира в тот период исповедовала либеральный дух, несносный для папских сановников. Итальянцами являлись как сам папа-реформатор Иоанн XXIII (Анджело Ронкалли), так и его последователь и преемник Павел VI (Джованни Монтини).

* * *

Иоанн XXIII не только инициировал внутреннюю реформу церкви, но и изменил отношение Ватикана к социалистическому лагерю: он признал революцию на Кубе, начал (через Кенига) переговоры с Венгрией насчет заключения конкордата и, между прочим, не пригласил для передачи верительных грамот посла эмигрантского правительства Польши, что означало исключение того из состава дипкорпуса.

Польский узел, однако, оказался куда запутаннее, ибо в него были вплетены интересы немцев, Москвы и варшавского правительства, воевавшего с собственным епископатом. Перед началом собора правящие в Польше коммунисты начали политическую игру, отказав в загранпаспортах нескольким иерархам, которых они считали слишком нелояльными (в частности, многострадальному Чеславу Качмареку из Кельц). Для Вышиньского особенно болезненным оказалось попадание в список невыездных вроцлавского владыки Болеслава Коминека – одного из ведущих деятелей польской церкви. Власти обвиняли его в чрезмерном расположении к западногерманскому клиру, который, по утверждению партийной пропаганды, поддерживал «реваншистские планы неофашистов».

Решать вопрос пришлось на уровне первосвященника. Тот, явно получив сигнал от Вышиньского (с которым был давно дружен), еще до открытия собора, 8 октября 1962 года, принял польских «братьев во Христе». В необычно долгой речи Иоанн XXIII вспомнил два своих визита в Польшу – в 1912 и 1929 годах, встречу с Сапегой, мессу перед черным распятием королевы Ядвиги в краковском соборе и молитву Богоматери Ченстоховской на Ясной Гуре, отдал должное творчеству Генрика Сенкевича, которого, оказывается, читал в детстве, и словно ненароком назвал западные польские земли «возвращенными», как это было принято в риторике Варшавы[309]. Последнее утверждение вызвало скандал в ФРГ, тем более неприятный для понтифика, что немецкое духовенство собиралось играть важную роль на предстоящем соборе, действуя в пользу обновления церкви. Иоанн XXIII, однако, проявил твердость и не дезавуировал свое заявление, да еще и ввел Вышиньского в состав арбитражного секретариата собора по чрезвычайным делам, тем самым поставив его вровень с важнейшими чинами курии. Его не остановили настойчивые сигналы из Польши (как со стороны антиклерикалов, так и со стороны некоторых католиков-мирян), что Вышиньский слишком увлекается культом Девы Марии и совсем не склонен впрягаться вместе с первосвященником в телегу церковной реформы (чего, впрочем, примас и не скрывал, уже на первой сессии встав на защиту латыни и старого требника).

В декабре 1963 года на стол понтифику легла программа фракции «Знак» касательно взаимоотношений Польши с Апостольской столицей. Не мудрствуя лукаво, католические депутаты предлагали Святому престолу установить дипломатические отношения с Польшей – это, мол, поправило бы положение католической церкви в стране и позволило бы активнее проводить реформу в самой церкви (которую сам примас якобы тормозил, как читалось между строк). Взгляд польского епископата на эту проблему при этом не принимался в расчет, что неудивительно – депутаты «Знака» прекрасно знали, что Вышиньский решительно против установления дипотношений. Почему? Потому что тогда в Польшу прибыл бы нунций, и правительство могло бы давить на клир через него. Обращение депутатов к римскому папе через голову польских епископов оказалось вдвойне бестактным, поскольку доставивший его в Рим католический депутат Станислав Стомма приехал, собственно, благодаря протекции Вышиньского[310]. Иоанн XXIII не пошел на поводу у депутатов Сейма, а Вышиньский ославил Стомму на весь Рим как интригана.

Тем временем коллега Стоммы по фракции Ежи Завейский попытался воспользоваться благоприятным моментом, возникшим после встречи Иоанна XXIII с поляками, и сгладить острые углы между государством и церковью, тем более что польские власти, смягчившись, все-таки выдали загранпаспорта почти всем опальным епископам. Будучи членом Госсовета, Завейский имел доступ к правящей верхушке и сумел уломать Клишко, а вслед за ним – Гомулку, лично пообщаться с примасом. Общение это ни к чему не привело, разве что впервые польский клир смог ответить своим визави на страницах прессы – в ватиканской газете «Оссерваторе романо» («Римский обозреватель»)[311].

В такой обстановке начался для польской делегации судьбоносный съезд руководства римско-католической церкви. Не менее напряженная ситуация складывалась и в мире. Если Первый Ватиканский собор заседал под грохот итальянских пушек, обстреливавших Рим, то Второй открылся в разгар Карибского кризиса, когда каждый день мог оказаться последним для человечества. Глобализация политики оттенялась глобализацией церкви. Более двух с половиной тысяч епископов, съехавшихся со всей планеты, впервые могли посмотреть друг на друга и воочию убедиться в размахе организации, которую представляли. Особенно сильное впечатление производили десятки африканских иерархов, бродивших по площади Святого Петра. Войтыла, пораженный видом чернокожих епископов, тут же написал об этом стихотворение:

Так вот каков ты, Милый Брат Мой, вижу землю твою затерянную,

Где обрываются реки… а солнце жжет тело, словно руду, – вижу мысль твою,

Иначе бегущую, но одними со мной весами отмеренную,

Счастлив я, что одною меркой меряем мы мысли свои,

Хоть иначе блестят они в твоих глазах, чем в моих, но истина в них одна [312].

* * *

Второй Ватиканский собор – веха в истории католичества. Это был первый собор c участием представителей других деноминаций, а также епископов со всех континентов. Путеводной звездой для сторонников обновления служил образ раннего христианства с его простотой и отсутствием барьеров между клиром и мирянами. Та же мысль, между прочим, двигала когда-то и зачинателями Реформации.

Консерваторы приняли многие изменения в штыки. Они опасались, что допущение мессы на разных языках разрушит единство церкви, прежде скованное цепью латыни. Кроме того, боялись, что если верующие будут понимать каждое слово мессы, это изгонит из церкви дух благоговения перед божественной тайной, ранее доступной лишь посвященным. Не всем также нравился отказ от триумфализма (замалчивания грехов церкви) – страшились того, что многие священнослужители увлекутся обличением проступков клира, а это подорвет его авторитет (ситуация, знакомая коммунистам: разоблачение культа личности Сталина подкосило идеологическую монополию КПСС и положило начало международным расколам и оппозициям)[313].

Войтыла воспринял собор как долгожданный перелом в пользу воссоздания «народа Божьего», объединяющего пастырей и паству. В этом он расходился с Вышиньским, который считал, что поляки не готовы к такой церкви, и тревожился, что коммунисты могут воспользоваться замешательством, дабы ослабить епископат. Войтыла полагал иначе, разделяя в этом мнение своих друзей из «Знака»[314]. Да и могло ли быть иначе, когда покровителем собора был объявлен святой Иосиф, незримо сопровождавший Войтылу с самого детства? Сидя в базилике Святого Петра среди величайших реликвий христианства, наблюдая епископов, дискутирующих на фоне творений Микеланджело, Рафаэля, Кановы и Бернини, слушая папу, повторявшего евангельские строки: «Один Учитель у вас – Христос, все же вы – братья», он явственно видел, что вот он – момент, когда церковная суровость уступает место любви, той любви, которую принес на землю Мессия. И где это происходит? В месте, освященном казнями первомучеников: две тысячи лет назад именно здесь шумели сады Нерона, в которых пылали живые факелы из христиан, обвиненных в поджоге Рима. Разве не удивительно это? Там, где пролилась кровь страдальцев за учение Христово, теперь высился дворец наместника апостола Петра, главы католического мира. Чем не свидетельство торжества истины над силой?

Вот стена простая и ее фрагмент:

Без пилястров стройных, ряд глубоких ниш,

Где стоят святые в мраморном молчанье,

Статуи в порыве людям шлют Посыл,

Зримо исходящий из раскрытых книг.

И стене не в тягость своды, да и люди —

Узники скорлупок страждущих сердец.

Ей не в тягость пропасть, к коей мир сползает.

И так будет вечно на земле, покуда

Млеком материнским вскормлен человек [315].

* * *

Польские представители 76 раз выступили в прениях и отправили 56 записок в соборные комиссии, из них на долю Войтылы пришлось 24 и 16 соответственно. Завидная активность! Земляков-иерархов так впечатлила его бурная деятельность, что со временем они доверили Войтыле право говорить от их имени[316]. Вышиньский, правда, не терпел самодеятельности и пытался держать под контролем членов своей делегации, руководя ими, как полководец солдатами[317]. Однако, по воспоминаниям австрийского кардинала Кенига, примас не слишком забивал себе голову соборными делами, полагая куда более важным защищать позиции католичества в советском блоке. На его фоне Войтыла, хоть на первых порах несмелый и неуверенный в себе (Кениг поначалу даже принял его за простого ксендза), действительно выглядел очень солидно[318].

Любопытно, что один из светских экспертов собора, Рамон Суграньес де Франч (почетный председатель Международного института Жака Маритена), которому довелось сидеть рядом с Войтылой на сессиях, отмечал, будто епископ вроде бы даже и не интересовался происходящим: «Собор не тронул его сердца. Хотя Войтыла регулярно присутствовал на заседаниях, он не проникся».

Как это понимать? Вероятно, такое впечатление возникло от того, что Войтыла постоянно что-то читал и делал заметки. Своему биографу Джорджу Вейгелу он признался, что прямо на заседаниях написал несколько стихотворений и часть своей главной философской работы – «Личность и поступок». Да и «Тыгодник повшехны» не оставался в небрежении, регулярно печатая размышления своего постоянного автора о событиях в Риме[319]. Однако это не значит, что Войтыла не следил за выступлениями. Он умел делать несколько дел одновременно, что постоянно демонстрировал гостям в бытность архиепископом и понтификом, когда прямо во время разговора просматривал корреспонденцию. Эта манера нередко выводила из себя его собеседников, но Войтыла был неисправим[320].

Другим человеком, который недооценил вклад Войтылы, был знаменитый богослов Конгар. В начале собора он с пренебрежением отозвался в дневнике о приехавших поляках: «Они не смогли привезти с собой ни одного теолога, да и вообще не подготовлены, разве что самую малость». Речи же самого Войтылы «не произвели… особенного впечатления». Надо, однако, учесть, что Конгар вообще невысоко ставил восточноевропейских католиков, уверенный, что ничего путного от них не услышишь. Оно и немудрено, учитывая чрезвычайно скромное представительство на соборе католического клира из соцлагеря. Достаточно сказать, что Вышиньский был единственным кардиналом с той стороны «железного занавеса»! Де Любак и ряд иностранных епископов держались совершенно иного мнения о высказываниях Войтылы[321].

Примечательно, однако, что и сам Вышиньский поначалу не обращал на Войтылу внимания. Он не включил его в список польских кандидатов для работы в соборных комиссиях, который составил в октябре 1962 года, а спустя четыре месяца забыл отметить его в перечне из сорока четырех иерархов, собиравшихся прибыть на вторую сессию. Ничего удивительного – первые две сессии Войтыла держался в тени, ограничиваясь выступлениями на мелкие темы. Лишь начиная с третьей (сентябрь – ноябрь 1964 года) его голос стал слышен[322].

* * *

Откуда же взялась в нем жажда обновления? Элементарно – из того же отсутствия нормальной семинарской муштры. Войтыла воспринимал церковь не как организацию, стоящую над суетным человечеством, а как сообщество пастырей, живущее в толще народной. Поэтому все, что отдаляло духовенство от паствы, он почитал лишним. Наложили отпечаток и его впечатления от послевоенной жизни в Польше и Западной Европе. Он видел, что сельская цивилизация уступает место городской и церковь должна приспособиться к этому, иначе ее перестанут слушать. Об этом он говорил в одной из лекций для учащихся папских вузов в октябре 1963 года[323].

В анкете для подготовительной комиссии собора он синтезировал те мысли, что в разрозненном виде были выражены на страницах его философских работ: о церкви как Божьем проекте по спасению людей; о человеческой природе, через постижение которой можно постичь природу церкви; о необходимости сделать основой этики персонализм, то есть личность человека как подобие личности Бога[324]. Вейгел подметил, что в своих предварительных постулатах Войтыла радикально отличался от большинства епископов: если те перечисляли, что должна сделать церковь для своего улучшения, то Войтыла призывал обратить внимание на то, что хотели бы услышать от церкви верующие[325].

И в самом деле, если человек – подобие Божье, то почему только духовенство имеет право рассуждать о церковной миссии? В каждом из нас есть частичка Бога, и все мы можем принять участие в Его работе. Это называется персонализм. Тексты Войтылы пестрят ссылками на эту философию, не уточняя, правда, в чьем изложении. Персонализм для него означал восприятие действительности через восприятие человека, ибо именно в человеке происходит встреча церкви и мира. Церковь должна по-матерински, подобно Деве Марии, заботиться о человеке, дабы постичь его и наполнить благодатью Божией, человеку же следует осознать свое высшее предназначение, то есть стремление к святости. Много позже Войтыла скажет открыто: святой – это совсем не обязательно христианин, но тот, кто живет в соответствии с заповедями Божьими. Не случайно в «Любви и ответственности» оказалась ссылка на Ганди – яркий пример такого святого. Пока же Войтыла ограничивался заявлением, что Христос несет спасение всем жителям планеты, независимо от вероисповедания, а потому самые злосчастные люди на Земле – это атеисты, так как они не способны ощутить всю полноту своей природы, которую дает Искупитель[326].

* * *

Нельзя установить, к каким итоговым документам собора Войтыла имел прямое отношение. Журналист «Ле Монд», освещавший работу собора, утверждал, будто польский иерарх вместе с Кенигом и Августином Беа (председателем Секретариата по содействию христианскому единству) явился автором декларации «Nostra aetate» («В наш век»), признававшей ценность других мировых религий. Именно эта декларация расчистила путь католическому экуменизму, еще недавно находившемуся под запретом.

Экуменическое движение вызывало у Войтылы жгучий интерес. Уже в январе 1963 года он устроил в Кракове Неделю молитв за единство христиан (традиционное мероприятие европейских протестантов) и пригласил на обед в доминиканский монастырь лютеранского пастора и православного священника. Это был первый случай, когда представитель православного духовенства ступил на порог данного монастыря. «Когда-то здесь сидела инквизиция, а теперь вот мы», – не скрывая восторга, заметил настоятель. «А ко мне как явится доминиканин, так обязательно с курицей – то томистской, то экуменической», – сострил Войтыла[327].

Спустя пять лет, в августе 1968 года, он посетит французское Тэзе, где встретится с основателем знаменитой экуменической общины братом Роже (Р. Л. Шюц-Марсошем) – швейцарским кальвинистом, создавшим особого рода монашеский орден, в рамках которого было возможно общение с католической церковью. Пройдет еще одиннадцать лет, и брат Роже скажет в базилике Святого Петра римскому папе Иоанну Павлу II: «Я обрел свою идентичность как христианин, примиряя в себе веру в мое происхождение с тайной католической веры, не нарушая общения с кем-либо»[328]. А спустя еще двадцать пять лет, когда этот подвижник падет от ножа сумасшедшей, погребальную церемонию будет вести католический кардинал в присутствии президента Германии и министра внутренних дел Франции. Так рождалась единая Европа – капризное дитя, которое еще добавит Иоанну Павлу II немало седых волос.

Профессор Свежавский предполагал, что Войтыла повлиял на содержание конституции «Lumen gentium» («Свет народам»), определявшей устройство церкви, права и обязанности ее членов. Именно этот документ обговаривал понятие «народа Божьего» и отмечал присутствие даров Христовых в других христианских церквях, хотя и подтверждал положение католицизма как единственной истинной веры[329]. Исследователь жизни Войтылы ксендз Адам Бонецкий отметил, кроме того, что его герой – единственный среди участников собора, кто обратился к присутствующим со словами: «Достопочтенные отцы, братья и сестры!», подчеркнув тем самым участие в церковной жизни женщин. Это произошло в связи с дискуссией об апостольстве мирян, то есть о возможности светских лиц нести слово Божье, как это делал, например, Тырановский.

Войтыла отстаивал и декларацию о религиозной свободе «Dignitatis humanae» («Достоинство человеческой личности»), вокруг которой ломались копья на протяжении всех сессий: консерваторы никак не хотели признавать равенство конфессий в тех странах, где католики составляли подавляющее большинство. В итоге собор признал вопрос вероисповедания делом совести каждого, но при этом включил в декларацию требование свободы деятельности церкви – очень важный момент для духовенства из социалистического лагеря, где религиозные культы подавлялись. Войтыла вместе с коллегами из социалистических стран (лодзинским епископом Клепачем и епископом Цетиной из Скопье) добился также изменения формулировки, гласившей, что религиозные свободы могут быть ограничены соображениями общественного порядка, – это был постоянный аргумент польских властей при запрете тех или иных мероприятий церкви. Кроме того, он требовал, чтобы декларация исходила из нравственных, а не юридических норм, так как последние меняются, а первые – нет[330].

Свои идеи краковский епископ излагал в соборных речах и записках, подаваемых в комиссии. Сам он, в отличие от целого ряда других прелатов из Польши, долгое время ни в одну комиссию не входил. Так продолжалось до четвертой, последней, сессии собора, когда Войтылу за его активность включили в группу по разработке пастырской конституции о положении церкви в современном мире «Gaudium et spes» («Радость и надежда»). Именно здесь он и сделал себе имя. Что интересно, в комиссию вошел и Конгар, который в ходе ее работы совершенно изменил свое мнение о поляке: «Войтыла произвел прекрасное впечатление. У него доминирующая личность. В нем есть какая-то живость, магнетическая сила, пророческая мощь, полная покоя, которой невозможно противостоять»[331].

По свидетельству Конгара, Войтыла с подачи своих товарищей по епископату особенно налегал на то, что конституция должна дать ответ на вызов марксизма как одной из главных атеистических идеологий, – тема, которую авторы предварительного текста не обсуждали вообще, предпочтя говорить о социальной справедливости. Правда, Войтыла оказался не самым радикальным критиком атеизма. Он хотя бы проводил различие между атеизмом как личным выбором и навязанной идеологией. Куда более воинственными оказались те иерархи, которые пострадали от коммунистических репрессий (словаки Гнилица и Русняк, украинец Слипый). Они требовали посвятить отдельный раздел конституции осуждению коммунизма, но не нашли в этом понимания даже у Вышиньского с Войтылой, назвавших такое предложение «политиканством»[332].

Воспользовавшись перерывом в заседаниях, Войтыла привез из Кракова уже готовый проект конституции, но его, к возмущению автора, почти целиком зарубили, так как он оказался несовместим с написанным подготовительной комиссией, хотя и вызвал большой интерес, поскольку более четко определял место и роль церковного учения в мире общества потребления (на Западе) и директивного атеизма (на Востоке). Зато мнение Войтылы учли при обсуждении раздела о браке и семье. Здесь он пользовался поддержкой де Любака, который, как и краковский архиепископ, увлекался персонализмом[333]. Текст конституции был утвержден папой 7 декабря 1965 года.

* * *

Дискуссии о христианском отношении к личной жизни сподвигли Войтылу написать еще одну пьесу на эту тему – «Сияние отцовства», этакое продолжение предыдущей. Но если «Пред магазином ювелира» касалась, так сказать, горизонтальной связи в семье (муж – жена), то эта обратилась к вертикальной (родители – дети). В «Сиянии отцовства» Войтыла усилил черты «стиля рапсодов»: герои теперь в принципе были лишены индивидуальности, представляя собой обобщенные типы – «отец», «мать», «дочь» (хотя каждый имел имя). При этом автор соотнес персонажей с главнейшими фигурами христианства – Христом и Богородицей, что позволило наглядно изобразить ключевую мысль: земная жизнь должна быть отражением небесной. Примерно так же в свое время строились средневековые мистерии, показывавшие сразу несколько уровней происходящего. Войтыла, зная это, тоже назвал свое творение «мистерией» и предпослал эпиграфом строки из Первого послания апостола Иоанна: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух; и Сии три суть едино. И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три об одном» (1 Ин 5: 7–8)[334].

О каком-то сюжете в этом произведении говорить сложно. Вся пьеса – размышления персонажей, обращенные к себе, к Богу и друг к другу. Здесь опять, как и в предыдущем произведении, появлялся герой по имени Адам, но теперь это уже был не альтер эго автора, а обычный человек, делавший свой жизненный выбор: впустить в себя Христа (что влекло большую ответственность перед родом человеческим) или остаться независимым и одиноким. Адам склонился в пользу одиночества, тем самым объединившись с образом того самого, первого Адама, от которого пошли все люди. «И вот нас двое в истории каждого человека: я, от которого начинается и родится одиночество, и Он, в коем одиночество пропадает, и рождаются дети»[335].

Однако такая судьба показалась Адаму невыносимой, и он удочерил маленькую девочку, Монику, общение с которой заставило его пересмотреть взгляды на жизнь. Получалось, что всякий человек, дабы зачать детей, сам для начала должен ощутить себя чадом Божиим. А поскольку Христос, принесший на землю любовь, тоже был Богом Сыном, то каждый истинный отец как бы отождествляет себя с Ним и становится в позицию Бога, породившего себя. Эта головоломная концепция понадобилась Войтыле для обоснования его воззрений на родительскую любовь как продолжение любви небесной.

Журнал «Знак», куда Войтыла, как обычно, отнес свое творение, внезапно отверг его, и тогда автор представил сокращенную версию под названием «Размышления об отцовстве»[336]. Получился этакий монолог, обращенный к Богу, напоминающий не то «Исповедь» Августина, не то молитву Иоанна Креста, но уже без богородичного мотива, который присутствовал в полном варианте.

Рокко Буттильоне, написавший книгу о философии Войтылы, предположил, что «Размышления об отцовстве» первоначально являлись частью пьесы «Пред магазином ювелира», но автор убрал ее оттуда, чтобы не нарушать конструкцию произведения. Догадка неверна, но исступленная молитва Адама в «Размышлениях» действительно подошла бы одноименному персонажу предыдущей пьесы: всякий человек – сын Божий, и если он отрекается от Создателя, то тем самым теряет отца и впадает в одиночество. В «Размышлениях об отцовстве» Адам вспоминал свое стремление уподобиться Богу и стать господином природы, с раскаянием отмечая, что путь человека – не в преобразовании мира, а в развитии его собственной личности, которая может проявиться лишь через отношение к другой личности. Таким образом преодолевалось чувство одиночества, которое (тут Войтыла безапелляционен) свойственно всем людям, особенно же атеистам. Человек отчаянно ищет опору в этом мире: одни находят спасение в присоединении к массам (коммунисты), другие – в Боге. Но лишь Христос, сливаясь через любовь с человеческой личностью, в силах избавить человека от извечного одиночества, давая ему возможность стать одновременно отцом и чадом[337].

«Разве мог я стать сыном? Не захотел я им быть. Не захотел принять страдания, к которым неминуемо приводит риск любви. Я считал, что не вынесу его. Слишком пристально я всматривался в себя, в свое я, и видел одни лишь возможности. Явился Твой Сын, а я по-прежнему – общий знаменатель внутреннего одиночества человека. Твой Сын решился в него проникнуть. Потому что Он любит. Одиночество противостоит любви. Однако там, где кончается одиночество, любовь проявляет себя в страдании. Твой Сын страдал. Потому что во всех нас сидит общий знаменатель непреобразованного одиночества. Для Тебя, Отче, это одиночество противится тому простому смыслу, который вкладываешь ты в слово „мое“»[338].

Здесь в зародыше видна та мысль, которая потом оформится в призыв: «Не бойтесь!», ставший одним из лозунгов понтификата Войтылы. Не бойтесь открыться Христу – не страдания Он несет, но любовь. И здесь же, кажется, невольно прорывается скрытая тоска самого Войтылы по заповеданному для него отцовству.

* * *

За литературными и богословскими занятиями Войтыла не забывал и о польских делах. В мае 1963 года, между первой и второй сессиями собора, он открыл на Вавеле памятную табличку в честь Адама Хмелёвского и Юзефа Калиновского – двух повстанцев, чье участие в восстании столетней давности, по его словам, «явилось этапом на пути к святости». А вернувшись в Рим, подал в Священную конгрегацию обрядов петицию за подписями всех польских епископов с просьбой канонизировать брата Альберта[339]. Чуть позже поднял в Ватикане вопрос о канонизации Фаустины Ковальской и королевы Ядвиги – жены Владислава Ягайло.

Эпизод с открытием таблички – один из кусочков большой мозаики настроений, связанных с юбилеем восстания 1863 года. Годовщина явилась поводом для острой полемики в Польше между прагматиками из «Знака» и наследниками романтической традиции в церкви и в партии. В полемике этой, внешне имевшей чисто исторический характер, слышались актуальные политические нотки. В марте 1963 года Станислав Стомма на страницах «Тыгодника повшехного» резко прошелся по восстанию и его зачинщикам, заявив, что все эти восстания – бессмысленное пролитие крови и ничего больше. Каждый, кто читал эти строки, понимал, что депутат клеймит не столько давно почивших бунтарей, сколько тех, кто восторгался подвигом варшавских повстанцев 1944 года. Тем самым Стомма опосредованно защищал линию движения «Знак» с его неукоснительным следованием «реальной политике» и заигрыванием с партией – то, чего не могли простить «новым позитивистам» разного рода враги социалистического строя, особенно в эмиграции. Подобный взгляд на историю, между прочим, отразился в те годы и на польском кино, где Анджей Вайда и Анджей Мунк сняли несколько фильмов, разоблачавших безудержно патриотический взгляд на прошлое («Канал», «Летна», «Пепел», «Эроика», «Шесть превращений Яна Пищика»). По совпадению, схожие мысли проповедовал за рубежом и знаменитый писатель-эмигрант Витольд Гомбрович, высмеивавший штампы польского сознания (например, в «Трансатлантике»). Противоположную позицию занимал Вышиньский, который произнес 27 января 1963 года в варшавском костеле Святого Креста пламенную проповедь в честь борцов за свободу, закончив ее громогласным «Gloria victis!» («Слава побежденным!»). По иронии судьбы единомышленником примаса в этом вопросе оказался идеолог патриотического течения в партии писатель Збигнев Залусский, который годом раньше выпустил громкую книгу «Семь главных польских грехов», где брался защищать национальную традицию от нападок «очернителей». Войтыла, как видим, оказался в этом споре ближе к романтикам, чем к позитивистам[340].

* * *

Второй Ватиканский собор – место возрождения старых связей и завязывания новых знакомств. Именно здесь краковский епископ узнал многих из тех, кого он позже сделает кардиналами или наоборот, подвергнет проверке на ортодоксальность веры. В Риме Войтыла снова встретил своего научного руководителя Гарригу-Лагранжа, который выступал экспертом на соборе – одним из трех десятков, приглашенных папой. Довелось Войтыле пересечься и с товарищем по краковской семинарии Анджеем Дескуром – тот успел сделать солидную карьеру в Ватикане, получив должность в папской комиссии по вопросам СМИ. Но самая удивительная встреча произошла у него, собственно, не в рамках собора, а частным порядком – в Польский институт внезапно позвонил друг детства Ежи Клюгер! Оказалось, он уже восемь лет жил в Риме и занимался доставкой и наладкой транспортных средств. О Войтыле услышал случайно: прочел в газете о некоем епископе из Польши со знакомой фамилией и решил проверить, не тот ли это Войтыла, с которым они ходили по Бескидам. Кроме Клюгера, Войтыла встретил и другого знакомого по гимназии – Здислава Бернася, тоже ветерана битвы при Монте-Кассино, который после войны осел в Эболи, где работал дантистом. Еще один свидетель этой битвы, главный капеллан польской эмиграции Юзеф Гавлина, в ночь перед сражением служивший мессу в палатке-часовне, скончался как раз во время собора, в сентябре 1964 года. Его похороны превратились в настоящий слет польской эмиграции. Прибыли на церемонию прощания и участники собора из Польши. Обряд утверждения в должности сменщика Гавлины Владислава Рубина (еще одного выходца с кресов!) в римской церкви святого Станислава провел Кароль Войтыла – краковские ординарии традиционно считались опекунами этого храма[341].

Не забыл Войтыла и отца Пио. Правда, на этот раз обратиться к монаху заставила беда. Уже много лет он дружил с психиатром Вандой Пултавской – бывшей узницей концлагеря Равенсбрюк, которая посвятила жизнь изучению семейной психологии. Как и Войтыла, яростная противница абортов, Пултавская с конца сороковых вращалась в одном с ним кругу: хорошо знала некоторых деятелей «Знака», водила знакомство с профессорами Ингарденом и Свежавским, переписывалась с ксендзом Тадеушем Федоровичем, которого власти рассматривали наравне с Войтылой в преемники краковского архиепископа Базяка. Федорович окормлял приют для слепых под Варшавой, а прежде был священником в одной львовской семинарии, перенесенной в Кальварию Зебжидовскую (он сам происходил из Львова и пережил казахстанскую ссылку, будучи дважды арестован НКВД). Видимо, в Кальварии он и сошелся с Войтылой, которого посоветовал Пултавской в качестве духовного наставника.

Их обоих, Войтылу и Пултавскую, занимал тогда один и тот же вопрос: что такое человек? Войтыла как раз начал вести курсы для молодежи в приходе святого Флориана, и Пултавская легко влилась в Сообщество. Но если прочие члены кружка называли ксендза дядей, то для нее он стал братом. Войтыла состоял в постоянной переписке с Пултавской и ее мужем. «Думаю, что самое потрясающее – это тот „личный“ контакт, который есть у Господа Бога со столькими созданиями, – писал он им по дороге на собор. – Личный – то есть контакт одной личности с другой. В человеческих отношениях это возможно лишь в малой доле, но даже и так человек с трудом извлекает из этого все личное содержание»[342]. Голос Хуана де ла Круса слышится в этих строках!

Едва открылись заседания, Войтылу настигло страшное известие от «сестры» – у нее острые боли, врачи подозревают рак. Ему первому она призналась в этом (даже муж еще был не в курсе). Новость застала его между первым и вторым выступлениями на соборе, в ноябре 1962 года. Войтыла отправил «сестре» ободряющее письмо, по которому мы, между прочим, можем увидеть, как он совмещал веру в провидение и веру в науку: «Обязанность бороться за жизнь и здоровье ни в чем не противоречит… тому, что мы поручаем себя Господу Богу… Если по воле Божией будут исчерпаны все средства, тогда нам останется лишь молиться, но до того – нет»[343]. И сразу же, не откладывая, он написал стигматику-капуцину: «Преподобный отец! Прошу вас помолиться за сорокалетнюю мать четырех дочерей из Кракова в Польше (во время последней войны она пять лет находилась в концентрационном лагере в Германии). Ныне она тяжко больна раком и может потерять жизнь. Пусть же Пресвятая Дева ходатайствует за нее пред Богом, дабы Он проявил милосердие к ней и ее семье». Уже на следующий день сотрудник государственного секретариата Ватикана доставил это письмо адресату и по просьбе самого монаха зачитал его вслух. Отец Пио якобы промолвил: «Ему нельзя отказать» (об этом поведал сам сотрудник много лет спустя, когда Войтыла стал папой римским).

Такое внимание к письму какого-то поляка не может не удивлять. Неужели апулийский стигматик помнил Войтылу? Тут возможны два ответа. Либо Войтыла уже раньше писал ему, но письма не сохранились (один такой случай известен), либо монаха что-то взволновало именно в данной просьбе. Что же? Известно, что в тот период отец Пио опять оказался на прицеле у ватиканских чиновников: посетившая его в 1961 году комиссия понтифика оставила крайне неблагоприятный отчет о деятельности монаха, вследствие чего были введены ограничения на его корреспонденцию и общение с духовными дочерями. И вдруг – письмо от епископа! Может быть, потому капуцин и велел сохранить эту переписку в Риме, а не оставил при себе?[344]

Двадцать второго ноября, накануне операции, вдруг обнаружилось, что язва Пултавской зарубцевалась. Врачи были поражены. Двадцать восьмого об этом узнал Войтыла, позвонив в Краков, и в тот же день отправил новое письмо отцу Пио: «Преподобный отец! Женщина из Кракова в Польше, мать четырех дочерей, 21 ноября, еще до хирургической операции, неожиданно выздоровела. Благодарение Богу! Также и тебя, преподобный отец, сердечно благодарю от собственного имени, а также от имени ее мужа и всей семьи»[345].

Чудо? Но что нам точно известно о случившемся? Те, кто имел отношение к событиям, описывали произошедшее спустя несколько десятилетий, а мы уже на примере разговора Войтылы с Василием Сиротенко имели случай убедиться, насколько причудлива наша память. Единственное, что мы знаем наверняка, – это острый приступ некой болезни у Пултавской и два письма Войтылы к отцу Пио (обнаруженные в Риме уже в девяностые годы, когда Иоанн Павел II начал процесс его канонизации). Несомненно одно – внезапное выздоровление «сестры» послужило Войтыле лишним подтверждением святости апулийского монаха.

* * *

Тем временем в Польше решалось, кто заменит покойного Базяка. Властям совсем не улыбалось получить во главе второй по значимости духовной кафедры воинствующего антикоммуниста. Они тщательно отслеживали все случаи нелояльных заявлений прелатов. Неоспоримым лидером по числу таких высказываний шел примас. За 1962 год, согласно данным Управления по делам вероисповеданий, Вышиньский позволил себе шестьдесят девять «враждебных» выступлений, в то время как шедший на втором месте секретарь епископата Хороманьский – лишь семнадцать[346].

Главной задачей властей в таких обстоятельствах было провести на краковскую кафедру уступчивого иерарха, в идеале – оппонента примаса. Тут как нельзя кстати пришлось предложение депутата Стоммы поставить в Кракове Войтылу – об этом сам Стомма переговорил с Клишко. После того как Клишко дал согласие, дальнейшее оставалось делом техники. Вышиньский для порядка представил трех кандидатов, зная уже наверняка, что преемником Базяка станет Войтыла. Однако бюрократическая машина требовала соблюдать формальности, и даже такой могущественный человек, как Клишко, не мог отмахнуться от нее. Как полагается, правительство запросило мнение Управления по делам вероисповеданий и Административного отдела ЦК.

И там, и там о Войтыле отозвались достаточно холодно. Управление писало: «Его деятельность до сих пор не была в целом отмечена враждебными выступлениями. Он не ведет открытую борьбу с государственными органами. Пытается выглядеть епископом, стремящимся сохранять правильные отношения с государственными властями… Несмотря на это, его деятельность чрезвычайно вредна из‐за продвижения так называемого апостольства мирян, а также из‐за внутренней консолидации и усиления Церкви». Вместе с тем в Управлении отметили, что между Войтылой и Вышиньским имеются расхождения во взглядах: «Позиция открытого католицизма, продвигаемая епископом Войтылой, вызывает недоброжелательное, хотя не лишенное уважения, отношение Вышиньского к его личности»[347].

Административный же отдел написал следующее: «Епископ Войтыла без остатка предан делу Церкви. Как хороший организатор и человек очень способный, он один из всех епископов, пожалуй, в состоянии сплотить не только курию и епархиальный клир, но и часть интеллигенции и католической молодежи, в среде которой пользуется большим авторитетом. В отличие от многих других пастырей в епархии, он умеет налаживать отношения с монашескими орденами, которых там множество. Несмотря на видимую покладистость и гибкость в общении с государственными властями, он является чрезвычайно опасным идеологическим противником».

Вообще этот отчет был полон противоречий, проистекавших из отчаянного стремления чиновников угадать желание начальства. С одной стороны, авторы писали, что государство заинтересовано в повышении роли краковской епархии, и что Войтыла как никто подходит для этого, с другой же, предлагалось отвергнуть его кандидатуру. Утверждалось, будто примас не хотел видеть на краковской кафедре человека, имеющего шансы стать кардиналом, и тут же говорилось, что он-то и продвигает Войтылу, на которого именно поэтому смотрит с опаской[348]. В точности по Стругацким: «Он, научный консультант, не видит особенных причин откладывать рационализацию данного дела, но, с другой стороны, хотел бы оставить за собой право решительно протестовать против таковой»[349].

На всякий случай запросили также мнение краковского отдела по делам вероисповеданий. Заведующий этим отделом Леон Круль в ноябре 1963 года сообщил: «Негативная характеристика кс. еп. Войтылы не превышает реакционной позиции кс. еп. Стробы и кс. Федоровича (двух других претендентов. – В. В.) в отношении государственных властей… Как лояльное властям духовенство, так и члены Каритаса видят в получении краковской ординарии еп. Стробой или кс. Федоровичем серьезную опасность для развития свободной общественно-прогрессивной мысли, реализации государственных предписаний и для взаимоотношений между государственной властью и церковной администрацией. Эти священники утверждают, что на этом участке при руководстве кс. еп. Войтылы нет таких резких мер к данному духовенству либо запутанных распоряжений, чтобы духовенство не могло из них вырваться». По традиции, Круль упирал и на конфликты внутри епископата. Ссылаясь на краковских ксендзов, он утверждал, что «кардинал Вышиньский едва терпит еп. Войтылу. Кардинал не в восторге от его деятельности, особенно от уступок государственным властям и от той самостоятельности, к которой стремится еп. Войтыла».

Для подкрепления этой информации краковский отдел спустя несколько дней отправил наверх донесение, где было сказано, что во время рукоположения одного из епископов в Кракове Войтыла «очень холодно принял кардинала Вышиньского, не поприветствовал его лично и не выказал ему надлежащего уважения». Видимо, чиновники уже поняли, чего хочет руководство, и начали слать угодные ему данные.

Войтыла, очевидно, догадывался, какие страсти бушуют вокруг него. Волновался. 14 декабря 1963 года, выбравшись в перерыве между заседаниями собора в Святую землю, он снова написал отцу Пио, прося молиться за его «скромную особу», оказавшуюся перед лицом больших трудностей в пастырской работе. Кроме того, он попросил капуцина вознести молитвы за здоровье некой парализованной женщины и заодно благодарил стигматика за участие в жизни сына какого-то адвоката из Кракова, который, как и Пултавская, теперь тоже чувствовал себя лучше[350].

Святую землю Войтыла посетил не в одиночестве – туда отправилась целая делегация из нескольких десятков участников собора, как бы торя путь понтифику, который вскоре должен был последовать за ними (первый в новейшей истории международный визит римского папы). Возрождая исконную простоту церкви, слуги Господни спешили почерпнуть вдохновение в тех местах, где впервые прозвучало слово Мессии. Каир, Вифлеем, Иерусалим, Капернаум, Яффа, гора Фавор – маршрут поездки, напоминающей паломничество. В Наблусе Войтыла наконец-то увидел знаменитый колодец Иакова – место действия своей «Песни о блеске воды».

Спустя год он снова посетил Палестину и написал об этом поэму «Путешествие по Святой земле» – набор едва ритмизованных фраз с очень темным содержанием, напоминающий видения пустынников.

Мое паломничество – к подлинности. Не к камням, из которых

Сложен фундамент дома или мостовая, а может, печь.

Бывает подлинность пейзажа. Туда мой путь.

В места святые.

Гора Фавор: вид подлинности с высоты. Медленно вверх

Поднимается Галилея своими (сколько труда!) полями, каждым

Кибутцем, свечением своим он вечером напомнит о себе. Озноб

Заходящего солнца картину эту дополнит.

Генисаретские берега. Подлинность, когда находишься

В Капернауме, Вифсаиде иль Магдале. В мелкой прибрежной воде

Несколько камней найдешь, чтоб положить на рабочую руку

Рыбака над Нотецьей.

В простор войти и выйти из него.

Подлинность отдохновения.

Места единения скорее в нас самих, не на земле [351].

Девятнадцатого декабря 1963 года правительство Польши выдало санкцию на занятие Войтылой митрополичьей кафедры в Кракове. «Вот вы и получили, кого хотели», – подытожил Вышиньский в беседе со Свежавским, имея в виду польских сторонников церковной реформы[352].

В этой фразе действительно слышится некоторая неприязнь к Войтыле, который своим поведением, скажем прямо, не очень соответствовал образу архиепископа, да еще в такой важной епархии, ведь глава краковской кафедры имел право на дворянский титул как обладатель (пусть и номинальный) Северского княжества. А тут, изволите ли видеть, какой-то сын поручика, даже не благородного происхождения (впервые в истории), простецкий в одежде и общении, поэт, вдобавок приятель своевольных умников из «Знака» – нелепость!

Давали о себе знать и расхождения во взглядах на развитие католицизма. К примеру, Вышиньский и часть епископата холодно отнеслись к «оазисному» движению, инициированному ксендзом Франтишеком Бляхницким, в то время как Войтыла однозначно поддержал его – очевидно, под влиянием воспоминаний о «Живом розарии» Тырановского[353].

Бляхницкий являл собой пример ретивого неофита. В молодости атеист, он уверовал после того, как провел несколько месяцев в нацистской тюрьме. Известность к нему пришла благодаря активной кампании по борьбе с пьянством. Он организовал движение под названием «Крестовый поход за трезвость», но власти его запретили, а самого ксендза посадили на четыре месяца в тюрьму за создание «нелегальной организации». Там у Бляхницкого вышел характерный диалог с мелким вором, который в первый день с изумлением спросил священника: «Я-то здесь из‐за водки, потому что украл по пьяной лавочке. А вы здесь из‐за чего?» – «И я из‐за водки, сын мой»[354].

В тот раз епископат решительно вступился за ксендза перед Управлением по делам вероисповеданий. Но вот «оазисное» движение, где приобщали к вере без участия священников, уже не нашло поддержки у примаса. Вышиньский с подозрением отнесся к этой инициативе, поскольку она не контролировалась церковью и слишком уж смахивала на протестантские образцы вербовки членов. Не помогло даже то, что сам Бляхницкий воспринимал ее как средство избавления страны от коммунистов и советского влияния[355]. Войтыла, однако, всемерно одобрил работу энергичного ксендза, а в 1973 году в резиденции движения зачитал акт его передачи под опеку Непорочной Девы Марии, Матери Церкви[356].

Активно поддержал Войтыла и фестиваль религиозной песни sacrosong, инициированный ксендзом Яном Палюсиньским в 1969 году. Первый такой фестиваль прошел в Лодзи, а затем всякий раз менял место проведения. Когда очередь дошла до Кракова, Войтыла взялся лично организовать мероприятие[357].

Его интронизация прошла 8 марта 1964 года. Он сам выбрал этот день – в память о своем знаменитом предшественнике, Винценте Кадлубеке, первом ученом и писателе из Польши, авторе исторической «Хроники», которая задала тон польской литературе на много веков вперед и в немалой степени определила самосознание поляков. По сей день поляки используют крылатые выражения из «Хроники», часто даже не догадываясь об их происхождении. Как раз в 1964 году отмечалось 200-летие канонизации Кадлубека, и перед посвящением Войтыла молился у его гроба в Енджееве, где этот видный представитель христианского гуманизма окончил свои дни 8 марта 1223 года, постригшись в монахи-цистерцианцы.

Ecce Sacerdos Magnus

qui in diebus suis placuit Deo [358] —

прогремел антифон из «Литургии часов», когда Войтыла под звон «Сигизмунда» ступил под своды кафедрального собора на Вавеле, одетый в ризу из красного аксамита с ягеллонскими орлами понизу (вклад Анны Ягеллонки – жены Стефана Батория), с посохом времен Яна Собеского – победителя турок в великой битве под Веной в 1683 году. На пальце его тускло отсвечивал золотой перстень епископа XI века Мауруса, найденный археологами еще перед войной в вавельской крипте святого Леонарда – той самой, где Войтыла служил свою первую мессу. Грудь его закрывал драгоценный наперсник – символ могущества краковских архипастырей, одних из четырех ординариев в мире, которые имеют право на этот атрибут священства (кроме них, эту привилегию получили также владыки в Падерборне, Айхштетте и Нанси).

Было четвертое воскресенье Великого поста. «Мы рады тебе, – провозгласил глава капитула. – Кто-нибудь мог бы сказать, будто мы оттого так рады, что знаем твои способности, твой прекрасный ум, глубину твоего учения. Но в наших сердцах говорит больше та великая доброта, сколь неизмеримая, столь и простая, которая открывает сердца и привлекает их к себе». Затем произнес речь куриальный канцлер Миколай Кучковский. Именно ему довелось когда-то проводить клирика Войтылу из его дома в тайную семинарию, оберегая от гитлеровских патрулей. После речи Кучковского зачитали папские буллы и поздравление от Вышиньского. Снаружи Войтылу приветствовали красочно одетые делегаты со всей епархии и профессора из Люблина. Так прошла его интронизация[359].

* * *

Третьего июня 1963 года скончался Иоанн XXIII. Спустя три недели кардиналы избрали его преемником миланского архиепископа Джованни Монтини, взявшего имя Павла VI. Новый римский папа продолжил дело предшественника. Открывая вторую сессию вселенского собора, он обратился к другим деноминациям с просьбой о прощении, использовав фразу из Горация: «Veniam petimusque damusque vicissim» («Мы прощаем и сами просим прощения»)[360]. Эти слова, столь неожиданные в устах главы католического мира, запали в память и сдвинули с мертвой точки дело христианского единства: римский первосвященник и приехавший на собор Константинопольский патриарх наконец-то, спустя почти тысячу лет, сняли друг с друга взаимные анафемы, когда-то вызвавшие раскол церкви на две части – католическую и православную.

Столь изумительный эффект вдохновил поляков на похожее свершение: спустя два года епископат Польши тоже произнес громкие слова Горация. На этот раз – обращаясь к немецким братьям по вере. И теперь уже это послание достигло слуха не только христианских иерархов, но и простых людей.

А начиналось все с церковной программы Великой Новенны, запущенной Вышиньским в 1956 году. Программа была рассчитана на десять лет и увенчивалась грандиозными мероприятиями в честь тысячелетия крещения Польши. Символическим стартом Великой Новенны явилось то самое паломничество к Черной Мадонне 26 августа 1956 года, когда местоблюститель архиепископского престола Михал Клепач зачитывал текст обета Деве Марии, написанный Вышиньским в изоляции.

Примас полагал, что именно в Польше решается судьба коммунизма: «Если Польша охристианится, превратится в большую моральную силу, коммунизм сам падет… Польша покажет всему миру, как управляться с коммунизмом, и весь мир будет ей за это благодарен». Программа Новенны превращалась таким образом в масштабное столкновение католичества с партией и вообще со всем социалистическим лагерем[361].

А тут еще подоспел собор – тоже переломный момент в истории церкви. Случайно ли так совпало – вселенский собор и тысячелетие крещения Польши? У Господа нет ничего случайного!

Собор закрывался в начале декабря 1965 года, а на следующий год как раз выпадал пресловутый юбилей, в честь чего польские иерархи пригласили всех католических епископов поучаствовать в торжествах. Обычный жест вежливости. Но в случае с немцами этот жест превратился в элемент политики. Обращение к ним составил тот самый епископ Коминек, которого не хотели выпускать из страны польские власти, обвиняя в прогерманских настроениях.

Немцы тоже шли на сближение. Хороший контакт установился у Вышиньского с мюнхенским архиепископом Юлиусом Депфнером, не устававшим повторять, что надо налаживать диалог. Именно Депфнер на пару с кельнским архиепископом Фрингсом сделал решающий шаг навстречу, когда в октябре 1963 года предложил полякам совместно выступить за канонизацию Максимилиана Кольбе – францисканского монаха, добровольно принявшего смерть в Аушвице ради спасения чужой жизни. Трудно было отыскать лучшую кандидатуру для символического примирения двух народов, чем этот полунемец-полуполяк, за которого уже давно ратовали францисканцы[362].

Главной проблемой во взаимоотношениях двух народов оставался вопрос западной польской границы. Коминеку предстояло решить неподъемную задачу: как составить обращение, чтобы не обидеть ни одну из сторон? Разумеется, польские иерархи осознавали всю щекотливость своего положения. Они могли бы отделаться формальным приглашением, умолчав о расхождениях. Однако примас решил иначе. Когда, если не теперь, залечивать вековые раны, соединяясь в общей молитве? Поступая так, он действовал наперекор традициям польской церкви, которая обычно ставила во главу угла интересы нации, а уж потом евангельские заповеди. Но и времена наступили иные. Собор напомнил епископам, что все они – прежде всего братья во Христе. В эпоху глобальной церкви ютиться в национальных квартирах было уже не с руки. И Вышиньский принял этот вызов.

Составленное Коминеком обращение было выдержано в примирительном тоне. Оно подробно живописало, сколь многим поляки обязаны культурному влиянию немцев, не избегало трагических моментов взаимной истории, и выражало сочувствие тем жителям Германии, кого послевоенное изменение границ согнало с насиженных мест. Коминек вроде бы даже оправдывался перед немецкими пастырями, говоря, что после утраты восточных земель поляки не могут отказаться от новоприобретенных территорий, иначе страна опять скукожится до размеров генерал-губернаторства. Большую смелость надо было иметь, чтобы заявить такое во времена, когда всякое напоминание о кресах влекло подозрение в подрыве польско-советской дружбы, а следовательно – в государственной измене. И все же Коминек, а вслед за ним епископат, пошли на это, чтобы представить немецким епископам картину во всей полноте. Они не хотели спорить с ними, они пытались объяснить!

«И несмотря на все это, – говорилось в обращении, – несмотря на то что все мы обременены прошлым, именно в такой ситуации, достопочтенные Братья, призываем Вас: попытаемся забыть. Хватит полемики, хватит холодной войны! Пусть завяжется диалог, к которому стремятся Собор и папа Павел VI». И уже в самом конце прогремели знаменитые слова, которых никто не ждал: «Исполненные христианского, но вместе с тем человеческого духа, мы протягиваем Вам, сидящим на скамьях этого Собора, наши руки, прощаем Вас и сами просим прощения»[363]. Так слова древнего поэта, потрясшие католический мир двумя годами раньше, прозвучали вновь, чтобы потушить огонь вражды между двумя народами. И под ними подписались люди, прекрасно помнившие, как «высшая раса» старалась низвести их до положения рабов.

Войтыла был одним из немногих, кого примас допустил к редактуре текста. Более того, именно ему наравне с Коминеком Вышиньский доверил передать «Обращение» представителям немецкого духовенства перед его публикацией. Польские власти не были официально уведомлены о происходящем, что и понятно: контакты внутри церкви их не касались, церковь ведь отделена от государства. И все же, во избежание недоразумений, Коминек опосредованно поставил в известность свое правительство, передав текст «Обращения» римскому корреспонденту газеты «Трыбуна люду». Корреспондент заверил епископа, что у руководства страны нет претензий к иерархам. Но говорил ли он правду? Существует предположение, что амбициозный журналист изобразил дело таким образом, будто документ попал к нему окольным путем и вопреки воле епископата[364].

Это письмо, исполненное евангельского духа, разожгло нешуточные страсти в Польше. Гомулка, ознакомившись с ним, впал в ярость. Как! Его сограждане посмели обратиться к немцам через голову дипломатического ведомства, да еще взялись рассуждать о государственной границе, будто не партия здесь решает, а они! Масла в огонь добавил сдержанный ответ немецкого епископата, в котором не было и речи о признании новых границ (что понятно, ведь иерархи не могли нарушить закон своей страны).

Немедленно с цепи были спущены пропагандистские псы. «Прощение? Примирение? – язвила популярнейшая газета „Жиче Варшавы“. – Ну да, мы охотно прощаем поляков и миримся с ними… при условии изменения границ и исправления вреда, нанесенного немцам. Диалог? Дискуссия? Охотно поболтаем, если все будет, как указано выше. Вот ответ, который получили из ФРГ авторы „Обращения“. Неужели они не понимают эту ситуацию? Или притворяются, будто не понимают?»[365]

Прелаты, только что вернувшиеся с собора, будто попали под ледяной душ. Все государственные СМИ принялись изощряться в обвинениях, изображая епископов чуть ли не слепым орудием германского реваншизма. Просить прощения у немцев? За что? За шестилетнюю оккупацию, гибель миллионов и разрушенную Варшаву? И кто уполномочил руководство клира говорить от лица всего народа? Такими вопросами задавались жители страны, потерявшей наибольший процент населения во Второй мировой.

По накатанной дорожке шло разжигание общественной истерии. На предприятиях и в учреждениях созывались митинги, где принимались резолюции с осуждением епископата, причем тон этих резолюций был куда более резок, чем тон статей в прессе или передач по телевидению. «Категорически протестуем против любых попыток безответственных лиц продать интересы польского народа…– заявлялось в резолюции рабочих завода железобетонных и бетонных конструкций в Кракове. – Требуем заклеймить враждебную Польше позицию польского Епископата. Требуем пресечь потуги безответственных клерикалов представлять интересы польского народа и слать от имени этого народа унизительные декларации»[366].

Работники фабрики соды, где когда-то трудился Войтыла, направили ему открытое письмо: «С огромным возмущением и изумлением мы узнали о вашем участии в предварительных переговорах с немецкими епископами, а также в редактировании и подписании „Обращения“, где содержатся панибратские высказывания о жизненных интересах нашего народа… Мы не спрашиваем, забыли ли вы об Освенциме, где между прочим от рук немецких молодчиков тысячами гибли польские священники; забыли ли о выселении детей из Замостья и о кошмарных условиях этого выселения; забыли ли о других чудовищных мерах биологического уничтожения. Этого нельзя забыть. Поэтому мы утверждаем, что наше национальное самосознание оскорбляет ваше участие в редактировании „Обращения“, где идет речь о мнимой вине поляков перед немцами. Немцам нечего нам прощать, поскольку непосредственная вина за разжигание Второй мировой войны и ее жуткий характер лежит исключительно на германском империализме и фашизме, наследником которых является Федеративная Республика Германия. Зная вас как рабочего нашего предприятия во время гитлеровской оккупации, мы выражаем глубокое разочарование вашим негражданским поступком»[367].

Разумеется, все эти резолюции писались не возмущенными рабочими, а совсем другими людьми, отвечавшими за идеологию и пропаганду. Штампованные формулировки и однообразные обвинения настолько бросались в глаза, что даже сотрудники Управления по делам вероисповеданий жаловались на «автоматизм пущенной в ход пропагандистской машины» и «шаблонность» действий[368]. И все же на этот раз пропаганда попала в точку. Многих действительно возмутил поступок церковной элиты. С мест сообщали о многочисленных проявлениях общественного гнева. Даже приходские священники – и те в большинстве осудили «Обращение». Во Вроцлаве горячие головы предлагали запретить архиепископу Коминеку возвращаться в город. Во время митинга в тамошней Высшей школе экономики избили человека, пытавшегося защищать мнение епископов. Сам Коминек пребывал в страхе, опасаясь возобновления репрессий против костела и даже арестов, как при Беруте. Находясь в Австрии, он пытался уговорить Депфнера дать совместное интервью, а затем, 5 января 1966 года, сам выступил перед западногерманскими тележурналистами, объяснив, что «Обращение» не носило политического характера, что оно отражает дух собора, а границы на Одре и Нысе не подлежат пересмотру. В том же ключе было выдержано и заявление епископата от 15 декабря 1965 года, которое цензура не допустила к печати, ибо в нем недвусмысленно указывалось на искажение государственными СМИ содержания письма немецким епископам[369].

Не только Коминек, но и другие иерархи растерялись, оказавшись под таким обстрелом. Двое из них вообще отреклись от «Обращения», заявив, что не согласны с ним. Еще трое, вызванные в президиумы воеводских советов, осторожно покритиковали некоторые положения документа. Остальные сорок шесть, с которыми провели беседы представители местных властей, напирали на то, что документ был превратно понят[370].

Фракция «Знак» попыталась оградить епископат от нападок, но сделала это весьма неуклюже. Выступая 14 декабря 1965 года в Сейме, Ежи Завейский призвал закончить «дискуссию» об «Обращении», поскольку она может вселить во врагов Польши надежду на то, что в стране произошел раскол в отношении «возвращенных земель»[371]. Аналогичным образом высказался месяц спустя главный редактор «Тыгодника повшехного» Ежи Турович. Журналист выступил на заседании руководства предвыборного блока в присутствии самого Гомулки, а потому удостоился высочайшей острастки: «Дело заключается в том, что епископат, и особенно кардинал Вышиньский, желают противопоставить 1000-летие крещения Народной Польше. Эта тенденция чувствуется во всем Обращении… Если кардинал Вышиньский или архиепископ Коминек и другие епископы хотят выражать мнение по разным политическим проблемам, мы этого не запрещаем, но пусть это будет соответствовать нашей политике, пусть костел не противопоставляется государству. Пусть не думают, что властвуют над душами. Эти времена бесповоротно ушли в прошлое и никогда уже не вернутся»[372].

Примас же ни в чем не оправдывался, наоборот, несколько раз повторил в проповедях, что церковь независима от государства, а епископы как граждане свободного государства вольны писать письма и приглашать в страну кого угодно. Он настаивал, что «Обращение» подняло престиж польской церкви, так как опровергло все упреки в шовинизме и национализме, раздававшиеся в мире.

Эта несгибаемая позиция аукнулась Вышиньскому тем, что правительство аннулировало его заграничный паспорт[373]. Кроме того, власти не разрешили участвовать в юбилейных торжествах Павлу VI, который также получил приглашение и намеревался приехать. А ведь случись визит папы, Польша уже тогда прогремела бы на всю планету. Папство лишь начало открываться миру, и международные вояжи первосвященника были еще в новинку. Павел VI, который завел эту моду, до того успел посетить только Палестину, Индию и США. Окажись в этом ряду Польша, это весьма подняло бы международный авторитет страны. Уже была заготовлена знаменитая Золотая роза – дар, который понтифики преподносят избранным местам, святыням или людям. Павел VI хотел возложить ее к подножию образа Черной Мадонны – в знак особого почитания и в память о своей поездке на Ясну Гуру в 1923 году, когда он несколько месяцев работал в Варшаве под руководством Акилле Ратти. Польские власти не захотели рисковать, и папа остался в Риме, но разве под силу кому-то изменить предреченное на небесах? Золотую розу Павла VI спустя много лет доставил в Ченстохову папа-поляк Иоанн Павел II.

Как водится, массы увидели лишь вершину айсберга, да еще в таком виде, в каком это было выгодно власти. В действительности обращение к немецким братьям по вере составляло один из кирпичиков грандиозного здания, возводимого примасом. И пусть кирпичик этот в очах миллионов поляков выглядел сомнительно, в контексте всей постройки он превратился в замковый камень польско-немецких отношений новейшего времени. Этот шаг стал первым в череде других, направленных к взаимному примирению. Без него и без проходившего тогда же франко-немецкого сближения не было бы, пожалуй, единой Европы.

* * *

А что же Войтыла? Как он повел себя в этой ситуации? 21 декабря 1965 года, спустя три дня после возвращения с собора, он встретился Вышиньским. Оба понимали, что власть будет стараться поссорить их, изобразив краковского архиепископа более умеренным деятелем, чем примас. Войтыла твердо считал: надо быть заодно[374].

Насколько он был прав в своих подозрениях относительно уловок партии, сказать трудно. К тому времени местный Отдел по делам вероисповеданий уже не смотрел на него как на лояльного режиму церковника. Заведующий отделом (тот самый, что когда-то дал положительную характеристику на Войтылу) в том же году доносил в Варшаву: «Отказавшись от внешних атак на власть и государственные предписания, а также создавая видимость, будто он является позитивным епископом… архиеп. Войтыла через доверенных лиц убеждает духовенство и верующих, что его деятельность одобряется властями. На практике же… мы наблюдаем прямо противоположную деятельность архиеп. Войтылы. На конференциях, совещаниях… он так настраивает низовой клир, чтобы тот не следовал закону о регистрации, заключении договоров и подачи отчетов о деятельности пунктов катехизации, не вел инвентарных книг и не платил слишком высокие налоги. Кроме того, он совершенно не признает государственный надзор за духовными семинариями»[375].

Двадцать второго декабря в одной из краковских газет Войтыла увидел открытое письмо к нему от работников фабрики соды, и у него сдали нервы. В тот же день он дал интервью, где отрицал, будто являлся соавтором «Обращения». А спустя два дня, в Рождественский сочельник, столкнувшись с противодействием цензуры, разослал по приходам краковской епархии свой ответ рабочим – пожалуй, самый гневный и раздраженный текст, который вышел из-под его пера за всю жизнь. Войтыла обвинил рабочих, подписавших письмо, что они не ознакомились как следует с «Обращением», и дальше перечислил те вещи, которые уже до того разъяснял епископат: что приглашение немецким иерархам рождено в атмосфере обновления церкви и выдержано в евангельском духе прощения врагов, что польская сторона не умолчала в своем тексте о винах немцев перед поляками, что никто не ставит под сомнение нынешние польские границы, и наконец, едва ли не единственный раз в жизни, Войтыла взялся защищать свое доброе имя: «Я отвечаю на это письмо прежде всего как оболганный человек. Оболганный потому, что меня публично оскорбили и опорочили, не пытаясь выяснить факты и подлинные мотивы».

Письмо все-таки опубликовали в одной из краковских газет, но лишь 13 января и с язвительным комментарием: мол, работники «Сольвея» «изумлены и разочарованы» таким поведением архиепископа. Интересно, что летом 1966 года, отмечая тысячелетие крещения Польши, Войтыле преподнесли альбом фотографий с воспоминаниями о нем его прежних коллег по работе в каменоломне и на фильтрационной станции, где не было ни слова о каком-то разочаровании и изумлении. Кто же тогда стоял за открытым письмом? Вопрос риторический.

Рождественскую мессу он отслужил в Нове Хуте, под открытым небом, затем провел тихую службу в домашней часовне, пригласив на нее старых знакомых с фабрики соды, а в последующие дни выступал с проповедями в краковских храмах, где не упускал случая разъяснить пришедшим смысл «Обращения» и всего того, что произошло на соборе[376]. 1 февраля 1966 года его, как и других епископов, вызвали для дачи объяснений в президиум горсовета. Войтыла, подобно сорока пяти собратьям по сану, не стал осуждать «Обращение»; напротив, заявил, что благодаря ему немцы впервые признали свою вину, и вообще письмо никакого отношения к политике не имеет, а что касается принадлежности западных территорий, то еще Иоанн XXIII назвал их «возвращенными», и польский епископат, разумеется, целиком разделяет такой подход[377].

Как он воспринимал шумиху вокруг письма немецким епископам? Мы, возможно, никогда не узнали бы этого, если бы не вездесущесть польских спецслужб. Понятно, что во дворце архиепископа работала прослушка. И вот 9 февраля 1966 года там состоялась любопытная беседа: Кароль Войтыла обсудил пропагандистскую кампанию властей с друзьями из «Тыгодника повшехного» – Ежи Туровичем и ксендзом Адамом Бардецким. В начале беседы Войтыла заявил, что религия и марксизм несовместимы, коммунисты стремятся уничтожить веру на корню, и католикам ничего не остается как сопротивляться. Такое положение дел породило спрос на сарматскую этику, на возрождение идеалов «бастиона христианства» с его жертвенностью и борьбой. А поскольку за польскими марксистами стоит «Россия», которая, по мнению Войтылы, и вдохновила нападки на «Обращение», в народе растет протест против русских, подобно протесту против немцев при оккупации. Поэтому, при всем желании, в Польше нет подходящих условий для внедрения соборных реформ во всей полноте: вместо открытости к иным течениям мысли церковь вынуждена закрываться, чтобы уцелеть, а вместо персонализма на первый план выходит массовость.

Турович держался иного мнения. Вину за обострение отношений он возлагал на примаса, в стремление коммунистов уничтожить религию не верил и упирал на то, что в современном мире с его техническим прогрессом светское государство – вещь вполне обыкновенная, а большего марксистам и не нужно.

Бардецкий занимал промежуточную позицию. Он говорил, что надо как-то соединить соборные реформы с традиционной, массовой церковью, проникнутой культом Девы Марии. Что касается польских коммунистов, то у их лидера, по мнению Бардецкого, не было ясного взгляда на будущее, в отличие от Павла VI, Шарля де Голля или Джона Кеннеди (к тому времени уже покойного). Поэтому авторитет церкви и понтифика в Польше, говорил Бардецкий, будет укрепляться, что нельзя не приветствовать[378].

Как видим, в вопросе соборных реформ прежний задор Войтылы сменился скепсисом в духе примаса. Однако такие взгляды нельзя назвать консерватизмом – само наличие подписей под «Обращением» противоречит этому выводу. Приверженцы традиционной, национальной церкви никогда бы не пошли на такой шаг.

Что же касается непреодолимого конфликта между марксизмом и католицизмом, то здесь Войтыла и Турович исходили из разных посылок. Войтыла рассуждал как философ, а его оппонент – как политик. Турович ссылался на опыт итальянской Компартии, когда утверждал, что согласие между ними достижимо. Некоторые современные историки в Польше полагают, что Гомулка и впрямь не был настроен давить костел, как это делал Берут. Партийному лидеру казались достаточными те рамки, в которые удалось загнать клир в начале шестидесятых, и возобновлять полномасштабное наступление он не хотел. Его нервная реакция на «Обращение» была импульсивной и искренней, а отнюдь не частью сложной игры[379].

Но мы это можем заключить сейчас, а в то время, естественно, впечатление возникало совсем другое. Войтыла, например, не ощущал никакого потепления. Наоборот, год за годом местные власти в Кракове мешали духовенству ходить крестным путем на праздник Божьего тела, в конце концов вообще запретив организовывать шествия по центральной площади. А ведь для краковянина этот праздник всегда был поводом вспомнить святого Станислава Щепановского, убитого недалеко от Вавеля, «на Скалке» (то есть на холме), где ныне стоит санктуарий с его реликвиями. Именно там неизменно заканчивалась процессия, двигавшаяся из базилики Божьего Тела в Королевском замке. Там же, в костеле, в конце XIX века появилась крипта заслуженных поляков, где покоятся такие знаменитые жители города, как летописец Ян Длугош и драматург Станислав Выспяньский, композитор Кароль Шимановский и художник Генрик Семирадский. Процессия на праздник Божьего тела – важнейший элемент краковской культуры. Это – гордость краковян, величайшее выражение их любви к своей земле. Но коммунисты, к возмущению верующих, делали все, чтобы уменьшить ее значение, а по возможности – вообще стереть из памяти. Сначала они запретили организовывать процессии ряду монашеских орденов, потом распространили этот запрет на близлежащие приходы, и наконец, вовсе закрыли для религиозных шествий Главный рынок с его кафедральным собором Пресвятой Девы Марии. «Даже собаководы могли устраивать походы через Главный рынок, – жаловался Войтыла главе горсовета, – и только для католической общественности на праздник Божьего Тела он закрыт»[380].

Властный диктат коснулся и самого митрополита. В последний момент по требованию секретаря парторганизации отменили доклад Войтылы о Втором Ватиканском соборе перед студентами Высшей сельскохозяйственной школы в Кракове; за три дня до намеченной даты отменили также слет выпускников гимназии имени Вадовиты – конечно, из‐за того, что туда собирался приехать краковский архиепископ[381].

* * *

Ощущение государственного произвола обострилось с проведением мероприятий в честь тысячелетия крещения Польши. Власть не собиралась безучастно взирать на церковные торжества и решила провести альтернативные празднования – уже в честь тысячелетия польской государственности (благо, в Польше эти даты совпадают). Целых полгода по всей стране чиновники соперничали с духовенством, кто привлечет больше народу на свои акции. Нередко можно было наблюдать, как по одной улице идет крестный ход, а на другой проходят фестивали, концерты, выставки или торжественные манифестации с участием партийных сановников. В выходные и в те дни, когда костел планировал организовать памятные мероприятия, по телевидению и радио транслировали самые интересные фильмы и передачи, причем время вещания было увеличено, чтобы люди даже не думали поздно вечером бежать в храм. В Краков, где, по данным ответственных лиц, церковные торжества вызывали особенно сильный отклик, власти даже пригласили легендарный венгерский клуб «МТК» сыграть футбольный матч с местной «Вислой», лишь бы затмить очередное шествие верующих. Игру посетило 15 000 болельщиков, но еще 5000 в последний момент предпочли пойти в костел, хотя купили билеты на стадион.

В древней столице Польши Гнезно во время вечерней мессы, которую служил Войтыла, грянул артиллерийский салют в честь приезда министра обороны – почетного гостя на военном параде, устроенном местными властями. В Познани, куда в один день прибыли Вышиньский и Гомулка, последний, выступая на митинге, разразился настоящей филиппикой против примаса: «Насколько же ограниченным и лишенным национального чувства государственности должно быть мышление председателя польского епископата, если из всех трагедий, которые встретились Польше, он смог извлечь лишь такой вывод, что польский народ способен существовать и без короля, и без вождя, и без лидеров, и без премьеров, и без министров, но без пастыря – никогда. Этот безответственный пастырь пастырей, сражающийся с нашим народным государством и заявляющий, что он не будет склоняться перед польскими интересами, ставит свои призрачные претензии на духовное предводительство выше независимости. Как же он слеп, если забыл о том, кто Польшу погубил, а кто ее освободил». В своей речи Гомулка прошелся также по идее «бастиона христианства», которую якобы вынашивал иерарх: мол, примас тем самым пытается разрушить польско-советскую дружбу[382]. Удивительная параллель с описанным выше мнением Войтылы!

Кроме этих, скорее мягких, мер партийцы прибегли и к запугиванию. Епископов вторично вызывали на ковер в президиумы советов, требуя ограничить размах мероприятий – и многие подчинились! Предупредительные беседы велись также с рядовыми священниками, значительное число которых и без того враждебно приняло «Обращение» и с неприязнью взирало на непримиримую политику Вышиньского (что понятно: ксендзы постоянно находились между молотом и наковальней, третируемые как властями, так и епископатом). В городах, куда приезжал Вышиньский, вдоль маршрута его следования собирали партактив, потрясавший лозунгами типа: «Мы не прощаем!», «Мы не забудем», «Польша никогда не будет бастионом в чужих интересах», «Епископы, прочь из политики!» и т. д. Между партийными активистами и верующими нередко случались стычки, перераставшие в массовые драки. В Гданьске, Кракове и Варшаве дело приняло столь драматичный оборот, что понадобилось вмешательство милиции.

Но примас неуклонно гнул свою линию как в отношениях с государством, так и на церковном фронте. Сколько его ни обвиняли в чрезмерной приверженности культу Девы Марии, главным символом юбилея он все равно сделал Ченстоховскую Богоматерь. Вокруг нее вращалась вера рядовых поляков, незнакомых с извивами теологической мысли, – так зачем огорчать людей? Раз народ обожает Черную Мадонну, пусть она и освящает торжества. 3 мая 1966 года, в традиционный, но запрещенный День конституции, на Ясной Гуре, в присутствии десятков тысяч паломников, примас зачитал составленный им «Акт передачи (Польши. – В. В.) в материнскую неволю Марии – Матери Церкви, за свободу Христовой Церкви»: «С этих пор считай нас, величайшая Мать наша и Королева Польши, Своей собственностью, орудием в Твоих ладонях во имя святой Церкви, коей мы обязаны светом веры, мощью креста, духовным единством и Божьим миром…» Вышиньский возложил на лики Девы Марии и младенца Иисуса позолоченные разогнутые короны с анжуйскими лилиями (знаком королевы Ядвиги, происходившей из этой династии), а паломники затянули «Богородицу» – старейшую песню на польском языке, по преданию сочиненную святым Войцехом, крестителем Польши. Ее пели воины Владислава Ягайло перед Грюнвальдской битвой, она служила гимном самой династии Ягеллонов.

Богородица, Дева, богопрославленная Мария,

Пред Твоим Сыном, Господом, избранная мать, Мария!

Склони Его к нам, пошли Его нам.

Кирие элейсон! [383]

Рядом с чудотворной иконой стоял пустой стул – совершенно как в 1956 году. Но теперь над ним висел герб Павла VI, у подножия которого лежали бело-красные розы – символ незримого присутствия первосвященника. Позволь ему приехать власти, он бы служил мессу под солнечным небом Ченстоховы. Но вместо него эту честь возложили на Войтылу. Словно сам Бог указывал на грядущего избранника.

Был сад, и привитое дерево было.

Мешко – король, в тени пребывая, глядел,

И не видел садовника, сада не видел, не находил и прививок.

Не отведаю добрых плодов, если вырастут, – думал с досадой.

Дети отведают, внуки и правнуки.

Разве мой сад плодоносит? Какие плоды признаются людьми

За хорошие?

Не бойся, садовник, надрезать кору. Доверься деревьям:

Станет жизнь от надрезов сильней, вновь потом возродится…

На себя, как на ствол, посмотри ты,

Увидишь, что волей твоей ЧЕРЕНОК разрастается [384].

Эти слова из «Навечерия Пасхи 1966 года» живо передают ощущения Войтылы в тот момент. Польша как сад, а ее основатель – как садовник, коему не дано увидеть плоды своих рук, ибо жизнь человеческая слишком коротка для этого. Но есть Тот, Кто видит все, – Он придает истории рода людского цель.

В эту ночь мы при гробе Твоем ощущаем себя Единою Церковью —

Ночь борьбы, что ведут непрестанно надежда с отчаяньем в нас.

И борьбы этой отсвет – в битвах истории нашей —

Полнится ль смыслом? (Обретает его иль теряет?)

В эту ночь величавая поступь земли возвратится к своим истокам.

Тысяча лет – ночь ожиданья при Гробе Твоем [385].

Земля и небо, вечное и преходящее, суета и отрешенность – об этом размышлял Войтыла, думая о прошлом своей страны. Древо как образ страны и образ человека: каждый из нас – его ветка или корень, а все мы – народ. Что-то древнее проснулось в Войтыле, когда он писал «Навечерие», что-то глубоко архаичное, словно голоса предков заговорили из страшного далека, насмехаясь над нестойким слугой Божьим.

По сей день возле Познани, в самом сердце державы Пястов, стоят три огромных рассохшихся дуба – Лех, Чех и Рус. Стоят как напоминание о славянском единстве, не расколотом еще языком и верой. Дубам примерно по семьсот лет, и они, конечно, не могли быть свидетелями зарождения Польши. Но в их именах отражена куда более древняя легенда, отмеченная как в польских хрониках, так и в «Повести временных лет» – о трех братьях, явившихся откуда-то с юга (из земли хорватов или с берегов Дуная), чтобы дать начало трем народам.

* * *

Из Ченстоховы список с образа Черной Мадонны, когда-то освященный самим Пием XII, повезли по крупнейшим городам Польши. Милиция чинила всяческие препятствия на пути его следования: икону заставляли то прятать, то везти другой дорогой (в обход встречающих), пока, наконец, не принудили вернуть ее в Ясногурский монастырь, который немедленно был окружен патрулями милиции[386].

Невольной жертвой охоты на икону стал и Войтыла. Четвертого сентября по дороге в Катовице (столицу Верхней Силезии) его машину остановила группа провокаторов, поджидавшая чудотворный образ. Митрополиту пришлось пережить несколько неприятных минут. Перекрывшие шоссе кричали ему, что он хочет отдать их землю немцам. Войтыла в который раз уже пустился в объяснения – едва ли необходимые в той ситуации. Эта встреча уязвила его не меньше, чем письмо рабочих «Сольвея»[387].

В Кракове городское руководство настоятельно потребовало от него ограничить размах мероприятий: разобрать сцену на Вавеле, снять динамики и провезти список образа Черной Мадонны в кафедральный собор таким образом, чтобы его не заметили на улицах. Тщетно. Войтыла даже не стал говорить с чиновниками – отправил вместо себя куриального канцлера.

В эти дни он чувствовал себя хозяином положения. Краковяне, встречая икону, декорировали дома вдоль трассы ее следования – милиционеры насчитали до пятисот пятидесяти украшенных окон в жилых домах, и это лишь на двух улицах! Даже сотрудники государственных учреждений поддались воодушевлению: в честь праздника украсили цветами и яркими лентами здание скорой помощи, воеводский спортивно-тренировочный центр и ограду типографии[388].

* * *

В конце 1966 года, когда страсти вокруг торжеств улеглись, Павел VI предпринял еще одну попытку наведаться в Польшу – теперь уже на рождественские праздники. Эта настойчивость свидетельствовала о крайней заинтересованности первосвященника этой поездкой: она стала бы важным этапом в выстраивании восточной политики Апостольской столицы. Ватикану как раз удалось заключить конкордат с Югославией, годом раньше увенчались успехом переговоры с Венгрией (не помешало даже продолжавшееся заточение кардинала Миндсенти в американском посольстве). Папская дипломатия делала ставку на то, что правящие режимы в соцлагере уже не столь идеологически заточены, как раньше, революционный порыв уступает место национальным интересам, марксизм размывается патриотизмом, а значит, появляется пространство для восстановления утраченных позиций.

И вот – Польша. Самая многочисленная католическая страна советского блока, к тому же отмечающая большой церковный юбилей. Визит понтифика проделал бы солидную брешь в «железном занавесе». Ради такой перспективы Павел VI даже смирил гордыню, не став обижаться на весенний отказ Варшавы: игра стоила свеч. Мостить путь наместнику святого Петра в ноябре 1966 года прибыли главный архитектор восточной политики монсеньор Агостино Казароли и Анджей Дескур. Переговоры шли ни шатко ни валко, но заронили в Казароли надежду на благоприятное решение вопроса.

Однако внезапно разразился новый конфликт между епископатом и партией. На этот раз – из‐за семинарий: власти потребовали уволить десятерых ректоров, угрожая в противном случае закрыть эти учебные заведения. Общение секретаря епископата с Управлением по делам вероисповеданий обнаружило истинные намерения государства: переход семинарий под юрисдикцию министерства просвещения. Прелаты уперлись, возмущенные явным нарушением принципа отделения церкви от государства. Вышиньский созвал срочное совещание епископата. Прелаты были настроены по-боевому: Коминек предлагал обратиться к народу, а неукротимый владыка из Пшемысля Игнацы Токарчук вообще призывал поднять людей на забастовку. Возобладало, однако, мнение Войтылы: сначала просто уведомить паству о возникшей ситуации, а затем, если власть не пойдет на попятную, скрупулезно информировать о развитии конфликта, используя все более смелые формулировки.

Тем временем партийная верхушка столкнулась с неожиданной проблемой. Палки в колеса ей начали вставлять не только церковники, но даже и воеводские комитеты партии. Вместо четкого выполнения распоряжений ЦК они глухо саботировали антиклерикальные инициативы центра, как в этом, скрепя сердце, признался Клишко, выступая в мае 1967 года на заседании Комиссии ЦК по делам клира. Почему так происходило? Да потому что атаки на клир часто приводили к обратному эффекту: люди еще сильнее привязывались к костелу, в котором видели жертву репрессий – точь-в-точь как во времена разделов и оккупации. Даже в 1953 году, когда государство вело себя куда более бесцеремонно, высокопоставленный сотрудник госбезопасности сокрушенно отмечал, что аппарат «трудится без веры в успех»[389]. Что уж говорить о шестидесятых годах! В итоге вопрос, тянувшийся до лета 1967 года, разрешили компромиссом: епископат согласился пустить в стены семинарий проверяющие комиссии из минпроса, а власти отступили от требования смены руководства[390]. Однако визит папы в этой обстановке был снят с повестки дня.

Оставалась проблема конкордата. Пока епископат и партийная верхушка перетягивали канат, споря о семинариях, Казароли и Дескур успели еще трижды (!) посетить Польшу. Вышиньский с подозрением смотрел на такую активность ватиканских чиновников. Он боялся, что римская курия за его спиной договорится с Политбюро и пойдет на неоправданные уступки, жертвой которых станет церковь. По убеждению примаса, Казароли не понимал сути правящего в Польше режима. Будучи юристом, ватиканский дипломат верил в силу закона и не осознавал того, что в социалистическом государстве закон подчиняется власти[391].

Опасения напрасные: тот же Казароли уверял посла эмигрантского правительства Казимира Папи (который по-прежнему находился в Ватикане), что Святой престол будет обговаривать любой свой шаг с примасом. Эта информация, конечно, доходила до Вышиньского (не зря же Казароли общался с послом), но едва ли успокаивала. Как всякая авторитарная личность, глава епископата не видел вокруг себя достойных преемников. Он полагал, что если властям удастся его опрокинуть (а именно такую цель они ставили), это будет концом независимости церкви. Поведение Казароли не внушало доверия. Мало того что он совершил вояж по западным землям страны, пойдя на поводу у партии, так еще и встретился руководством лояльных режиму организаций католиков-мирян, в том числе с лидером ПАКСа Болеславом Пясецким, который до тех пор считался в Ватикане «персоной нон грата». Разумеется, все эти деятели не преминули открыть дипломату глаза на «реакционную позицию» главы епископата[392]. Даже «Знак», единственный приемлемый для Вышиньского вариант мирского католицизма в ПНР, на какое-то время отдалился от него из‐за «Обращения» к немецким епископам, а председатель клуба католической интеллигенции в Торуни вообще отправил письмо Павлу VI, где расписал симпатии примаса к идеологии эндеков и обвинил его в нежелании проводить церковную реформу[393]. Дошло до того, что ПАКС при участии одного из виднейших «знаковцев» Тадеуша Мазовецкого (будущего премьера) поставил во Вроцлаве памятник Иоанну XXIII – явно в пику «ретрограду» и «немецкому прихвостню» Вышиньскому (хотя Мазовецкий потом оправдывался, что был включен в оргкомитет без своего ведома).

Польские власти связывали определенные надежды с визитом эмиссаров из Рима. Не случайно они позволили им свободно перемещаться по стране и встречаться с епископами. Благодаря этому неожиданному послаблению Дескур вновь посетил Краков и увиделся с Войтылой, который не без гордости свозил его в Нову Хуту, где показал только что возведенную часовню.

Выделенный для переговоров с ватиканскими представителями заведующий Отделом науки и культуры ЦК Анджей Верблян ловко уклонялся от разговоров на тему конкордата, намекая, что сначала неплохо бы избавиться от Вышиньского. Кроме того, по его словам, было бы крайне желательно увидеть еще одного поляка облаченным в кардинальский пурпур. Разумеется, в этом качестве партия видела кого-либо из умеренных иерархов, дабы они усмиряли неистовство примаса[394].

В мае 1967 года эта просьба была уважена. Но когда Гомулка услышал фамилию нового кардинала, то немедленно закончил переговоры. Потому что выбор понтифика пал на Войтылу.

Бог, секс и революция

Конец шестидесятых – время, когда заявило о себе послевоенное поколение, и голос его прогремел по всему миру. С именами Че Гевары и Мао на устах молодежь эпохи беби-бума проповедовала свободную любовь и духовное просветление через марихуану. Длинные волосы и короткие юбки стали ее опознавательными знаками, а «майская революция» и «лето любви» – самыми яркими акциями. «Я не могу найти удовлетворения», – пел Мик Джаггер, и слова эти всколыхнули западную культуру, толкнув молодежь на переиздание «ревущих двадцатых», когда-то уничтоживших викторианскую мораль. Синклером Льюисом этого времени стал Кен Кизи со своим «Полетом над гнездом кукушки», а роль джаза исполнил рок. И пока «новая волна» режиссеров в Европе и США переворачивала представления о кино, Энди Уорхол и его товарищи по поп-арту делали то же самое с изобразительным искусством.

А еще шестидесятые – это полеты в космос и телевидение, нью-эйдж и теология освобождения. Мир стал маленьким, и то, что ранее казалось несовместимым, начало вдруг перемешиваться, плодя удивительные сущности.

«Христианство уйдет, – заявил Джон Леннон 4 марта 1966 года в интервью лондонской газете „Ивнинг стандарт“. – Оно исчезнет и усохнет. Не нужно спорить; я прав, и будущее это докажет. Сейчас мы более популярны, чем Иисус; я не знаю, что исчезнет раньше – рок-н-ролл или христианство. Иисус был парнем что надо, но его последователи тупы и заурядны. И именно их извращения губят христианство во мне». История посмеялась над ним: эпоха, начавшаяся с отрицания старых устоев и веры, закончилась шумным успехом рок-оперы о Спасителе «Иисус Христос – суперзвезда». Мессия как хиппи: в какой-то мере Эндрю Ллойд Уэббер и Тим Райс выполнили работу церкви – нашли подход к молодежи, изобразив понятного ей Иисуса.

А что же сама церковь? Для нее шестидесятые тоже стали переломным временем – временем экуменизма и открытости, временем, когда царящие над толпой иерархи в золоченых одеждах уступали место аскетичным проповедникам. Пример подал сам Павел VI, отказавшись от тиары, а пышные колпаки кардиналов заменив на скромные биретты. Церковь всеми силами демонстрировала близость к народу.

Но один роковой вопрос мешал достичь взаимопонимания – отношения полов. Пусть эта проблема и не сводила к нулю усилия церковников, но уж точно отталкивала от Рима неформальную молодежь. Распространение дешевых контрацептивов сделало бессмысленным воздержание, а снятие табу с темы секса превратило этот процесс в естественную потребность. Многие протестантские деноминации загодя угадали, к чему все идет, и отказались от взглядов на искусственное предохранение как на грех. Заодно, на волне эмансипации, реформаты начали рукополагать в священники женщин.

Иное дело – католичество. Здесь стародавние запреты держались крепко: не только контрацепция, но даже разводы подлежали осуждению. Однако с завершением работы собора у многих появилась надежда, что ситуация изменится. Немалая часть священников и епископов требовала высочайшего разрешения на использование средств предохранения. Это мнение разделило даже подавляющее большинство членов комиссии 75-ти, образованной понтификом из экспертов-мирян (врачей, психологов и др.) как раз для рассмотрения тем, связанных с личной жизнью[395]. А кое-кто из священников пошел еще дальше, призывая отменить целибат и одобрить браки тех духовных особ, кто уже фактически имеет семью. Эти последние составили движение «солидарных священников», которые митинговали прямо на площади Святого Петра, раздавая всем листовки. Упрямство римского папы, который ни в какую не соглашался отменить обет безбрачия, вызвало массовый исход духовенства из церкви. За время понтификата Павла VI из сана вышло до тридцати двух тысяч человек. Это было самое масштабное сокращение рядов клира со времен Реформации[396].

* * *

«Революция сверху», предпринятая Иоанном XXIII, взбаламутила церковь. В новых условиях стало непонятно, что можно, а чего нельзя. Пришлось пересматривать церковную иерархию, определяя полномочия синода и епископатов, и вновь устанавливать границы дозволенного в рассуждениях о вере. Когда Войтыла в сентябре 1968 года прибыл в Рим, в Европе вовсю бушевала буря вокруг нидерландского теолога Эдварда Шиллебекса, чьи труды оказались на мушке у Конгрегации доктрины веры (бывшей инквизиции). Шиллебекс был одним из экспертов на соборе, приглашенных туда кардиналом Альфринком. Разнеслась весть, что книги теолога изучаются на предмет их соответствия догматике, и более тысячи европейских богословов высказались в его защиту, отстаивая право на свободу дискуссии.

Войтыла никак не проявил своего отношения к судьбе Шиллебекса, зато живо откликнулся на энциклику «Humanae vitae» («Человеческой жизни»), в которой наместник святого Петра наконец-то прояснил католический взгляд на половую жизнь. Взгляд этот поразил многих своим догматизмом: никакой контрацепции, а тем более абортов (даже ради спасения жизни!), поскольку все это идет против Божественной воли, сделавшей половой акт условием продолжения рода. Заодно понтифик обратился ко всем правительствам с призывом отменить законы, которые противоречили в данном случае воле Господа, и ввести цензуру в СМИ для противодействия растлению молодежи. Если секс можно будет воспринимать как пустое удовольствие, бил в набат первосвященник, это позволит использовать женщину в качестве простого орудия для утоления похоти, а у молодежи отнимет стимул к соблюдению нравственного закона[397].

Такую приверженность традиции многие, даже часть священников, сочли обскурантизмом. В прессе поднялся шум по поводу «мракобесия» Святого престола, в Ватикан полетели письма протеста, случались даже захваты храмов. Наиболее сильное противодействие энциклика встретила в США: «Нью-Йорк таймс» опубликовал заявление двухсот теологов, призвавших не брать на вооружение принципы Humanae vitae. Еще раньше за смягчение позиции в отношении контрацепции высказалась комиссия епископов и кардиналов, созванная Павлом VI. В состав этой комиссии, между прочим, попал и Войтыла, но в день сдачи отчета о ее деятельности, 18 июня 1966 года, он отмечал в Ольштыне тысячелетие крещения Польши, а потому не мог принять участие в итоговом голосовании. Впрочем, отношение краковского архиепископа к противозачаточным средствам было и так известно. Но даже с учетом его голоса сторонники сохранения прежнего курса оставались в меньшинстве – три против девяти (при еще трех воздержавшихся)[398].

Подобного бунта церковь не знала уже полвека, со времен споров вокруг модернистских течений. Павел VI, ошарашенный поднявшейся волной, до самой смерти больше не издал ни одной энциклики, хотя в начале правления написал их целых шесть[399].

В отличие от западного клира польский епископат выразил полное согласие с папским документом, тем более что он был по большей части основан на тех замечаниях, которые Войтыла заблаговременно отправил в Рим[400]. Краковская курия издала в 1969 году подробный комментарий к энциклике. Войтыла же написал вступление к этому комментарию, где среди прочего указал: «Энциклика затрагивает ключевые вопросы человеческой жизни и поведения. Она разъясняет, что истинная супружеская любовь нерасторжимо связана с родительскими обязанностями и что такой любви соответствует родительское сознание, а не контрацепция. Следовательно, истина энциклики «Humanae vitae» затрагивает нашу совесть, входя в сферы восприятия наиболее, так сказать, человеческих и личностных ценностей»[401].

Для проведения своих идей в жизнь Войтыла организовал в 1967 году на территории резиденции годичный курс подготовки к семейной жизни, куда привлек богословов, психологов, философов и врачей, а в 1969‐м создал целый Институт семейной теологии, готовивший специалистов для работы в епархиях. Сверх того, в 1974 году кардинал основал фонд помощи одиноким матерям, поддерживавший тех женщин, кто сознательно отказался от аборта[402].

* * *

Стефан Вышиньский характеризовал бунтарство западной молодежи как анархию, огульное ниспровергательство без созидательной программы и каприз народов, не знающих, куда девать время и деньги. Между тем молодежь заволновалась и в самой Польше. Правда, взбунтовалась она не против капитализма, а против родной номенклатуры.

Начиналось, как и на Западе, с музыки. Уже в 1965 году будущий гуру психоделики и прогрессив-рока Чеслав Немен объехал с концертами Польшу, Венгрию, Францию и Югославию, а в конце 1966 года увидела свет первая успешная пластинка польских «битлов» – группы «Червоне гитары». В апреле 1967 года совершилась вещь и вовсе невероятная – в Варшаве выступили «Роллинг стоунз». Концерт состоялся во Дворце науки и культуры, некогда возведенном советскими строителями по образцу сталинских высоток, а билеты распространялись через горком – даже партия поддалась новым веяниям!

Казалось, потянуло новой «оттепелью», но не тут-то было! Пока молодежь играла рок и отращивала волосы по последней моде, партийная бюрократия вновь окунула страну в маразм и мракобесие, развязав охоту на ведьм. В Польше разразилась «антисионистская кампания».

Эта кампания являла собой один из вариантов массовой замены кадров в управленческом аппарате тоталитарного государства, по типу Большого террора или культурной революции, только без убийств и физических расправ. Ее двигателями были партфункционеры низшего звена, а неформальным лидером – амбициозный министр внутренних дел Мечислав Мочар. Имея за плечами опыт борьбы в антифашистском подполье, он сплотил вокруг себя таких же бывших участников Сопротивления, независимо от их идеологической окраски (хотя костяк составляли, разумеется, ветераны-коммунисты). С легкой руки западных журналистов сторонников Мочара в партии окрестили «партизанами». Используя простецкий язык улицы, «партизаны» стремились показать себя выходцами из «толщи народной», плотью от плоти матери-Польши – в противовес прибывшим из СССР солдатам и офицерам Войска Польского, якобы находившимся в подчинении у евреев-коммунистов и советского командования. Постоянно апеллируя к патриотизму, они изображали себя поборниками национальных интересов страны и почти не вспоминали о марксизме.

Гомулка не рассматривал Мочара как соперника. В тот момент его куда больше занимал расчет с берутовской элитой – людьми, лишенными постов на волне «оттепели». По убеждению главы партии, именно они направляли из‐за кулис деятельность разнообразных диссидентов. Среди этих «обиженных» сановников было немало евреев, которых Гомулка еще в сороковые годы обвинял в наплевательском отношении к судьбе Польши. Поэтому он не усомнился в правдивости тех «Информационных бюллетеней», которые сотрудники Мочара поставляли в Политбюро, донося о настроениях в обществе после отгремевшей 5–10 июня 1967 года арабо-израильской войны.

Как известно, конфликт на Ближнем Востоке являлся одним из фронтов холодной войны, в силу чего разгром арабских стран был очень болезненно воспринят в соцлагере. Для Мочара не составляло труда увязать «агрессивную политику Израиля» с борьбой группировок в партии. Умело состряпанные отчеты сформировали у первого секретаря ощущение сионистской угрозы. «Наши евреи побили их арабов», – это выражение, гулявшее тогда по Польше, взбесило Гомулку.

Девятнадцатого июня 1967 года, выступая на очередном конгрессе профсоюзов, он заявил, что власть не может оставаться безучастной к пребыванию в стране пятой колонны и что у граждан Польши должна быть одна родина; те же, кто считает иначе, могут уезжать. Это высказывание, пробуждавшее ассоциации с недоброй памяти реакционными режимами, не попало в печать, но все равно запустило механизм «охоты на ведьм», будучи передано по радио и телевидению[403].

Поначалу кампания затрагивала только партфункционеров и слабо касалась прочих служащих еврейского происхождения. До конца 1967 года партаппарат понемногу выдавливал из себя потенциальных «сионистов», то есть евреев, имевших несчастье оказаться на ответственном посту, либо тех, кто по каким-то причинам вызывал подозрение. Из редакции Большой энциклопедии был уволен ряд прежних деятелей «идеологического фронта»; из армии выгнали около двух тысяч офицеров, в том числе семнадцать генералов (именно тогда министром обороны стал будущий диктатор Войцех Ярузельский). В конце января 1968 года, не желая мириться с нарастающей антисемитской волной, положили партбилеты два выдающихся ученых еврейского происхождения – социолог Зыгмунт Бауман и экономист Влодзимеж Брус.

Однако то была лишь прелюдия. Подлинный размах кампания приобрела весной 1968 года после протеста студенческой оппозиции против снятия со сцены Национального театра в Варшаве спектакля по поэме Мицкевича «Дзяды». Спектакль был приурочен к пятидесятой годовщине Октябрьской революции, но вызвал неудовольствие Клишко своими религиозными и антироссийскими мотивами. Было объявлено, что с 30 января 1968 года постановка убирается из репертуара. По Варшаве разнесся слух, будто к этому приложил руку советский посол. В день последнего представления ряд учащихся Варшавского университета и Высшей театральной школы организовали манифестацию протеста, разогнанную милицией. Расправа над демонстрантами, как и вообще вся атмосфера вокруг спектакля, вызвала бурление не только в университете, но и в литературной среде. Свою лепту внесли и события в соседней Чехословакии, где новый глава Компартии Александр Дубчек отпустил вожжи в политике и культуре. Вдохновленные примером соседей, поляки тоже захотели открыто говорить о том, что их волновало.

Двадцать девятого февраля 1968 года варшавское отделение Союза писателей собралось на чрезвычайное заседание. Писателей словно прорвало. Как в 1956 году, труженики пера снова заговорили о произволе цензуры, о разгуле антисемитизма, об арестах недовольных, и наконец о материальном убожестве литераторов. Блестящий памфлетист «Тыгодника повшехного» Стефан Киселевский зачитал список запрещенных к изданию писателей и их произведений, к восторгу присутствующих обозвав режим Гомулки «диктатурой темноты». Взбудораженные литераторы готовы были выступать хоть до поздней ночи, но тут к зданию Союза писателей подъехали машины с «рабочим активом». Стало понятно, что пора закругляться. В итоге, после ожесточенных дискуссий, писатели приняли крайне резкую резолюцию, в которой перечислили претензии к власти и потребовали вернуть «Дзяды» на сцену.

Затем инициатива вновь перешла к молодежи. Восьмого марта, невзирая на превентивное задержание почти всех лидеров студенческого протеста, состоялся массовый митинг учащихся Варшавского университета. Студенты потребовали настоящей демократии и уважения к национальной культуре. На этот раз власти не обошлись простыми угрозами, а перешли к действиям. Возле университетских ворот появились автобусы с «Добровольным резервом гражданской милиции» (ORMO): дружинниками в касках, вооруженными резиновыми дубинками. И началось.

«Автобусы как раз отъезжали… – вспоминала на допросе одна из участниц митинга, – когда внезапно со стороны истфака появились ормовцы с палками, я побежала… Нас… загнали в Казимировский дворец (одно из зданий на территории вуза. – В. В.)… С балкона я видела, как ормовцы и милиционеры в касках работают внизу дубинками. Видела двух милиционеров в форме, которые били какую-то девушку, лежавшую без сознания. С правой стороны возле стены лежали два парня, тоже без сознания. К ним подбежали три ормовца и стали бить их по лицам и животам. В другом месте несколько гражданских били палками двух девушек. Убегающих били по головам, ногам и шеям. Когда через минуту двое студентов попытались втянуть тех парней через окно, к ним снова подлетела пара ормовцев и стала охаживать их, пока окно не закрыли. Помню, что, стоя на балконе, я разрыдалась и сказала оказавшемуся рядом профессору несколько горьких слов о том, что нас обманули. Остальные чувствовали то же самое. Какой-то парень, бледный и не владеющий собой, хотел свалить на стоявших внизу ормовцев горшок с цветами. Его оттащили… Другие требовали ректора, но тот так и не вышел к окну»[404].

Выбегающие из университета студенты стали собираться большими группами на Краковском предместье (главной исторической улице города), но их немедленно атаковали милиционеры. Доходило до гротеска. Несколько десятков человек в поисках спасения укрылись в костеле Святого Креста (одном из крупнейших храмов польской столицы). Кто-то издевательски выкрикнул: «Глядите, как партия загоняет людей в церковь!»[405] Милиция устремилась внутрь, студенты с пением «Интернационала» попытались забаррикадировать двери, но без успеха. Вскоре на улицах города был водворен порядок.

Расправа со студенческим митингом взорвала Польшу. Уже на следующий день в Варшаве состоялась крупная манифестация студентов (вновь разогнанная милицией), а с понедельника 11 марта заполыхало во всех университетских центрах. На протяжении недели демонстрации протеста и столкновения с милицией прокатились по Лодзи, Вроцлаву, Гданьску, Люблину, Ополю, Торуни, Катовицам, Познани, Ченстохове, Щецину. Продолжалось противостояние в Варшаве, где забастовки охватили все вузы. Выступления отмечались даже в городах, где не было больших учебных заведений: Лигнице, Радоме и Еленей Гуре.

В Кракове особенно горячо было 13 и 14 марта. В эти дни происходили стычки на Главном рынке, вокруг памятника Мицкевичу, причем досталось от разошедшихся милиционеров и профессорам. Милиция окружила кордонами Главный рынок и пропускала лишь тех, кто там жил или работал. Обитатели студенческих общежитий готовились к обороне, запасаясь бутылками с зажигательной смесью. Однако брать штурмом пришлось лишь общежитие Горно-металлургической академии, в остальных центрах протеста удалось разрядить обстановку благодаря вмешательству преподавателей[406].

Около полутора недель ворота польских вузов и стены общежитий украшали лозунги: «Нет хлеба без свободы», «Вся Польша ждет своего Дубчека», «Рабочие с нами», «Долой цензуру!», «Вернуть Дзяды на сцену!» и т. д. Столкнувшись с предвзятостью прессы, студенты пустили в ход листовки, переписывая их методом «китайской печатной машинки», то есть сразу по несколько штук, разделяя копировальной бумагой. В этих листовках, а также в резолюциях, принимаемых забастовщиками, неизбежно декларировалась верность социализму, но содержалось требование к прессе сказать правду о событиях, а к милиции – отпустить арестованных.

Митинговали не только учащиеся вузов. Согласно милицейским сводкам, среди арестованных оказалось куда больше рабочих, чем студентов, но все схваченные, что характерно, были моложе тридцати лет. В сущности, это был бунт молодежи против косной системы.

На волнения власть ответила новым витком антисионистской пропаганды. Газеты соперничали друг с другом в поиске «провокаторов» и «поджигателей», неизменно указывая на «политических банкротов» из прежней элиты, которые действуют якобы по указке сионистов и немецких реваншистов. Особенно усердствовала паксовская пресса, печатавшая материалы откровенно антисемитского характера. Студенческих заводил называли «банановой молодежью», СМИ публиковали фамилии отпрысков высокопоставленных родителей, замеченных в акциях протеста. Лишь к концу мая, когда волнения уже давно утихли, Гомулка начал сворачивать кампанию, опасаясь, что она выйдет из-под контроля. Сотни людей к тому времени сидели в ожидании суда, тысячи вынуждены были эмигрировать.

Всего из страны без права возврата в 1968–1969 годах уехало более 15 000 граждан, среди них несколько сотен ученых, около 200 сотрудников прессы и издательств, 91 артист, 26 кинематографистов и более 300 врачей. Была проведена большая чистка в руководящих органах. Уже к сентябрю 1968 года с ответственных постов в Варшаве сняли 774 человека, в том числе 5 министров, 22 заместителя министра, 133 директора и заместителя директора отдела. Не были переизбраны в новый состав 82 члена руководящих органов на V съезде партии, состоявшемся в ноябре 1968 года[407]. Таким образом, антисионистская кампания как средство обновления партийных кадров принесла свои плоды, хотя далеко не удовлетворила ее зачинщиков. Мочар получил всего лишь пост заместителя члена Политбюро, а освободившееся кресло министра внутренних дел занял человек, никакого отношения к «партизанам» не имевший. Гомулка явно переменил отношение к товарищу по подпольной борьбе.

* * *

Для Войтылы этот бурный период начался со страстей вокруг другого театра, куда более близкого его сердцу, – Театру рапсодов. Еще 22 августа 1966 года, в разгар празднеств в честь тысячелетия крещения Польши, он отслужил в кафедральном соборе на Вавеле мессу, отметив 25-летие театра, а уже в мае 1967 года вышло постановление о его скором закрытии. Основание? Клерикализм, саботаж мероприятий по празднованию юбилея Польского государства и нелояльность к строю народной демократии. Для Войтылы, только что получившего известие о назначении его кардиналом, это был очередной холодный душ – тем более неприятный, что поводом к закрытию театра стала как раз его месса. Девятого июня, незадолго до выезда в Рим, он написал письмо старому знакомому Люциану Мотыке, который в тот момент занимал пост министра культуры и искусств[408]. Заступничество архиепископа не помогло (скорее даже повредило). Театр закрыли, Котлярчик вернулся к педагогике – устроился преподавать риторику и фонетику в две краковские семинарии. В феврале 1978 года он скончался, не дожив нескольких месяцев до избрания своего приятеля римским папой. Панихиду по нему отслужил краковский архиепископ.

С тяжелым сердцем отправлялся Войтыла в 1967 году в Ватикан. Для него это был новый этап, а для товарища его молодости – крушение дела жизни. Наверняка, уезжая, он лелеял надежду, что власти передумают. Тщетно! В сентябре театр был распущен окончательно.

Поездка в Рим, пусть недолгая, характерна тем, что в ней Войтылу сопровождал уже сложившийся круг приближенных, с которым он впредь так и будет идти по жизни. Самой важной фигурой в этом окружении был его секретарь Станислав Дзивиш. В Риме на папской аудиенции Войтыла пересекся с Мечиславом Малиньским, собратом еще по «Живому розарию». Тот как раз заканчивал обучение в Ангеликуме. А еще новоявленный кардинал встретился там с Юзефом Гожеляным – тем самым ксендзом, который получил приход в Нове Хуте.

При распределении титулярных храмов между новыми кардиналами Войтыле досталась церковь святого Кесария на Палатине. Названная в честь африканского мученика времен раннего христианства, она была поставлена самим императором Валентинианом I, который перенес в Рим из Террачины мощи этого святого, после того как дочь римского властелина исцелилась на могиле подвижника. Войтылу ввели в состав двух конгрегаций: по делам духовенства и по делам восточных церквей (а в 1970 году – еще и в Конгрегацию по делам богослужения).

В сентябре 1967 года он должен был вновь отправиться в Рим – на этот раз в составе делегации епископата для участия в синоде. Но власти, в который уже раз, отказались выдать загранпаспорт Вышиньскому, и тогда все прочие иерархи в знак солидарности с примасом остались в Польше. Закрытие Театра рапсодов, отказ в выезде примасу и – словно этого мало – железнодорожная катастрофа, в которой потерял руку его добрый приятель, епископ Марьян Яворский, бывший секретарь митрополита Базяка. В недобрых чувствах встречал Войтыла ту осень.

К разгоревшейся тогда «антисионистской кампании» епископат отнесся, скажем так, с отстраненным любопытством. Оно и понятно: кампания никак не затрагивала интересы церкви. Когда же на улицы вышли студенты, некоторые иерархи, и Войтыла в том числе, пытались отговорить их от участия в забастовках и митингах, уверенные, что молодежь просто используют в чужих интересах, – редкостное совпадение мнений власти и церкви.

Как всегда, с особенным вниманием клир ожидал слова Вышиньского. Тот поначалу сторонился событий. В ноябре 1968 года на встрече с кардиналом Депфнером он разъяснил свою тогдашнюю позицию: «<…> в Польше нет национального или общественного движения против евреев, поскольку нет угрозы, которая имела место перед войной; зато в лоне партии ведутся споры, жертвой которых становятся евреи из государственной и партийной администрации…». Вышиньский не стал распространяться о сути предвоенной угрозы. Что он имел в виду, разъясняет одна информационная записка из госбезопасности. По данным сотрудников тайной службы, примас полагал кампанию против сионизма следствием советского давления, но при этом сам он, как и другие члены епископата, ничего против сионизма не имел: пусть, мол, евреи уезжают в Израиль – тогда они перестанут строить государство в государстве, как это было до войны[409].

В этом вопросе кардинал совершенно расходился с движением «Знак», которое узрело в антисионистской кампании едва ли не возрождение польского фашизма – той самой эндеции[410], которую вроде бы раздавили коммунисты вскоре после войны. В июне 1967 года пять депутатов фракции «Знак» обратились к министру иностранных дел Адаму Рапацкому с заявлением, в котором перечисляли страдания, перенесенные в прошлом еврейским народом, и вопрошали, каково отношение польского правительства, так яростно бичующего сионизм, к арабскому национализму?[411] Это было смело. Это было почти безрассудно. Пятерка депутатов бросала вызов партии! У примаса они едва ли могли найти поддержку. Фактически все пятеро подставляли головы под топор. Их могли обвинить в чем угодно, вплоть до государственной измены. Подозревать католическую фракцию в связях с «еврейской группировкой» в партии было бы глупо, но сам факт того, что она не захотела плясать под дудку первого секретаря, развязывал руки властям.

Уже не первый раз «знаковцы» бросали перчатку правящему режиму. Тремя годами раньше Турович и Киселевский подписали обращение тридцати четырех деятелей науки и культуры к премьер-министру с требованием увеличить количество бумаги на выпуск современной литературы и смягчить цензуру. То письмо вызвало разоблачительную кампанию в прессе, а тираж «Тыгодника повшехного» директивно снизили с 50 000 до 30 000. Кроме того, польские власти не продлили тогда загранпаспорт Туровичу, из‐за чего он не смог поехать на третью сессию собора.

Вот и теперь «Знак» продолжал дергать тигра за усы – на этот раз по поводу «Дзядов». Сначала отметился Киселевский своей речью про «диктатуру темноты» (за что получил письмо с благодарностью от Вышиньского), а затем, 11 марта 1968 года, вновь проявила активность фракция, направив обращение к премьер-министру Циранкевичу, в котором поддержала резолюцию Союза писателей от 29 февраля и обвинила милицию в излишней жестокости при подавлении студенческих выступлений[412]. 10 апреля на очередной сессии парламента Циранкевич ответил на это обращение, записав движение «Знак» в число тех, кто «под флагом защиты якобы угрожаемой свободы культуры желает нападать на общественный порядок в нашей стране и вести безответственные политические игры». В том же духе выступило еще несколько представителей партии. Клишко, например, упрекнул «Знак» в том, что он не выразил признательности Гомулке за его «историческую речь» по поводу сионизма и тем самым поставил себя «вне народа».

Тут уже не выдержал лидер «Знака» Завейский. Взбежав на трибуну, он экспромтом произнес пламенную речь в защиту своего движения и лично тех писателей, которые оказались на прицеле у польского агитпропа (прежде всего, Киселевского). В конце выступления, не раз прерываемого издевательскими выкриками с мест, Завейский поставил вопрос о своем членстве в Госсовете, ибо раз он «вне народа», то и делать ему там нечего.

Этот поступок восхитил даже примаса, который патетически назвал его «жестом Рейтана», вспомнив знаменитого шляхтича Тадеуша Рейтана, который в 1773 году пытался сорвать Сейм, утвердивший первый раздел Речи Посполитой, и даже лег в дверях, мешая депутатам покидать зал заседаний (этому сюжету, между прочим, посвящена одна из самых известных картин Яна Матейко)[413].

Знай Вышиньский, чем рисковал католический писатель, полемизируя с партийным руководством, он, вероятно, восхитился бы еще больше. Дело здесь не только в политической карьере, которая действительно подошла к концу после этой речи. И не только в угрозе физической расправы, по примеру Киселевского, которого 11 марта избили «неустановленные лица». И даже не в запрете на публикации и шельмовании в прессе – эту участь Завейский разделил с целым рядом других литераторов, которых в тот период песочили в газетах и речах партийных бонз. Нет, положение Завейского было куда трагичнее. Свою преданность вере он совмещал с гомосексуализмом, что вызывало в нем самые мучительные переживания вплоть до попыток самоубийства. Свою ориентацию он не афишировал, но особенно и не скрывал: жил вдвоем со Станиславом Трембакевичем, преподавателем психологии в Люблинском католическом университете.

Далеко не все знали об этом. Кое-кто из собратьев-писателей был в курсе (например, живой классик польской литературы Мария Домбровская), но церковные иерархи почти наверняка пребывали в неведении, иначе, конечно, изменили бы свое отношение к нему. Завейский жил в Варшаве, Краков посещал в одиночку, а вот в Кальварию Зебжидовскую выбирался уже со своим партнером. Квартира Завейского прослушивалась спецслужбой, поэтому партийное руководство было в курсе всех обстоятельств его жизни, что позволяло держать на крючке лидера «Знака». Писатель не мог не отдавать себе в этом отчет – тем отчаяннее выглядел его «рейтановский жест».

Ответственным органам, впрочем, не понадобилось пускать в ход свое тайное оружие. Достаточно было исключить Завейского из Госсовета и начать полоскать в прессе. Вскоре он свалился с инсультом, очень долго лежал в больнице, а когда наметился прогресс, при неясных обстоятельствах выпал с третьего этажа клиники. Скорее всего, покончил с собой. Это произошло в июне 1969 года. Трембакевич прожил после этого еще одиннадцать лет и нашел вечное пристанище в одной с ним могиле на варшавском кладбище. Их надгробия стоят рядом, увековечивая этот удивительный союз.

Если в период «антисионистской кампании» примас не поддержал «Знак», то после исключения «Дзядов» из репертуара действовал уже заодно с католиками-мирянами. Оно и понятно: защита национальной традиции – совсем не то же самое, что защита каких-то евреев из компартии. Завейский, правда, условился с ним, что костел не станет вмешиваться в события, но примас не стерпел. Двадцать первого марта 1968 года появилось «Слово Епископата о болезненных событиях», в котором иерархи осуждали суровые меры в отношении студентов. В тот же день епископы направили свое письмо Циранкевичу, требуя отпустить арестованных и пресечь ложь в прессе. «Резиновая дубинка – не аргумент для свободного общества… Государственная власть не может заменить рассудок и справедливость резиновой дубинкой»[414].

Оба документа были утверждены на конференции епископата, проходившей в Варшаве 21–22 марта 1968 года. Конференция, что понятно, занималась проблемами церкви, новости политики ее не касались, а потому из всех выступавших лишь один Войтыла косвенно затронул текущие события, подняв вопрос о свободе личности и зачитав «Слово Епископата» (очевидно, по договоренности с примасом)[415].

Третьего мая появилось еще одно «Слово Епископата» – теперь уже в защиту «Знака». Не говоря о нем напрямую, прелаты заявляли: «<…> никого нельзя порочить как врага по причине его взглядов», и вообще, подчинение народного представительства «одной группе (читай, компартии. – В. В.) лишает это учреждение смысла, а народ теряет возможность выражать свои желания и мнения». Впечатление от этой демократической декларации, отвергавшей однопартийную диктатуру, несколько сглаживалось концовкой, где авторы решительно восставали против огульных обвинений поляков в антисемитизме, громко раздававшихся на Западе. Для партийцев, всегда нервно реагировавших на активность «враждебных центров за рубежом», лояльность в этом вопросе епископата оказалась кстати. Одно дело, когда обвинения в разгуле юдофобии опровергает официальный представитель правящего режима, и совсем другое – когда это делает глава клира, находящийся с режимом в неприязненных отношениях.

* * *

Между тем мартовские волнения заставили Гомулку по-иному взглянуть и на Пражскую весну. Поначалу он приветствовал отстранение сталиниста Новотного, но теперь, пережив всплеск общественных волнений у себя в стране, изменил свое отношение. В частности, принялся именовать Дубчека в личных записях не иначе как «Дупчеком» («дупа» по-польски – «задница»). Ярость партийного лидера была вызвана страхом, что под лозунгом демократизации Чехословакия сползет в капитализм, а следом за этим – выйдет из Организации Варшавского договора. Казалось бы – ну и что? А то, что тогда она неизбежно попадет под влияние ФРГ, и повторится ситуация 1939 года.

Дамокловым мечом над Польшей висела проблема западной границы. ФРГ отказывалась признавать ее, в силу чего Гомулка панически боялся любых геополитических изменений в Европе. Поэтому он вместе с восточногерманским лидером Вальтером Ульбрихтом принялся настойчиво добиваться от Брежнева силового подавления Пражской весны. Двадцать первого августа 1968 года их мечты сбылись: войска ОВД вторглись в Чехословакию, Дубчек был арестован и вывезен в Москву.

«Наша интервенция была сродни нашей помощи Вьетнаму», – объяснял Гомулка в мае 1969 года румынскому вождю Николае Чаушеску, который осудил эту акцию. Румыны не могут этого понять, продолжал глава польских коммунистов, так как не граничат с Чехословакией, «а у нас гитлеровцы резали людей как уток», так неужели нужно ждать, когда все это повторится?[416]

В то время как растоптанная Чехословакия погрузилась в траур, поляки, наоборот, праздновали 50-летие независимости. Ситуация выходила немного шизофреническая. Старый День независимости, установленный в годовщину окончания Первой мировой войны, был давно заменен коммунистами на День возрождения Польши, который отмечался 22 июля, в память о манифесте, выпущенном просоветскими силами в 1944 году. Однако юбилей независимости по-прежнему отмечался на официальном уровне, хотя при этом старались не вспоминать имя человека, с которым была связана эта дата, – Юзефа Пилсудского.

Польские иерархи подготовили особое «Письмо» в честь годовщины, которое огласили 15 сентября 1968 года в Ясногурском монастыре. В этом «Письме» епископы выразили свою солидарность со всеми, кто, подобно полякам, в разные годы отстаивал национальную независимость, в том числе чехам и словакам; каждое нарушение этой свободы, говорилось в документе, глубоко ранит «польскую душу». Изначально в «Письме» содержались также рассуждения о том, насколько независим польский народ сегодня, но примас счел момент неподходящим для такого рода высказываний и вычеркнул эти строки[417].

Вообще среди польских прелатов не было единства в отношении реформ в Чехословакии и вторжения войск ОВД. Известный своими трениями с правящей партией архиепископ Коминек не раз выражал публичную поддержку чехословацкой «оттепели», зато остальные представители епископата, в том числе Вышиньский, предпочитали хранить молчание. Ввод войск в Чехословакию также вызвал неоднозначную реакцию среди высшего духовенства страны. Часть его выступила резко против, называя такой шаг агрессией, другая часть заняла выжидательную позицию, опасаясь начала новой войны; были и те, кто поддерживал вторжение, выдвигая тот же аргумент о «немецкой опасности», что и представители властей[418]. Вышиньский избегал публично высказываться по этому поводу, в личных же беседах сокрушался, что Польша идет к изоляции, а всему виной – угроза советской интервенции, которая якобы вынуждает Гомулку действовать именно так[419].

В знак протеста против вторжения депутаты «Знака» хотели сложить мандаты, но примас отговорил их – мол, католические депутаты могут сделать еще много полезного, оставаясь в парламенте (например, бороться за «культурную автономию» католиков), в то время как уход «Знака» привел бы к тому, что единственным выразителем мнения верующих объявил бы себя всегда лояльный властям ПАКС[420].

Партийная верхушка была настолько вдохновлена внешним смирением кардинала, что в том же году вновь позволила ему выехать за границу. Некоторые итальянские и западногерманские газеты напрямую связали это со «сдержанной позицией» примаса по чехословацкому вопросу[421]. Сам Вышиньский понимал это: «Ну, поскольку примас молчал в марте, молчал в мае, молчал в августе, молчал о студенческих общежитиях, молчал о Чехословакии, то и получил паспорт»[422].

Ставка партии сыграла на все сто. Уже в Риме, выступая в декабре 1968 года по ватиканскому радио, Вышиньский взялся опровергать штамп о поляках как завзятых антисемитах. Управление по делам вероисповеданий с удовлетворением восприняло это выступление как «фактическое отмежевание кардинала от пропаганды центров идеологической диверсии». Несомненно, им доставило особенное удовольствие, что эти слова прозвучали прямо в Ватикане – одном из таких «центров».

Вместе с Вышиньским поехал и Войтыла. Для него этот визит в Рим стал первым из разряда Ad limina apostolorum («К порогам апостолов»), которые всякий ординарий должен совершать раз в пять лет для отчета понтифику в делах и поклонения могилам апостолов Петра и Павла. Главной темой его беседы с римским папой стала пресловутая энциклика «Humanae vitae». Краковская курия как раз заканчивала составлять большой комментарий к ней. Эта работа показалась первосвященнику настолько важной, что в январском номере «Оссерваторе романо» за 1969 год опубликовали вступление Войтылы к комментарию[423].

Кроме папы, Войтылу принял также новоназначенный префект Конгрегации вероучения, хорватский кардинал Франьо Шепер. Их встреча бросает некоторый свет на то, как Войтыла воспринял разгоревшееся тогда дело Шиллебекса. По словам польского архиепископа, «кардинал Шепер считает, что с точки зрения чувства веры и теологической правоты его и наша родина, церковь в Югославии и церковь в Польше способны дать очень много вселенской церкви, а особенно западноевропейской, где наблюдается некоторое шатание богословской мысли»[424]. Это заявление, кроме демонстрации явного расхождения между либеральным Западом и консервативным, но более лояльным папе, Востоком обнаруживает, кажется, и мотивы назначения на столь высокую должность гражданина социалистической страны: в момент, когда на понтифика из‐за его догматической энциклики обрушились громы и молнии со стороны как светской прессы, так и многих католиков капиталистического мира, поддержку он мог обрести по большей части у той части клира, которая попала под власть коммунистов.

* * *

На новый 1969 год Войтыле пришлось иметь дело уже с отечественными сторонниками церковного либерализма – его старыми друзьями из «Тыгодника повшехного». В январском номере еженедельника главный редактор издания Ежи Турович опубликовал статью под говорящим названием «Кризис в церкви», где перечислил некоторые проявления недовольства верующих и клира линией Святого престола. Турович заявил, что для преодоления «кризиса» следует призывать не к сплочению рядов и подчинению воле иерархов, а к традиции раннего христианства с его близостью пастырей к пастве. Кроме того, он тревожился, как бы проведение соборных реформ не затормозилось встречным движением ревнителей прежней, довлеющей, церкви, что грозило бы расколом и даже ересью.

Статья была замечена и тут же получила отповедь примаса. Вышиньского раздражало, что «Знак» ослеплен новомодными течениями католицизма на Западе и совершенно не учитывает польскую специфику – «пытается вычерпать воду из Вислы и налить ее из Сены». Прямо с амвона кардинал заявил, что кризис не в церкви, а у самого автора статьи.

Войтыла поначалу был настроен миролюбиво. К этому его склоняла как дружба с Туровичем, так и незавидное положение, в котором оказался «Знак» после своих антиправительственных эскапад. Волею случая 14 января 1969 года во дворце краковского митрополита на ту же тему – «Церковь на Западе» – выступил только что вернувшийся из‐за границы архиепископ Коминек. Войтыла отметил схожесть доклада со статьей Туровича, но поставил в заслугу коллеге глубину и «надприродность» его текста, полного веры и надежды.

Все же спустя два месяца он вынужден был написать Туровичу критическое письмо, в котором упрекнул главного редактора «Тыгодника повшехного», что на страницах его издания – некогда столь славного – церковь почти не появляется. Войтыла сослался при этом на мнение Киселевского, что можно было счесть неявным выпадом против Туровича, ибо как раз тогда глава редколлегии по требованию цензуры перестал печатать фельетоны этого автора.

Турович был задет этим письмом куда сильнее, чем одергиванием примаса. Все-таки «Тыгодник повшехны» ходил под крылом краковского митрополита, да и сам Войтыла не раз публиковался на его страницах. В ответном письме Турович заявил, что еженедельник не может слиться с широкими массами католиков в их понимании веры, ибо выражает взгляды интеллигенции и идет собственным путем, хотя и чувствует свою ответственность за судьбу церкви[425].

На первый взгляд, расхождение мнений отражало разный статус дискутантов: Турович как рядовой католик больше тяготел к церкви «пророков и учителей», нежели к церкви иерархов, чего Войтыла, конечно, разделить уже не мог. На самом деле все было не так просто. Войтыла продолжал ценить интеллектуальный багаж «Знака» и его прогрессизм, просто теперь вынужден был действовать с оглядкой на позицию Вышиньского. Не случайно письмо с критикой статьи он отправил лишь спустя два месяца, да и то, как полагал Турович, под давлением примаса. Войтыла объяснял сотрудникам «Тыгодника», что примас чувствует себя обманутым ими: он надеялся получить от них поддержку его идей, а вместо этого видит сплошные обвинения в свой адрес, отчего испытывает чувство, схожее с неразделенной любовью[426]. Непонимание вдвойне обидное, поскольку их знакомство уходило корнями в довоенные времена. Стомма и Турович называли примаса «отцом», а тот обращался к ним по имени[427].

Войтыла же, будучи куда моложе и Стоммы, и Туровича, и вовсе испытывал перед Вышиньским благоговейный трепет. Не случайно, по наблюдениям сменщика Войтылы на краковской кафедре Франтишека Махарского, на всех фотографиях будущий понтифик держится позади примаса. А во время поездки делегации польского епископата в ФРГ, состоявшейся в 1978 году, Войтыла – второй человек в церкви – вел себя так скромно, что трудно было отыскать хотя бы одно фото с ним[428]. Еще пример: когда в сентябре 1967 года Краков в ходе визита в Польшу посетил французский президент Шарль де Голль (к слову, горячий католик), Войтыла отказался приветствовать его, поскольку раньше по настоянию властей гость не стал встречаться с Вышиньским. Деятели «Знака», не раз шедшие наперекор воле примаса, отнеслись к такому поступку архиепископа с раздражением. «Слишком уж он заботится о том, что скажет примас, – говорили они об архиепископе. – Если Войтыла боится Вышиньского, то можно ли его вообще считать полноценным членом коллегии кардиналов?»[429]

Служба безопасности МВД Польши уже в августе 1967 года поняла, что не имеет смысла сталкивать лбами Войтылу и Вышиньского – так можно лишь еще более их сблизить. Поэтому на вооружение предлагалось взять другую тактику: придать краковской епархии привилегированный статус, то есть избавить ее от придирок государственных органов, а заодно наладить контакт архиепископа с представителями правящей верхушки. План этот так и остался на бумаге: ни тогда, ни после Войтыла, будучи кардиналом, не встретился ни с одним государственным мужем (что в семидесятые годы выглядело даже вызывающе)[430]. Да и о какой привилегированности можно говорить, если архиепископ продолжал воевать с городским руководством из‐за процессий на праздник Божьего тела? Причем теперь, в противность прежнему обычаю, митрополит отказывался вести личные переговоры с краковским горсоветом, отряжая для этого вспомогательного епископа. В отместку власти то и дело вводили мораторий на строительство храмов в краковской митрополии. Кроме того, в семидесятые годы именно епархия Войтылы оказалась одной из двух, чьи семинаристы вынуждены были прерывать учебу ради службы в армии. Таково было наказание за строптивость[431].

С чиновниками Войтыла встречаться не хотел, зато он проявил инициативу в межкультурном диалоге. Двадцать восьмого февраля 1969 года, в пятницу, договорившись с председателем еврейской общины Кракова, архиепископ поочередно заглянул в две синагоги на Казимире и молча наблюдал за иудейской молитвой[432]. По всей видимости, он был первым митрополитом краковским, переступившим порог синагоги. Много позже Иоанн Павел II повторит этот шаг в Риме, произведя мировую сенсацию. А здесь, в Кракове, лишь немногочисленные местные евреи могли с удивлением заметить позади молящихся человека в сутане.

* * *

Год 1969‐й можно назвать тем рубежом, после которого Войтылу начал узнавать мир. С кардиналом случилось тогда сразу два знаковых события: вышла его главная научная работа «Личность и поступок»[433], и он совершил свой первый визит за океан – в Северную Америку.

«Личность и поступок» – сугубо философский труд, который хотя и касается темы этики и морали, делает это почти без оглядки на Бога, разве что время от времени ссылается на нравственный посыл Евангелия – очевидно, к этому времени Войтыла тоже, как профессор Ингарден, пришел к выводу, что не следует смешивать философию и богословие[434]. Эта книга подытоживает исследование этики, которым до тех пор занимался Войтыла. Далее он будет лишь повторять те выводы, к которым пришел в своей работе, не внося ничего нового.

Итак, Войтыла заявил, что человек – это не только личность, но и его деятельность. Человек в силу наличия свободы способен на поступки, то есть на действия, зависящие от собственной воли, а не только от его желаний и внешних обстоятельств (этим он отличается от всех остальных живых существ). Поступок, действие – это мостик, соединяющий идеализм и материализм. Деятельность человека подчинена совести (внутреннему нравственному закону), которая через поступки создает мораль. То есть, по Войтыле, мораль – это не основа всякого действия, а его результат. Именно в поступках проявляется, добр человек или зол. Если действия личности направлены к добру, то есть к истине, диктуемой совестью, это приносит ей душевное счастье. И пусть представления о добре у каждого разные, нравственный закон абсолютен (в чем его суть, Войтыла прямо не говорит, но из контекста можно предположить, что это – золотое правило морали: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе»). Несмотря на то что человек действует в обществе, высшим мерилом для него всегда остается он сам. То есть, действуя для других, он в конечном счете реализует себя. Каким образом? Принимая ценности общества как свои собственные. Это называется «солидарность». На пути солидарности стоят две преграды: индивидуализм (когда человек не желает участвовать в действиях на общее благо) и антииндивидуализм (когда общество принуждает человека к чему-то вопреки его воле)[435].

Легко заметить, что концепция Войтылы – это своеобразный синтез философии Канта и марксизма. У кантианства он позаимствовал положение о внутреннем нравственном законе, у марксизма – деятельность как соединение субъективного и объективного. Войтыла, однако, дополнил то и другое, одновременно отринув постулаты обоих направлений философии в чистом виде. С Кантом ему пришлось особенно тяжко, поскольку тот ухитрился обосновать тот же самый нравственный закон безо всякой опоры на высшего судью, что для Войтылы было чем-то невообразимым. Уже став понтификом, он однажды мученически вздохнул: «Кант, Main Gott, Кант!»[436] Подобно Достоевскому, Войтыла полагал, что «если Бога нет, то все дозволено»[437]. Философия Канта опровергала это утверждение, и Войтыла затратил немало сил, чтобы выявить слабости такой позиции.

К слабостям он относил следующие: во-первых, категорический императив Канта – это полнейшая абстракция, в которую требуется слепо верить, ибо он никак не следует из опыта и вообще не относится к окружающей реальности. Поэтому в рамках кантианства невозможно слить воедино добродетель и счастье, так как для этого требуется, чтобы моральная норма имела хоть какое-то отношение к нашей действительности, а это сам же Кант и отрицал, когда заявлял, что категорический императив – продукт чистого (то есть оторванного от чувственного восприятия) разума. Иначе говоря, если бы кто-то попытался жить по Канту, ему понадобилось бы старательно подавлять все ощущения, дабы не нарушить чистоту разума, либо каким-то образом отключиться от окружающей действительности – и то и другое вряд ли можно признать за счастье. А во-вторых, провозглашая человека самодостаточной целью, Кант (согласно Войтыле) не взял на себя труд выяснить, что же такое человек[438]. В «Личности и поступке» Войтыла следует взглядам Канта во всем, что касается моральных принципов, но источником нравственного закона называет не чистый разум, а совесть, даруемую Богом.

Что касается марксизма, то эту философию Войтыла не терпел за то, что она вообще игнорировала в своем анализе нравственность, и поэтому ее последователи, говорил Войтыла, могли построить только безнравственное общество[439]. В отличие от марксизма, Войтыла изучал личность, а не общество. Взяв из марксизма концепцию практики как связующего звена между идеализмом и материализмом, он приспособил ее к своей философии личности, но не преминул завуалированно пнуть марксизм: «Тоталитаризм или антииндивидуализм – это, так сказать, индивидуализм наоборот. В нем преобладает стремление обезопаситься от личности, которую рассматривают как врага всего общественного и общего блага. Поскольку считается, что в личности содержится лишь стремление к личному благу и нет никакой склонности к самореализации в коллективе, никакого желания участвовать, из этого делают вывод, что общее благо может появиться лишь путем ограничения личности. Иное представление об общем благе не берется в расчет. Благо, которое соответствует личности и которое она сама может выбрать, отвергается, а берется лишь такое, которое мешает ей и ограничивает ее. Поэтому реализация общего блага осуществляется здесь через принуждение»[440].

Книга Войтылы была написана столь тяжеловесно, что среди краковских священников ходила шутка: мол, в аду их наверняка заставят читать «Личность и поступок»[441]. Тем не менее она прозвучала в философских кругах. Правда, как вспоминал позднее автор, первыми на нее обратили внимание марксисты и принялись критиковать, потому что «она была невыгодна для них, мешая спорить с религией и церковью». Такое внимание к его работе со стороны философов-атеистов оказалось неожиданностью для Войтылы, который не собирался противопоставлять ее официальной идеологии. Он просто размышлял над сутью человека «как главного объекта духовного пастырства»[442].

Однако холодный прием работа митрополита встретила и у его единомышленников. На открытом обсуждении «Личности и поступка» в Люблинском католическом университете, состоявшемся 16 декабря 1970 года, коллеги архиепископа по кафедре этики имели редкую возможность увидеть раздраженного Войтылу, которого очень задел упрек со стороны одного из профессоров в том, что его книга «скорее описательная, чем экспликативная»[443].

Тем не менее труд краковского ординария получил известность даже за границей. Это случилось благодаря ученице Романа Ингардена Анне-Терезе Тыменецкой, основавшей в Хановере (штат Нью-Гемпшир) Всемирный феноменологический институт. Работа Войтылы подкупила ее схожестью мыслей: краковский прелат, подобно Тыменецкой, отстаивал точку зрения, что ключом к постижению человека являются его действия, а не характер. Энергичная ученая взялась перевести его труд на английский, заодно опубликовав несколько философских статей сановного земляка в своем журнале. Работа затянулась до самого избрания Войтылы главой Апостольской столицы. А когда Тыменецкая наконец представила ее на суд римской курии, ватиканские чиновники пришли в негодование – в английском варианте оказалось слишком много от переводчицы в ущерб авторским мыслям. Разгорелась тяжба, закончившаяся тем, что Тыменецкая на свой страх и риск все же опубликовала английский перевод, ссылаясь при этом на разрешение Войтылы, полученное еще в бытность его архиепископом. Сам Войтыла при этом устранился от спора, заочно поддержав вердикт ватиканской комиссии, что Тыменецкая сочла предательством[444].

* * *

В 1969 году Павел VI включил Войтылу в состав участников чрезвычайного заседания синода по вопросу взаимоотношений Святого престола и национальных конференций епископов. Генеральным секретарем заседания должен был стать другой польский иерарх – Владислав Рубин. За два месяца до открытия синода Войтыла прилетел из Рима в Монреаль по приглашению канадского епископата, а также местного конгресса польской эмиграции, который отмечал свое 25-летие. Строго говоря, приглашали не его, а Вышиньского, но тот отказался, поскольку не знал английского и боялся, что переводчики исказят смысл его слов, чем немедленно воспользуется коммунистическая пропаганда. Поэтому за океан отправился полиглот Войтыла[445].

В Канаде архиепископ провел три недели, а оттуда выехал в Чикаго – крупнейшую митрополию США и город с наибольшим после Варшавы числом польских жителей в мире. Туда его пригласил кардинал Джон Райт, бывший епископ Питтсбурга, а в тот момент – префект Конгрегации по делам духовенства. Американским полякам Войтыла был еще и обязан, так как в тот год они профинансировали установку отопления в Вавельском соборе.

Среди встречающих кардинала в Монреале внезапно оказался выпускник вадовицкой гимназии Рудольф Коглер, давно живший в Торонто. Так война, разрушившая прежнюю Польшу и разметавшая ее уроженцев по свету, вновь напомнила о себе.

Визит в Канаду и США – словно репетиция перед теми бесчисленными поездками, которые Войтыле предстояло совершить в ранге понтифика. Впервые он выступал как главное лицо, привлекавшее всеобщее внимание. Все происходило на высоком уровне – с участием примасов и представителей других деноминаций, с банкетами и речами. Оно и немудрено: Войтыла был первым кардиналом из Польши, который добрался до Северной Америки (но не первым кардиналом-поляком: таковой уже имелся среди местной эмиграции). Визит был особенно важен ввиду того, что американский епископат вообще недружелюбно взирал на польские приходы, считая их препятствием на пути ассимиляции поляков.

Некоторые эмигрантские газеты, комментируя поездку, говорили, что она прошла в холодной атмосфере, и Войтыле гордиться особенно нечем – американская пресса вовсе его не заметила[446]. Оно и неудивительно: заокеанская общественность в то время была взбудоражена другими событиями – Вторым Тетским наступлением Вьетконга, высадкой на Луне, грандиозным рок-фестивалем в Вудстоке и жуткой резней, учиненной неизвестными на голливудской вилле польского режиссера Романа Поланского[447].

Тем не менее маршрут Войтылы впечатляет: Монреаль, Квебек, Оттава, Калгари, Эдмонтон, Виннипег, Торонто, Гамильтон, Баффало, Кливленд, Питтсбург, Бостон, Вашингтон, Балтимор, Чикаго, Филадельфия, Детройт, Нью-Йорк. А еще – Орчард Лейк возле Детройта с его польской семинарией имени Кирилла и Мефодия и коллегией Пресвятой Девы Марии. А в конце – Дойлстаун под Филадельфией, где в 1953 году разместился санктуарий Богоматери Ченстоховской, центр паломничества для североамериканских поляков. Войтылу не могла не тронуть надпись «Ченстохова» на дорожных указателях, ведущих к святыне, где хранилась не только копия чудотворного образа, но и сердце знаменитого пианиста Игнацы Падеревского, премьера 1919 года, скончавшегося в Нью-Йорке. Важность санктуария подчеркивал визит президента Линдона Джонсона в 1966 году по случаю открытия нового костела.

И все это – за пять недель! В Чикаго, где насчитывалось аж 50 польских приходов, для Войтылы организовали целый парад с участием горцев из Татр, Рыцарей Колумба, членов Польской морской лиги и религиозных братств, скаутов, ветеранов и школьников[448]. Казалось, Войтыла перенесся в довоенную Польшу. О чем он думал, глядя на них? Изводимый нападками коммунистических властей, он мог бы, вероятно, почувствовать себя здесь вернувшимся в старое доброе время, если бы не имел уже схожего опыта общения с эмиграцией в Италии и Франции.

Поддерживать связь с изгнанниками – вещь самая обыкновенная для ксендза. Еще в конце XVIII века, после уничтожения Речи Посполитой, поляки массово потянулись за рубеж, затем новые волны эмиграции фактически создали вторую Польшу, раскиданную по разным континентам. Без участия эмиграции невозможно представить себе польскую культуру. Мицкевич и Словацкий, Гомбрович и Шопен – все они изгнанники. А самая знаменитая польская мелодия – полонез Огинского – так и называется: «Прощание с Родиной». Даже польский гимн – «Мазурка Домбровского» – был рожден за границей как песня эмигрантов, сражавшихся во имя восстановления независимости страны.

Марксистское правительство в Варшаве и эмиграция считали друг друга врагами. Обычному гражданину ПНР встречаться с зарубежными антикоммунистами было небезопасно. Другое дело ксендз. Для него такие встречи — рутина и законное право. Режимы меняются, а народ остается. Войтыла прямо сказал об этом во время другой своей межконтинентальной поездки — в Австралию в 1973 году. Выступая перед поляками в Сиднее, он произнес: «Я стою здесь, чтобы быть одним целым с эмиграцией. Ваш путь — это путь нашей истории, наш общий путь. Народ создает эту историю не только в своей стране, но и за ее пределами. Волна эмиграции началась во времена разделов. Имя нашей общей родины прославляли Костюшко и Пулаский, когда боролись за „нашу и вашу свободу“. Они передали нам послание, которое дорого нам стоило и по-прежнему стоит. Мы платим за него эмиграцией, войнами, депортациями, лагерями, сохраняя там, куда закинет нас судьба, свою главную любовь — любовь к Польше»[449].

* * *

Защищать традицию — это долг церкви. Но как поступить, если традиция противоречит текущей политике властей? Летом 1969 года епископат столкнулся с такой ситуацией лицом к лицу. Приближалась 50-я годовщина Варшавской битвы. Победа хоть и славная, но совершенно неуместная в контексте коммунистической пропаганды. Духовенству, понятно, не было никакого дела до партийных забот. В июне 1969 года епископы подготовили обращение к пастве в связи с юбилеем, не на шутку встревожив партийцев, которые испугались, что попы поссорят их с Москвой. Управление по делам вероисповеданий «в резком и даже оскорбительном для клира тоне» (по словам Войтылы) указало иерархам на вредность подобных деклараций[450]. В действие были приведены и другие рычаги партийно-государственной машины. Работники местных советов провели профилактические беседы с приходскими священниками, а партийная верхушка через ПАКС уведомила Ватикан, что последствия этого шага для церкви могут быть самые печальные. Апостольская столица, как доносил советский посол, прислушалась к мнению Варшавы и рекомендовала Вышиньскому воздержаться от зачитывания обращения. В итоге конференция епископата отменила свою акцию, хотя и направила в Управление по делам вероисповеданий протест[451].

Запрет традиционных праздников, шельмование солдат и офицеров, оставшихся в эмиграции, катынская ложь, о которой не уставало напоминать радио «Свободная Европа», наконец замалчивание годовщины Варшавской битвы — разве удивительно, что падение коммунизма поляки восприняли как национальное освобождение?

День всех усопших верных, 2 ноября 1969 года, Войтыла провел в Болонье, на польском военном кладбище, поминая солдат Андерса. А спустя полгода ему довелось уже отслужить заупокойную мессу по самому Андерсу, похороненному в конце мая в Монте-Кассино, среди своих бойцов. Траурная церемония совпала с другим знаменательным событием: в Рим прибыли польские священники — бывшие узники нацистских концлагерей, участвовавшие в паломничестве по местам своего заключения — Маутхаузен, Дахау, Гузен. В Мюнхене их процессию, насчитывавшую двести человек, приветствовал кардинал Депфнер, а в Риме эта честь выпала Войтыле. Архиепископ произнес проповедь о судьбах поляков — солдат и заключенных: «Два этих исторических похода, хотя и не пересеклись в свое время, с самого начала были одним целым и служили одному делу»[452].

Поистине, то был год, полный потерь и скорби. Девятого октября 1970 года в Судане погиб Ежи Цесельский — участник Сообщества, один из самых близких Войтыле людей. Он преподавал в Хартумском университете и утонул в Ниле вместе с двумя детьми, когда пошел ко дну корабль, на котором он плыл. Войтыла встретил его вдову, возвращавшуюся с телами родных через Рим в Польшу. Архиепископ тоже срочно вернулся в Краков и отслужил панихиду по старому товарищу, а затем написал в «Тыгодник повшехны» статью о нем. Именно Цесельский был тем образцом семьянина, на который призывал равняться Войтыла в «Любви и ответственности». Без этого инженера, быть может, книга и вовсе не появилась бы на свет[453].

* * *

В Италию Войтыла прибыл ровно за месяц до открытия синода, 2 октября 1969 года. Предстояло обсудить один из самых болезненных вопросов в истории папства: могут ли соборы ограничить власть понтификов? Эта проблема тянулась с XV века, когда сторонники концилиаризма, возмущенные совершенным упадком Святого престола, заявили, что отныне собор берет на себя полноту власти в церкви. За концилиаристов стояла светская власть, но первосвященники в конце концов взяли верх, успев подтвердить свое самодержавие как раз перед началом Реформации.

Ныне ситуация была иная. О нужде коллегиальности заявил уже сам папа, выступив в Сикстинской капелле перед участниками синода. Расхождений на этот счет, в общем, не было. Прибывшие иерархи разделились на девять языковых групп для обсуждения конкретных вопросов, связанных с распределением полномочий между Святым престолом и конференциями епископов. Войтыла оказался во франкоязычной группе, которую возглавил примас Бельгии Лео Сюненс.

Кардинал Сюненс принадлежал к когорте наиболее рьяных прогрессистов. За несколько месяцев до синода он дал интервью, в котором прошелся и по курии, и по сану римского папы, потребовав расширить права епископов. Войтыле импонировали такие взгляды — подобно соборным реформам, они восстанавливали образ народа Божьего, характерный для раннего христианства.

Группа Сюненса единогласно постановила, что участвовать в выборах наместника святого Петра должны не только кардиналы, но и представители местных епископатов. Остальная дюжина проблем также не встретила сопротивления участников синода. По инициативе краковского митрополита увидела свет декларация о работе синода, которую сам же Войтыла и подготовил[454].

Преддверие нового, 1971 года польские иерархи сочли подходящим моментом, чтобы обратиться к идеям энциклики «Humanae vitae». Собравшаяся в начале декабря конференция епископата постановила выпустить воззвание к соотечественникам по поводу падения рождаемости. Одну из причин этого клир усматривал в легальных абортах. Заголовок воззвания звучал апокалиптически: «В защиту нации, чье существование поставлено под угрозу». В документе иерархи с восторгом вспоминали послевоенное время, сравнивая народ с «садом», который в те годы цвел вовсю. Ныне же, предупреждали епископы, сад готов обратиться в пустыню, поскольку резко замедлился рост населения, чему виной — аборты и контрацепция.

Поразительный это был документ. Если не знать взглядов польских прелатов, можно было бы подумать, что таким образом они завуалированно прославляли сталинизм, в эпоху которого Польша и переживала беби-бум.

Однако издать воззвание они не успели. События вдруг завертелись с такой быстротой, что епископам стало не до него. Седьмого декабря 1970 года в Варшаве западногерманский канцлер Вилли Брандт подписал договор с премьером Юзефом Циранкевичем, по которому ФРГ признала, наконец, границы по Одре и Нысе. Гомулка мог торжествовать. Он добился цели, к которой шел двадцать пять лет. Уверенный, что после такого сограждане примут от него любую горькую пилюлю, он немедленно приступил к давно готовившейся экономической реформе. Целью реформы было введение материальной заинтересованности рабочих и предоставление предприятиям ограниченной самостоятельности, как это сделал в СССР председатель Совета министров А. Н. Косыгин. На первом этапе реформа предусматривала массовое повышение цен на продовольственные товары при одновременном понижении их — на промышленные. Гомулка явно потерял ощущение реальности. Никакое признание границ не могло оправдать в глазах населения взлета цен накануне рождественских праздников. Изумился даже примас. «Это же капиталисты! — воскликнул он. — А вернее, могильщики капитализма. У наших коммунистов капиталистическая ментальность. Цены подняли, а семейные надбавки дадут только с 1 января»[455].

Двенадцатого декабря, в субботу, телевидение и радио сообщили о новых ценах, а в понедельник начались акции протеста. Особенно бурный оборот дела приняли на Побережье. Верфевики Гданьска, Гдыни и Щецина вышли на стихийные манифестации и принялись громить парткомы. В Щецине партийное руководство пришлось снимать вертолетами с крыши горящего здания. На улицах разгорелись бои рабочих с милицией. В города, охваченные беспорядками, вошли войска, в том числе бронетехника[456].

Наиболее кровавые события развернулись 17 декабря, в «черный четверг». Рано утром солдаты предупредительным огнем автоматов остановили рабочих, явившихся на верфь имени Парижской коммуны в Гдыне, а затем милиция несколько часов воевала с демонстрантами на улицах города. Советский генконсул в Гданьске сообщал: «Уже в 7 часов были слышны выстрелы автоматов, пулеметов и газовых минометов, которые вначале принимали за пушечные выстрелы. Дымовые шашки и гранаты сбрасывали с вертолетов. К 10 часам утра по всей центральной части шли бои и, как сообщали по телефону наши граждане, были убитые и раненые»[457].

В Варшаве тем временем кипятился Гомулка. «Я уже не могу слушать, как сотрудники милиции и МВД героически действовали, а фактически ничего не делали, — отчитывал он Мочара на заседании Политбюро. — Нигде на свете такого нет. Вы создали атмосферу гнилого либерализма и распустили хулиганов. Кто дал приказ стрелять холостыми? Разве можно таким образом защищать власть? Мне плевать на пропаганду, если придется стрелять, чтобы сохранить порядок». Ему позвонил Брежнев: «Если вы стреляете в рабочих, с кем собираетесь строить социализм?» Но партийный лидер не верил, что против него рабочие, он видел лишь происки врага[458]. 18 декабря с ним случился сердечный приступ, и Политбюро в его отсутствие, получив сигнал из Москвы, избрало первым секретарем главу воеводского парткома в Катовицах Эдварда Герека — того самого коммуниста, с которым Войтыла разминулся в Бельгии в 1947 году. К тому времени положение сложилось настолько тяжелое, что польский ареопаг всерьез опасался советской интервенции[459].

Герек зарекомендовал себя как успешный хозяйственник, сумевший вывести свой регион в лидеры по темпам экономического роста. На него с надеждой взирали многие партийцы, уставшие от резонерского аскетизма Гомулки. Он был на хорошем счету в Москве. Осторожные попытки людей Мочара заручиться одобрением советских товарищей по каналам спецслужб и посольства не увенчались успехом: главный силовик вызывал подозрение своей ура-патриотической и антисемитской риторикой. Получив национально окрашенный социализм в Румынии, где Чаушеску совершенно вышел из-под контроля, советские лидеры не горели желанием наступить на те же грабли в Польше.

Рабочее восстание вынудило Главный совет епископата перенести обращение по поводу абортов на март. Страна и так балансировала на грани войны, не хватало еще обличений с амвона. Вышиньский говорил тогда: «То, что случилось на Побережье, могло повториться в Лодзи, Варшаве, Кракове, везде. Какая сложилась бы в этом случае ситуация и как поступило бы правительство? Были бы приведены в движение воинские части, собранные у польско-чешской границы или возле Щецина? И если бы эти формирования вошли, они бы потом ушли или нет? Особенно немцы — из Щецина. Кто влиял бы на все это — неизвестно»[460].

Осторожность, осторожность и еще раз осторожность — вот к чему призывали члены Главного совета епископата, собравшись 29 декабря. Все так или иначе были согласны, что восстание рабочих — серьезный удар по системе. Войтыла неожиданно пустился в долгие рассуждения об экономической неэффективности социалистического строя: «Мы были убеждены, что уже события 1968 года вели к подобному перевороту в партии. Но тогда их не хватило. Лишь события этого года привели к такому результату… вопросы культуры, поднятые в 1968 году, не смогли затронуть настолько широкие массы народа, как вопросы быта… нельзя закрывать глаза и на события двух с половиной летней давности, следует воспринимать все как единое целое. Это все — один кризис, в котором соединилась и проблема материальных средств, и хлеба, и культуры, и проблема духа». А еще — проблема родных спецслужб, чью провокацию Войтыла тоже не исключал, хотя уже не рассматривал кризис 1968 года как следствие внутрипартийной борьбы[461].

В тот же день епископат огласил «Послание к соотечественникам», составленное краковским архиепископом. Акценты его были традиционны: насилие — не средство к решению проблем, общество не может жить в страхе; пришла пора наладить отношения государства и церкви.

В рождественской проповеди Войтыла проявил умеренность — высказался лишь о праве церкви нести утешение людям, невзирая на политические разногласия. Вышиньский оказался более резок, живописуя кровь рабочих, пролитую во имя достойной жизни. Однако через несколько дней, на Новый год, и Войтыла подхватил этот мотив, заявив о праве народа на хлеб и свободу[462].

Власти пребывали в состоянии нокдауна. Чтобы утихомирить народ, чиновники на местах даже обращались за помощью к епископам. Те не отказывали, поскольку чувствовали: страна на краю пропасти. С их подачи приходские священники на Побережье убеждали людей сохранять спокойствие[463]. То же самое повторилось в январе, когда по Щецину прокатилась вторая волна стачек: «<…> множество священников по собственной инициативе выступило с амвонов с призывом к спокойствию и порядку. Содержание этих выступлений было настолько неожиданным для людей, что по адресу некоторых священников раздавались обвинения, будто они — коммунисты», — докладывали советские дипломаты[464].

Чувствуя шаткость положения правящей элиты, иерархи инициировали массовый наплыв петиций с просьбами разрешить постройку новых храмов. Епископы призывали людей пользоваться ситуацией, пока власть не успела прийти в себя[465]. Атмосфера тех дней хорошо передана в записке советского вице-консула в Гданьске: «Подстрекательские проповеди проникнуты будто бы заботой о человеке. Наряду с общими заявлениями о необходимости поддержать правительство, ксендзы призывают верующих не прекращать выдвигать различные требования. Если правительство захочет, говорится в проповедях, оно все сделает; возможной оказалась даже отмена решения о повышении цен. По заявлениям костела добиться можно еще многого, нужно только требовать и не уступать в требованиях. Церковь делает также многое для того, чтобы народ не забывал о жертвах декабря 1970 года. С этой целью костел поддерживает у рабочих стремление создавать памятники жертвам в Гданьске, Гдыне, Щецине. Об этом же пишут католические газеты. Недавно к Председателю воеводского Народного Совета в Гданьске приходила делегация рабочих верфи им. Ленина с просьбой разрешить построить рядом с верфью новый костел, а также установить памятник жертвам. Эту делегацию в Народный Совет направил ксендз, который сказал рабочим: „Сейчас сила в ваших руках. Действуйте уверенно. Вас боятся“. Вышиньский не упустил возможности укрепления единства и религиозного фанатизма у верующих гданьского воеводства, превратив похороны епископа Новицкого в Гданьске 14 марта с. г. в грандиозную манифестацию»[466].

А вот что сообщал несколькими месяцами позже советский генконсул уже из Кракова: «В текущем году в день празднования „божьего тела“ повсеместно отмечено значительное увеличение количества участников процессий, особенно за счет молодежи. Во многих случаях в процессиях принимают участие пожарные дружины со своими знаменами и духовыми оркестрами… По данным друзей в Кракове в процессиях приняло участие до 35 тысяч человек, это значительно больше, чем было в предшествующие годы». Консул особо остановился на выступлении Войтылы, который в своей речи «подчеркнул „историческое значение проходящей процессии, как первой после 1939 года“. Кардинал утверждал, что „нужны были огромные жертвы на Балтийском побережье, чтобы услышали призывы божьих людей Кракова“. Не можем забыть всех тех, — продолжал кардинал, — которые ценой своей жизни проложили дорогу к изменениям. Одним из этих изменений является сегодняшняя процессия за стенами Вавеля»[467].

* * *

Гереку несказанно повезло, что Гомулка успел договориться с ФРГ о границах. Теперь можно было пожать все плоды этого соглашения и со спокойной душой передать в распоряжение польского духовенства движимое и недвижимое имущество, оставшееся от немецкого клира на «возвращенных землях» — установление там постоянной церковной администрации превратилось в дело времени. Двадцать пятого января 1971 года правительство издало соответствующее распоряжение, изобразив добрую волю. Но примас уже понимал, что линия на конфликт будет продолжена. В этом его убедил обмен письмами с директором Управления по делам вероисповеданий, состоявшийся в конце декабря[468].

Новым ответственным за взаимоотношения с католической церковью был назначен член Политбюро Станислав Каня. Прежний, Зенон Клишко, ушел вместе с Гомулкой и целой когортой его соратников, что, между прочим, вызвало замешательство в руководстве движения «Знак», которое не имело контактов с Каней и тоже могло подвергнуться ротации. Подозрения усилились, когда в Госсовет включили Пясецкого, который занял там место, ранее принадлежавшее Завейскому.

Двадцать шестого января 1971 года Каня обсудил предварительные условия нового договора с секретарем епископата Брониславом Домбровским, а 3 марта Вышиньский встретился с недавно назначенным премьером Петром Ярошевичем. Беседы эти выявили полное несовпадение взглядов. Представители властей требовали не вмешиваться в политику и не допускать выпадов против тех или иных шагов правительства (в частности, закона об абортах), а иерархи настаивали, чтобы государство признало церковь юридическим лицом, позволило свободно издавать католическую литературу, отменило налоговую дискриминацию духовенства, урегулировало проблемы католических вузов и семинарий, прекратило антиклерикальную пропаганду, допустило священников на радио и телевидение и дало возможность строить храмы[469]. Все это было недопустимо для власть имущих. В сентябре 1971 года на совещании в МВД Каня заявил, что платить ту цену, которую заплатили в 1956 году (то есть разрешать уроки Закона Божьего в школах), власть не будет. Курс на раскол католической иерархии решено было продолжить[470].

Не добившись успеха в переговорах с Вышиньским, Герек сотоварищи попытались воздействовать на него через Ватикан. В конце апреля 1971 года директор Управления по делам вероисповеданий Александр Скаржиньский встретился в Риме с секретарем папского Совета по государственным делам Агостино Казароли. Начало речи монсеньора, выдержанное в духе соборных реформ, звучало многообещающе: «Ватикан признает различные пути общественного развития государств, выступает за сотрудничество польских властей с клиром в Польше и… не добивается для польской католической церкви привилегированного положения в стране». Однако дальше Казароли выдвинул ряд требований, которые партия считала неприемлемыми: признание за церковью юридического лица, гарантии обучения школьников Закону Божьему, рассмотрение правовых проблем нормализации отношений в Ватикане, а не в Варшаве, разрешение на строительство новых храмов[471]. Госсекретарь Святого престола явно проконсультировался перед беседой с Вышиньским или с кем-то из его окружения. Все это наводило чиновника на грустные мысли.

И все же партийная верхушка не теряла надежды. Воспользовавшись тем, что Павел VI решил беатифицировать Максимилиана Кольбе, в октябре 1971 года на церемонию отправилась официальная делегация из Варшавы, а еще выехала значительная группа паломников. При Гомулке такое и представить было невозможно.

Двадцать восьмого мая 1972 года понтифик установил постоянную церковную администрацию на западных землях. Однако новые епархии были утверждены не в тех границах, на которых настаивали власти ПНР, а в тех, которых добивались польские епископы. Кроме того, ординариев на этих землях поставили без обсуждения с польским правительством, что явно шло вразрез с требованиями Политбюро[472]. К этому времени от краткосрочного потепления отношений с польским епископатом не осталось и следа. В начале сентября 1971 года примасу отказали в новой встрече с Ярошевичем, сославшись на занятость премьера.

Время до сотворения мира

Свержение Гомулки наполнило некоторых отставных политиков беспочвенными надеждами. В апреле 1971 года один из бывших руководителей Унии Казимир Студентович направил Войтыле две пространные записки, в которых высказывался за постепенное преобразование движения «Знак» в христианско-демократическую партию: «Подобно государству, церковь тоже должна располагать соответствующими гарантиями [соблюдения условий двустороннего соглашения], к которым относится среди прочего наличие независимого от правящей партии политического представительства католиков, действующего в рамках национальных интересов…»[473] Войтыла ничего не ответил. Он понимал утопичность таких предложений и вполне разделял взгляды Вышиньского, который еще в марте, откликаясь на подобные инициативы, заявил в варшавском клубе католической интеллигенции, что давно пора отделить политику от общественной этики католицизма[474].

Между тем обновленное руководство страны усилило натиск на церковь. Станислав Каня и его подчиненные взялись за дело с ретивостью сталинских псов. В 1973 году МВД образовало в своем составе группу D («Дезинтеграция») для раскола клира. Опять резко сократилось число разрешений на строительство храмов — Войтыла препирался по этому поводу уже с новым партийным руководителем Кракова Витом Драпихом. Духовенство, как и раньше, давили поборами, но если прежде для контроля за финансовым положением епархий священников обязывали вести инвентарные книги (чему те всячески противились), то с 1972 года внедрили практику, согласно которой приходы должны были платить налоги, просто отталкиваясь от количества жителей. То есть партия, борясь с церковью, по сути расписалась в том, что 100% поляков — католики. Это приводило к таким курьезам, когда ксендзы заявлялись в квартиры к декларативным атеистам с просьбой о пожертвовании, рассматривая их как своих «прихожан». Особенно неуместно такое поведение выглядело в районах с компактным проживанием православных.

В 1973 году «оперативными средствами» среди духовенства был пущен слух, будто главным препятствием на пути соглашения между государством и костелом являются Вышиньский и «реализуемая им политика, совершенно оторванная от реалий»; в Риме ходили по рукам поддельные проповеди, якобы произнесенные примасом в варшавском соборе Святого Креста. Одновременно в итальянском журнале «Сеттеджорни» увидели свет документы, доказывавшие мнимое сотрудничество пшемысльского епископа Игнацы Токарчука с нацистами. О Войтыле сотрудники госбезопасности распространяли сплетни, будто краковский архиепископ купил свою магистерскую диссертацию. Паломникам, идущим в Ченстохову, подбрасывали порнографические материалы, у них крали документы и вещи, пачкали спальники, пробивали шины автомобилей и даже подсыпали дурманящие вещества в термосы. Священников, которые по той или иной причине оказались на прицеле Службы безопасности, изводили телефонными звонками с угрозами, писали о них издевательские надписи на стенах и т. д. В квартире близкого Войтыле ксендза Анджея Бардецкого установили прослушку, а самого священника 21 декабря 1977 года избили «неустановленные лица» (метод, вошедший в обиход как раз в семидесятые годы, хотя эпизодически применявшийся и раньше — вспомним аналогичное «воздействие» на Стефана Киселевского в марте 1968 года). В своем рвении тайные службы зашли так далеко, что начали издавать несколько журналов от имени анонимной внутрицерковной оппозиции, ратующей за обновление католичества[475]. Обо всем этом стало известно в 1991 году, когда методы действий спецслужб изучала особая парламентская комиссия.

В поисках управы на епископат Герек и его команда вернулись к идее Гомулки надеть на строптивых иерархов ватиканский хомут. Посул возродить варшавскую нунциатуру оказался достаточен, чтобы Павел VI окончательно отказал в аккредитации послу эмигрантского правительства Казимиру Папи. В феврале 1975 года в Польшу прибыл новый переговорщик от римского папы — архиепископ Луиджи Поджи. Перед поездкой ватиканский дипломат прошел, так сказать, курс подготовки, ознакомившись с обширными докладными польского епископата о ситуации в стране. «Ничего о вас без вас», — заверяла римская курия Вышиньского, но тот все равно остался недоволен визитом. По возвращении гостя в Рим примас отправил понтифику письмо, где обвинил архиепископа в превышении полномочий: дескать, он нарушил его, Вышиньского, прерогативу обсуждать с властями кандидатуры на епископские кафедры. А уж просьба Поджи отремонтировать бывшее здание ватиканского представительства в Варшаве и вовсе разъярила примаса — он счел это опосредованным давлением на себя, дабы молчаливо согласиться с установлением дипломатических отношений с Ватиканом. Слово примаса по-прежнему имело большой вес в Риме. Когда в августе 1978 года скончался Павел VI, госсекретариат Святого престола уведомил польский епископат, что согласно воле покойного Поджи намеревается вновь посетить Польшу. Но Вышиньский сказал свое «нет», и визит не состоялся[476].

Игра партийного руководства все же принесла некоторые плоды: у Вышиньского совсем испортились отношения с внешнеполитическим ведомством Святого престола. Он уже и раньше критиковал «восточную политику» римских пап и осуждал подпись ватиканского представителя под Заключительным актом конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, поскольку в нем была прописана нерушимость послевоенных границ, а значит, перечеркивалась возможность выхода из СССР прибалтийских республик с их значительным процентом католиков; позднее примас выражал негодование тем, что Апостольская столица отказалась ставить на познанскую кафедру епископа Ежи Стробу, чтобы не сердить партию[477]. Конфликт с Поджи стал еще одним поленом в этот костер.

Впрочем, уловки партийной верхушки обнаруживали прискорбный для властей факт, что церковь в Польше так и не стала частью системы, в отличие, например, от СССР и Чехословакии. Признаком этого, в частности, было то, что Управление по делам вероисповеданий подчинялось силовому ведомству (МВД), а не идеологическому, как в прочих «народных демократиях». Это говорило о мощи костела в Польше — он рассматривался как противник, а не как один из винтиков государственной машины. Католическая церковь по-прежнему оставалась властительницей душ. Да и неудивительно. «Один день в неделю они уделяют пропаганде успехов партии. Однако мой сын изучает катехизис пять раз в неделю, — признавался некий варшавский журналист корреспонденту издания „Ньюсуик“ в 1979 году. — Кто добьется большего успеха?»[478]

У соседей-чехов дела обстояли куда печальнее. Шутка ли: тамошнее духовенство в качестве деяния неслыханной смелости распространяло в 1968–1969 годах лозунг «И коммунист может быть хорошим католиком»[479]. В Польше под этими словами услужливо подписалось бы разве что Товарищество ПАКС, епископат же твердо проводил линию на размежевание с партией, ибо атеист хорошим католиком быть не может.

Тайные клирики из Чехословакии вынуждены были ехать за рукоположением в Краков, где польский митрополит проводил над ними обряд посвящения — в нарушение запрета Святого престола. В апреле 1974 года Войтыла самолично столкнулся со строгостью чехословацких порядков, когда по пути в Рим заехал в Литомежицы на похороны кардинала Стефана Трохты. Покойный имел за плечами семилетнее заключение в чехословацкой тюрьме, но даже после смерти его не оставили в покое. Погребение прошло с минимальными почестями, а Войтыле, невзирая на сан, запретили служить панихиду, поэтому он участвовал в церемонии как рядовой прихожанин[480].

В сравнении с цепями, которыми коммунисты сковали чехословацкую церковь, польский костел пользовался прямо-таки невиданной свободой. Нарастало «оазисное» движение ксендза Бляхницкого, с которым партия ничего не могла поделать. Процессия на праздник Божьего Тела, источник тревог и неусыпной заботы митрополита Войтылы, в 1971 году впервые после войны смогла выйти за границы Вавеля — к вящей досаде властей, вынужденных бессильно взирать на нежеланное торжество. Тремя годами позже при активном содействии Поджи получил статус папского вуза теологический факультет краковской семинарии, перенесенный туда Войтылой из Ягеллонского университета. Наконец, силами местных жителей и добровольцев из Европы достраивался новохутский храм Ковчега Господня — главная гордость митрополита. Сам понтифик интересовался этой стройкой. «Мороз, о да! Я помню его еще по тем временам, когда лучше знал ваш язык», — сказал он Войтыле по-польски, выслушав его рассказ о молебнах на открытом воздухе, которые проводили жители Новы Хуты. Понтифик благословил краеугольный камень храма, взятый из римской базилики Святого Петра — свидетельницы правления Константина Великого[481]. Бронзовое изваяние Спасителя для собора отлили работники новохутского металлургического комбината имени Ленина, дарохранительницу подарил венский архиепископ Кениг, всегда благоволивший краковскому митрополиту. В ней содержался кусок лунной породы, некогда преподнесенный Павлу VI американским астронавтом — удивительный сплав веры и науки! На торжественную мессу в честь открытия храма, отслуженную Войтылой 15 мая 1977 года, прибыли паломники из Австрии, Чехословакии, Венгрии, Югославии, ФРГ, Нидерландов, Португалии, Италии, Канады, США, Великобритании, Финляндии и Франции. А поблизости, в Мистшеевицах, стараниями энергичного ксендза Кужеи возводилась еще одна церковь. Ее назвали в честь только что беатифицированного Максимилиана Кольбе.

Насмешник Киселевский, которому снова позволили печататься, назвал Польшу Герека «коммунистической страной без марксистов и коммунистических идеологов»[482]. И впрямь, «самый веселый барак нашего лагеря» выглядел очень нестандартно на фоне других членов советского блока. Глянцевые журналы, пластинки с модной музыкой, новинки европейского и американского кино, валютные магазины — все это стало реальностью для поляков того времени. Появились даже легальные стриптиз-бары. Новое руководство, вынужденное отойти от режима экономии, открыло Польшу для западных кредитов. В страну полились деньги, людям массово повысили зарплаты, магазины наполнились товарами.

Диссидент Яцек Куронь вспоминал о том времени: «Люди говорили главным образом о телевизорах, раковинах, мебельных стенках, спальных гарнитурах, дачах, машинах — догоняли Запад»[483]. Внезапно поднялся польский футбол. На чемпионате мира 1974 года в ФРГ сборная Польши заняла третье место, обыграв «кудесников мяча» бразильцев, а сам чемпионат, будто предвосхищая успехи поляков, открыла своей песней Марыля Родович. Спустя два года футболисты не менее громко заявили о себе на Олимпиаде в Монреале, проиграв лишь в финале «заклятым друзьям» из ГДР. Имена Гжегожа Лято и Яна Томашевского узнал тогда весь мир, а внутри страны футбол превратился в подобие национальной идеологии, изрядно потеснив социализм.

Официальная пропаганда — и та отказалась от марксистских формул, делая упор на величии страны и единстве народа. Ради этого даже пошли на сближение с эмиграцией: ее деньги помогли восстановить Королевский замок в центре Варшавы, лежавший в руинах и при Беруте, и при Гомулке. Герек поставил задачу: удвоить ВВП, и повсюду развернулись большие стройки. «Даешь вторую Польшу!» — призывали лозунги. — «Поляк сумеет!» Все это сопровождалось пропагандой успехов и ударного труда в духе сталинских времен с их бравурной агитацией и стахановским движением. Одним из символов этого времени стала варшавская радиомачта, достроенная в 1974 году. Почти двадцать лет (до своего разрушения в августе 1991 года) она носила титул самой высокой конструкции в мире.

Однако изменение пропагандистской риторики не означало, что изменился строй. Пусть работников пера больше не держали в страхе, но цензура отнюдь не ослабила хватку; литературная оппозиция впервые попала в руководящие органы Союза писателей, но драконовские предписания устава действовали, как и раньше. По-прежнему сидели в тюрьмах рабочие, арестованные зимой 1970 года, равно как и политзаключенные. «Одни — во тьме, другие — на свету, — рассуждал литератор В. Вирпша, оставшийся после 1968 года за границей. — Сдается мне, что свет и мрак просто еще не разъединены: это время до сотворения мира»[484].

* * *

Войтыла, кажется, долго не мог осознать, сколь высоко взлетел. По свидетельству Службы безопасности, один из членов редколлегии «Тыгодника повшехного», встретивший его перед отъездом в Рим за кардинальской шапкой, так прокомментировал настроение архиепископа: «Войтыла сам в это не верит, он ошеломлен просыпавшимися на него милостями и сейчас в состоянии лишь молча их принимать. В сравнении с Сапегой он сильно проигрывает. Тот принимал милости и титулы как должное, а когда выступал, было ясно, чего хочет. Войтыла же покамест сподобился лишь на смирение… он себя ведет, как простачок в дорогой гостинице»[485].

Тем не менее уже в 1967 году о нем судачили как о вероятном преемнике Вышиньского. Внезапное назначение его кардиналом (в чем усматривали влияние Дескура) сделало Войтылу вторым по значимости прелатом в Польше. Сотрудники краковской курии уже осенью ожидали смены примаса, причем Вышиньский якобы сам указал на Войтылу как на своего наследника. «Говорят, 90% епископов поддержат выдвижение Войтылы», — информировал глава краковского отдела по делам вероисповеданий Леон Круль[486].

Подчиненные говорили, что митрополит управлял своей епархией, как семинарией. Трудно сказать, что это значит. Войтыла, прямо скажем, не проявлял блестящих административных способностей и вообще сторонился этой сферы. Его стихия была — ездить по приходам, встречаться с людьми. К неудовольствию подчиненных, он охотно принимал разные назначения в Ватикане, из‐за чего у него почти не оставалось времени на текущие дела митрополии[487].

В работе ему помогали четыре епископа, причем трое из них были старше начальника, а один в молодости организовал вокруг себя группу последователей, аналогичную Сообществу. Обслуживанием самого архиепископа занимались три монашки из конгрегации Святейшего Сердца Иисуса, которых Войтыла потом заберет с собой в Апостольскую столицу.

Войтыла разделил курию на несколько отделов (примерно по пять человек в каждом) и назначил двух канцлеров — одного по вопросам канонического права, другого — по гражданским, юридическим, административным и финансовым делам. В целом это была совсем не громоздкая структура.

Едва ли не самым сложным вопросом, с которым ему приходилось иметь дело, были финансы. Сам Войтыла к деньгам был равнодушен, но он должен был содержать свой управленческий аппарат. Часть зданий, относившихся к собственности епархии, заняли государственные учреждения, однако митрополит по-прежнему обязан был платить за их ремонт. Кроме того, архиепархия платила налоги со своего имущества и с доходов, в том числе с даров. Поскольку власти не признавали за костелом юридическое лицо, церковь и ее подразделения не могли иметь счета в банках. Поэтому все расчеты производились наличными.

В первое воскресенье каждого месяца в диоцезе шел сбор средств на семинарии, а в третье воскресенье каждого нечетного месяца — на курию. Существенную помощь оказывали приходские священники, передававшие митрополиту 20% средств, собранных на Рождество. Войтыла и сам кое-что «зарабатывал» (стипендии, гонорары за доклады и публикации, пожертвования), но все до гроша тратил на свои церковные инициативы[488].

Он не изменил свой образ жизни, вознесшись на вершины церковной иерархии. Так же запросто общался со старыми знакомыми, ходил на сплавы, катался на лыжах. Январский лыжный забег превратился у него в традицию: после новогодней службы в краковской церкви францисканцев Войтыла неизменно отправлялся к урсулинкам в Закопане, где до конца недели ездил по горам[489]. Задержавший его однажды недалеко от чехословацкой границы патрульный не мог поверить, что перед ним — митрополит: «Кретин, ты хоть знаешь, чей паспорт спер?» Когда его спрашивали, достойно ли звания архиепископа ездить на лыжах, он отвечал, что звания архиепископа недостойно плохо ездить на лыжах. «И много польских кардиналов увлекается лыжами?» — «Сорок процентов! В Польше сейчас два кардинала, однако Вышиньский — это сразу шестьдесят процентов»[490]. Ну и конечно, гребля на байдарках. Этого занятия он не оставлял практически до момента избрания римским папой. Последний заплыв состоялся в июле 1978 года.

Просыпался Войтыла рано — в пять или в половине шестого, и первый час по пробуждении тратил на молитву в домашней часовне. Если у него кто-нибудь гостил, архиепископ милосердно позволял ему поспать подольше — аж до половины восьмого. «Это называется подольше?» — пробормотал обескураженный таким «одолжением» Джеймс Гиллен, секретарь прибывшего из Вашингтона кардинала. «Кто же спит после восьми?» — искренне удивился краковский архипастырь.

После молитвы он завтракал вместе с сотрудниками курии, а затем возвращался в часовню, где до одиннадцати что-нибудь писал. С одиннадцати до часу Войтыла принимал гостей, причем явиться к нему мог любой, кто хотел увидеться с архиепископом. В половине второго или половине третьего (в зависимости от количества визитеров) он обедал. Оставшуюся часть дня тратил на поездки по городу, чтение или другие встречи. Телевизора у него не было, но каждое утро, бреясь, Войтыла слушал радио «Свободная Европа» (считавшееся одним из главных «центров диверсии против народного строя»)[491].

В отличие от целого ряда собратьев по епископату (например, от Вышиньского), Войтыла ценил интеллигенцию и любил общаться с ней. Через своих подопечных в Сообществе (Цесельского и других) он наладил контакт со многими краковскими физиками и инженерами и регулярно, четыре-пять раз в году, встречался с ними, как правило по случаю защиты чьей-нибудь диссертации. Вообще-то архиепископ не испытывал тяги к естественным наукам, но интересовался ими с точки зрения философии: искал аргументы против нападок атеистов на концепцию сотворения мира[492].

А уж для философов двери его резиденции были открыты всегда. К нему приезжали аспиранты из Люблина, в его апартаментах выступали виднейшие умы Кракова, в частности Роман Ингарден, который как-то зачитал по-немецки (!) свой доклад о понятии ответственности. С февраля 1975 года Войтыла начал проводить научные симпозиумы, где поднимались такие темы, как философия Эдит Штайн, католицизм романтиков и Зыгмунта Красиньского, проблема Туринской плащаницы и т. д. Особое место на таких симпозиумах отводилось вопросам семейной жизни. Для их обсуждения Войтыла приглашал теологов, социологов и врачей, которые выступали перед приходскими священниками, медицинскими работниками и семейными консультантами. Дважды зачитывал доклады и сам архиепископ. Первый раз на тему «Персоналистская концепция человека», второй — на тему «Проблема созревания человека в антрополого-теологическом аспекте»[493].

Однако все это было общение с людьми идейно близкими ему, принципиально отвергавшими коммунизм. Парадоксально, но, живя в социалистической стране, Войтыла долгое время не пересекался с марксистами (если не считать разговоров с представителями властей). 1976 год вывел его из католического мирка и столкнул нос к носу с приверженцами иных идей.

Произошло это благодаря Богдану Цивиньскому — молодому, но уже известному католическому публицисту, который со студенческой скамьи исповедовался у Войтылы. В 1973 году Цивиньский — несомненно, с одобрения архиепископа — возглавил редколлегию журнала «Знак», что вызвало немалый переполох в одноименном движении: Цивиньскому было всего тридцать четыре, не слишком ли молод? Да и варшавянин впридачу[494].

Своим взлетом публицист был обязан, главным образом, книге «Родословные ослушников», которая произвела сенсацию в 1971 году, изменив образ мыслей не одного польского диссидента. Под видом исторического исследования о некоторых идейных течениях на польских землях во второй половине XIX века Цивиньский сумел показать точки соприкосновения католиков и атеистов в борьбе за свободу и независимость. Ни для кого не являлось секретом, что костел мнил себя оплотом истинного патриотизма, поруганного коммунистами. Но всякий ли патриот обязан соответствовать штампу «поляк-католик»? Такой вопрос расценивался духовенством как ересь. Цивиньский взялся пересмотреть это мнение. На примере судеб нескольких деятелей освободительного движения он показал, что католики и левые отнюдь не обречены на взаимное непонимание. Более того, во всеоружии теологии Цивиньский обосновал тезис, что этика бунта содержится в постулатах религии, хотя и проявляется обычно вне связи с верой, поскольку бунт общественный часто ведет к бунту метафизическому, и это вынуждает христианскую философию не заострять внимание на противоречиях. Именно это видимое неприятие церковью радикальных мер и породило противостояние «прогрессивной» интеллигенции и «консервативного» епископата, характеризовавшее польское общество второй половины XIX — начала XX века, где гуманизм непокорных постепенно оформился в атеистические или, по крайней мере, внецерковные формы. С обезоруживающей откровенностью Цивиньский признал, что церковь во все времена только усугубляла этот разрыв, ибо, будучи отстранена от власти, она становилась в оппозицию, но не признавала при этом других оппозиционных центров и стремилась отождествить себя со всем обществом. Такое положение Цивиньский назвал «юлиановской церковью», проводя параллели со временем Юлиана Отступника, когда власть начала борьбу с христианской религией, уже завоевавшей господствующее положение в Римской империи. «Юлианизм», по мнению Цивиньского, рождался там, где власть отходила от прежней, «константиновской» модели, то есть от союза трона и алтаря. «Константиновская» церковь, в свою очередь, хотя и имеет привилегированное положение, однако не всегда может сохранить свой моральный авторитет, так как последний нередко дискредитируется участием церкви в политической власти. «Юлиановская» же церковь, хотя и с легкостью поддерживает на высоте свой моральный престиж, вместе с тем навязывает всему обществу собственный взгляд на вещи, желая противопоставить народ власти и вернуться в положение «константиновской церкви»[495]. Выход из порочного круга виделся Цивиньскому в обращении церкви к добродетели солидарности как лежащей в основе этики бунта, и отказе от «константиновской» модели. Именно таким образом католическая церковь сумеет преодолеть недоверие либеральной интеллигенции и укрепить свое положение в современной индустриальной цивилизации, считал он.

Выстраивая свою концепцию, Цивиньский явно вдохновлялся современной ему Польшей. Это явствует из того, что аналогичные мысли он высказал еще в апреле 1968 года[496]. Студенческий бунт сподвиг его порассуждать над роковым недопониманием в среде недовольных — между католиками и атеистами, правыми и левыми, патриотами и либералами. Казалось бы, и те и другие не любили власть, но друг друга они не любили еще больше. Если с высоты духовенства вообще не видна была разница между разными изводами атеизма, то с позиции диссидентов левого толка церковь и партия — просто две разновидности диктатуры, одинаково ненавистные борцам за демократию.

За три года статья разрослась до книги и произвела фурор в образованных кругах польского общества, причем на разных мировоззренческих флангах.

Диссиденты переживали в тот момент идейный кризис. Надломленные репрессиями 1968 года и печальной судьбой Пражской весны, они расстались с коммунистической идеологией и теперь искали новые ориентиры. Многие из бывших партийных смутьянов начали печататься (под псевдонимами) в «Тыгоднике повшехном». В такой ситуации книга Цивиньского воспринималась ими как дружески протянутая рука. В 1976 году последовал ответ на нее — Адам Михник, один из вождей студенческого бунта 1968 года, выходец из коммунистической семьи, написал и через год опубликовал за рубежом книгу «Польский диалог: церковь — левые», в которой объявил: если «до войны Церковь была реакционной, а коммунизм проповедовал прогрессивные идеи, то теперь — наоборот»[497]. «Политический долг левых, — продолжал автор, — состоит в том, чтобы защищать свободу Церкви и гражданские права христиан совершенно независимо от того, что думаем мы о роли Церкви 40 лет назад и возможной ее роли через 40 лет»[498]. Права человека должны быть для всех, иначе их нет ни для кого, резюмировал Михник.

Духовный учитель Михника Яцек Куронь, некогда проявивший себя как пламенный коммунист в Союзе польских харцеров (скаутов), а затем дважды отсидевший в тюрьме за «враждебную деятельность», с подачи Цивиньского нанес визит Войтыле. Архиепископ долго рассказывал ему о персоналистской революции в церкви, о религиозном порыве рабочих Новы Хуты, а Куронь слушал и в конце спросил:

— Ну хорошо, а вот когда вам позволят строить храмы, служить мессы, проводить реколлекции и все такое прочее — что будет?

— Они не позволят.

— А если позволят?

— Не позволят.

— Ну а если?

Войтыла поднял на него глаза.

— Церковь — это все мы, здесь присутствующие, я и вы. И мы все должны будем тогда бороться.

За что бороться? За христианские ценности, на страже которых церковь будет стоять вечно. И неважно, каких уступок добьется клир до того.

Куронь поделился с митрополитом слухами, будто его уже прочат в римские папы.

— О нет! — воскликнул тот. — Здесь, в Кракове, я все понимаю, здесь я у себя, а там такие трудные, такие сложные проблемы. О нет! [499]

Впрочем, даже самые проницательные из левых не могли постичь церковной специфики. Проникнутые классовым мышлением, они продолжали видеть мир через призму столкновений интересов социальных групп. Ярким примером тут может служить неформальный лидер коммунистических вольнодумцев в Польше философ Лешек Колаковский. В 1963 году по собственной инициативе он встретился с кардиналом Вышиньским, чтобы узнать о Втором Ватиканском соборе и интеллектуальных течениях в католицизме. Вынужденный написать по этому поводу объяснительную в ЦК, Колаковский с обескураживающей прямотой сообщил: «Вышинский рассказывал обо всем достаточно свободно, но избегал существенных для нас вопросов, как то идеологические и политические конфликты на соборе. Зато много рассуждал о вещах малозначительных, вроде литургической реформы и теологических проблем, связанных с экуменизмом»[500]. Малозначительные вещи! И это говорил человек, который всего через два года разразится скандальным текстом «Иисус Христос: пророк и реформатор», в котором раскланяется перед христианской культурой. Поистине, они жили в разных мирах.

* * *

В начале семидесятых на фоне потребительской лихорадки сограждан оппозиционное сообщество пребывало в летаргии. Но вскоре произошло событие, заставившее его напомнить о себе правящему режиму.

Тридцатого июля — первого августа 1975 года в Хельсинки лидеры всех европейских государств подписали Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Этот документ, к радости польского руководства, гарантировал нерушимость послевоенных границ, однако содержал и обязательство уважать права человека. Советский Союз со своим статусом сверхдержавы мог пренебречь этим условием, но польские коммунисты, зависимые от западных кредитов, имели все основания опасаться усиления диссидентской активности. Чтобы выбить у оппозиции почву из-под ног, власти в декабре 1975 года инициировали изменения в конституции, вогнавшие в оторопь многих поляков. Предлагалось закрепить в основном законе ведущую роль партии, вписать туда нерушимый союз с СССР и увязать права человека с выполняемыми им обязанностями. То есть юридически оформить то, что и так существовало на деле. Мелочь, казалось бы, но не случайно Сталин когда-то вычеркнул эти положения из проекта конституции, привезенного ему Берутом. Да и Гомулка, отстаивая все эти пункты на практике, отнюдь не рвался фиксировать их на законодательном уровне. Не хотели шутить с огнем. Но теперь партийцам было не до приличий. Почуявшие запах жареного технократы внезапно оказались бóльшими сталинистами, чем сам Сталин.

Немедленно в стране поднялась волна возмущения. Поляки — как поодиночке, так и целыми коллективами — принялись слать на имя председателя Сейма письма протеста. Вся неформальная оппозиция вне зависимости от идейной ориентации включилась в подписную кампанию, упирая на то, что эти пункты консервируют систему и обрубают возможности ее реформировать. Активно проявили себя в этот период и «знаковцы», выражавшие недовольство тем, что верующим навязывают в качестве ведущей силы атеистическую организацию.

Особенное негодование у широких масс вызвал пункт о союзе с СССР. «Трагический опыт нашего народа, — говорилось в одном из коллективных писем, — начиная с немого Сейма 1717 года и разделов и заканчивая падением государства, не позволяет полякам забывать о предостережениях истории. Этот опыт заставляет нас помнить, что согласие на принятие односторонних гарантий соседней державы касательно внутреннего устройства или внешнеполитических союзов страны было предисловием к тому, чтобы стереть имя Речи Посполитой с политической карты Европы»[501].

Епископат тоже негодовал. Правда, в отличие от большинства, иерархов сильнее всего задело положение о связи прав человека с выполняемыми им обязанностями. Этой теме Вышиньский даже посвятил одну из проповедей. В итоге эту поправку вычеркнули из окончательного варианта конституции, но две другие (в смягченном виде) Сейм в феврале 1976 года принял. Из всех депутатов лишь один Станислав Стомма осмелился воздержаться при голосовании. Однако даже такой робкий протест закончился тем, что власти отклонили все кандидатуры «Знака» для баллотирования в новый состав парламента, вследствие чего почти все движение прекратило сотрудничество с правящим режимом. Меньшая его часть, пошедшая наперекор руководству своей организации, все же участвовала в выборах под традиционным названием «Знак», но эти «раскольники» не признавались уже за католических депутатов ни прочими «знаковцами», ни примасом.

Внезапная уступчивость властей желаниям епископата, возможно, проистекала из того, что Герек и его окружение вообще поменяли свое отношение к Вышиньскому. В ноябре 1975 года во время беседы с епископом Домбровским Каня заявил: «Если говорить о налаживании отношений, то это возможно только с кардиналом Вышиньским. Кажется, в следующем году он хочет уйти на покой — пусть этого не делает, он еще нужен церкви и народу. Мы готовы ходатайствовать, чтобы папа не принял его отставку… Невзирая на те или иные претензии и жалобы, мы ставим на кардинала Вышиньского, поляка и разумного епископа, который никогда не действовал во вред родине. Некоторые, возможно, очень бы хотели, чтобы он освободил место. Мы же используем все возможности, чтобы никакой интеллектуальный авантюрист не сел в это кресло»[502]. Расположение властей к Вышиньскому простерлось так далеко, что 3 августа 1976 года, в день 75-летия примаса, глава польского правительства отправил в резиденцию архиепископа семьдесят пять роз[503].

* * *

А «интеллектуальный авантюрист» (сиречь Войтыла) тем временем продолжал нервировать режим. В 1975 году на праздник Божьего тела он снова прошелся по вероисповедальной политике государства: поприветствовал всех, кто не испугался открыто выразить свои религиозные чувства, упомянул о властном запрете ходить процессией по маршруту от Вавеля к кафедральному собору на Главном рынке и ободрил родителей, пострадавших на работе из‐за того, что их дети посещают храмы.

Войтыла говорил также о росте числа разводов, видя причину этого в привитии светских норм жизни; говорил о неуважении молодых к родителям, пеняя на устранение католического воспитания из школьных программ и отход молодежи от церкви; настаивал на необходимости строить новые храмы. Послушать его собралось до 45 000 человек[504].

В ноябре 1976 года, воспользовавшись приездом в Варшаву по церковным делам, архиепископ встретился на квартире Цивиньского с членами Комитета защиты рабочих — первой открытой оппозиционной организации в стране.

Комитет возник двумя месяцами ранее для защиты рабочих, подвергшихся репрессиям из‐за участия в июньских протестах. Дело в том, что Герек вернулся к методам Гомулки, и 25 июня 1976 года правительство объявило о новом массовом поднятии цен. Это вызвало очередные волнения и забастовки. Самый драматичный оборот события приобрели в Радоме, Плоцке и на тракторном заводе «Урсус» под Варшавой. Вновь горели парткомы, а на улицах разыгрывались сражения манифестантов с милицией.

Памятуя о судьбе предшественника, Герек не стал идти на обострение и отозвал повышение цен, но это не избавило рабочих от арестов и судов. Тогда в сентябре 1976 года диссиденты основали Комитет защиты рабочих, чтобы оказывать преследуемым финансовую и юридическую помощь. По предложению Куроня Комитет не только не стал укрываться от властей, а, наоборот, выпустил декларацию с адресами и телефонами всех своих членов. Сбылись опасения власть имущих — диссиденты развернули открытую борьбу.

Партийцы не собирались молча на это взирать. Против оппозиционеров применили давно проверенные меры воздействия: нападения «неизвестных лиц», профилактические аресты на 48 часов, налеты крепких ребят на подпольные типографии, разнообразные провокации. Но Герек не мог просто арестовать весь Комитет, как сделал бы Гомулка: зависимость от западных кредитов принуждала его к осторожности.

Диссиденты пользовались финансовой поддержкой эмиграции и профсоюзных организаций на Западе. Часть духовенства также сочувствовала им. Оппозиционные собрания и голодовки протеста в храмах получили такое распространение, что Сейм вынужден был ввести в административный кодекс запрет на любые массовые мероприятия в церквях, кроме имеющих непосредственное отношение к религии.

В целом епископат сторонился активистов Комитета. «Наша задача — более длительная борьба, — сказал корреспонденту журнала „Ньюсуик“ помощник одного из польских архиепископов в 1979 году. — Честно говоря, мы не заинтересованы в спорадических выступлениях»[505]. Книги Цивиньского и Михника не изменили ситуацию — церковь продолжала следовать «юлиановской» политике, не признавая других центров сопротивления, кроме себя. В какой-то мере этому способствовали сами диссиденты, отнюдь не разделявшие мнения о поляках как о католическом народе. Они готовы были протянуть руку клиру как врагу коммунистов, но имели совершенно другое представление о будущем Польши.

В такой ситуации визит Войтылы к Цивиньскому выглядел вызовом не только государству, но и епископату. Впрочем, едва ли сам митрополит разделял подобное мнение. Перед встречей он поставил условие: никаких собраний. Ему просто была интересна организация, к которой имел отношение Цивиньский, не более того. Он не собирался, конечно, следовать примеру послевоенного духовенства и сотрудничать с антикоммунистическим движением.

По статусу напротив кардинала должен был сидеть какой-нибудь заслуженный деятель, вроде социалиста с семидесятилетним стажем Эдварда Липиньского или главного капеллана скаутских отрядов в движении Сопротивления Яна Зеи (к последнему кардинал испытывал особые чувства: тот вел первые ясногурские реколлекции для епископов, в которых участвовал Войтыла в ранге прелата[506]). Но архиепископ хотел послушать тех, кто задавал тон в Комитете, а не служил, так сказать, живым символом. Цивиньский выбрал четверых: литературоведа Яна Юзефа Липского, историка Антония Мацеревича, биохимика Петра Наимского и уже знакомого митрополиту Яцека Куроня. Самым старшим и известным здесь был Липский — участник едва ли не всех диссидентских выступлений с 1956 года, человек огромного авторитета среди нонконформистской интеллигенции Варшавы. Остальные трое были моложе и свою деятельность начинали в скаутском движении. Но если Куронь (единственный, так сказать, профессиональный «революционер», ибо после отсидки никак не мог устроиться на работу) когда-то выступал под знаменем марксизма-ленинизма, то Мацеревич и Наимский в бытность вожатыми делали упор на патриотизм и традицию. Таким образом, если добавить к этим людям самого хозяина квартиры, перед Войтылой предстали деятели всего идейного спектра в Комитете.

Кто мог вообразить тогда, что через сорок лет наследники политических воззрений Куроня и Липского окажутся под прицелом у единомышленников Мацеревича и Наимского, которые возьмутся строить «истинно независимую» католическую Польшу, обращаясь к учению церкви и Иоанна Павла II… Но пока они действовали заодно, и Войтыла беседовал с ними о патриотизме и морали.

Встреча не укрылась от глаз работников госбезопасности, которые под верхней одеждой кардинала не разглядели сутаны и решили, будто иерарх приезжал к оппозиционерам конспиративно, чтобы поучаствовать в заседании антигосударственной структуры. Каня, поставленный об этом в известность, немедленно устроил скандал секретарю епископата Домбровскому. Последний, однако, не растерялся и обвинил тайные органы в нарушении прав человека, одно из которых — свобода передвижения[507].

* * *

На очередную сессию римского синода в конце сентября 1971 года делегация польского епископата отправилась с осознанием неудачи еще одной попытки прийти к соглашению с государством. Синод обсуждал положение священников: отменять ли целибат? рукополагать ли женатых? как относиться к внецерковной деятельности духовенства, например к политической?

Заседания проходили в новом, только что построенном, зале, ныне носящем имя Павла VI. Войтыла, потрясавший основы во времена Пия XII и Иоанна XXIII, теперь выступал с охранительных позиций, защищая целибат как необходимое условие священства: ведь сам Христос звал идти за собой, оставив все мирское. «Священник, избавленный от необходимости заботиться о семье, может целиком отдаться пастырской работе, — напишет он много лет спустя, уже став понтификом. — Понятна та решительность, с какой церковь латинского обряда защищает безбрачие, не поддаваясь давлению, которое на нее время от времени оказывают. Разумеется, эта традиция требует большой самоотверженности, но при этом дает потрясающе обильные плоды»[508]. В итоге синод постановил не изменять установлений, принятых в IV веке (и подтвержденных в XI-м). Войтылу избрали в совет секретариата синода. 14 октября вместе с епископом из Нагасаки Гаэтано-Кано и японской писательницей Аяко Соно он провел пресс-конференцию в честь беатификации Максимилиана Кольбе (францисканец когда-то вел миссионерскую деятельность в Японии).

Двадцатипятилетие своего рукоположения Войтыла отметил на горе Ла Верна, где, согласно преданию, получил стигматы Франциск Ассизский. Там Войтылу застала гора почтовых поздравлений с юбилеем, в том числе от римского папы[509].

В феврале 1973 года Войтыла совершил второе межконтинентальное путешествие. На этот раз — в Австралию, на евхаристический конгресс. Он был не первым архиепископом из Кракова, который посещал столь отдаленные места, — сорока годами раньше на конгресс в Манилу плавал на пароходе Сапега. У того дорога туда и обратно заняла полгода. Войтыле не пришлось отлучаться на столь долгий строк — он летел на самолете. Но самолет тоже делал посадку в Маниле, и кардиналу довелось увидеть этот город — столицу крупнейшей в Азии католической страны. Филиппины первый год жили при диктатуре Фердинанда Маркоса — солдата, мыслителя и христианина, который в своих работах цитировал одновременно Адама Смита, классиков марксизма и Павла VI.

За время пятичасовой остановки Войтыла успел сходить в манильский храм Богоматери Неустанной Помощи — один из главных центров паломничества христиан в Азии. Митрополита потрясла религиозность филиппинцев. Здесь, в тысячах километрах от Польши, он узрел картины, словно перенесенные из Ченстоховы: десятки коленопреклоненных людей и множество лампад.

Затем — остановка еще на два дня в Порт-Морсби, куда его пригласил епископ одной из новогвинейских епархий Джон Эдвард Кохилл, специально летавший ради этого в Краков. На Новой Гвинее Войтылу приветствовали соотечественники, монахи-вербисты, которые организовали ему мессу с участием папуасов. Последние исполнили для него танец и «что-то вроде пантомимы, напоминающей о прибытии и убийстве первого белого миссионера», записал в дневнике Войтыла.

На семьдесят тысяч христиан здесь приходилось чуть более тридцати миссионеров, в большинстве — поляков, и кардинал не мог не умилиться, видя роль земляков в несении слова Божьего. Он посетил начальную школу, которую вели польские монашки, раздал черным детям открытки с Ченстоховской Богоматерью, съездил в одну из папуасских деревенек, пообщался с тамошним приходским священником, который оказался немцем из Бельско-Бялы — почти земляком.

В Австралии архиепископ вновь оказался среди поляков. Из трех миллионов местных католиков их насчитывалось целых сто тысяч — живое напоминание о войне и Великой депрессии. В этой среде раздавались, правда, голоса за бойкот сановного гостя из ПНР, но они, по счастью, не нашли отклика.

Вновь, как в США и Канаде, чередой шли приемы, речи, банкеты. В Брисбене Войтылу встречал премьер Квинсленда; среди гостей на ужине в Польском доме оказался один из министров, а также лидер оппозиции, англиканский епископ, ректор университета и вице-мэр. Поднимали тосты по-английски и по-польски, а под конец все спели костровую песню харцеров «Идет ночь».

И вновь тысячекилометровые перелеты между городами: Веллингтон, Сидней, Канберра, Хобарт, Мельбурн, Аделаида, Перт. И вновь кардинал видел ту отвергнутую Польшу, которая упрямо цеплялась за свои традиции. Архиепископа встречали со знаменами, ветераны надевали давно не ношенные польские мундиры с орденами, дети наряжались в национальную одежду, плясали для кардинала польку и краковяк, пели народные песни. Войтыла был так восхищен, что попросил исполнить «Кукушку», которую до того множество раз слышал в Польше: она была визитной карточкой ансамбля «Мазовше» — одного из немногих (наравне с футболом) конкурентоспособных продуктов ПНР.

Чтобы понять, насколько разветвленной и слаженной была польская эмиграция в Австралии, достаточно привести названия некоторых обществ, которые приложили руку к устройству банкета в Аделаиде: Бело-красное коло, Хор святой Цецилии, Польский дом, Arts Club, Танцевальная группа «Татры», Отряд харцеров, Отряд харцерок, Клуб болельщиков, Клуб польских академиков, Спортивный клуб «Полония», Шахматный клуб, Коло польской молодежи, Коло полек, Польское коло, Коло друзей харцерства, Коло товарищества польских ветеранов, Комитет строительства костела в Полиш Хилл Ривер, Комиссия национальной казны, Родительский комитет польской гимназии в Вудвиле, Круг старых харцеров, Ловичанки, Австралийская лига женщин, Польское товарищество просвещения, Независимый отряд Армии Крайовой, Польский театр, Союз поляков Южной Австралии… Всего — двадцать семь организаций!

В Канберре ветераны специально для новохутского костела передали Войтыле статую Богоматери Южного креста, отлитую из осколочного свинца, который был извлечен из тел польских солдат. Архиепископ освятил там Польский дом, названный в честь Николая Коперника, чье пятисотлетие как раз отмечалось в те дни. То же самое повторилось в Аделаиде. А в Мельбурне при большом стечении народа кардинал освятил новопостроенный храм Богоматери Королевы Польши[510].

В Мельбурне же проводился и конгресс. Войтыла поселился там в Польском пастырском центре. На конгрессе обсуждались вопросы экуменизма, будущего церкви, проблемы миссионерства. Лозунг позаимствовали из Евангелия от Иоанна: «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин 15: 12).

Конгресс явно замысливался в качестве руки, протянутой протестантам, но внезапно дали о себе знать расхождения с куда более близкими римо-католикам людьми — униатами. Украинские эмигранты, пользуясь случаем, разослали участникам брошюру, в которой критиковали отношение польского епископата к греко-католикам[511]. Им было за что упрекать поляков: на юго-востоке Польши пшемысльский епископ Игнацы Токарчук захватывал пустующие после акции «Висла» униатские храмы и, невзирая на ярость государства, превращал их в латинские. Вышиньский в свою очередь упрямо противился попыткам архиепископа Слипого и его сотрудников добиться от Рима согласия на греко-католическую автокефалию. Примас, который являлся также папским делегатом для Польши по делам униатов, опасался, что если они добьются своего, это позволит СССР отторгнуть еще часть польской территории под предлогом объединения украинского народа (даром что в самом СССР греко-католическая церковь была запрещена). Кроме того, униатские священники требовали не распространять на них целибат, в чем не могли найти понимания у Апостольской столицы[512]. Короче говоря, Войтыле было о чем поговорить с кардиналом Иосифом Слипым, который также присутствовал на конгрессе.

Перед самым вылетом митрополита в Австралию пришла весть, что Павел VI произвел в кардиналы вроцлавского архипастыря Коминека. Польский голос в католицизме звучал все громче! «Хотели бы поляки получить еще больше кардинальских шапок?» — спросили Войтылу австралийские журналисты. «Мы не были бы поляками, если б не хотели»[513].

Но вскоре представительство Польши на конклаве опять сократилось до двух человек: уже в марте 1974 года Коминек скончался. Польский епископат потерял одного из самых ярких своих членов, неукротимого бойца, не раз шедшего против течения. Как автора «Обращения» к немецким епископам Коминека по праву можно назвать одним из отцов-основателей единой Европы. На семнадцать лет старше Войтылы, он оказался под ударом репрессивных органов еще при Беруте. Занимая кафедру в бывшем немецком Бреслау, он постоянно находился под перекрестным огнем со стороны поляков и немцев. В 1968 году он — единственный из иерархов! — выразил поддержку бунтующим студентам и Пражской весне. Он не был богословом, за ним не водилось глубокомысленных трудов по морали и этике, но он, как Христос, своими делами утверждал эту этику. Высшая справедливость существует. Протяни Павел VI со своим решением хотя бы год, и Коминек уже не увидел бы себя в кардинальском пурпуре. Но он все же вошел в число избранных, и это была наилучшая оценка его усилий, которые так часто не находили понимания даже у братьев-епископов.

* * *

Еврейский обычай велит каждые семь лет отмечать шаббатний год, в который освобождают всех невольников и дают отдых земле. По прошествии же семи раз по семь лет отмечается юбилейный год — от слова «йовель», означающего «бараний рог». Из йовелей делаются духовые инструменты под названием шофар, звуком которых и объявляют о начале юбилейного, пятидесятого года.

Римский папа Бонифаций VIII внедрил эту практику и в католицизм, объявив 1300 год юбилейным. Все паломники, которые посетили тогда Рим, получили избавление от наказания в чистилище за отпущенные грехи, ибо юбилей подразумевает очищение. Понтифик предполагал устраивать юбилейные годы раз в столетие, но уже Климент VI в 1350 году приблизил нововведение к иудейской традиции, а затем частота отмечания увеличилась до 25 лет (Святой престол нуждался в деньгах). Наконец, в XX столетии Павел VI, объявив очередной юбилей в 1975 году, распорядился, чтобы его сначала отпраздновали на местном уровне. Таким образом в 1974 году все епископаты отмечали юбилейный год у себя на родине, чтобы затем отправиться в Рим на главное торжество.

В силу этого 1974 год превратился для польских иерархов в своеобразное повторение 1966 года, когда они ездили по стране, а народ массами стекался в Ченстохову поклониться чудотворному образу. Войтыла в этих празднествах отметился среди прочего воззванием в защиту нерожденных детей и одиноких матерей, оглашенным 8 мая. Также по его просьбе краковские монашки-назаретанки устроили у себя приют для матерей-одиночек. Краковский архиепископ продолжал неутомимо внедрять в жизнь идеи, заложенные в Humanae vitae.

В тот год Войтыла аж три раза ездил в Италию. В апреле он наведался в Неаполь на конгресс в честь 700-летней годовщины смерти Фомы Аквинского и оказался там наиболее представительным лицом церкви. Правда, едва ли многие узнавали его: своего статуса гость никак не обнаруживал, расхаживая в обычном одеянии ксендза. Кардинал зачитал на конгрессе доклад «Личностная структура самоопределения», где развивал те мысли, которые уже высказал в «Личности и поступке». Ему довелось после окончания конгресса заехать с другими участниками в аббатство Фоссанова — место упокоения «ангельского доктора» — и произнести там проповедь. Старый знакомый, профессор Свежавский, восхищенный речью, выловил Войтылу на прогулке в одном из романских портиков и убежденно заявил: «Ты будешь римским папой!» Войтыла, погруженный в молитву, ничего не ответил, но спустя четыре года, когда пророчество Свежавского сбылось, прислал ему письмо из Рима. «Deus mirabilis», — написал он бывшему рецензенту своей докторской. «Дивен Бог!» [514]

В конце июня Войтыла вновь был в Риме — на этот раз по случаю одиннадцатой годовщины понтификата Павла VI и рукоположения в епископы Анджея Дескура, доброго приятеля, который уже год как возглавлял папскую комиссию по СМИ, но лишь сейчас удостоился чести получить высокий сан. А 15 августа уже Краков приветствовал Дескура, который спустя столько лет вернулся в родной город, чтобы отслужить мессу в кафедральном соборе на Главном рынке.

Наконец в сентябре Войтыла отправился в Рим на очередную сессию синода, который собирался рассмотреть вопросы евангелизации, иначе говоря, проповеди слова Христова. За благообразной темой скрывались жгучие вопросы современности: как следует церкви взирать на радикальные движения, ставящие своей целью преобразование общества? Не выходит ли за рамки приемлемого теология освобождения? И прилично ли костелу не только помогать обездоленным, но вместе с ними бороться за справедливость? Вопрос щекотливый, ибо при всей чистоте устремлений вовлеченность в общественную жизнь означала участие в политике, а вот этого многие, в том числе Войтыла, принять уже не могли.

Краковский архиепископ говорил на синоде, что костелу следует прежде всего защищать веру и противостоять явлениям, враждебным ей: антропоцентризму, секуляризации, приспособленчеству и безразличию к доктрине. Успех евангелизации, продолжал он, зависит в том числе от материального положения человека и степени его свободы. Поэтому церковь не может остаться в стороне от социальных вопросов, она должна ратовать за справедливость, мир и свободу.

Эти возвышенные слова не затрагивали, однако, проблему, должна ли церковь высказываться по политическим вопросам, если какие-либо правящие режимы лишают людей достатка и свободы. Сторонники теологии освобождения говорили решительное «да». На синоде за такой подход ратовали главным образом бразильские иерархи: архиепископ Форталезы Алоизиу Лоршейдер и архиепископ Олинды и Ресифе Элдер Камара. Сталкиваясь с военной диктатурой у себя на родине, они считали, что клир должен поднимать голос, когда попирается человеческое достоинство. Камара вообще предлагал использовать марксистский понятийный аппарат в социальном учении церкви, то есть проделать с коммунистической доктриной операцию, аналогичную той, которую осуществил Фома Аквинский применительно к языческой философии.

Взгляды приверженцев теологии освобождения пользовались популярностью не только в Южной Америке. В 1978 году Лоршейдер попадет в число «папабилей» (то есть кандидатов в понтифики), причем за него будет выступать не кто иной, как Альбино Лучани, будущий папа Иоанн Павел I[515]. Камара хоть и не окажется среди счастливчиков, но удостоится награды Pacem in terris от североамериканских католиков за усилия, направленные на сохранение мира. В 2015 году, когда на Святом престоле будет сидеть уроженец Аргентины Хорхе Бергольо, Ватикан начнет процесс его беатификации.

Камара, как и Войтыла, стремился восстановить единство народа Божьего, но шел дальше, призывая чины церкви жить в евангельской простоте (чему сам давал пример). Однако, в отличие от Войтылы, он не шарахался от социализма, а, напротив, декларировал себя как социалиста, хотя и не марксистского толка.

Краковский архиепископ категорически не разделял такой подход. «Они понятия не имеют, сколько свободы теряют люди под властью коммунистов», — заметил он однажды Дескуру, говоря о приверженцах теологии освобождения[516].

На синоде разыгрались нешуточные страсти. Копья ломались не только вокруг теологии освобождения. Не меньшие прения вызывал вопрос, допустимо ли в католическую мессу, и без того уже переведенную на разные языки, включать элементы местной культуры? В Европе или Северной Америке это не выглядело чем-то крамольным, но когда речь заходила об Азии и Африке, начинались недоразумения. Папуасы, танцующие вокруг статуи Христа, точно вокруг языческого идола, — не слишком ли это?

Войтыле такая манера не казалась чем-то несусветным. Если для них так легче понять учение Спасителя, пусть себе танцуют. Но его мнение разделяли не все. Иерархи опасались, что католичество, впитав местные культы, превратится в подобие сантерии. Споры вышли настолько горячими, что резолюцию, которую разрабатывала комиссия во главе с Войтылой, так и не приняли. Епископы сначала сократили ее в два раза, а потом и вовсе отвергли. Вместо резолюции выпустили обращение, причем исправленное настолько, что «поправками можно было бы засыпать Тибр»[517].

Спустя несколько дней после закрытия сессии, 1 ноября 1974 года, Войтыла в компании Дескура выбрался в монастырь отца Пио. Стигматик скончался еще в сентябре 1968 года, а спустя четыре года, в мае 1972 года, польский епископат вышел на первосвященника с предложением причислить капуцина к лику блаженных. Но в июле 1974 года Конгрегация доктрины веры вторично отказалась дать почин его беатификации. В римской курии поговаривали, что причиной тому — обвинения монаха в аморальности и непослушании со стороны папской комиссии, посетившей Сан-Джованни-Ротондо в 1960 году.

В Апулию Войтылу на своей машине повез польский священник Алоизы Кадер, живший в Италии с 1947 года. Кадер познакомился с архиепископом еще во время Второго Ватиканского собора и с тех пор постоянно возил его по стране. Кроме того, Кадер пересылал в Краков копии важнейших писем, получаемых Апостольской столицей от местных епископатов, и организовывал Войтыле встречи с другими иерархами, гостившими в Ватикане.

Поклониться гробу знаменитого капуцина вместе с митрополитом отправились еще пять поляков, среди них личный секретарь Дзивиш и научный руководитель в семинарии Ружицкий. Ехали на двух машинах.

Первое ноября — особая дата в жизни Войтылы. В этот день его рукоположили в священники. Отмечая это событие, он каждый год второго ноября (в память о первой литургии) служил мессу в крипте святого Леонарда, среди гробниц польских королей и героев: Яна Собеского, Михала Вишневецкого, Юзефа Понятовского и Тадеуша Костюшко. Однако в этот раз он решил изменить традиции, хотя вполне мог успеть вернуться в Краков. Первое ноября — это еще и День всех святых. Случайно ли архиепископ выбрал такой праздник для своей поездки?

Встречали гостей торжественно. Не каждый день в Сан-Джованни-Ротондо заглядывает кардинал, да еще из Польши. Войтыла и его спутники оставили записи в памятной книге местного монастыря, помолились при гробе капуцина, заглянули в церковь, где он исповедовал, отслужили две мессы для обитателей городка. В последний день пребывания, третьего ноября, Войтыла сильно подвернул ногу и должен был обратиться к врачу. Этот случай годом позже послужил аргументом для группы местных жителей, которые требовали компенсации от властей за ущерб от плохих дорог, ссылаясь в том числе на «одного иерарха из Кракова», который якобы упал в канал, протекавший вдоль улицы, и переломал ноги[518].

* * *

Юбилейный 1975 год начался для Войтылы с приема архиепископа Поджи в редакции «Тыгодника повшехного», а закончился в Милане молитвой над гробом Карло Борромео — яркого деятеля Контрреформации, небесного покровителя Войтылы, крещенного его именем.

Между тем партия продолжала заигрывать с Ватиканом и позволила выехать в Рим на юбилейный год трем тысячам паломников. «Да здравствует Польша! Да прославится Иисус Христос!» — обратился к ним по-польски римский папа. Весь октябрь Войтыла и Вышиньский служили в Риме мессы и проводили разного рода мероприятия для земляков. Краковский митрополит, сверх того, успел еще поучаствовать в конгрессе епископов, собравшемся в одном из предместий итальянской столицы[519].

Тем временем в самом Кракове шел епархиальный синод, обсуждавший внедрение решений Второго Ватиканского собора. Краков оказался единственным польским диоцезом, который организовал такое мероприятие, причем с участием всех желающих. Когда Войтыла предложил Вышиньскому распространить эту практику на всю страну, тот даже не ответил. Примас, как и большинство других епископов, с недоверием смотрел на это соборное нововведение[520]. Войтыла же загорелся идеей и в 1972 году открыл заседания синода своей митрополии. Кто мог предположить тогда, что закроет их уже римский папа Иоанн Павел II? Это произойдет в 1979 году, на 900-летнюю годовщину гибели святого Станислава Щепановского. Войтыла ради такого случая напишет стихотворение «Станислав» — рассуждение о борьбе между словом как символом церкви и мечом как олицетворением деспотической власти[521]. Публикуя его в «Знаке», он впервые подпишется собственным именем, хотя и не вполне актуальным к тому времени — «Кароль кардинал Войтыла».

Темы, поднимавшиеся на синоде, так или иначе вращались вокруг слов из 22‐го раздела «Gaudium et spes», который Войтыла полагал теологическим зерном собора: «Тайна человека истинно проясняется лишь в тайне воплотившегося Слова. Ведь Адам, первый человек, был образом будущего, то есть Христа Господа. Христос, последний Адам, в Откровении тайны Отца и Его любви полностью являет человека самому человеку и открывает ему его высочайшее призвание»[522]. Нечто похожее звучало и в пьесе Войтылы «Пред магазином ювелира».

Вскоре ему представилась возможность развить эту мысль перед главнейшими людьми церкви. В феврале 1976 года он получил от Павла VI приглашение провести на Великий пост реколлекции перед римской курией. На подготовку текстов двадцати проповедей отводился всего месяц. Ксендзы краковского диоцеза, по данным Службы безопасности, видели в этом поручении главы католической церкви признание заслуг Войтылы как одного из лучших теологов среди кардиналов, а также способ «представить его миру»[523].

Архиепископ был так взволнован, что отправил письмо настоятелю Кальварии Зебжидовской с просьбой молиться за него у ног Богоматери. Сам же уехал на горный курорт Закопане и, в промежутках между лыжными заездами, вместе с несколькими священниками и монашками-урсулинками написал цикл рассуждений о Христе и мире под названием «Предмет пререканий» — в память о словах Симеона Богоприимца о младенце Иисусе: «Лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий». И хоть труд был чрезвычайно кропотливый, архиепископ нашел время, чтобы параллельно заниматься организацией конгресса польских теологов и принять участие во встрече с прихожанами по поводу борьбы за трезвость.

На ватиканских реколлегиях Войтыла, подобно участникам краковского синода, взялся рассуждать о тройном предназначении Христа — как пророка, священника и царя. Причина бед человека, по его мнению, лежала в антропоцентризме, когда люди возлюбили себя больше, чем Бога. Обожающий плоть не стремится обрести благодать. Недаром апостол Иаков говорил: «Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4: 4). Апостол Павел вторил ему: «Мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога» (1 Кор. 2: 12). В современном мире отказ от Бога осуществляется под лозунгом освобождения человека. За этими лозунгами скрывается дьявол, который тщится отвратить человечество от Творца. Задача церкви, подытоживал кардинал, — это борьба за человека с самим человеком. Так поступал Христос, так надо действовать и впредь.

Материализм — зло, вот главный вывод краковского митрополита. Любой материализм. Когда в конце ноября того же года Войтыла дал интервью итальянскому философу Витторио Поссенти, он заявил откровенно: «Либерализм и марксизм растут, собственно, из одного корня. Этот корень — материализм в облике, прежде всего, экономизма. Он означает подчинение личности вещам — в теории и на практике. Пусть даже эти направления противостоят друг другу, почва у них одна. Оригинальность Евангелия, а следовательно, и социального учения, которое Церковь из него черпает, заключается в том, что оно растет из другого корня, порождая другое представление о человеке, признавая его личную трансценденцию, что обуславливает его отношение к экономическому строю, к производству, работе, к политической системе. Марксизм — это доктрина и практика классовой революции. Я думаю, что куда глубже в сердце человека вписана та революция Духа, которую принес Христос»[524]. Интервью оказалось настолько радикальным, что митрополит запретил его публиковать. Впрочем, уже спустя шесть лет взгляды Войтылы на материализм будут обнародованы в книге Андре Фроссара, написанной по следам бесед с новоявленным понтификом[525]. А в 1991 году, на волне крушения соцлагеря, увидит свет и пресловутое интервью.

В своих размышлениях кардинал щедро черпал из интеллектуальной копилки Европы: от отцов Церкви до современных теологов, философов и даже писателей вроде Сент-Экзюпери. Вся римская курия, собравшись в часовне святой Матильды, внимала ему. Понтифик сидел отдельно, в маленькой комнате рядом с часовней. Никто не знал тогда, что Павел VI, этот прогрессист и застенчивый интеллектуал, носил под сутаной власяницу, под стать средневековому аскету. Тема отрешения от мира и растворения в Христе была ему явно не чужда[526].

* * *

Визитами в Рим, а также перелетами за океан международная деятельность Войтылы не ограничивалась. Он и сам нередко принимал гостей. В октябре 1973 года в Кракове побывал глава немецкого епископата кардинал Депфнер, в 1974 году — кардиналы из Франции и Италии, а также бельгийские и бурундийские епископы, в мае 1976-го — делегация епископата США. Этот последний визит был памятен тем, что выпал на очередную годовщину мученичества святого Станислава, в честь чего Краков посетили также примас Вышиньский, архиепископ Поджи и генеральный секретарь синода епископов Владислав Рубин; Войтыла же открыл тогда памятник митрополиту Сапеге, возведенный его радением возле церкви францисканцев.

В 1975 году краковский архиепископ посетил Швейцарию и ГДР, принял участие в феноменологическом конгрессе во Фрайбурге, проведал санктуарий Девы Марии в Эрфурте, побывал в Герлице, Будишине, Дрездене, Наумбурге и Берлине, заехал в Бухенвальд и, сделав крюк, заглянул в польское Хрущице, где помолился на кладбище солдат Второй армии Войска польского.

В августе 1976 года состоялся его третий межконтинентальный перелет — снова в США, на еще один евхаристический конгресс. Однако на этот раз поездка Войтылы была обставлена куда более торжественно. Достаточно сказать, что в варшавском аэропорту его провожал американский посол. Пребывание в Новом свете не ограничилось встречами с соотечественниками. Митрополит прочитал лекции в Католическом университете Вашингтона, в университете города Стивен-Пойнт штата Висконсин, а также в Гарварде (помогла протекция неугомонной Тыменецкой); встретился с высшими иерархами епископата США. О госте из Польши дважды написали в «Нью-Йорк таймс»: первый раз по поводу посещения им в Пассаике (Нью-Джерси) могилы архиепископа Яна Цепляка, которого как раз собирались беатифицировать (американские журналисты усмотрели в поступке кардинала выпад против СССР, записав Цепляка в русские прелаты, поскольку он был администратором Могилевской архиепархии и пережил три ареста в Советской России), а второй раз — в статье о возможном преемнике Павла VI. Эмиграция живо отреагировала на эти тексты: вначале — с возмущением, а потом, что понятно, — с восторгом. В одной из польских газет Нью-Йорка вскоре вышла статья под говорящим заголовком: «Кардинал Войтыла — будущий папа?»

Стремительный взлет поляка, которому явно благоволил Павел VI, очевидно, не давал покоя многим прелатам. В 1977 году Войтылу вновь избрали в Совет синода епископов, но теперь он внезапно получил меньше голосов, чем в прошлые разы. Недоброжелатели из числа иерархов пытались притормозить его карьеру[527].

С польской эмиграцией тоже не все обстояло так гладко. С одной стороны, Войтыла опять, как и в первый визит, с триумфом посетил все крупнейшие ее центры, включая Сан-Франциско, до которого не добрался в прошлый раз. Отслужил на филадельфийском Стадионе ветеранов мессу для польских переселенцев, передал тамошним полякам землю из Варки под Варшавой, где родился Казимир Пулаский (участник войны за независимость США и герой восстания Тадеуша Костюшко); осмотрел в Филадельфии дом, где жил сам Костюшко, возложил цветы к памятникам Копернику и тому же Костюшко. С другой стороны, епископат влиятельной среди эмиграции Польской национальной католической церкви (не признающей главенства римского папы) выпустил статью, в которой упрекнул митрополита в замалчивании фактов дискриминации поляков со стороны американцев. А детройтский ауксилиарий римско-католической церкви Кравчак не хотел пускать Войтылу в университет Стивен-Пойнта, ссылаясь на загруженность программы его визита. Иерарх явно ревновал свою паству к популярному соплеменнику!

А что же сам конгресс? Он проходил в Филадельфии. По удачному стечению обстоятельств польская делегация поселилась там в семинарии имени Карло Борромео — святого покровителя Войтылы. Несомненно, архиепископ счел это добрым знаком.

Каждый из восьми дней конгресса был посвящен теме той или иной ценности, которую следовало обрести человечеству с помощью таинства евхаристии: свободе, хлебу, вере и т. д. Очень насущные проблемы для церкви вообще, и американской — в частности. Религиозное рвение Среднего Запада не должно обманывать — сто миллионов граждан США заявляли, что не принадлежат ни к какой конфессии, а из сорока восьми миллионов католиков лишь половина ходила по воскресеньям в храм. В прессе рассказывалось о священниках, нарушавших обет безбрачия, и о монашках, недовольных покроем ряс, а то и уставами своих орденов.

Конгресс превратился в живую иллюстрацию достижений Второго Ватиканского собора. На экуменической мессе двенадцать кардиналов (в том числе Войтыла) символически омыли ноги представителям некатолических церквей, а на особой службе для чернокожих под бой барабанов участники исполняли африканские танцы. Войтыла принял участие в массовой литургии во имя свободы и справедливости, где прочел проповедь, обратившись к истории Павла Влодковица — представителя мазовецкого князя на Констанцском соборе в 1414–1418 годах. Влодковиц тогда удачно защищал интересы Польши перед Тевтонским орденом, доказывая право всех народов (в том числе языческих) жить по собственным обычаям в своей стране. Иоанн Павел II еще не раз вернется к этой личности[528].

Из Нью-Йорка Войтыла полетел в Геную на философский конгресс, а оттуда — в Краков, на другой конгресс, теперь уже польских теологов. В заботах пролетали месяцы — один за другим. На митрополите висел епархиальный синод, готовивший памятные мероприятия в честь 700-летия мученической кончины Станислава Щепановского; кроме того, Войтыла входил в состав Главного совета епископата Польши, Комиссии по делам польских учреждений в Риме и возглавлял Комиссию епископата по делам апостольства мирян.

В 1977 году Войтыла впервые открыто высказался по вопросам внутренней политики. Причиной стала гибель 7 мая при невыясненных обстоятельствах краковского студента Станислава Пыяса, который активно сотрудничал с диссидентами. Однокурсники погибшего призвали бойкотировать праздник учащейся молодежи, выпадавший на 15 мая, и начали создавать студенческие комитеты солидарности, которые в свою очередь принялись организовывать манифестации с целью подстегнуть следствие. Одновременно в Варшаве прошли большие аресты членов Комитета защиты рабочих. В знак протеста Цивиньский взялся устроить коллективную голодовку в одном из столичных храмов, но прежде снесся с примасом, спросив его, что он думает об этом. Вышиньский уклонился от ответа, Войтыла тоже не высказал четкого мнения, но голодовка все же состоялась.

Под влиянием всех этих событий Войтыла произнес речь на празднике Божьего тела об уважении прав человека; заодно он прошелся по официальной прессе, которая умолчала о демонстрациях протеста, но зато расписала во всех красках студенческий праздник. «Если мы хотим, чтобы общество ценило прессу, та не должна искажать происходящее», — заявил кардинал[529].

* * *

Год 1978‐й можно назвать переломным, после него социалистическая Польша начала входить в штопор. Признаки краха накапливались исподволь. Экономика все больше работала на внешний долг, обыденностью стали пустые прилавки магазинов, нарастало количество долгостроев, энергетика не справлялась с количеством возводимых объектов, в домах то и дело отключали свет. На трудности власть отвечала новым витком пропаганды успехов. Частью этой пропаганды стал полет первого польского космонавта Мирослава Гермашевского, случившийся в конце июня — начале июля 1978 года. Это событие, разумеется, шумно освещалось польскими СМИ, затмив на какое-то время все остальные новости. За два года вышло восемь документальных фильмов и четыре книги о полете Гермашевского. Но партийная пропаганда и тут не смогла обойтись без фигур умолчания — слишком много запретных тем накопилось в истории ПНР. Расписывая биографию первого польского космонавта, авторы опустили тот факт, что Гермашевский происходил с Волыни и во время резни, учиненной УПА, потерял восемнадцать родственников. После крушения социализма он неоднократно рассказывал о том, как вглядывался из космоса в родную землю, обагренную кровью его семьи. Но в Народной Польше, разумеется, подобные откровения находились под запретом, ибо влекли за собой ненужные воспоминания о потерянных «кресах».

Тем временем диссиденты налаживали связи с рабочими, сколачивая тайные профсоюзы. В апреле 1978 года с подачи Комитета защиты рабочих такой профсоюз возник в Гданьске. С ним сотрудничали два будущих президента страны: электрик Лех Валенса, уволенный двумя годами раньше с гданьской верфи имени Ленина за критику властей, и сотрудник кафедры права Гданьского университета Лех Качиньский.

Зато продолжалась «оттепель» во взаимоотношениях властей с примасом Вышиньским. Двадцать девятого октября 1977 года с ним впервые встретился Герек. Кардинал был очарован партийным лидером. «Я разговаривал с несколькими: с Гомулкой, Мазуром, Берутом. Но их нельзя сравнить с Гереком. Культура, самообладание, такт, каждое слово взвешено. А прежде всего, он — поляк. Если Герека не станет, кто знает, не продадут ли всех нас»[530]. Двадцать девятого ноября того же года произошло событие и вовсе неслыханное: Герек и Вышиньский, будучи в Италии, встретились с премьером Джулио Андреотти. С итальянской стороны состав тоже был необычен: кроме премьера, с поляками беседовали лидер хадеков Альдо Моро, глава Компартии Энрико Берлингуэр, а также ватиканские дипломаты Казароли и Поджи.

Столь сердечные взаимоотношения не мешали Вышиньскому ратовать за репрессированных и слать письма поддержки деятелям оппозиционных организаций, в которых он видел защитников прав трудящихся. Откуда же бралась его расположенность к Гереку? Из тех же соображений, что и у движения «Знак». «Принимая во внимание геополитические обстоятельства, полагаю, что партию надо лечить, — делился Вышиньский мыслями с одним из советников первого секретаря. — Не потому, что я — ее сторонник. В рамках блока у нас просто нет иного выхода, если не считать военной интервенции СССР»[531].

Шестого августа 1978 года скончался Павел VI. В его преемники прочили многих людей, некоторые шансы имел и Вышиньский. Авторитет его был высок. Двадцатью годами раньше, на конклаве, избравшем Иоанна XXIII, польский примас уже получил несколько голосов. В январе 1978 года председатель Всемирного христианско-демократического союза Мариано Румор выдвинул его кандидатуру на присуждение Нобелевской премии мира. Выдвижение поддержали лауреатки этой награды за 1976 год Бетти Уильямс и Мейрид Корриган, но в итоге премия досталась Анвару Садату и Менахему Бегину. Невзирая на свой возраст, Вышиньский продолжал ходить в папабилях. На очередном конклаве в октябре 1978 года Франц Кениг спросил его, смог бы поляк занять Святой престол? «Боже мой! — воскликнул Вышиньский. — Думаешь, мне следует переместиться в Рим? Коммунисты бы тогда торжествовали». — «Нет, не ты, а другой поляк», — возразил Кениг. «Этот? Он слишком молод и неизвестен. Никогда не станет папой», — отрезал примас[532].

Но это будет осенью. А в августе сто одиннадцать кардиналов выбрали понтификом очередного итальянца — Альбино Лучани, патриарха Венеции. «Да простит вас Бог за то, что вы наделали!» — вырвалось у счастливчика, не ожидавшего такой чести[533]. «Улыбающийся папа», как его прозвали, впервые в истории взял себе двойное имя — Иоанн Павел — отдавая тем самым дань своим предшественникам и обозначая курс, которым собирался идти.

Это был первый конклав, в котором принимал участие Войтыла. И последний, с которого он ушел кардиналом. Удивительный взлет! Иные выборщики ни разу не попадали в число папабилей, другие выдвигались неоднократно, но так и не получили тиару. А Войтыла занял трон наместника Петра в первый же год своего участия в собраниях кардиналов! Провидение Божье? Или невероятная удача?

Видимо, именно этот конклав и отвратил Войтылу от идеи вовлечь в выборы папы епископов, с которой он носился несколько лет назад. К этому его, вероятно, склонило наблюдение за подковерной борьбой кардинальских фракций, а может быть, позиция Павла VI. Папа Монтини все же расширил число выборщиков, но не за счет епископов, а за счет патриархов восточных католических церквей. Одновременно он определил возрастной порог для кардинала с правом голоса — 80 лет. Иоанн Павел II позднее закрепит это правило в апостольской конституции и оставит право выбора лишь за конклавом кардиналов. Прежнее его единомыслие с Сюненсом теперь, очевидно, расценивалось как «ошибки молодости».

На этом же конклаве Войтыла познакомился с мюнхенским кардиналом Йозефом Ратцингером, с восхищением обнаружив поразительную схожесть их точек зрения на многие вопросы церковной жизни[534]. Еще один знак! Ведь уже в сентябре делегация польского епископата с Вышиньским и Войтылой в составе нанесет визит как раз в ФРГ. Депфнер будет уже на небесах, поэтому гостей поприветствует новый глава немецкого духовенства Йозеф Хефнер. Поляки посетят главнейшие святыни страны, не забудут и про концлагерь Дахау, где отслужат мессу в присутствии польского посла. Войтыла выступит с проповедью в мюнхенском соборе, помянув благословенные имена Максимилиана Кольбе и Эдит Штайн.

Двадцать восьмого сентября отмечалось двадцатилетие его епископского служения. Войтыла провел этот день в Кальварии Зебжидовской, а вечером освятил новооткрытый Музей архиепископии в Кракове, к созданию которого приложил немало сил. Утром же следующего дня шофер митрополита, Юзеф Муха, принес невероятную весть: Иоанн Павел I скончался[535].

Приходилось собираться на еще один конклав. У митрополита внезапно не оказалось денег. Вернее, деньги имелись, но они полагались Богдану Цивиньскому, который в тот момент по заказу Войтылы писал книгу о католицизме, уйдя с поста главного редактора «Знака» из‐за своей диссидентской активности. Прибыв в Варшаву на заседание Главного совета епископата, митрополит честно отдал всю сумму своему подопечному.

— Это все, что у нас есть! — изумился Дзивиш. — Не останется даже на перелет.

— Не беда, я вам одолжу две тысячи, — ответил Цивиньский.

На эти-то деньги и были куплены билеты в Рим для Войтылы и его окружения. Цивиньский потом шутил, что если бы не его две тысячи, история церкви сложилась бы иначе[536].

Само собой разумеется, что загранпаспорта и билеты для иерархов оформляли их секретари. Однако в случае с Войтылой власти прибегли к мелкому шантажу: Каня потребовал, чтобы архиепископ лично явился с документами, как рядовой гражданин. Ему хотелось увидеть, как митрополит унижается. Но Войтыла уперся. В конце концов дело уладилось компромиссом. Войтыле выдали паспорт, но не дипломатический, как обычно, а туристический[537].

Таким образом, на октябрьском конклаве папой был избран человек, прилетевший в Рим как турист, вдобавок на деньги, взятые в долг. У истории неплохое чувство юмора.

«Друзей ждут проблемы»

Эта фраза из отчета сотрудника советского посольства в Польше лаконично передает шок польской верхушки от выбора краковского архиепископа римским папой. Гражданин социалистической страны воссел на Святом престоле! Тут-то и вышло наружу, кто полякам ближе — партия или церковь.

Между тем в 1978 году две идеологии сшиблись и в самой Италии. Весной произошла знаменитая драма с похищением и убийством бойцами «Красных бригад» лидера хадеков Альдо Моро, который ратовал в то время за «исторический компромисс», то есть за включение коммунистов в состав правительства. Эта мысль вызывала изжогу как у премьера Джулио Андреотти, так и у американской администрации. Итальянское правительство наотрез отказалось идти на переговоры с террористами, что потом ставили в укор Андреотти, подозревая его чуть ли не в сговоре с похитителями. Павел VI, вероятно, был более снисходителен к своему земляку и даже предлагал себя в заложники вместо Моро. Не помогло. Девятого мая Альдо Моро был расстрелян. В тот же день, по совпадению, мафия похитила и убила популярного журналиста Джузеппе Импастато, известного своими расследованиями об организованной преступности.

Спустя четыре месяца скончался понтифик. Его преемник Иоанн Павел I занимал трон наместника святого Петра всего тридцать три дня и умер от инфаркта. За месяц до этого, тоже от инфаркта, во время папской аудиенции скончался глава комиссии священного синода Русской православной церкви по вопросам христианского единства митрополит Никодим Ротов.

Череда смертей породила волну конспирологических слухов. Говорили, будто русский архиерей случайно выпил напиток с ядом, предназначенный Лучани. В гибели Моро усматривали козни КГБ и ЦРУ. А ответственность за расправу над Импастато поначалу возложили на «Красные бригады», которые незадолго до октябрьского конклава совершили еще два убийства и обнародовали так называемое «Завещание» Моро, написанное им в неволе. На основе записок Моро журналист Мино Пекорелли подготовил книгу, однако она так и не увидела свет — его самого застрелили в марте 1979 года.

Италия неистовствовала. Главный ватиканский экзорцист Коррадо Бальдуччи, сославшись на известный апокриф «Пророчество Малахии», предрек на страницах «Оссерваторе романо» третью мировую, которая должна разразиться в следующий понтификат[538].

Войтыла пребывал в удрученном состоянии. Улетая в Рим, он в противность обычаю не перебросился даже парой слов с профессором Свежавским, который жил том же доме монахинь-урсулинок, где и митрополит, когда останавливался в Варшаве. А прилетев в Италию, Войтыла с трудом заставил себя пообщаться с Ежи Туровичем, который прибыл освещать выборы папы. Отрешенность его бросалась в глаза[539]. Кажется, он никак не мог прийти в себя от внезапной кончины понтифика, которого, как нарочно, угощал обедом как раз перед предыдущим конклавом.

Вдобавок, ровно за день до открытия второго собрания кардиналов инсульт свалил Дескура, старого друга, с которым всего-то пару месяцев назад они ездили на озеро Лаго ди Вико, встречались с советником по каноническому праву в посольстве эмигрантского правительства и молились в часовне Игнатия Лойолы[540]. Новость о болезни Дескура пришла сразу после другой, еще более ужасной — 12 октября скончался один из трех польских кардиналов, Болеслав Филипяк, многолетний сотрудник курии, живший на покое в Познани. Смерть ходила рядом.

Шестнадцатого октября 1978 года директор Управления по делам вероисповеданий Казимир Конколь давал пресс-конференцию в Союзе журналистов. Тема не имела никакого отношения к Ватикану и касалась внутрипольских дел. Внезапно репортер «Ле Монд» спросил его, как он поступит, если римским папой выберут Стефана Вышиньского.

— Поставлю всем шампанского, — усмехнулся чиновник.

Тем же вечером Конколю пришлось выполнить свое обещание, пусть даже главой католической церкви стал не Вышиньский, а Войтыла. Первым, кто подтвердил ему эту новость, был сотрудник ТАСС — до польских СМИ и ответственных органов Конколь просто не смог дозвониться[541].

Не будем судить строго польского чиновника. На тот момент никто из наблюдателей не предполагал такой исход. Даже кардиналы — и те, казалось, пришли в изумление от собственного выбора. Соплеменник Войтылы, архиепископ Филадельфийский Джон Круль утешал незадачливых аналитиков: «Если вы не угадали результат конклава, то оказались в хорошей компании. Мы вновь стали свидетелями нисхождения Святого Духа!»[542]

* * *

Конклавы 1978 года были самыми массовыми на тот момент в истории католической церкви и наиболее пестрыми в этническом плане: из 111 кардиналов 56 представляли Европу (в их числе 27 итальянцев), 12 — Африку (в 1963 году таковых насчитывалось всего 2), 13 — Азию и Океанию (в 1963 году их было 5), 19 — Латинскую Америку (в 1963 году — всего 11) и еще 11 — Северную Америку (в 1963 году — только 7)[543].

Мало кто сомневался, что схватка, как всегда, развернется между итальянскими претендентами. В октябре 1978 года фаворитами выглядели генуэзский архиепископ Джузеппе Сири и глава флорентийской епархии Джованни Бенелли. Сири, старый ватиканский лев, заседал в коллегии кардиналов аж с 1953 года, а ординарием в Генуе был и того дольше — добрых тридцать два года. Возвеличенный Пием XII, он имел шансы стать понтификом после его смерти, но проиграл в напряженной борьбе Ронкалли, которого не выносил. Второй Ватиканский собор архиепископ называл «величайшей катастрофой церкви за последние годы», причем «последние годы» в его восприятии означали лет пятьсот. В генуэзской епархии священники по-прежнему стояли лицом к алтарю, а в храмы не пускали женщин в брюках. Не одобрял Сири и программу «исторического компромисса» с коммунистами, молчаливо поддержанную Павлом VI и римской курией. Однако генуэзский иерарх, в противность бывшему дакарскому архиепископу Марселю Лефевру, признавал постановления собора и сохранил полное общение со Святым престолом. На августовском конклаве за него голосовали 25 кардиналов, но тогда с самого начала вперед вырвался Лучани. Теперь же кардинал переживал свой ренессанс: в его пользу развернулась мощная кампания в прессе, словно вернулся 1958 год, когда он на всех парах шел к заветной тиаре[544].

Бенелли же являлся плотью от плоти римской курии в том виде, как она сложилась при Павле VI (чьим секретарем он работал в конце сороковых). Занимая должность заместителя госсекретаря, он был больше бюрократом, чем пастырем: постоянно встречался с важными персонами и произносил официальные речи. Он умел подать себя — на евхаристическом конгрессе в Филадельфии не потерялся на фоне таких икон народного католицизма, как мать Тереза и Элдер Камара. Против Бенелли явно выступало до сорока кардиналов, зато поддерживало — около семидесяти. Правда, поддерживали его не без опаски, скорее как продолжателя дела Павла VI, чем как обожаемого руководителя. Бенелли славился нетерпимостью к другим мнениям. Один из сотрудников курии предрек, что в случае его избрания «начнутся двадцать лет диктатуры»[545].

Как же так вышло, что первосвященником стал поляк? Ход голосования нам в точности неизвестен, мы знаем лишь, что за три дня конклава из трубы над Сикстинской капеллой, к которой были прикованы взгляды всех собравшихся на площади Святого Петра, периодически поднимался черный дым (самые внимательные насчитали семь раз). Значит, Войтылу избрали в восьмом туре[546].

Очевидно, в пользу Бенелли высказалось не так много избирателей, как он предполагал, и ему не удалось взять верх над Сири. Войтыла в этой ситуации выглядел компромиссной фигурой. Хотя он имел репутацию последовательного сторонника соборных решений, его реформаторский пыл не заходил так далеко, как у «леваков» из итальянского епископата. Не случайно в скором будущем его близким сотрудником станет Ратцингер, который как раз перед конклавом с тревогой отзывался о чрезмерном прогрессизме итальянских иерархов и призывал прекратить увязывать выборы папы с итальянской политикой[547].

Как ни удивительно, в среде епископов Войтылу знали даже лучше, чем Лучани. От Бенелли же он выгодно отличался тем, что принимал участие во всех сессиях собора, а затем активно работал на заседаниях синода. Он никогда не пытался выпятить значение местной, польской, церкви в ущерб влиянию Святого престола, что, возможно, тоже сыграло свою роль. Кроме того, в избрании Войтылы усматривали влияние австрийского кардинала Кенига, который несколько раз посещал страны советского блока и хорошо знал польский клир[548]. Его кандидатуру поддержал даже Сири, когда стало ясно, что генуэзский иерарх не набирает нужного количества голосов. Сири, между прочим, сидел на конклаве рядом с Вышиньским, а вечером второго дня отужинал в компании трех поляков — примаса, Войтылы и Джона Круля.

В последний день Вышиньский долго беседовал с Кенигом, а затем — с немцами. «Ничего больше! — записал он в дневнике, боясь выдать тайну конклава. — Ничего больше!» Но чаша весов явно клонилась в пользу краковского архиепископа. «Учитель здесь и зовет тебя» (Ин 11: 28), — сказал ему кардинал Фюрстенберг, бывший ректор Бельгийской коллегии, в которой жил краковский прелат во время учебы в Риме. Войтыла, закрыв лицо ладонями, погрузился в молитву. В последнем туре за него проголосовали кардиналы из Северной Америки и обеих Германий, а кроме того — ряд представителей третьего мира, чьи епархии получали помощь из США и ФРГ. Но без итальянцев все равно не получалось набрать абсолютного большинства. Наконец его поддержали и сторонники Бенелли. Небывалое свершилось. Славянин из советского блока воссел на троне апостола Петра[549].

* * *

Еще до открытия конклава «Ле Монд» внушала читателям, что следующим папой должен стать «Иоанн Павел II», то есть продолжатель дела трех предыдущих пап. Это отметил Стефан Вышиньский в своем дневнике. Перед последним туром голосования он прошептал Войтыле: «Если вас выберут, прошу подумать над тем, чтобы взять имя Иоанна Павла II. Это обратило бы в вашу пользу тот духовный капитал, что накопил в глазах итальянского общества Иоанн Павел I». — «Я как раз размышлял над этим», — ответил митрополит[550].

Если Иоанн Павел I отказался от тиары и коронации, то его преемник пошел дальше, приняв от кардиналов присягу стоя, а не сидя на троне. Вышиньского он и вовсе обнял, когда тот попытался склониться перед ним.

«Святому отцу не отказывают», — сказал когда-то примас ксендзу Войтыле. Можно ли было вообразить тогда, что этот робкий священник, которого выбило из колеи известие о производстве в епископы, станет римским папой? Чудны дела Твои, Господи!

«Дражайшие братья и сестры!» — обратился понтифик по-итальянски к верующим с балкона собора Святого Петра. И это тоже было в новинку. Сестры? Никому из римских пап не приходило в голову так говорить[551]. Но разве мог он по-иному обращаться к пастве при его-то неусыпной заботе о матерях и младенцах? И в этом он тоже подхватывал эстафету у предшественников: из всех вопросов современной жизни лишь два Павел VI предпочел решить лично, без обсуждения с епископами, и оба так или иначе касались женщин — целибат и контроль за рождаемостью[552].

Католиков всего мира, да и не только их, решение конклава повергло в изумление. Войтыла? Странное имя сбивало с толку. «Он из Азии? Или черный?» — спрашивали друг друга люди на площади. Кардинал-протодьякон, в чьих обязанностях лежало объявлять знаменитое «habemus papam» («У нас есть папа»), и тот сделал паузу перед фамилией, боясь ошибиться в произношении[553]. На участников конклава посыпались глупые вопросы от ошарашенных корреспондентов. «Это — большое событие?» — спросил итальянский журналист кардинала Бенелли. «Разумеется, это большое событие!» — саркастически отозвался тот[554].

Но потрясение, выпавшее на долю католиков всего мира, — ничто в сравнении с тем безумием, которое началось в Польше. Невзирая на рабочий день, Краков той же ночью захлестнула волна гуляний. По всему городу звонили колокола и шли благодарственные молебны. Тадеуш Голуй, однокурсник Войтылы, получив известие об итогах конклава, выпалил прямо на заседании местного отделения Союза писателей, в присутствии главы воеводского комитета партии и руководителя спецслужбы: «Вот нам и крышка!» А верховный партийный бонза краковских литераторов Владислав Махеек мрачно предрек: «Ну, теперь будем целовать задницу католикам» — и достал из портфеля бутылку водки. «Позволят ли?» — откликнулся кто-то из зала[555].

А что творилось в Вадовицах! Бывший законоучитель Войтылы ксендз Эдвард Захер, не в силах унять нахлынувшие чувства, сам принялся бить в колокол городского собора. Когда же храм наполнился народом (все уже были, конечно, в курсе), священник попытался произнести речь, но не смог — голос его срывался. Тогда слово взял один из викариев, а седовласый ксендз раскрыл приходскую книгу за 1920 год, отыскал там фамилию Войтылы и приписал по-латыни: «Выбран римским папой 16 октября 1978 года. Принял имя Иоанна Павла II»[556].

Как не закружилась голова у самого Войтылы? Вмиг взлетев из руководителей пусть важной, но одной из многих епархий, в политики глобального масштаба, мог ли он не испытывать страх? Выходец из крохотного городка во второстепенной стране, отныне он управлял древнейшей и крупнейшей организацией на Земле; его словам теперь внимали не миллионы даже — миллиарды людей. Как тут не растеряться?

У Войтылы имелся, конечно, опыт выступлений перед публикой, но главное — его укрепляла вера в Божью опеку. Он вел себя так, словно сызмальства готовился к этой роли: не лез за словом в карман и говорил одинаково гладко и с журналистами, и с дипломатами, да еще на разных языках. Папа-полиглот — не потому ли на него пал выбор кардиналов? Вышиньский, к примеру, за всю жизнь посетил только две страны — Италию и ФРГ, а из языков знал лишь латынь да итальянский. Войтыла же побывал на разных материках и неплохо говорил по-французски, по-испански и даже по-немецки. Идеальное лицо церкви.

С чего же он начал свое апостольское служение? С визита в клинику «Джемелли», где лечился Дескур. Впрочем, удивить такой поступок мог лишь того, кто не знал нового понтифика. Для знакомых этот шаг выглядел вполне естественно. Он поехал в открытой машине и белом папском одеянии, благословляя изумленных римлян, которые не думали так скоро узреть понтифика на улицах своего города. А больше всех был изумлен, вероятно, сам Дескур, вряд ли ожидавший увидеть однокурсника в сутане римского папы[557].

Стиль общения нового первосвященника подкупал своей простотой. Войтыла говорил живым языком и сыпал шутками. В своей первой речи перед верующими с балкона собора Святого Петра он заранее попросил прощения за ошибки в итальянском и призвал всех помогать ему в изучении этого языка. Когда сопровождавший его в клинику «Джемелли» заместитель госсекретаря Джузеппе Каприо подсказал, что при встречах с простыми смертными принято благословлять их, Войтыла, запомнив это, свою первую пресс-конференцию завершил словами: «Да, и я забыл вас благословить»[558].

Но о чем он никогда не забывал, так это о друзьях. Спустя несколько дней написал письма двоюродной сестре Фелиции Вядровской, «духовной сестре» Ванде Пултавской и профессору Свежавскому, напророчившему ему понтификат. А на церемонию интронизации отправил личные приглашения нескольким «знаковцам», в их числе Цивиньскому и Мазовецкому.

Польские власти не знали, как на все это реагировать, тем более что Цивиньский с Мазовецким из‐за своей оппозиционной деятельности считались невыездными. Но проблема была шире. Как вообще относиться к Ватикану, где принял бразды правления соотечественник? Конколь оставил красноречивое описание того, в каком настроении пребывали члены Политбюро, получив известие об итогах конклава: «Полная растерянность. Ольшовский[559] проливает на белые брюки чашку кофе. Тяжкие вздохи. Чирек[560] выдвигает тезис, который пришел нам в голову по дороге из Союза журналистов в ЦК — „давайте задумаемся… в конце концов, пусть уж лучше Войтыла будет папой там, чем примасом здесь“. Мысль удачная. Всем нравится. Всеобщее облегчение»[561].

Оторопь, в которой пребывали власти, выдало корявое заявление пресс-атташе правительства, в котором Войтылу косноязычно называли «соотечественником народа» и чеканными формулами пропаганды заверяли, будто он «идет дорогой всестороннего прогресса». Скрепя сердце, власти в лице первого секретаря, премьер-министра и председателя Госсовета разродились поздравительной телеграммой земляку, где отдавали дань его участию в «строительстве социалистической отчизны»[562]. Все это выглядело жалко и смешно. Партийцы и сами понимали, что почва уходит из-под ног. Но надо было делать хорошую мину при плохой игре, и ответственные органы попытались изобразить дело так, будто стакан наполовину полон, а не наполовину пуст.

Важнейший принцип пропаганды гласит: если что-то идет не по плану, притворись, будто это такой хитрый план. Очень скоро газеты и телепередачи разразились бодрыми заявлениями: «Приход поляка в Апостольскую столицу — это признание достижений ПНР», «Закономерно, что именно социалистическая Польша дала миру первого польского понтифика», «Ясно одно: Иоанн Павел II родом из Кракова, который находится в государстве, строящем социализм, а это государство принадлежит к социалистическому лагерю. История хоть и допускает зигзаги, но в целом движется вперед». Писатель Казимир Брандыс, иронизируя над партийной пропагандой, записал в дневнике: «Стать римским папой? Поляк сумеет!» [563]

— Теперь ты сможешь продавать свои фотографии с Войтылой как предметы культа, — мрачно пошутил Каня, провожая Конколя в Рим на церемонию инаугурации.

Недавний гроза и ужас епископата, Конколь, прибыв в Ватикан, подобострастно сообщил Войтыле, что как раз перед конклавом видел сон, где его выбрали папой. Тот рассмеялся: «Епископ Домбровский уже говорил мне об этом. Я еще удивлялся, откуда дар ясновидения у такого человека?»

— Это не ясновидение, а наша разведка, — сострил председатель Госсовета Генрик Яблоньский, присутствовавший при разговоре.

— Я высоко ценю вашу Службу безопасности, но все же вряд ли она имеет резидентуру в Ватикане, — ответил первосвященник. А затем спросил Конколя: — Но что же с моим польским паспортом? Отдавать его или сохранить?

— Ваше святейшество, — с чувством заявил министр. — Паспорт действителен навечно и его не надо продлевать.

— Вот и славно! А то ксендз Дзивиш беспокоился.

Каня ядовито прокомментировал эту беседу в Варшаве:

— Ну наконец-то ты сделал что-то по уму, Казик.

— Это оттого, что у тебя совета не спрашивал, — в тон ему отозвался Конколь[564].

Еще вчера эти люди мнили себя вершителями судеб страны и церкви, а сегодня, когда их соотечественник вдруг вознесся на недосягаемую высоту, мелко препирались, точно мыши, шуршащие в коробке из-под ботинок. Кого теперь интересовали их дрязги, когда вся Польша на целых четыре часа приникла к телевизорам, следя за интронизацией своего кардинала? Могла ли партия предложить нечто подобное? Никакой полет Гермашевского, никакой визит Никсона или тем более партийный съезд, сколь судьбоносными бы их ни объявляли, не вызывали и десятой доли того интереса, с которым поляки наблюдали за торжеством соплеменника в Риме.

Факт показательный: власти, до того неустанно воевавшие с церковью, расписались в идеологическом банкротстве, когда допустили прямую трансляцию церемонии возведения на престол Иоанна Павла II. А тот, словно добивая их, на весь мир объявил, что принадлежит к народу, «чья история и тысячелетняя традиция проникнуты живой, нерасторжимой и глубоко прочувствованной связью с престолом святого Петра, к народу, который неизменно доказывал свою преданность римскому престолу»[565]. Каково это было слушать членам Политбюро и особенно Станиславу Кане? Каково им было знать, что все это слышат и их сограждане?

Советская сторона тоже была явно огорошена внезапным возвышением польского гражданина. Полет Гермашевского, на который возлагалось столько надежд в плане укрепления «советско-польской дружбы», поблек на фоне столь выдающегося события. Беспокоило советскую верхушку и знакомство нового папы со Збигневом Бжезинским, которое они свели в 1976 году[566]. Приехав на церемонию инаугурации нового понтифика, шеф Совета национальной безопасности США наладил переписку между Иоанном Павлом II и своим начальником — президент Картер отличался не меньшей ретивостью в вопросах веры, чем Войтыла, хотя и держался баптизма. В течение года Иоанн Павел II и американский лидер обменялись сорока письмами, в которых обсуждали такие вопросы, как контроль за вооружениями, права человека, продовольственная помощь, общественные выступления за «железным занавесом», судьба христианских миссионеров в Китае, кубинское присутствие в Африке, действия советской армии в Афганистане, мирный процесс на Ближнем Востоке и международный терроризм. Все свои письма Картер заканчивал словами «Ваш во Христе»[567].

«Отмечается активное стремление администрации США навязать новому папе идею, что главной задачей деятельности Ватикана должна быть активизация католицизма в странах Восточной Европы, борьба единым фронтом с Западом за права человека», — нервно сигнализировали советские дипломаты в конце декабря 1978 года[568].

Новые реалии требовали папы-пастыря, а не папы-царя. И Войтыла ясно указал на это во время интронизации: «В прежние времена, когда наместник святого Петра входил во владение его престолом, на голове наместника помещалась тиара, символ тройной власти… Папа Иоанн Павел I… не пожелал тиары, не желает ее и его преемник. Сегодня не время возвращать церемонию и символ, воспринимаемые, пусть и ошибочно, в качестве указателей на мирскую власть папы. Нынешние времена призывают нас узреть Господа и погрузиться в смиренные и благочестивые размышления над тайной высшей власти Христа».

Узреть Господа! Что это означало? То, что Бог неотступно следует за каждым, надо лишь не отворачиваться от Него. Ведь обратились же в веру закоренелые преступники — Пьер Оломбе, убийца заирской святой Клементины Ненгапеты, и Алессандро Серенелли, зарезавший Марию Горетти, небесную покровительницу жертв изнасилования. Что заставило их раскаяться, если не Божья воля?

Свою инаугурационную проповедь Войтыла начал с цитаты из Евангелия от Матфея: «Ты — Христос, Сын Бога живаго» (Мф 16: 13). С этих простых слов, как пояснил новый понтифик, священная история изменила течение свое: отныне она была нерасторжимо связана с церковью, и всякий человек стал близок Христу, пусть и не каждый это осознавал. «Не бойтесь встретить Христа и принять его власть. Помогите папе и всем, кто желает этого, служить Христу, а с Христовой властью служить человеческой личности и роду людскому. Не бойтесь. Откройте двери Христу!»

Тогда-то и прозвучал на весь мир этот лозунг: «Не бойтесь!», тридцатью годами ранее вложенный Войтылой в уста революционера. Но теперь он имел совершенно другое наполнение. Не бойтесь открыть двери Христу. Не бойтесь принять Христа в свое сердце.

Так первосвященник указал направление, в котором будет действовать: евангелизация мира, проповедь учения Христа на всех материках и во всех странах. Подобно новому апостолу, римский папа брал на себя миссию благовествования, отказываясь от роли пифии при оракуле Мессии.

И сразу же, не откладывая дел в долгий ящик, Войтыла обратился к верующим на десяти языках: по-польски, английски, французски, немецки, испански, португальски, чешски, русски, украински и литовски. Наиболее вдохновенным, естественно, вышло обращение к соотечественникам. Войтыла помянул святого Станислава, процитировал строки Мицкевича о Ченстоховской Богоматери и попросил поляков всегда быть с ним, понтификом из Кракова. Прочие народы удостоились общих слов о вере и преданности Господу[569].

* * *

Высокопоставленные партийцы из Польши, с которыми довелось беседовать работникам посольства СССР, высказывали осторожную надежду, что в новом качестве Войтыле придется заняться проблемами мирового католицизма, и это отвлечет его внимание от польских дел[570]. Коммунисты зрили в корень. Но кроме вороха неотложных вопросов, засыпавшего первосвященника с первых дней его руководства Ватиканом, над ним тяготела еще инерция «восточной политики». Все люди, которые проводили эту политику, оставались на своих местах и исподволь, уже одним своим присутствием в курии, стреножили нового главу Апостольской столицы. Избавиться от них римский папа не мог, да и вряд ли хотел. Кто еще посвятил бы его во все хитросплетения ватиканской политики, кто помог бы ему освоиться на новом месте, кто наладил бы его контакты с итальянским обществом? Но не стоит и преувеличивать значение бюрократического аппарата Святого престола. Он далеко не всемогущ — достаточно вспомнить, как на соборе сторонники реформ ломали сопротивление куриальных епископов.

Войтыла стал вторым после Лучани наместником святого Петра за многие десятилетия, не имевшим опыта работы в римской курии. Одно это делало его чужаком в Апостольской столице, не говоря уже о его польских корнях. Он был словно могучий дуб, пересаженный в прерии. Предыдущий «дуб», как мы знаем, быстро засох, что породило разного рода слухи, касавшиеся непростых взаимоотношений папы с курией. Теперь в эту реку вошел краковский архиепископ. Как сложится у него?

Немного облегчало положение то, что Павел VI успел слегка интернационализировать курию, в частности назначил госсекретарем француза Жана Вийо, не имевшего большого веса в Риме. Этим Вийо отличался от других иностранцев, служивших в Апостольской столице (того же Дескура, например), — те попали в нее на заре своей духовной карьеры и работали потом в аппарате понтификов многие годы. Кроме того, папа Монтини отказался от обычая расставлять на посты в ватиканской администрации выходцев из итальянской аристократии. Однако иностранцев все равно оставалось меньше, погоду, как и раньше, делали уроженцы Апеннин, а при Павле VI дела и вовсе стекались к самому первосвященнику. «Чужеземцы в курию не вписываются», — заявил как-то один из высокопоставленных чиновников Святого престола. Поэтому избрание поляка на Святой престол вызвало в Апостольской столице переполох не меньший, чем у польского руководства[571].

Войтыла осознавал свою чуждость Ватикану: на протяжении всего понтификата, даже когда курия наполнилась его выдвиженцами, он называл ее сотрудников «они», словно отделяя себя от собственного аппарата. Уже на первой пресс-конференции в ранге папы, отвечая на вопросы о том, собирается ли он посетить Польшу и будет ли продолжать свои походы на лыжах, он дважды ответил: «Если они мне позволят», не оставляя сомнений в том, кто такие эти «они»[572].

Лишенный всякой чопорности, он по-прежнему вел себя как рядовой ксендз. На Рождество 1978 года явился посмотреть на праздничный вертеп, устроенный римскими дворниками недалеко от Ватикана, а в феврале по просьбе дочери одного из них провел церемонию бракосочетания, нарушив негласное правило, запрещавшее понтификам принимать участие в подобных торжествах (в 1997 году он повторит этот обряд, обвенчав внучку своего старого приятеля Ежи Клюгера). Спустя несколько дней Войтыла встретился с итальянскими солдатами и позировал перед камерами в каске берсальера. А еще через два дня, опять же вопреки обычаю, зачитал по ватиканскому радио молитву розария[573]. И, как обычный священник, продолжал исповедовать прихожан, делая это теперь в соборе Святого Петра[574].

Курия была не в восторге от простоты понтифика. «Когда-то эти залы вызывали благоговение, а ныне превратились в Кампо-деи-Фиори (то есть рынок)», —3жаловался один из сотрудников, пораженный наплывом непонятных гостей, которым Иоанн Павел II — опять же в противность церемониалу — рассылал личные приглашения (ранее это было прерогативой госсекретариата или префектуры Папского дома).

Открытость понтифика — следствие его страха перед одиночеством. Один из школьных приятелей, встретившийся с Войтылой в 1988 году, сказал потом: «Он никогда не позволял нам целовать его перстень, но я чувствовал, что это — очень одинокий человек»[575]. Ощущение близости Бога не спасало, Иоанн Павел II нуждался в общении с людьми. Когда он первый раз наведался в Кастель-Гандольфо, то сразу затосковал без привычного общения. Тамошний настоятель, с которым римский папа поделился своими переживаниями, тут же пригласил к нему местную молодежь, которая с тех пор регулярно трижды в неделю приходила поздно вечером к первосвященнику молиться вместе с ним[576].

Войтыла сразу показал, что не испытывает пиетета перед ватиканскими чиновниками: зарубил все проекты герба, которые ему представил герольдмейстер, и оставил себе прежний, архиепископский герб (буква «М» под крестом и девиз Totus tuus), вызвав негодование у ревнителей традиций — дескать, использование инициалов в геральдике смахивает на рекламу или фирменный знак[577]. Но и устраивать чистку он не стал, оставив всех главных действующих лиц на своих местах. Это вообще была характерная черта Войтылы-управленца: он не мог уволить человека в возрасте, боясь причинить ему боль. Еще в Кракове, наткнувшись как-то на упорное нежелание пожилого цензора из своей администрации допустить к печати одну богословскую книгу, Войтыла, вместо того чтобы заменить его, предпочел с ним договориться[578]. Даже секретаря двух предыдущих пап Джона Мэджи он не уволил, а подчинил основному секретарю — незаменимому Дзивишу. Мэджи оставался вторым секретарем до 1982 года, после чего возглавил службу церемоний папского двора. И лишь в 1987 году Войтыла исключил его из состава римской курии, отправив на епископскую кафедру в родную Ирландию (где спустя двадцать три года Мэджи попал под обвинение в покрывательстве священников-педофилов). Не стал он убирать и архиепископа Поджи, главу ватиканской делегации по вопросам рабочих контактов с Польшей, хотя тот вызывал неприязнь у Вышиньского.

После смерти госсекретаря Жана Вийо в марте 1979 года Войтыла поставил на его место Казароли, чем внушил некоторый оптимизм правящим кругам советского блока, которые мысленно уже смирились с тем, что восточная политика Павла VI уйдет в прошлое. Назначая Казароли, Войтыла делал явный реверанс в сторону курии, где далеко не все успели приспособиться к свободной манере поведения святого отца. В отличие от Павла VI, у нового понтифика не лежала душа к политике и финансам, поэтому он с легкостью возложил эти обязанности на своего госсекретаря[579]. Курия, конечно, восприняла это с облегчением, но такое невнимание Войтылы к рутине имело и оборотную сторону: разные ведомства административного аппарата, не имея над собой неусыпного контроля, принялись действовать на свой страх и риск, вследствие чего наследнику Войтылы на Святом престоле вместо слаженного механизма достанутся обломки[580].

Заместителями Казароли также стали сотрудники курии с многолетним стажем: испанец Эдуардо Мартинес Сомало и итальянец Акилле Сильвестрини. Сомало, трудившийся в госсекретариате аж с 1956 года, сосредоточился на внутренних делах католической церкви, Сильвестрини же, прежде работавший секретарем у Вийо, теперь отвечал за внешнюю политику. В помощники своему «министру иностранных дел» Войтыла дал выросшего во Франции литовского епископа Аудриса Бачкиса — некогда тайного камергера Павла VI (аналогичный пост, между прочим, занимал при Пие X архиепископ Сапега). Если кто и ожидал в Ватикане «польскую революцию», он жестоко ошибся — Иоанн Павел II предпочел не ворошить этот муравейник.

* * *

Каковы же были его первые шаги в роли главы вселенской церкви? Прежде всего, как и подобает слуге Божьему, Войтыла посетил санктуарии небесных покровителей Италии — Франциска Ассизского и Екатерины Сиенской, поклонился образу Богородицы в Менторелли, встретился с представителями итальянского клира в Ватикане и проведал Гарбателлу — римский приход, где он служил в бытность учеником папской академии. Рождество он хотел встретить в Вифлееме, но этому помешал неопределенный статус города: формально принадлежа Палестинской автономии, на деле он находился под контролем Израиля[581].

Все эти благочестивые дела и намерения не были, как можно подумать, частью обязательного ритуала — нет, для Войтылы именно они и составляли суть церковной работы, ибо как иначе приобщаться Божественной истины, которую предстоит нести людям?

В конце ноября 1978 года он встретился с Иосифом Слипым — главой упраздненной коммунистами львовской греко-католической митрополии. Слипый еще 3 ноября опубликовал обращение к папе, где просил его сделать униатскую церковь патриархатом, не смущаясь позицией Московы. «На первый взгляд кажется, что признание украинского патриархата могло бы повредить диалогу Апостольской столицы с русской православной Церковью, — писал изгнанный митрополит. — Этот диалог следует пересмотреть, ибо он зиждется на порочных основаниях. Поляки хорошо знают, как именно договариваются русские и как они держат свое слово. Мы ожидаем, что папа, будучи поляком, обратит на это внимание».

Можно подумать, будто настрадавшийся иерарх верил, что на пути окончательного утверждения униатской церкви стоит лишь «восточная политика» Ватикана и неуместное заигрывание с Москвой (Павел VI упорно отказывался признавать за ним сан патриарха и считать законными совершенные им хиротонии епископов, хотя и произвел украинского пастыря в верховные архиепископы Львовские и кардиналы). Но разве не греко-католики распространяли пятью годами раньше в Мельбурне брошюру с обвинениями против польского епископата? Возможно, Слипый надеялся, что Войтыла откажется от политики Вышиньского. Его, однако, ждало разочарование. Новый папа — именно как поляк и почитатель примаса — не мог пойти ему навстречу. Двадцатого ноября понтифик принял Слипого и его сподвижников и отказал им, ограничившись пожеланием, дабы украинские греко-католики хорошо подготовились к празднованию тысячелетия крещения Руси, выпадавшего на 1988 год[582].

Иоанн Павел II, впрочем, не был настроен против греко-католиков — наоборот, он всегда с уважением отзывался об их борьбе за свободу вероисповедания[583]. Девятнадцатого марта 1979 года понтифик направил Слипому послание по поводу грядущего тысячелетия крещения Руси, изобразив униатство едва ли не как предтечу экуменизма. «Христианская вера пришла в Киев из Рима через посредство Константинополя», — писал Иоанн Павел II в духе традиционной ватиканской риторики[584]. Однако, чтобы не дразнить Москву, это послание было обнародовано лишь в июле, после поездки римского папы в Польшу, но и тогда оно вызвало досаду у сотрудников ватиканского Секретариата по содействию христианскому единству, которые отнюдь не расположены были ссориться с Москвой. Ответ РПЦ не заставил себя ждать: патриарх Пимен отменил православно-католический коллоквиум богословов, который должен был пройти в Одессе, а глава Отдела внешних сношений РПЦ митрополит Ювеналий потребовал объяснений от кардинала Виллебрандса, возглавлявшего Секретариат по содействию христианскому единству[585].

Униатство — яркий пример вселенского характера римско-католической церкви, отличающего ее от восточного христианства, которое обычно имеет национальную окраску. Так, патриарх Константинопольский по сути — верховный пастырь православных греков, патриарх Александрийский — православных коптов (хотя его юрисдикция распространяется на всю Северную Африку). В Армянской апостольской церкви ее глава и вовсе без обиняков именуется католикосом всех армян. Единственное кажущееся исключение здесь — патриарх Московский, который возглавляет как православных русских, так и украинцев с белорусами. Но такая ситуация сложилась вследствие распада древнерусской общности на три народа. Вполне естественно, что расхождение исторических путей русских и украинцев породило на Украине (где находится добрая половина приходов РПЦ) движение за создание собственной православной церкви. Сопротивление Московской патриархии этому процессу выглядит попыткой остановить ход истории. Константинопольский патриархат точно так же когда-то противился церковной независимости России, Сербии или Болгарии[586].

Римский папа же — наднациональный религиозный лидер. Ему чуждо понятие «канонической территории», столь важное для восточных патриархатов. Отсюда постоянное недопонимание. Как глава вселенской («католической») церкви каждый понтифик стремится объединить христиан под своей эгидой. Время от времени часть паствы восточных церквей признает верховенство Святого престола, и тогда в той или иной стране возникает параллельный клир, который сохраняет прежнюю обрядность, но принимает догматы католицизма. Так появились восточнокатолические церкви: Армянская, Украинская, Коптская и т. д. Для них в римской курии даже создана особая конгрегация — восточных церквей. Не все из них вышли из лона православия. Например, армянская и сирийская церкви — наследницы древних расколов, случившихся еще в Античности. Но большая часть, безусловно, уходит корнями в византийскую, то есть греческую традицию, почему и называется греко-католиками. Переход западных украинцев под юрисдикцию римского папы произошел в 1596 году, после унии, подписанной в Бресте частью православного духовенства с представителями папы. В силу этого украинскую паству римского первосвященника в просторечии называют униатами, хотя они также относятся к греко-католикам.

В целом Иоанн Павел II выступал больше защитником униатов от нападок Московского патриархата, нежели гонителем. Оно и понятно: не желая повышать статус главы украинских греко-католиков, первосвященник хотя бы оставлял за ними право на существование, чего Русская православная церковь делать не собиралась. Для нее униатство было и остается живым свидетельством экспансии римских пап, самозванно провозгласивших себя лидерами христианского мира. Когда в декабре 1980 года в Риме c одобрения Иоанна Павла II состоялся синод украинских греко-католических епископов, объявивший недействительными итоги Львовского собора 1946 года (на котором часть униатского низового клира перешла в православие), первосвященник вынужден был объясняться по этому поводу с митрополитом Ювеналием, нагрянувшим в Ватикан по дороге из Иерусалима в Москву. Митрополит заявил, что такого рода шаги грозят вернуть общение между двумя церквами к дособорным временам. «Внимательно выслушав меня, — сообщал Ювеналий в Совет по делам религий при Совмине СССР, — Папа стал говорить, что он очень заботится и старается, чтобы ничем не принести ущерба или не задеть интересы советского правительства и по этой причине, когда раздаются различные голоса о положении религии в СССР, он молчит. Затем он перешел к вопросу об украинских униатах, указав, что за границей их не один миллион, и они оказывают на него сильное давление, которое нельзя игнорировать, тем более имея в виду их преданность Римскому Престолу, засвидетельствованную веками. Он просил проявить понимание в этом вопросе. Затем Папа упомянул о голосах от униатов о помощи, приходящих с территории Украины. Я вновь обратил внимание, что сложный вопрос эмигрантских церквей понятен всем, но нужно четко себе представлять, что проблемы униатов в СССР после 46 года не существует и подобные Декларации, которые приняли украинские католические епископы на Синоде в Риме, разрушают и экуменическое братство… Папа заверил, что он будет предпринимать все от него зависящее, чтобы не допустить печального развития событий»[587].

Иоанн Павел II попал в сложное положение, ведь в те же самые месяцы кипели страсти у него на родине, где набирала мощь «Солидарность». Москва могла счесть все это скоординированной акцией и ответить крайними мерами. В итоге 24 января 1981 года папа направил письмо патриарху Пимену, в котором отмежевался от декларации синода. Отказался он признать и рукоположения епископов, совершенные Иосифом Слипым без согласования с Ватиканом. Это отшатнуло пожилого кардинала от папы-поляка. В своем завещании он оставил такие строки: «<…> Стали известными тайные документы о контактах между Апостольской Римской Столицей и Московской Патриархией, документы, которые имеют характер смертного приговора Украинской Церкви, а вместе с тем рикошетом ударяют по всей Вселенской Христовой Церкви, возглавляемой Преемником Св. Апостола Петра…» [588]

* * *

Незадолго до Рождества 1978 года Иоанн Павел II вынужден был растаскивать двух сцепившихся между собой латиноамериканских диктаторов: Аугусто Пиночета из Чили и Хорхе Рафаэля Виделу из Аргентины, не поделивших три островка в проливе Бигл возле Огненной земли. Спор между двумя странами тянулся около ста лет, но теперь оба лидера были полны решимости разрубить этот гордиев узел. Видела объявил, что 23 декабря аргентинские войска пересекут чилийскую границу. Высадка же на спорных островах должна была произойти и того раньше — в ночь с 21 на 22 декабря. Обе страны провели мобилизацию. Чили опасалась также перуанско-боливийского удара с севера в качестве мести за проигрыш войны почти столетней давности, а Аргентина вынуждена была действовать с оглядкой на Бразилию, которая тоже могла вмешаться, нарушив ради такого случая уругвайский суверенитет. Остроты добавляло то обстоятельство, что и Аргентина, и Бразилия в те годы разрабатывали атомные проекты, поэтому южноамериканский конфликт мог иметь самые печальные последствия[589].

Для Иоанна Павла II война как таковая отрицала право человека на жизнь, дарованную ему Господом. Всякое насилие он воспринимал как горделивый отказ принимать Божественный дар в виде мира на земле. Никакая война, по его мнению, не была справедливой, ведь Бог сотворил человека для мира, а не для войны[590]. Поэтому своей обязанностью как первосвященника он полагал борьбу за сохранение мира в любой точке света. Этой парадигме Войтыла остался верен до конца: начав понтификат с улаживания конфликта между Чили и Аргентиной, он закончил его осуждением американского вторжения в Ирак.

Ввиду столкновения двух одинаково католических диктаторов Войтыла действовал напористо и смело, будто имел уже за спиной значительный опыт дипломатической работы. Наблюдатели с удивлением отмечали, что новый глава Апостольской столицы вообще вел себя так, словно всю жизнь только и занимался решением судеб мира[591]. Откуда бралась в нем эта уверенность? Да все оттуда же — из веры в Божественное предназначение. Раз Бог посадил его, клирика из польского захолустья, на Святой престол, значит, в этом была Его воля. А следовательно, Войтыла лишь выполнял порученную ему миссию, и Господь не оставит его Своей заботой.

Обе южноамериканские страны сами обратились в Ватикан за посредничеством. Затем это предложение повторил президент США Джимми Картер. В окружении Войтылы пришли в смятение — все-таки в последний раз римский папа выступал посредником аж в 1885 году, когда мирил Испанию и Германию. В случае неудачи престиж Святого престола мог серьезно пострадать (как это уже произошло в 1917 году, когда римский папа пытался помирить Центральные державы с Антантой). Но Войтыла верил в покровительство Божье. Вечером 21 декабря он переговорил по телефону с обоими лидерами. Пиночет, сознавая слабость Чили перед лицом Аргентины, сразу согласился на ватиканское посредничество, Видела же колебался и уступил лишь сутки спустя — благо, в Магеллановом проливе разыгрался шторм, и аргентинский десант не смог высадиться на спорных землях[592].

Первосвященник отправил в Буэнос-Айрес заведующего ватиканской библиотекой кардинала Антонио Саморе, который еще при Пие XII возглавлял Конгрегацию чрезвычайных церковных дел, а затем недолго работал председателем папской комиссии по делам Латинской Америки. Кардиналу было уже семьдесят три года, и вряд ли он ожидал, что в этом возрасте ему придется решать столь важные вопросы. Но понтифик продолжал делать ставку на проверенных бойцов.

Саморе несколько раз встретился с Виделой и Пиночетом, активно общался с прессой и в целом действовал очень уверенно. Понтифик тоже не сидел сложа руки: 1 января 1979 года, во Всемирный день мира, он обратился к верующим, выразив надежду, что усилия папского посланника не пропадут даром. Так и случилось. Восьмого января стороны подписали «Акт в Монтевидео», передав разрешение спора на усмотрение Ватикану. Конфликт был не потушен, но хотя бы отложен. В мае 1979 года начались переговоры в Ватикане. Довольно быстро были разрешены вопросы о рыболовстве и навигации в спорном районе, но затем стороны уткнулись в проблему границ. В декабре 1980 года Иоанн Павел II предложил свой проект договора, согласно которому на юге континента создавалось Море мира, где обе страны получали равные права на разработку недр, а территориальные воды сокращались до минимума. И вновь Пиночет выразил полное согласие с Апостольской столицей, а Видела уперся. Через год, в декабре 1981 года, аргентинцы опять пошли на обострение, захватив один из чилийских островков (не входивший в спорную зону). По призыву Иоанна Павла II начался очередной раунд переговоров, который, однако, не принес успеха. Конфликт уладили лишь в 1984 году, после проигрыша Аргентиной Фолклендской войны и падения диктатуры. В основу соглашения лег папский проект 1980 года[593].

* * *

Уже в конце января 1979 года Войтыла совершил первый международный визит в сане римского первосвященника — и куда! В Мексику! Там как раз открывалась третья генеральная конференция Совета епископов Латинской Америки, члены которой выразили горячее желание увидеть на нем римского папу. Ватикан не поддерживал дипломатических отношений с Мексикой, чье правительство носило подчеркнуто светский характер и прижимало церковь похлеще коммунистов в Польше. По этой причине совсем недавно отказался приехать в Мексику Иоанн Павел I. Но Войтыла был выше этих условностей: раз зовут — надо ехать, тем более что это поможет разобраться с накопившимися проблемами латиноамериканского католицизма.

Препятствием для визита было отсутствие приглашения от мексиканского правительства. Этот вопрос удалось решить с помощью матери и сестер президента Хосе Лопеса Портильо (горячих католичек), перед которыми ходатайствовал за папу священник Марсиаль Масиель Деголладо, основатель консервативной духовной организации «Легион Христа». Много лет спустя, уже после смерти Войтылы, целый ряд «легионеров» уличат в растлении семинаристов, а сам Масиель Деголладо в 2005 году покинет организацию из‐за подозрений в отцовстве семерых детей, но первосвященник этого уже не увидит и до конца жизни будет поддерживать «Легион» как своего союзника в борьбе с теологией освобождения, а также со всеми, кто, подобно мексиканскому правительству, сковывал деятельность церкви.

Ранее Войтыле уже доводилось затрагивать проблемы латиноамериканских католиков. В январе 1975 года на заседании комиссии польского епископата по делам пастырской работы он выступил с речью, отметив тот факт, что церкви по разные стороны Атлантического океана имеют много общего: кроме «традиции однородного католического общества» их сближает тяготение к народной вере, а также «проблема социальной справедливости и борьбы за права человека»[594].

В самом деле, и там и там народ тянулся к Деве Марии, только если в Польше это была Черная Мадонна, то в Мексике — Богоматерь Гваделупская, чей нерукотворный образ запечатлен на плаще из волокон кактуса, принадлежавшем индейцу Хуану Диего, которому в XVI веке и явилась Богоматерь. У Девы Марии, изображенной на плаще, смуглый лик, что лишь подчеркивает ее схожесть с ченстоховской иконой. «А Богоматерь из санктуария в Гваделупе живо напоминает нашу Богородицу Ясногурскую, — сказал Войтыла соотечественникам в Мексике, посетив местную святыню. — И поэтому сегодня… я испытываю те же чувства, которые переживал, когда ездил и, надеюсь, в недалеком будущем еще съезжу в санктуарий Богоматери Ясногурской в Ченстохове»[595].

Между тем реалии Латинской Америки бросали нешуточный вызов Святому престолу. Недавний бастион католичества сыпался под натиском протестантов, особенно пятидесятников. В течение всего лишь двадцати пяти лет, с 1960 по 1985 год, количество протестантов в Чили, Венесуэле, Парагвае, Панаме и на Гаити удвоилось, в Аргентине, Никарагуа и Доминиканской республике — утроилось, в Бразилии и Пуэрто-Рико произошел четырехкратный рост, в Сальвадоре, Коста-Рике, Перу и Боливии — пятикратный, а в Эквадоре, Колумбии и Гондурасе — шестикратный. Рекорд принадлежал Гватемале, где число протестантов выросло в семь раз. В качестве одной из причин отказа от католичества назывался запрет на разводы, прописанный в конкордатах[596].

«В Центральной Америке католики хотят, чтобы мы принадлежали России, а протестанты — Соединенным Штатам», — заявил один гватемальский таксист, подвозя как-то исследователя латиноамериканского христианства[597]. Очень точно подмечено!

Латиноамериканский католицизм отчетливо принял левый характер, напитавшись идеями социализма. Марксизм продолжал будоражить умы человечества, пусть даже надежда на мировую революцию осталась в прошлом. В конце 1960‐х годов Войтыле довелось читать журналы левых католиков из Франции, типа L’Esprit, где целые номера отводились теме гибели Че Гевары[598]. В Польше группа бывших членов ПАКСа во главе с Тадеушем Мазовецким еще в 1958 году основала журнал «Вензь» («Связь»), бравший за основу взгляды главного редактора L’Esprit Эммануэля Мунье.

Нахватавшись социалистических идей в Европе, мыслители разносили его по своим странам. Выпускник Сорбонны Пол Пот строил коммунистический рай в Камбодже, а отучившиеся во Франции латиноамериканские теологи, вроде перуанского доминиканца Густаво Гутьерреса или бразильского францисканца Леонардо Боффа, устремились прививать марксистский росток католическому древу к югу от Рио-Гранде. Богословие освобождения, которое стало их идеологией, отнюдь не сводилось к слиянию марксизма и католицизма, но то, что немалая часть духовенства в Латинской Америке была очарована коммунизмом — факт. С подачи чилийского поэта Виктора Хары, казненного во время переворота Аугусто Пиночета, вся Южная Америка распевала песню о священнике-коммунисте Камилло Торресе, погибшем в бою с колумбийскими солдатами в 1966 году.

Главное требование приверженцев теологии освобождения — церковь должна четко высказаться в защиту обездоленных и всеми приемлемыми средствами бороться с режимами, которые не уважают права человека. Второй Ватиканский собор тоже постановил, что алтарю больше не пристало быть в союзе с троном и что духовенству следует ратовать за свободу и справедливость, но участвовать в политике — нет, это уже чересчур. По сути, как заметил Д. Вейгел, теологи освобождения оставались в рамках все той же «классовой» церкви, только вместо буржуазии и латифундистов они хотели опереться на бедные слои. Соборный же идеал был другой: всеобщая церковь, которая не проводит различий между сильными и слабыми мира сего[599].

Звездный час теологии освобождения пробил в 1968 году на Второй конференции епископов Латинской Америки, прошедшей в Медельине. Вполне в духе того времени участники конференции осудили государственное насилие и несправедливость капитализма, заклеймили эгоизм богачей и призвали церковь к солидарности с бедняками. Была разработана целая концепция преференций для бедных, нашедшая поддержку у Павла VI, который позднее, однако, отмежевался от теологии освобождения и всячески порицал участие духовенства в политике[600]. Войтыла разделял подход своего предшественника. Неприязнь к теологии освобождения заставляла его видеть во всяком церковном критике латиноамериканских режимов отступника. Когда в мае 1979 года архиепископ Сан-Сальвадора Оскар Ромеро попытался рассказать ему об эскадронах смерти, убивших за три года около пятидесяти слуг церкви, в том числе его друга иезуита Рутилио Гранде, понтифик отнесся к этому очень холодно. Победа левых вызовет месть и кровопролитие, предупреждал он.

Тем большим потрясением явилась для него гибель самого Ромеро в марте 1980 года[601]. Судьба сальвадорского архиепископа стала проблемой для всего понтификата Иоанна Павла II. Признать его пострадавшим за веру было нельзя, поскольку погиб он все же не из‐за религиозных взглядов. Но игнорировать смерть Ромеро тоже не получалось, ведь его, прямо как Станислава Щепановского, убили у алтаря во время богослужения. В итоге спустя двадцать лет на проповеди в честь двухтысячелетия христианства Иоанн Павел II упомянул его среди других мучеников, но так и не беатифицировал. Лишь в 2014 году папа-аргентинец Франциск начал процесс причисления Ромеро к лику блаженных.

Визит понтифика в Мексику происходил в разгар боев сандинистов с войсками никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы. Всего лишь за месяц до того, в декабре 1978 года, бойцы Сомосы убили священника Гаспара Гарсиа Лавиана, взявшегося за автомат для борьбы с капитализмом. А очень скоро, в июле 1979 года, сандинисты придут к власти и включат в свое правительство двух солдат-иезуитов — братьев Карденалей. Латинская Америка продолжала полыхать.

Президент Портильо встретил понтифика в аэропорту Мехико очень сдержанно, хотя все же сподобился на любезную фразу: «Вы у себя дома!»[602] Папу римского принимали не как главу государства, а как главу церкви, с которой у правящей в Мексике Институционально-революционной партии сохранялись непростые отношения. В стране действовал запрет на религиозные собрания вне храмов, а служители культа не имели права появляться на улице в священнических одеждах. Поэтому мексиканские епископы встречали понтифика в костюмах и галстуках. Куда там польским коммунистам с их нападками на клир!

«Ваше святейшество, прошу помнить, что католическая церковь — не одна большая Польша», — предупредил Войтылу Элдер Камара, тоже прибывший в Мексику[603]. Истинно так! Пусть руководящая в Мексике партия тоже была левой и тоже оказывала давление на духовенство, ситуации в странах различались кардинально. В Польше коммунисты не могли подчинить себе церковь, поскольку та считалась главным поборником национального духа, а коммунистов многие полагали советскими марионетками. В Мексике же, напротив, Институционально-революционная партия выглядела защитницей суверенитета страны от влияния США, зато церковь в глазах немалой части граждан отождествлялась с проамериканской военной диктатурой и отсталостью, от которых страну избавила революция 1910–1917 годов. Это и был тот самый фактор культуры и менталитета, на который любил ссылаться Войтыла.

Впрочем, народ встречал папу не просто сердечно, а с восторгом. Шутка ли — первый в истории первосвященник, прибывший в Центральную Америку! Миллионные толпы сначала в Мехико, а затем — по дороге в Пуэбло, где проводилась конференция; плакаты на испанском и польском (!) языках: «Здравствуй, земляк!», «Пуэбла любит папу»; сотни священников и монахов, которые вопреки запрету стояли вдоль трассы следования кортежа в сутанах и рясах. Да и сам Войтыла производил сильное впечатление. Даже итальянцы испытывали волнение, глядя на римского папу, шагающего по улицам мексиканских городов в красном плаще. Цветное телевидение было еще в новинку на Апеннинах, и такие яркие сюжеты производили большое впечатление. Что уж говорить о мексиканцах! В первую ночь пребывания римского папы на мексиканской земле верующие допоздна распевали песни под его окнами, пока Дзивиш не попросил их быть потише[604].

Генеральным секретарем конференции выбрали завзятого противника теологии освобождения Альфонсо Лопеса Трухильо, архиепископа из Медельина (Колумбия). Его предшественником был аргентинский кардинал Эдуардо Франсиско Пиронио, ныне занимавший пост главы Конгрегации по делам монашествующих и светских институтов римской курии. Влияние этих лиц вкупе с присутствием на конференции римского папы, известного своим антикоммунизмом, вызвало большие опасения у епископов-прогрессистов. Иерархи из Бразилии и Перу, недовольные подготовительным текстом мероприятия, требовали акцентировать внимание на поддержке бедных и угнетенных[605].

Двадцать восьмого января первосвященник выступил перед участниками конференции. В большой речи (одной из важнейших за весь понтификат, по мнению Д. Вейгела) Иоанн Павел II вновь, как в день интронизации, призвал не бояться открыть души Христу и повторил слова из Евангелия от Матфея о Христе как Сыне Бога живого. Выступление готовилось не один день: в нем широко цитировались апостольские послания предшественников, документы Второго Ватиканского собора, труды отцов церкви и, наконец, Новый Завет[606]. Иоанн Павел II осудил тех, кто «искажает» учение Мессии, изображая Христа либо как очередного иудейского пророка, либо как политического деятеля (явный камень в огород теологов освобождения), и заклеймил атеистический гуманизм, который, по его мнению, привел лишь к неуверенности человека в своей судьбе и к отрицанию гуманизма. Эти критические стрелы, однако, не помешали понтифику выступить в защиту прав человека и важнейшего из них — права на жизнь (недвусмысленный выпад против абортов и контрацепции). «Уважайте человека! Ведь он — образ Божий», — в который раз заявил Войтыла. В конце он попросил епископов обратить особое внимание на три сферы деятельности: семью, священническое призвание и молодежь.

Более четко социальные акценты Войтыла расставил в двух других речах: перед индейцами в Куилапаме де Герреро и перед рабочими в Монтеррее. «Угнетенный сельский мир — это работник, который вместе с потом источает и недуги, и он не может больше ждать признания, что его труд столь же важен, как труд в других секторах, — гремел понтифик, выступая перед индейцами. — Он имеет право на уважение, а не на лишения и уловки, равносильные расхищению даже того малого, что у него есть. Он имеет право быть избавленным от всех эксплуататорских преград, возводимых нетерпимым эгоизмом, который разрушает любые его благородные усилия. Он имеет право рассчитывать на настоящую помощь, а не на благотворительность или пародию на справедливость, дабы иметь возможность развиваться, как он того заслуживает, будучи человеком и сыном Божьим»[607].

Монтеррей же, где Войтыле довелось держать речь перед металлургами и ткачами, первосвященник сравнил с Новой Хутой, вспомнив о собственном трудовом опыте во время оккупации. В этом промышленном центре ему пришлось говорить о рабочем движении, причем в столь радикальном ключе, что об этой речи умолчали североамериканские СМИ[608]. «Те, кто имеют счастье работать, желают делать это в более человеческих условиях и получать плоды общих усилий на более справедливых основаниях, в частности в оплате, страховании, а также в возможностях культурного и духовного развития. Они хотят, чтобы к ним относились как к свободным и ответственным людям и допускали к решению вопросов, касающихся их жизни и будущего. Они имеют право создавать организации для защиты и продвижения своих интересов, а также для ответственного распределения общих благ. <…> Движение рабочего класса, в которое церковь и христиане внесли свой оригинальный и разнообразный вклад, требует допустить рабочих к участию в построении нового мирового порядка».

В этих словах было бы неверно видеть поддержку римским папой классовой борьбы. Напротив, Иоанн Павел II сослался в речи на энциклику Льва XIII от 1891 года «Rerum novarum» (первый из папских документов, посвященный положению рабочих), которая порицала классовую борьбу и призывала к компромиссу. Войтыла по своему обыкновению больше рассуждал об уважении к личности как творению Божьему и призывал помнить о Господней любви[609].

Паломничество в Мексику, к стопам Богоматери Гваделупской, определило весь его понтификат, как это незадолго перед смертью признал сам Иоанн Павел II[610]. Оно дало ему первый опыт выступлений перед многотысячными толпами, очертило новый курс латиноамериканской церкви и пробило Войтыле дорогу в Польшу. Без этой поездки, говорил он, партия никогда бы не пустила его на родину.

* * *

Свою первую энциклику «Redemptor hominis» («Искупитель человека») понтифик издал уже 4 марта 1979 года. Она стала как бы продолжением философских упражнений Войтылы. Как почти каждый папский документ, она увидела свет на латыни, но написана была, вероятно, по-польски, как и все последующие. Иоанн Павел II признавался: «По сей день, когда мне приходится что-то писать, я делаю это по-польски. Родной язык ничем не заменить»[611].

«Ты должен ввести церковь в третье тысячелетие», — напутствовал его Вышиньский в день избрания[612]. Именно с ожидания двухтысячного года и начинается энциклика. Войтыла объявил, что его правление в Апостольской столице — это продолжение того этапа, который начали Иоанн XXIII и Павел VI. Отдав дань свершениям собора, понтифик призвал к сдержанности в осуществлении его реформ. А именно: осуждая триумфализм, не следует в то же время увлекаться критикой проступков людей церкви; открываясь для диалога с другими религиями и течениями христианства, нужно сохранять основы своей веры и морали, а провозглашая коллегиальность, надо помнить, что она уже воплощена Павлом VI в форме синода епископов. Об идее расширить круг избирателей римского папы Войтыла, сам некогда отстаивавший ее, умолчал — к большому разочарованию своих сторонников, вроде Кенига и Лоршейдера. Поскольку Христос открыл человеку человека и тем восстановил связь рода людского с Богом, утраченную Адамом после первородного греха (вспомним пьесу «Пред магазином ювелира»), людям следует возлюбить Иисуса всей душой, так как эта любовь только и придает нашей жизни смысл. Современный человек пребывает в постоянной тревоге из‐за того, что созданные им вещи могут обратиться против него. Причина этого — в хищническом отношении к планете и в том, что прогресс морали не успевает за развитием технологий. Задача человечества в том, чтобы изменить такое положение, а это невозможно сделать в материалистической цивилизации, где пренебрегают духовным наполнением.

Современный мир полон неравенства и социальных проблем, продолжал папа. Существующие структуры показали свою неспособность преодолеть эти изъяны, потому что не руководствуются принципом солидарности, не перечисляют достаточные средства в помощь голодным и обездоленным, предпочитая вместо этого вооружаться. Особенно ярко это видно на примере государств, провозглашающих самих себя наивысшим благом. В таких государствах одна партия часто навязывает монополию на власть и отвергаются права человека, такие как свобода вероисповедания и свобода совести. Впрочем, борясь за свободу, нельзя забывать, что она — лишь необходимое условие для церкви выполнять свою миссию, а отнюдь не самоцель[613].

В своей первой энциклике Иоанн Павел II определил программу понтификата: несение всем народам слова Христова и сплочение вокруг реформированной на соборе церкви. Теперь его ближайшей задачей стал визит в Польшу — хотя бы ради того, чтобы закрыть начатый им когда-то синод духовенства краковского диоцеза. Даже паломничество в Мексику Иоанн Павел II воспринимал как «пропуск» в Польшу, полагая, что если уж мексиканские власти его приняли, то собственные коммунисты и подавно не посмеют отказать[614].

* * *

Изначально он планировал нагрянуть к землякам 13 мая 1979 года, на девятисотую годовщину смерти святого Станислава Щепановского. Об этом сам понтифик написал в обращении к соотечественникам в конце ноября 1978 года. Ту же мысль проводил Вышиньский в своих публичных выступлениях[615]. Но польская верхушка выступила против, уверенная, что церковь использует мученичество святого Станислава как повод для давления на государство. «Руководство ПНР, как это следует из доверительных высказываний официальных лиц, решительно настроено против… визита, хотя формальные основания для этого будет нелегко выдвинуть, учитывая к тому же, что К. Войтыла сохранил паспорт гражданина ПНР», — сообщал Отдел информации МИД СССР 17 января 1979 года[616].

Двадцать четвертого января 1979 года прошла, так сказать, разведка боем, причем сразу в двух направлениях: в Варшаве примас обсудил с Гереком положение дел в стране и дату визита римского папы, а в Ватикане Иоанн Павел II встретился с министром иностранных дел СССР Андреем Громыко.

Вышиньский говорил с первым секретарем в наступательной манере. Его козырем был не только карьерный взлет бывшего подчиненного, но и природный катаклизм в виде необычайно морозной и снежной зимы, нанесший сокрушительный удар по расшатанной польской экономике. Осадков было так много, что власти задействовали танки для расчистки дорог. В воеводских парткомах обсуждался вопрос установки на трамваях огнеметов, чтобы растопить огромные заносы. Городской транспорт практически встал, поезда ходили с перебоями, электростанции сплошь и рядом не работали из‐за отсутствия угля. Снег и мороз послужили косвенной причиной взрыва газа в отделении польского Сбербанка в самом центре Варшавы, произошедшего 15 февраля. Погибло 49 человек, и от 77 до 135 получили ранения.

Но самое досадное для Герека случилось прямо на Новый год, 1 января, когда скончался лидер ПАКСа Пясецкий. Его организация оказалась временно выведена из строя, а сменивший Пясецкого Рышард Рейфф вообще взял курс на сближение с епископатом и уже не был расположен служить тараном государства против церковных бастионов[617].

Принимая все это во внимание, Герек не мог диктовать свои условия и согласился на приезд римского папы в 1979 году, хотя раньше настаивал на том, чтобы приурочить визит понтифика к 600-летию Ясногурского монастыря, которое должно было отмечаться тремя годами позже[618]. Впрочем, власти продолжали упорствовать в вопросе точной даты, не желая видеть первосвященника в Польше в мае, на пике торжеств в память святого Станислава.

Что касается встречи римского папы с А. А. Громыко, то она, как утверждал советский министр, прошла по инициативе Ватикана, подобно всем предыдущим встречам советских представителей с чиновниками курии и понтификами[619]. На тот момент СССР не поддерживал дипломатических отношений со Святым престолом, поэтому переговоры всякий раз проходили в рамках визитов советских официальных лиц в Италию.

Контакты между Ватиканом и СССР установились еще в начале шестидесятых, на волне Второго Ватиканского собора и новой восточной политики Святого престола. Первой ласточкой здесь явилось приглашение к РПЦ направить делегацию для участия в соборе.

Не секрет, что в Советском Союзе православная церковь тесно взаимодействовала с властью, а церковные чины входили в партийно-государственную номенклатуру. Для КПСС церковь представляла интерес как орудие внешнеполитического воздействия. Предпоследний глава Совета по делам религий при Совмине СССР Константин Харчев говорил по этому поводу: «С момента своего возрождения в 1943 году Русская Православная Церковь оказывала активную помощь Советскому государству на международной арене. Особенно это усилилось с середины 60‐х годов. Если посмотреть публикации тех лет в „Журнале Московской Патриархии“, увидим, что упор в публичной деятельности Русской Православной Церкви приходился на внешнеполитическую. Советское государство ее субсидировало, передавая каждый год Церкви через Совет религий около двух миллионов долларов на зарубежные поездки иерархов, содержание ее представительств за рубежом и т. д. Не случайно, когда в 1984 году встал вопрос о поиске нового председателя Совета по делам религий, одним из основных требований к кандидату было… чтобы тот обязательно имел опыт внешнеполитической работы, желательно в ранге дипломата»[620].

Соответственно, и Московская патриархия не могла действовать без оглядки на мнение советской верхушки. Во время встречи главы Отдела внешних сношений РПЦ митрополита ярославского и ростовского Никодима с сотрудником папского секретариата по содействию христианскому единству Йоханнесом Виллебрандсом в ноябре 1961 года в Нью-Дели первый откровенно заявил, что Московский патриархат не может установить официальных отношений с Апостольской столицей из‐за «настоящих нападок на коммунистические страны, которые исходят от авторитетных представителей католической церкви»[621].

Однако ситуация быстро менялась. Шаги Иоанна XXIII, который, идя навстречу советскому блоку, отказал в аккредитации послам польского и литовского правительств в изгнании, очевидно, наполнили Москву оптимизмом. Осенью 1962 года произошел первый в истории обмен посланиями между римским папой и лидером советской компартии, а еще прежде, 21 марта 1962 года, митрополит Никодим предложил направить делегацию РПЦ на собор. Инициатива явно исходила от партийного руководства, которое надеялось таким образом заключить, так сказать, сепаратный мир с одним из противников в холодной войне или, как выражались в Секретариате ЦК, «усилить реалистическое начало во внешнеполитической линии Святого престола»[622]. Окончательное решение направить наблюдателей на собор русские епископы приняли в октябре 1962 года, и в том же месяце состоялась первая встреча советского дипломата с официальным представителем Ватикана: посол в Италии С. П. Козырев обсудил с заместителем госсекретаря Анджело Дель’Акква возможность установления дипломатических отношений.

Иоанн XXIII все-таки не случайно получил от недругов прозвище «красный папа» — он и впрямь в глазах коммунистов превратился в символ «прогрессивной церкви». Последние активно использовали его имя в пропагандистских и политических мероприятиях: в Польше католики из ПАКСа установили ему памятник во Вроцлаве, а в Чехословакии именем его последней энциклики «Pacem in terris» («Мир на земле») назвали проправительственное Объединение католического духовенства.

«Сколько дивизий у папы римского?» — этот вопрос, кажется, не давал покоя советской верхушке до самого крушения СССР. Во всяком случае, еще в начале декабря 1983 года Отдел информации МИД СССР предоставил справку под таким названием Совету по делам религий[623]. Прежнее ехидство Сталина сменилось серьезной озабоченностью: советская элита поняла, что фактор религии подчас важен не меньше количества танков и боеголовок. В марте 1963 года с Иоанном XXIII встретился зять Н. С. Хрущева А. И. Аджубей, возглавлявший редколлегию «Известий», а после прихода к власти Л. И. Брежнева контакты с Ватиканом стали регулярными. Громыко встречался с Павлом VI пять раз, обсуждая, по словам советского министра, «вопросы войны и мира»[624]. Позднейший посол России в Апостольской столице Ю. Е. Карлов описал тематику этих бесед более конкретно. По его словам, Ватикан раз за разом просил о следующем: восстановление церковной иерархии в Прибалтике и на бывших польских землях, уважение свободы вероисповедания, а также свободы передвижения (в том числе за границу) для руководителей католических общин; признание униатов самостоятельной деноминацией[625].

Советское руководство последовательно отказывало во всех этих требованиях, но не прерывало контактов, а даже напротив, искало пути к сближению. Слишком велик был, по словам Карлова, «соблазн использовать возможности Ватикана в целях подкрепления советской внешней политики, которая все более активно эксплуатировала антивоенные и миролюбивые настроения мировой общественности»[626]. Большим успехом в этом направлении стало участие Святого престола на конференции в Хельсинки, куда его пригласила Венгрия — несомненно, с подачи Москвы[627].

На инаугурации Альбино Лучани уже присутствовал советский представитель — вышеупомянутый Ю. Е. Карлов, который передал римскому папе поздравление от Брежнева. На той же церемонии был и делегат от РПЦ — все тот же митрополит Никодим, главный проводник экуменизма в русском епископате, который, как уже говорилось, спустя несколько дней скончался на глазах у первосвященника[628]. Когда в конце ноября 1980 года в Рим отправлялся новый посол СССР Н. М. Луньков, перед ним уже напрямую была поставлена задача наладить контакт с римским папой и вести дело к установлению дипломатических отношений[629].

Войтыла как поляк испытывал, конечно, куда более сильные (хотя и не всегда приятные) чувства к России, чем его предшественники. Виной тому не только сложная история русско-польских отношений, но и принадлежность понтифика к семье славянских народов, а потому — особое почтение к памяти святых Кирилла и Мефодия. В силу этого Громыко был для него не просто одним из лидеров страны, которая держала за глотку его родину, но еще и представителем восточно-христианского «легкого» Европы, без которого эта часть мира не могла вздохнуть полной грудью. Сложный комплекс ощущений, что и говорить.

В своих воспоминаниях советский министр написал, что на встрече обсуждались два вопроса: борьба за мир (под чем подразумевалось противодействие американской политике) и свобода вероисповедания в СССР. При этом Громыко указал своему визави, что РПЦ пользуется всей полнотой свободы, ни словом не упомянув проблему униатов. С его слов также следует, что в беседе не поднимался вопрос визита Иоанна Павла II в Польшу, хотя еще 11 декабря заведующий Заграничным отделом ЦК ПОРП обращался по этому поводу к советскому коллеге, прося Москву надавить на Войтылу, дабы тот отложил поездку[630]. В памятной записке, которую римская курия по традиции передала советским дипломатам после встречи, также ничего не говорилось о паломничестве понтифика на родину. Перечислялись лишь традиционные претензии Ватикана к СССР[631].

«По манере Иоанна Павла II говорить чувствовалось, что он привык к определенной тональности, своим оборотам речи, которые точнее всего можно назвать полуцерковными, — вспоминал Громыко. — Правда, высказываниям он старался придавать общепринятую светскую форму, и тогда создавалось такое впечатление, что обсуждение вопросов войны и мира идет не в Ватикане, в окружении скульптур и портретов святых отцов, а на каком-либо обычном узком заседании ООН. Я обратил также внимание на то, что папа представлял собой человека крепкого сложения, который, видимо, поддерживает хорошие отношения со спортом». Войтыла же запомнил эту беседу как необычайно выматывающую[632].

* * *

К концу февраля 1979 года польские власти и епископат наконец согласовали дату визита понтифика: 2–10 июня. Оставалось утрясти маршрут и протокольные мероприятия. Было непонятно, в каком качестве принимать Иоанна Павла II — как главу церкви или как главу государства? Сам Войтыла настаивал на религиозном характере своей поездки — он хотел прибыть в Польшу в качестве паломника. Но тогда уместно ли ему будет встречаться с партийной верхушкой? Чтобы обговорить все это, Казароли в марте наведался в Варшаву, а Каня — в Рим[633].

Власти нервничали. Как стало известно работникам советского посольства в Польше, принимающая сторона называла предстоящий визит «одной из самых серьезных проверок на прочность политики польского правительства за послевоенный период, поскольку его (Иоанна Павла II. — В. В.) приезд может вызвать значительный рост национализма, религиозного фанатизма, а также антисоциалистических и антисоветских настроений»[634].

Советское руководство не могло оставаться в стороне от столь значительного события и в начале апреля 1979 года выслало завуалированное предупреждение папе. Сделано это было через митрополита Ювеналия, который в составе делегации СССР отправился в Брюссель на очередную сессию Международного комитета за европейскую безопасность и сотрудничество. Девятого апреля он встретился там с архиепископом Иджино Эудженио Кардинале, занимавшим пост нунция при Европейских Сообществах. Как доносил Ювеналий в своей записке для Совета по делам религий, «<…> архиепископ рассказал, что он был одним из трех вместе с покойным кардиналом Бэа и нынешним кардиналом Виллебрандсом, кто настоятельно предложил Папе Иоанну XXIII начать дружественные отношения с Советским Союзом и социалистическими странами. На это я [то есть Ювеналий] ему ответил, что в связи с такой ролью архиепископа, я думаю, ему небезразлично, как будут складываться эти отношения при новом Папе Иоанне Павле II. Я перечислил ему ряд обстоятельств, которые не могут не вызывать определенной озабоченности: постоянные спекуляции в светской прессе в отношении позиции Папы к странам Восточной Европы, отдельные моменты в его поездке в Мексику и в его первой энциклике, и что вокруг поездки в Польшу складывается различная атмосфера, характеризующаяся пока пристальным изучением. Я выразил ему свое мнение и чувство, что любые акции или высказывания Папы во время предстоящей поездки в Польшу, которые в Советском Союзе и социалистических странах могут быть восприняты как недружеские, могут иметь печальные последствия для развития отношений не только между РПЦ, но и другими Церквами в социалистических странах с Ватиканом. Архиепископ сказал, что он чрезвычайно оценил мою откровенность и со своей стороны поделился, что, насколько он информирован на сегодняшний день, Правительство Польши проявило максимум доброй воли и широту в отношении визита Папы, и что эта поездка готовится как чисто религиозная»[635].

Коммунистические элиты имели все основания бояться визита. В декабре 1978 — январе 1979 года Войтыла трижды поднимал вопрос о свободе вероисповедания: в обращении к Генеральному секретарю ООН, в речи на Всемирный день мира и в новогоднем выступлении перед дипломатическим корпусом. А в Латинской Америке его выступление на конференции епископата подвело черту под успехами теологии освобождения среди иерархов и вновь противопоставило католичество марксизму.

Быстро начали сбываться худшие прогнозы. Уже в декабре 1978 года Иоанн Павел II направил письма главам венгерского и чехословацкого епископатов — кардиналам Ласло Лекаи и Франтишеку Томашеку. Оба иерарха руководили церквами в условиях, схожих с советскими, — под колпаком партии и спецслужб. Томашек в 1977 году даже выступил с осуждением диссидентов. Чехословацкий клир находился на балансе государства, около половины его состояло в Объединении католического духовенства Pacem in Terris — организации сродни структуре ксендзов-патриотов в Польше. Те, кто не желал подчиняться диктату государства, уходили в подпольную церковь. В Венгрии удалось избежать такого раскола, но ценой полного подчинения иерархии государству. Впрочем, Жан Вийо в свое время считал заключенный в 1964 году договор Святого престола с венгерским правительством крупнейшим успехом восточной политики Ватикана. Иоанн Павел II держался иного мнения, называя поведение Лекаи малодушным (что, однако, не помешало ему рассыпаться в любезностях перед архиепископом, когда тот прибыл в Ченстохову на встречу с римским папой в июне 1979 года)[636]. На протяжении 1979 года понтифик принимал в Ватикане как самого Лекаи, так и других иерархов из его страны, назначил епископов в четыре венгерские епархии, а в апреле 1980 года направил еще одно письмо тамошнему клиру, призывая его активнее приобщать детей к вере.

Пытался он ободрить и Томашека. Войтыла не мог забыть, что именно этот архиепископ, такой робкий в последнее время, однажды пошел на принцип, когда в 1974 году организовал похороны кардинала Трохты. Власти тогда были крайне недовольны его поведением. В марте 1977 года, воспользовавшись годовщиной канонизации Яна Непомуцкого (чешского аналога святого Станислава, тоже павшего жертвой светской власти), папа отправил Томашеку еще одно послание. Это сработало. Отныне лояльное коммунистам объединение духовенства Pacem in Terris, против которого Иоанн Павел II не раз гневно выступал, утратило поддержку пражского владыки[637].

В силу вышеперечисленного польские и советские партийцы были полны самых мрачных предчувствий. А Войтыла, словно насмехаясь над ними, вместе с Вышиньским провел 17 мая 1979 года мессу в Монте-Кассино, помянув убитых там поляков. Политбюро было в ярости. Польский посол указывал в беседе с Казароли: папа, дескать, заявил, что битва в Монте-Кассино предваряла Варшавское восстание, «но не вспомнил, что в Польше уже существовала новая власть (22 июля 1944 г.) и развивалось наступление Красной армии. Какая странная забывчивость».

Партийная верхушка передала понтифику свои пожелания насчет того, о чем обязательно следовало сказать во время поездки: «<…> завоевания социалистической Польши, которая в июле отмечает свое 35-летие, эпохальные изменения в положении трудящихся, в получении ими прав и свобод, в культурном развитии, рост международного престижа родины; взаимодействие церкви и социалистического государства в борьбе за единство народа ради будущего Польской Народной Республики, достигнутый прогресс в этой области; 40-летие гитлеровской агрессии на родную страну и 40-летие Второй мировой войны с упором не только на утрату независимости, но и на угрозу биологического уничтожения, мужество наших жителей в войне на всех фронтах и освобождение Советской армией. Речи римского папы — подходящий случай для протеста против агрессивных сил и поддержки интереса к разрядке… а также для реализации политики Хельсинки, одним из зачинателей которой был Ватикан. Будет очень плохо, если в речи папы прозвучит лозунг примирения поляков и немцев»[638]. Ни дать ни взять памятка лектору-пропагандисту!

* * *

Войтыла не лукавил: его визит действительно имел все черты паломничества, хотя и с ярко выраженным патриотическим уклоном. «Самое важное, что Польша существует!» — промолвил он в самолете, вылетая на родину. Сказано это было по-итальянски, причем с сильным акцентом — понтифик волновался[639].

Речи, которые он произносил в ходе паломничества, не могли не разочаровать власть имущих. Ни слова о партии, о социализме, о политике и экономике, лишь о вере и истории. Чиновники, не сведущие в папской философии, делали свои выводы. Например, первосвященник говорил об учении Иисуса и христианизации Восточной Европы, а партийцы видели в этом козни Ватикана и слышали плохо скрытую неприязнь к Москве[640].

«Христа нельзя убрать из истории человечества, — вещал Иоанн Павел II на площади Независимости в центре Варшавы. — Нельзя без Христа понять и историю Польши, если иметь в виду историю людей, которые ходят по этой земле <…> Если бы мы отбросили этот ключ для понимания нашего народа, то тем самым обрекли бы себя на непонимание. Мы не понимали бы самих себя… Невозможно понять этот город, Варшаву, столицу Польши, которая в 1944 году решилась на неравную борьбу с захватчиками, на борьбу, в которой она оказалась брошена союзническими силами, на борьбу, в которой она была разрушена, если не помнить при этом, что в развалинах здесь лежал также и Христос-Спаситель со своим крестом из храма на Краковском предместье. Невозможно понять историю Польши от Станислава на Скалке до Максимилиана Кольбе в Освенциме, если не приложить к ним основного критерия, имя которому — Иисус Христос <…> И вот я, сын польской земли, я, римский папа Иоанн Павел II, из самого сердца этого тысячелетия вместе со всеми вами взываю накануне Троицына дня: Да сойдет Дух Твой! Да сойдет Дух Твой! Да обновит Он облик земли. Этой земли»[641].

Призыв к Святому Духу — отсылка к словам Христа из Деяний апостолов, когда он сказал им: «<…> но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святый; и будете мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли» (Деян. 1: 8). Продолжая эту мысль, Войтыла рассуждал о новой евангелизации мира, о том, что Христос — ключ к пониманию человека. Другими словами, повторял то, что говорил перед тем многократно, но ответственные польские товарищи, не очень в этом разбираясь, тут же выговорили Казароли и Поджи за «интегристские акценты» в речи первосвященника. Госсекретарь лишь развел руками — он не знал польского и не понимал речей Войтылы. Но все же донес озабоченность польских властей до начальника. «Что я такого сказал? — удивился папа. И тут же добавил: — Если следует такая реакция, надо что-то изменить»[642]. Тщетно. Как изменить, если сама суть его веры подрывала социалистический строй?

Из Варшавы он поехал в Гнезно, древнюю столицу, где когда-то служил мессу в год тысячелетия крещения Польши. Именно тема евангелизации поляков и других народов Центральной и Восточной Европы и стала главной в его проповеди, прочитанной на холме Леха, возле собора X века — живого свидетеля крещения Польши. «Неужто Христос не хочет этого или Святой Дух так не велит, дабы польский папа, славянский папа, именно теперь не показал духовное единство христианской Европы, состоящее из традиций Запада и Востока? Мы, поляки, целое тысячелетие присутствовали в традиции Запада, как и наши братья литовцы, и уважали при этом традиции христианского Востока». После этих слов Войтыла обратился к истории, напомнив, как шло крещение восточноевропейских народов — от хорватов и словенцев в VIII веке до литовцев при Миндовге и королеве Ядвиге. Не забыл, конечно, и о крещении Руси в 988 году[643].

От этих и других подобных заявлений чиновников обеих стран бросало то в жар, то в холод. Поляки опасались, что разгоряченная толпа верующих выйдет из-под контроля или, того хуже, что Войтыла в своем религиозном рвении поссорит их с Москвой (Литва же — часть Советского Союза!), а работники курии — что Варшава прервет всякое общение с Ватиканом и тем похоронит восточную политику Павла VI.

В итоге гнезненскую проповедь разрешили напечатать в одной только газете ПАКСа, да и то частично[644]. Лишь посещение Войтылой Аушвица позволило партийцам перевести дух: папа, как полагается, осудил преступления нацизма и отдал должное русскому народу, внесшему большой вклад в победу. Зато обиделись евреи: Иоанн Павел II ни разу не отметил, что подавляющее большинство жертв составляли именно они, хотя и упомянул о них как о жертвах геноцида.

Для Войтылы Аушвиц был прежде всего местом мученичества Максимилиана Кольбе и Эдит Штайн. Лишь их имена прозвучали в ходе посещения папой концлагеря смерти. Почему так? Потому что эти люди являли собой пример того, как можно сохранять достоинство человека в месте, где это достоинство втаптывалось в грязь. «Может ли кто-нибудь в мире удивляться, что папа, который родился на этой земле… начал первую свою энциклику со слов Redemptor hominis и посвятил ее… правам человека? Правам неотъемлемым, которые, однако, другие люди могут так легко отобрать и уничтожить. Достаточно одеть этих людей в другой мундир, вооружить аппаратом насилия, навязать им идеологию, в которой права человека подчинены системе… подчинены до такой степени, что их по сути больше нет!»[645] Великие слова! И относились они, скорее всего, не только к нацизму. Недаром в той же проповеди Войтыла назвал Кольбе патроном всего двадцатого столетия.

Визит первосвященника — это еще и экзамен для польского ТВ, только что модернизированного усилиями Мацея Щепаньского, председателя Телерадиокомитета, главного творца пропаганды успехов. Увы, Щепаньский не мог предъявить свое детище во всей красе: операторам запрещено было показывать панорамы, чтобы зритель не увидел многотысячных толп, встречающих римского папу, а крупным планом можно было снимать лишь священников, монахов и пенсионеров — пусть люди думают, будто они преобладают среди собравшихся[646].

Но для партийного руководства массовый энтузиазм народа оказался серьезным ударом по самолюбию. Ни одно государственное мероприятие не вызывало такого всплеска чувств, как паломническая поездка римского папы. Кое-кто опасался даже антикоммунистического восстания. «Некоторые работники Краковского комитета ПОРП, например, говорили, что хотели бы иметь поручение на дежурство в дни визита папы где-нибудь, лишь бы не оставаться в здании комитета, поскольку толпа может его развалить, — сообщал советский генконсул 12 июня. — <…> Ряд местных польских товарищей заявили, что визит Иоанна Павла II, укрепив роль, значение и присутствие костела в жизни Польши, тем самым отбросил Польшу в идеологическом плане на 5–10 лет. Свежий пример. Уже около 15 лет празднование так называемого Божьего тела в Кракове ограничивалось небольшой территорией. В связи с визитом папы в этом году, а конкретно 14 июня, разрешили праздничное шествие по ряду улиц города, в том числе с выходом на главную площадь Кракова «Краковский рынок» и с заходом в Марьяцкий костел, стоящий на этой площади. По утверждению тех же местных товарищей визит еще больше обнажил и показал организационную и особенно политическую и идеологическую слабость партии, ее боязнь народа <…> И еще некоторые товарищи говорят, что визит и выступления папы показали польским партийным и государственным работникам, активу, идеологическим и пропагандистским кадрам, как надо готовиться и уметь выступать, разговаривать с массами, уметь влиять словом, аргументами, доводами, доходить до ума и сердца»[647].

Замечание прямо в точку! Этот папа умел очаровывать народ — не только вдохновенными проповедями, но и своей непосредственностью. «Как же хорошо, что меня не понимает мой госсекретарь, иначе наверняка не согласился бы со мной», — обронил Войтыла в одной из речей перед соотечественниками, нарушая все предписания о том, как должен вести себя наместник святого Петра. «Когда кричат „Браво“? — поделился он с варшавскими студентами на встрече у университетского костела святой Анны. — Вчера, когда я сказал „Христос“, кричали это 15 минут; сегодня, когда я сказал „Святой Дух“, уже немного меньше, видно, еще не совсем пробудились, как говорит Священное Писание <…> Что творится с этим обществом? Оно стало прямо-таки теологическим!» А в Кракове глава католиков всего мира и вовсе затеял шутливый диалог с собравшимися у дворца архиепископа, взобравшись на подоконник: «Когда я жил в этом городе, то был в общем добропорядочным человеком и не лазил по окнам. А теперь что со мной случилось? В Риме тоже нелегко быть папой, но в Кракове и вовсе невозможно — пришлось бы все время стоять в окне. И когда тут о чем-то думать, что-то писать и улаживать вопросы? Все вверх тормашками… Да о чем говорить»[648].

К облегчению властей, Иоанн Павел II не встретился с оппозицией. Зато он встретился со старыми друзьями из «Знака». Восьмого июня во дворце краковского митрополита ему нанесли визит редколлегии всех изданий этого движения, а также представители тех клубов католической интеллигенции, которые не присутствовали в Сейме. Тадеуш Мазовецкий поделился с Войтылой наблюдением, что его паломничество изменило сознание польского народа. «Знаете, — ответил понтифик, — я теперь задумываюсь: а что дальше?»[649]

Варшава, Гнезно, Ченстохова, Краков, Освенцим, Кальвария Зебжидовская, Вадовице, Новый Тарг… В Силезию и Нову Хуту Войтылу не пустили, и он смог лишь кинуть с вертолета цветы на храм Ковчега Господня, к строительству которого приложил столько трудов. В Новом Тарге у подножия Татр Иоанна Павла II встретил глава тамошней администрации Лех Бафя, некогда отличившийся в борьбе с «оазисным» движением Бляхницкого. Войтыле не раз приходилось вступать с ним в переписку по этому поводу. «Приветствую вас», — обратился к нему аппаратчик, не зная, как называть понтифика. «Да мы уже знакомы. По письмам», — ответил Войтыла[650].

Польская элита сидела как на вулкане. Ей приходилось спасать лицо не только перед согражданами, но и перед Москвой. Западные комментаторы сравнивали паломничество понтифика на родину с недавним возвращением в Иран аятоллы Хомейни — параллель более чем тревожная[651]. Били в набат соседи Польши по соцлагерю. Советский МИД доносил: «Друзья из некоторых братских стран говорили: „Костел продемонстрировал такую степень организованности, что невольно возникает вопрос, а что было бы, если бы политический заказ был другим (то есть направленным на разжигание страстей. — В. В.)?“»[652].

Для Герека это был еще и личный вызов. Мог ли он оставаться вождем польского народа после такого? Ведь именно в этой роли его изображала пропаганда. Впрочем, он попытался извлечь для себя максимум пользы из паломнической поездки Войтылы. Еще в конце марта 1979 года советский генконсул в Кракове поделился некоторыми политическими расчетами правящей верхушки: «Друзья ожидают, что визит папы поможет укрепить моральное единство народа на национальной основе, стабилизировать настроения и обстановку, подтянуть дисциплину и улучшить отношения с костелом, повысить авторитет страны на международной арене, что будет способствовать получению кредитов и займов из разных источников капиталистического мира»[653].

Второго июня Герек встретился с Иоанном Павлом II в Бельведере. Тридцать два года назад судьба развела их в Бельгии, и теперь бывший шахтер и бывший семинарист могли наконец посмотреть друг другу в глаза — в первый и последний раз. Партийный лидер постарался изобразить встречу с понтификом как одну из многих встреч на высшем уровне, в которых ему доводилось участвовать. Он уже беседовал с Никсоном, Брежневым, Жискар д’Эстеном, Павлом VI, Гельмутом Шмидтом и прочими сильными мира сего. Теперь вот Иоанн Павел II.

Из уст Герека прозвучала дежурная дипломатическая речь о борьбе за мир, о польско-ватиканских взаимоотношениях, о внешнеполитическом курсе Польши и т. д. Войтыла со своей стороны сделал приятное хозяину, расписав, как он восхищен восстановлением Королевского замка — этого символа польского патриотизма. Но все же понтифик не захотел до конца следовать правилам международного политеса. Будучи главой церкви, он сделал упор на ее положении в стране. «Костел для своей деятельности не требует никаких привилегий, а исключительно того, что необходимо для выполнения его миссии. В том же направлении работает и епископат, уже более тридцати лет ведомый таким выдающимся человеком, как кардинал Стефан Вышиньский <…>»[654].

Для Вышиньского, в отличие от Герека, визит римского папы явился величайшим триумфом и своего рода увенчанием трудов. Наблюдая многотысячные толпы, собравшиеся для чествования первого в истории римского папы из Польши, он ясно видел: коммунистам не дано владеть польской душой. Клир победил партию.

Войтыла же не уставал подчеркивать свое уважение к председателю епископата. Когда оба они, папа и кардинал, прибыли в Ченстохову, Войтыла разразился восторженной репликой: «Возлюбленный ксендз примас! Ты включил, неутомимый слуга народа Божьего, неутомимый и деятельный поклонник и слуга Госпожи Ясногурской, ты включил в программу своей пастырской работы посещение римского папы в Польше <…> Бог да заплатит тебе! Бог да заплатит!»[655]

И конечно, визит не мог обойтись без ностальгических ноток. Вадовице, крохотный городок, переживал в эти дни пик своей славы. Никогда еще в него не стекалось так много людей и уж точно никогда его не посещала такая масса журналистов. Героем дня был, конечно, ксендз Эдвард Захер, которому — шутка ли! — довелось увидеть бывшего ученика в папском облачении. Ради родного города Войтыла нарушил строго паломнический характер поездки и произнес перед земляками обычную речь, полную воспоминаний и размышлений.

Последним же актом его путешествия стала молитва на Раковицком кладбище в Кракове, на могилах родителей и брата. Мог ли он предполагать еще год назад, что, потеряв их так рано, не воссоединится с ними и после смерти? Наместников святого Петра хоронят только в Риме, там же суждено было упокоиться и Войтыле.

Десятого июня первосвященник отбыл в Ватикан. Паломничество вымотало его до последней степени. Дзивиш вспоминал, что по возвращении святой отец ходил, опираясь о стены, — до того устал[656].

А ведь в таком режиме Иоанн Павел II будет работать два десятилетия! Причем Польша окажется далеко не самым изнурительным его паломничеством. В иные годы ему доведется совершить до пяти путешествий по разным климатическим поясам. Вот где пригодятся его спортивные занятия!

Заботясь о своей физической форме, весной 1979 года Иоанн Павел II распорядился построить в Кастель-Гандольфо бассейн. Когда же ему возразили, что финансы Ватикана и без того расстроены, римский папа ответил: бассейн в любом случае выйдет дешевле, чем созыв нового конклава[657]. В июле 1984 года он возобновит и свои лыжные заезды, оставленные было после восшествия на папский трон. Понтифик-спортсмен — такого еще не было. Даже Пий XI, заядлый альпинист, отложил веревки и ледоруб, когда возглавил Апостольскую столицу. Не таков был Иоанн Павел II[658].

* * *

А что же изменилось после его паломничества в Польше? На первый взгляд — ничего. Партийные органы по-прежнему взирали на церковь как на врага. Преподавателей и директоров заводов, которые не смогли помешать студентам и рабочим влиться в толпы приветствующих Иоанна Павла II, безжалостно увольняли с работы. Местные органы власти ужесточили отношение к нелегальному строительству храмов (на что ранее смотрели сквозь пальцы), а высшее руководство грозило устроить инспекцию семинарий[659]. Герек демонстрировал уверенность в себе и отверг просьбы епископата дать добро на создание организации католической молодежи и допустить клир на телевидение и радио. На VIII съезде партии в феврале 1980 года его чествовали как вождя и отца народа, а он сам сменил премьера и прочел доклад, выдержанный в духе пропаганды успеха.

На съезде, между прочим, присутствовал высокий гость из Москвы — главный идеолог КПСС Михаил Суслов, «Победоносцев Советского Союза», как его называли в память о «сером кардинале» времен Александра III. В перерыве между заседаниями, после доклада первого секретаря, Суслов подошел к выступавшему и осторожно пожурил его за то, что тот недостаточно выпятил роль США в разжигании войны — мол, этим могут воспользоваться реакционные силы и вбить клин в польско-советскую дружбу. С Герека мгновенно слетела вся спесь; «очень взволнованно» (как отметил Суслов) он принялся заверять собеседника в своей преданности, попросил даже передать Брежневу и членам советского Политбюро, что Польша остается крепким звеном в Варшавском пакте, непоколебима ее любовь к СССР и КПСС… «По существу, — резюмировал Суслов, — [он] не возразил против моего вывода из его международной части». И дальше советский партфункционер обронил загадочную фразу: «[Герек] объяснял — действием поляков из США на папу; — католик»[660].

Что это означало? Американские поляки влияли на римского папу, чтобы тот поддерживал антиправительственные настроения в стране? Лаконичность записи не позволяет до конца понять ее, но знаменателен сам факт того, что в беседе между двумя высокопоставленными коммунистами всплыло имя Войтылы.

Герек, судя по всему, ощущал некое брожение в стране. Критические выпады против линии властей позволяли себе даже люди, накрепко связанные с партией, а епископат, будто что-то предчувствуя, образовал в мае 1980 года Комиссию по пастырской работе среди трудящихся. Очень вовремя! Именно рабочие, как позднее окажется, и станут могильщиками социализма в Польше. Но первым звоночком перемен, как и в шестидесятые, стала музыка. Польское телевидение в июне 1980 года впервые транслировало молодежный фестиваль в Яроцине — этот польский Вудсток, который за десять лет своего существования превратился в ведущую сцену музыкального авангарда в советском блоке. Главной сенсацией стало выступление на фестивале панк-группы «Ноцне шчуры» («Ночные крысы»).

Что касается примаса, то он еще в январе 1979 года, высказав Гереку в лицо все, что думает о текущей ситуации, зарекся встречаться с партийным лидером. Удар, однако, пришел откуда не ждали. Иоанн Павел II внезапно вернулся к идее-фикс Павла VI и поднял перед епископатом вопрос об установлении дипломатических отношений между Польшей и Апостольской столицей, причем на место нунция он прочил все того же Поджи, успевшего изрядно допечь примаса. Мало того, Войтыла еще и предложил издавать «Оссерваторе романо» на польском языке, а в главные редакторы прочил своего товарища из «Тыгодника повшехного» ксендза Адама Бонецкого. Такого Вышиньский точно не предвидел. Уж кому-кому, а Войтыле, несомненно, была известна позиция примаса по поводу размещения нунциатуры в Варшаве. Пусть теперь в Ватикане сидит поляк, что это меняет? Представитель Святого престола только мешал бы архиепископу улаживать вопросы с властью. Да и на ватиканскую прессу Вышиньский смотрел с подозрением: а ну как «Оссерваторе романо» напечатает что-либо, играющее на руку коммунистам в Польше?

В итоге примас добился права контролировать издательскую политику польской версии «Оссерваторе романо» (которая в виде ежемесячника была запущена в апреле 1980 года), а что касается папского представителя, то епископат устами своего секретаря Домбровского, ездившего в Рим в мае 1980 года, сумел убедить понтифика отложить вопрос[661].

* * *

Между тем Войтыле пришлось иметь дело с куда более непредсказуемым епископатом — итальянским. Поскольку римский папа по определению — еще и епископ Рима, он автоматически становится примасом Италии (подобно тому, как сан гнезненского архиепископа автоматически влечет за собой звание примаса Польши). Однако Войтыла не был итальянцем и очень поверхностно разбирался тонкостях управления местным клиром, не говоря уже об отсутствии опыта руководства епископатом вообще. Перед глазами он имел лишь пример Вышиньского, но Польша — не Италия, на Апеннинах духовенство не воевало с правительством, а сотрудничало с ним.

Первое, что бросилось в глаза Войтыле, когда он пригляделся к итальянским реалиям — достаточно ровное отношение жителей к религии. Влияние церкви и католических организаций падало, а духовенство взирало на это с необъяснимой для папы-славянина беспечностью. Вдобавок повис вопрос с назначением председателя конференции итальянского епископата, ибо прежний глава, кардинал из Болоньи Антонио Пома, уже давно просил об отставке. Войтыла не воспользовался случаем, чтобы утвердить свою власть. Вместо этого он положился на выбор итальянских иерархов, которые в большинстве высказались за туринского архиепископа Анастасио Балестреро. Иоанн Павел II наверняка не без удовольствия принял этот выбор, так как Балестреро принадлежал к его любимому монашескому ордену босых кармелитов.

Однако вскоре выяснилось, что они с туринским архипастырем по-разному смотрят на местный католицизм. Войтыла сразу и безоговорочно поддержал консервативную организацию «Общение и освобождение» (Comunione e Liberazione, CL), которая в семидесятые годы яростно агитировала за запрет разводов и боролась с коммунистами, не брезгуя насилием: драки с марксистской молодежью у ее членов были в порядке вещей. Основатель движения Луиджи Джуссани не скрывал, что его идеалом было Средневековье. Политическое влияние CL, особенно в среде христианских демократов, заставляло подозревать в ней могущественную структуру, всюду пустившую свои щупальца. Некоторые открыто величали ее сектой. Войтыле, однако, эти люди импонировали преданностью делу церкви и христианизаторским порывом, так милым его сердцу. Кажется, он вообще не интересовался, к какому флангу католичества примыкает та или иная организация, лишь бы она приобщала народ к учению Христа. Наряду с CL он поддерживал и их антагонистов из общины святого Эгидия, делавших упор на работу с бедняками и экуменическую деятельность за рубежом. Ведь все они выполняли общее дело — несли в массы слово Христово[662].

По той же причине в конце ноября 1982 года он присвоил статус персональной прелатуры организации «Опус Деи» («Божье дело»), хотя это решение вызвало критику даже со стороны части римской курии и ряда епископов. Войтыла же, не смущаясь такой реакцией, в начале декабря 1984 года еще и назначил одного из членов этой организации, испанца Хоакино Наварро-Вальса (президента Ассоциации иностранной прессы в Италии), своим пресс-секретарем — между прочим, первого мирянина на данном посту[663].

Основанный в Мадриде 2 октября 1928 года «Опус Деи» после войны повсеместно обвиняли в реакционности, близости к франкистам и закрытости, больше того — в формировании среди образованных католиков этакой пятой колонны в церкви. Понтифик же с подачи Дескура, который дружил с руководителем организации Альваро дель Портильо[664], увидел в ней другое — освящение повседневной работы и воплощение того тезиса, который в свое время изменил жизнь Тырановского: «Святым стать легко». Святым стать легко! Главное — давать личный пример беспорочной жизни. Для этого даже не надо надевать рясу, достаточно истово молиться, исполнять все обряды и хорошо делать свою работу. Разве не к тому же призывали священники-рабочие, да и Второй Ватиканский собор?

Правда, решения собора в этой области забуксовали, но Иоанн Павел II вдохнул в них вторую жизнь, когда в октябре 1987 года созвал синод епископов для обсуждения проблемы апостольства мирян. В ходе синода он беатифицировал и даже канонизировал целый ряд светских подвижников, а в конце декабря 1988 года обнародовал послание Christifideles laici («Верные во Христе миряне»), в котором объявил, что любой человек может нести миссию христианизации не хуже священника, достаточно давать пример беспорочной жизни и следовать заповедям. Таким образом понтифик окончательно поставил крест на прежней, монархической модели костела, где римский папа выполнял функции царя, епископы представляли собой аристократию, священники и монахи — дворян, а паства играла роль крестьянства, чей удел — послушание и содержание своих господ. Иоанн Павел II восстал против такого понимания роли обычных верующих[665]. Весь свой понтификат он будет неустанно подстегивать общественные организации католиков, а 30 мая 1998 года, в канун Пятидесятницы, проведет в Риме, так сказать, генеральный смотр харизматических движений со всего мира, сравнив этот съезд с благовествованием архангела Гавриила: «Святой Дух сегодня с нами! Он оживляет столь необычайное переживание церковного общения».

«Опус Деи» в этом смысле предвосхитил идеи собора, начав воплощать их еще до войны. В отличие от CL «Опус Деи» — не общественно-политическая структура, своим членам он предъявляет сугубо моральные и дисциплинарные требования. Основатель организации, Хосемария Эскрива, говорил: «Христианину, трудящемуся в миру, пристало избегать соблазна двойной жизни… по одну сторону — жизнь внутренняя, связь с Богом, по другую, совсем отдельно — профессиональная, социальная, семейная, где толпятся и кишат мелкие земные дела. Нет, дети мои! Мы так жить не можем. Мы — христиане, а не шизофреники. Жизнь — одна, ее мы и должны освятить, наполнить Богом и плоть и дух»[666]. Жить по заветам Христа и апостолов — разве не за то же ратовал Иоанн Павел II?

Придав «Опус Деи» статус персональной прелатуры, Иоанн Павел II как бы создал глобальную экстерриториальную епархию, не зависящую от границ государств и диоцезов. Именно этим будут недовольны епископы, которые утратят таким образом контроль над частью своей паствы, принадлежащей к «Опус Деи»[667].

И все же не члены этой организации, а именно активисты CL заслужили прозвища «обезьян Войтылы» и «Джонов Рэмбо римского папы», наряду с другим, не менее ярким — «Божьих сталинистов»[668]. «Когда вы узнаете их получше, они перестанут вам нравиться», — предсказал Балестреро Иоанну Павлу II[669]. Он ошибся. Понтифик до самого конца с теплотой относился к CL, хотя эта организация скомпрометировала себя участием в коррупционном скандале и неприятием научных методов изучения свитков Мертвого моря.

Римский папа замечал напряженность в отношениях между епископами и общественными организациями, но списывал это на «издержки роста»: мол, столь взрывной рост харизматических движений нарушил равновесие с церковными структурами, чему способствовало и неуместное временами рвение участников этих движений. Однако это преодолимо, заверял он участников съезда 1998 года. Жизнь сама все расставит по местам. Просто общественники должны помнить, что епископы имеют право пастырски опекать верующих; епископам же следует с пониманием относиться к вмешательству Святого Духа в дела людские[670].

Влиятельный хадек, основатель Светского института Христа-царя Джузеппе Лаццати говорил: «Римский папа не ориентируется в Италии, он целиком пребывает в плену своего польского опыта, крайне отличающегося от ситуации в нашей стране, и полагает, что может перенести этот опыт сюда. Не случайно он поддерживает эти движения — CL и „Опус Деи“. Ведь они в сущности как раз и пытаются воплотить этот план»[671].

Иоанн Павел II и не скрывал этого. Он даже загорелся идеей создать в Италии аналог Ченстоховы, выбрав для этого Лорето, город, в котором с конца XIII века хранилась «Святая хижина» — дом Богоматери, где она получила благую весть от архангела Гавриила. В 1985 году в Лорето состоялась конференция итальянского епископата, на которой Войтыла попытался задать ему новый курс. Он призвал католические организации не соперничать, а сообща работать над новой евангелизацией страны, и решительно размежеваться с коммунизмом. Именно симпатии к коммунизму как материалистической идеологии римский папа считал причиной охлаждения религиозных настроений в Италии.

Такой курс вызывал сопротивление среди многих епископов, которые, напротив, считали, что предубежденность к коммунистам следует преодолевать, так как снижение числа верующих вызвано реалиями XX века, а не влиянием материалистических идеологий[672].

Католики-либералы были не на шутку встревожены действиями неистового славянина в папской тиаре. В преддверии парламентских выборов 1985 года «Католическое действие» даже заявило протест понтифику. Поводом явилось обращение конференции итальянского епископата к избирателям с призывом голосовать лишь за тех кандидатов, которых одобряет церковь. В этом обращении усмотрели влияние Войтылы, ведь раньше иерархи не высказывались так четко. Архиепископ Балестреро вынужден был попросить аудиенции у Иоанна Павла II, после чего заверил членов «Католического действия» в том, что святой отец продолжает испытывать к ним доверие. В свою очередь сам Войтыла после этого почувствовал необходимость написать письмо директору «Оссерваторе романо» Марио Аньесу (кстати, бывшему председателю «Католического действия»), рассыпавшись перед ним в похвалах. Это было сделано для того, чтобы Аньес, продвигая папскую линию, не почувствовал себя обманутым после слов ободрения, которые понтифик направил его оппонентам. «Ватиканские журналисты мгновенно поняли смысл этого письма, у которого очень мало прецедентов в истории римско-католической церкви, да и то в далеком прошлом, — сообщал журналист левого еженедельника „Панорама“ К. Ичерти. — Папа Иоанн Павел II хочет, с одной стороны, успокоить всех накануне церковной конференции в Лорето, посвященной отношениям между церковью и обществом… а с другой стороны, одобрить новый курс ватиканской газеты, которая из беспристрастного официального печатного органа превратилась при Аньесе в подлинную газету, и даже воинственную, выступающую со статьями по проблемам религии, общества и политики. По сути дела, этим письмом папа придал официальный характер своему призыву: „Католики, выходите из ризниц! <…>“ Теперь все ясно. В ожидании конференции в Лорето папа Иоанн Павел II не пожелал раскрыть все свои карты… В последнюю минуту докладчиком был назначен Армандо Ригобелло, профессор этики из Рима, не связанный ни с Христианско-демократической партией, ни с католическими организациями. Так сказать, вольный стрелок. И можно быть уверенным, что он не будет подчеркивать политические решения церкви, что он будет говорить лишь о нравственных идеалах»[673].

На самом деле Войтыла и не имел никаких карт, чтобы их раскрывать. Он не собирался вставать ни на сторону прогрессистов, ни на сторону консерваторов. Но наблюдателям, смотревшим на все через призму итальянской и европейской политики, трудно было это понять. Тот же Ичерти проиллюстрировал это в своей следующей статье, повествующей о взаимоотношениях римского папы с депутатами-националистами Европарламента. «<…> папа Войтыла уже давно отказался от традиционной осторожности папы Павла VI, который тщательно выбирал тех, кого он принимал. А папа-поляк даже подвел теоретическую базу под свою позицию <…> выступая 15 января 1983 года перед членами дипломатического корпуса, разъяснил раз и навсегда свою идею: „Святой престол готов к диалогу со всеми, независимо от их личных качеств, религиозных и политических убеждений. Это отнюдь не значит, что он предоставляет тем самым лицам, которых принимает, законность или политическую представительность, или что он одобряет их идеологические взгляды. Задача Святого престола состоит в том, чтобы встречаться со всеми, призывать всех, без какого бы то ни было компромисса, отказаться от насилия и терроризма“». Тем удивительнее, по словам Ичерти, отказ Иоанна Павла II дать личную аудиенцию вождям европейских правых, о которой они ходатайствовали через французского посла в Ватикане.

Однако эти депутаты все же добились своего: им позволили присутствовать на генеральной аудиенции, причем в секторе тех, кто допущен к целованию руки (видных политиков туда обычно пускали без проблем). «По окончании аудиенции — апофеоз, — писал Ичерти. — Ле Пен представил папе одного за другим правых депутатов Европейского парламента, которые встали на колени и поцеловали папе руку, и обменялся с ним несколькими словами. Две-три минуты, не больше, но этого было достаточно для того, чтобы объявить всему миру, что папа-поляк благословил европейских фашистов. Кроме того, это означает конкретное политическое признание, по крайней мере в некоторых областях. „Продолжайте вашу борьбу против узаконения абортов. Ведите борьбу против упадка моральных устоев в Европе“, — сказал папа [лидеру итальянских ультраправых] Альмиранте и его фашистам»[674]. Разумеется, первосвященник не поддерживал фашистов. Он поддерживал лишь сопротивление светским нормам жизни, почему и хвалил Альмиранте (который, кстати, находился в хороших отношениях и с главой итальянской компартии Берлингуэром, невзирая на диаметральные расхождения в политических взглядах).

В своем стремлении оживить религиозную жизнь Иоанн Павел II не брезговал вникать в пастырскую работу на местах. Визиты ad limina в его правление из формальности превратились в рабочие встречи. Войтыла взял за правило не только лично беседовать с каждым приезжающим иерархом, но в обязательном порядке служить заутреню с епископами, прибывшими для отчета, приглашать их на обед и выступать перед ними с речью.

Все это требовало неимоверных сил. К примеру, только с середины января до конца апреля 1988 года Иоанн Павел II принял в таком режиме епископов из Нидерландов, двух западногерманских земель, Судана, Кении, Англии, Уэльса, среднего востока США, Бенина, Конго, Мали, Новой Зеландии, Мозамбика, юго-запада США, Литвы, Заира и канадской провинции Онтарио[675]. И словно этого мало, каждое воскресенье он посещал какую-либо епархию в Италии, вызывая ропот курии — мол, папе надлежит заниматься управлением, а не тратить время на осмотр приходов[676].

Иоанн Павел II как огня боялся рутины и бюрократических вопросов. Его привлекали проповеди, общение, философские труды. Будничную работу он привык перекладывать на других. Дошло до того, что римский папа устранился от разработки нового конкордата с Италией, возложив это на плечи Казароли и Сильвестрини. Между тем конкордат в корне изменил основы финансирования клира. Теперь для содержания итальянской церкви вводился особый налог, что сделало ее одной из богатейших в мире — наравне с немцами и американцами[677].

* * *

В декабре 1979 года, к изумлению многих, Иоанн Павел II поставил на освободившуюся миланскую кафедру очень либерального ректора Папского Григорианского университета Карло Мария Мартини, иезуита, которого ради такого случая рукоположил в епископы.

Иезуиты имели плохую репутацию в глазах понтификов — слишком податливы на теологию освобождения и слишком близки к политике. Некоторые из них даже занимали государственные посты, как братья-министры Карденали в Никарагуа или конгрессмен Роберт Дринан в США. Последний отличился еще и тем, что голосовал против прекращения государственного финансирования центров по абортам. Все это подорвало доверие Иоанна Павла II к ордену, при том что он вообще-то ценил его основателя Игнатия Лойолу и регулярно в последний день декабря служил мессы в соборной церкви иезуитов Иль-Джезу, стоящей в центре Рима[678].

Понтифик находил положение в ордене нетерпимым. В сентябре 1979 года он самолично призвал к порядку его главу Педро Аррупе, воспользовавшись для этого проходившим в Риме собранием руководителей местных ячеек организации. А в декабре, принимая делегацию Католического харизматического обновления во главе с кардиналом Сюненсом, отпустил шпильку по адресу бомбейского иезуита, входившего в состав делегации: «Стало быть, еще не все иезуиты — марксисты?» «Типично польское чувство юмора», — холодно прокомментировал этот выпад Аррупе[679]. Такое отношение, правда, не помешало Войтыле поручить организацию всех своих зарубежных визитов советнику Аррупе по экуменизму Роберто Туччи, который одновременно возглавлял Радио Ватикана и работал консультантом в Папском совете по социальным коммуникациям (Войтыла знал его еще по собору, где тот в качестве эксперта принимал участие в составлении конституции «Gaudium et spes»).

Очень скоро, всего через два года, Иоанн Павел II в нарушение установленных процедур сочтет необходимым лично назначить нового генерала ордена, что еще сильнее обострит его отношения с последователями Игнатия Лойолы. Войтыла превратится чуть ли не в персону нон грата в ордене. Когда в феврале 1983 года он произведет в кардиналы иезуита де Любака, парижские собратья устроят тому настоящий бойкот — на приеме в честь нового кардинала будут стоять только прохладительные напитки и никакого угощения[680].

И тем не менее в декабре 1979 года Войтыла выбрал именно иезуита для миланской кафедры, хотя Мартини по части прогрессизма не уступал собратьям по ордену. Для журналистов он и вовсе станет этаким анти-Войтылой. Что же заставило понтифика сделать такой выбор? Мы можем лишь гадать. Андреа Риккарди, автор одной из итальянских биографий Войтылы, утверждает, что это было самостоятельное решение понтифика[681]. Кто знает! Вообще говоря, среди итальянского клира у Иоанна Павла II было не так много сторонников. Быть может, интеллектуал Мартини показался ему более близок, чем погрязшие в политике и финансовых вопросах прелаты.

* * *

Назначение Мартини несколько сгладило тягостное впечатление от репрессивных мер церкви против богословов в первые годы понтификата Войтылы. Еще в феврале 1979 года под удар Конгрегации вероучения попал профессор нравственного богословия в папской академии Альфонсиана Бернхард Геринг, монах-редемпторист, некогда возглавлявший на соборе редакционный комитет по составлению текста конституции «Gaudium et spes». В своих работах Геринг делал упор на свободу совести и высказывался в том ключе, что искренне верующий христианин по здравом размышлении может прийти к выводу, будто Господь, например, не осуждает контрацептивы, и никто не вправе запретить ему так думать, даже церковь. Иоанн Павел II воспринял это как оспаривание положений энциклики «Humanae vitae», но Конгрегация вероучения оправдала профессора (вот вам и пресловутая диктатура папы!).

В апреле рассматривалось дело бывшего ректора доминиканской семинарии Ле Сольшуар Жака Пойе, привлеченного к ответу за нестандартные суждения насчет воскресения Христова, логически перетекавшие в отрицание необходимости блюсти половую чистоту и супружескую верность (что также глубоко задевало Войтылу, полжизни отдавшего доказательству обратного). Пойе уже не избежал наказания: его лишили права преподавать и совершать церковные таинства.

Затем Конгрегация в очередной раз вызвала на ковер Шиллебекса, заподозрив того ни много ни мало в непризнании божественности Христа. Однако этот теолог, на работах которого учились тысячи священников, располагал поддержкой председателя Папского совета по содействию христианскому единству Йоханнеса Виллебрандса и вышел сухим из воды, хотя его объяснения и были признаны недостаточными.

А вот профессор богословия Тюбингенского университета Ханс Кюнг не имел за собой столь мощного «административного ресурса» (хотя и знал лично мюнхенского кардинала Ратцингера), да и прегрешения его лежали на поверхности. Кюнг, радикальный экуменист, строил единую этическую систему на фундаменте всех основных религий, отрицая при этом догмат о непогрешимости папы и отстаивая право мирян толковать Священное Писание и совершать церковные таинства[682]. К тому моменту он являлся наиболее известным католическим диссидентом, чему способствовали не только оригинальность его суждений, но и умение подать себя в СМИ. Авторитет его был высок: когда-то он являлся одним из экспертов на соборе, которого пригласил сам Иоанн XXIII, а еще общался в Белом доме с Джоном Кеннеди. Его взгляды, уже давно трудноотличимые от протестантизма, в 1975 году были признаны Конгрегацией вероучения несовместимыми с католичеством. Ученый, однако, отказался дать объяснения, не хотел явиться в Ватикан и 15 декабря 1979 года лишился права выступать от имени церкви, оставшись, правда, священником. В его защиту выступили семьдесят американских богословов и пятьдесят испанских. А вот немецкие иерархи поддержали решение Апостольской столицы, хотя штутгартский епископ, к чьей епархии относился университет, долго откладывал выполнение решения конгрегации[683]. В дальнейшем Кюнг и Пойе дойдут в своей критике учения Святого престола до одобрения эвтаназии, но даже и тогда не будут отлучены от церкви.

Конечно, такая активность современной инквизиции не могла не насторожить. Павел VI отличался куда большей умеренностью в оргвыводах. Войтыла же, не ограничиваясь дисциплинарными мерами, взялся за идеологию. Восьмого апреля 1979 года, на Великий четверг, он огласил «Письмо ко всем священникам», в котором перечислил вещи, очевидные для него, но неочевидные для немалой части духовенства: о том, что священство существует не для карьеры, а для службы людям; о том, что пастырь должен вести жизнь образцового христианина, ибо он — пример для мирян и связующее звено между ними и Богом; о том, что рукоположение в сан означает отказ от семьи, поскольку семья для священника — это сама церковь. Таков был ответ тем, кто мечтал об отмене целибата[684].

В начале сентября 1979 года понтифик начал читать цикл речей о католическом взгляде на половую жизнь, используя для этого генеральные аудиенции на площади Святого Петра. Цикл, наметки которого Войтыла писал еще во время августовского конклава 1978 года, растянулся на 130 частей — Иоанн Павел II закончит его лишь в ноябре 1984 года. Это был его окончательный ответ на сексуальную революцию, и ответ этот в общем не отличался от того, который Войтыла дал еще в «Любви и ответственности», разве что теперь он опирался на куда больший объем источников — от Священного Писания до произведений современных писателей и ученых. Кроме того, Иоанн Павел II излагал в нем языком проповеди то, что когда-то сказал уже языком драматургии: всякий отец — это образ Бога-Творца, который так возлюбил Своих чад, что отдал им на заклание собственного Сына — Христа. Д. Вейгел назвал этот цикл «теологической бомбой с часовым механизмом» — настолько он способен преобразить католические представления о Боге-Отце, Иисусе Христе, Троице, церкви, таинствах и тому подобном, если богословы когда-нибудь доберутся до его тщательного анализа. Но в практическом применении линия понтифика оставалась вполне традиционной: никаких контрацептивов, секс допустим лишь между супругами и т. д. [685]

Папа-ретроград? Не совсем так. Проповеди на генеральных аудиенциях изобрел как раз Иоанн Павел II. До тех пор это мероприятие использовалось римскими папами исключительно для объяснения прихожанам и паломникам каких-либо конкретных вопросов, а не для формулирования богословских концепций на общую тему. То есть Войтыла по сути выступал в роли лектора, а на собравшуюся паству взирал как на студентов. Курия в очередной раз пришла в изумление, увидев такое новшество[686].

Войтыла, кроме того, первым из понтификов начал общаться с журналистами, а не просто излагать им свою точку зрения. Именно с него пошли импровизированные пресс-конференции на борту самолета, ввергавшие в ужас Казароли, всякий раз трепетавшего, что начальника занесет и он ляпнет что-нибудь несусветное, тем более что святой отец, как простой священник, обращался к репортерам на ты, точно к своей пастве. Этот демократизм, впрочем, имел свои пределы. Когда корреспондент «Републики» Доменико дель Рио (бывший монах-францисканец) в 1984 году позволил себе несколько раз жестко пройтись по международным визитам римского папы, его лишили аккредитации, вызвав протест сорока ватиканистов[687]. Да и сами пресс-конференции со временем превратились из непринужденного обмена мнениями в хорошо организованный брифинг, что являлось заслугой директора Бюро прессы Хоакино Наварро-Вальса[688].

Дальше — больше. Пятого ноября римский папа собрал кардиналов для обсуждения текущих вопросов. Последний раз такое случалось четыреста лет назад. На повестку дня понтифик вынес три вопроса: реформа курии, активизация Папской академии наук и преодоление дефицита бюджета, мучившего Ватикан с 1970 года[689]. А уже спустя пять дней, 10 ноября, Иоанн Павел II выступил в Папской академии наук на столетнем юбилее со дня рождения А. Эйнштейна и вновь поразил общественность, предложив заново рассмотреть дело Г. Галилея[690]. В 1987 году он созвал в Кастель-Гандольфо целую научную конференцию в ознаменование 300‐й годовщины публикации Исааком Ньютоном «Математических начал натуральной философии». А в 1994 году совершил нечто такое, перед чем встала в тупик вся курия: вместо обычного интервью дал развернутый письменный ответ на вопросы итальянского журналиста. Так родилась книга «Переступить порог надежды» — произведение, которое не вписывалось ни в какие каноны обычных папских текстов. Какое же тут ретроградство? Войтыла отнюдь не рвался карать и осуждать, его заботила ортодоксальность учения, а не расправа над вольнодумцами.

Славянский папа не уставал удивлять. Двадцать пятого ноября 1981 года он назначил нового «верховного инквизитора» вместо тяжело больного Шепера. Вопреки ожиданиям, этот высокий пост занял не куриальный чиновник, а богослов — Йозеф Ратцингер. В прежние годы Ратцингер горячо ратовал за реформу церкви, но затем, узрев во всей красе молодежный бунт на факультетах теологии немецких университетов, изрядно охладел к прогрессистам и порвал с ними. Войтыла целый год уламывал его переехать в Апостольскую столицу, но архиепископ упирался — не хотел терять возможности публиковать труды под своим именем. А это было бы не с руки человеку, руководящему Конгрегацией вероучения. Все же первосвященнику удалось договориться со строптивым немцем: Войтыла пообещал ему, что тот и в дальнейшем сможет публиковаться под собственной фамилией.

Необычность назначения проявилась также в том, что новый «верховный инквизитор» не был томистом — такого не случалось уже несколько столетий. Ратцингер, конечно, уважал Фому Аквинского, но опирался в своих взглядах на его оппонента святого Бонавентуру. Кроме того, он отнюдь не во всем разделял убеждения римского папы. Так, в семидесятые годы Ратцингер немало критиковал различные интерпретации соборной конституции о церкви в современном мире «Gaudium et spes», к составлению которой приложил руку Войтыла. Еще он считал, что церковь утратила роль ведущей силы в культуре и уже не вернет ее. «Панцеркардинал», как называли баварского теолога, полагал, что Европа вообще клонится к упадку и впадает в культурное бесплодие. Иоанн Павел II, напротив, верил, что после «зимы» XX столетия для церкви наступит «весна», и католицизм отобьет утраченные позиции. Это не мешало им творчески сотрудничать на протяжении всего понтификата Войтылы. Каждую пятницу Ратцингер отчитывался перед римским папой о работе вверенной ему конгрегации. Кроме того, они нередко встречались по вторникам за обедом, обсуждая различные папские документы[691].

* * *

Двадцать девятого сентября 1979 года Иоанн Павел II вылетел в США на заседание Генеральной Ассамблеи ООН. Он отправился туда в статусе самого популярного лидера на планете. Его энергия и умение заводить толпу приковали к понтифику внимание всего мира. Пресса заходилась в восторге[692]. Что-то он скажет на этот раз?

Понимая важность момента, Иоанн Павел II подготовил программную речь. Заодно он хотел обратиться к американскому народу, объехав с пастырским визитом несколько мегаполисов. В прошлые свои визиты за океан Войтыла общался преимущественно с польской диаспорой. Теперь ему предстояло подобрать ключи к остальным гражданам сильнейшей страны «свободного мира».

Несколькими месяцами ранее Иоанн Павел II принял в Кастель-Гандольфо Тыменецкую, которая как раз тогда ожесточенно препиралась с ватиканской комиссией насчет американского издания «Личности и поступка». Тыменецкая прилетела с мужем, экономистом Хендриком Хутхаккером. В дружеской беседе слух гостей резануло заявление Иоанна Павла II, что американцы — общество деляг. Хутхаккер, бывший советник Ричарда Никсона, на всякий случай предупредил его, что такие речи придутся не по вкусу жителям Нового Света. Однако понтифик не стал ничего менять в текстах[693].

По пути в Нью-Йорк римский папа сделал двухдневную остановку в Ирландии. Этот форпост католицизма под боком протестантской Великобритании был важен папе тем, что ирландцы составляли солидную часть его паствы в США — за океаном их проживало вчетверо больше, чем в самой Ирландии. График пребывания на Зеленом острове был необычайно насыщен: месса с участием ста пятидесяти священников в дублинском парке Феникс, проповедь в Дрогеде, месте резни ирландцев, учиненной Оливером Кромвелем, потом — встреча с молодежью в Голуэе, посещение больных в Кноке, речь в семинарии Мейнута и наконец литургия в лимерикском Гринпарке. В Фениксе послушать папу собралось более миллиона человек — около четверти населения страны. Потом еще были многотысячные толпы на треке для конных забегов в Беллибрите и в Гринпарке. Для экономии времени понтифик перемещался по стране на вертолете. «Меня чуть не убила твоя страна», — шутливо пожаловался он Джону Мэджи. А ведь это была всего лишь «разминка» перед куда более продолжительными мероприятиями в США! Неудивительно, что спустя пятнадцать лет такой жизни у римского папы пошатнется здоровье. Удивительно другое — как долго он будет выдерживать подобный темп.

По иронии судьбы самая древняя епархия острова находилась на британской территории, в Ольстере, где его также ждали — англиканский архиепископ Джордж Симмс отправил понтифику приглашение. Но против этого восстал лидер ольстерских экстремистов пастор Иэн Пейсли — неистовый пресвитерианин. По иронии судьбы Пейсли разделял многие убеждения Войтылы: антикоммунизм, строгую семейную мораль, неприятие секс-меньшинств. Но кроме этого он был еще и ненавистником католиков. В 1988 году Пейсли столкнется с понтификом на заседании Европарламента и в лицо назовет его антихристом. Для Пейсли Ватикан был тем же, чем для других одержимцев — масоны или сионисты: источником всякого зла. Даже евроинтеграцию он воспринимал как плод работы папистов.

Полный решимости не допустить визита Иоанна Павла II в Ольстер, Пейсли призвал собратьев по вере ко всеобщей забастовке. Из опасения столкновений католиков и протестантов римский папа отменил поездку в Северную Ирландию[694].

В отличие от Пейсли, четко делившего христиан на наших и ваших, Войтыла на ирландской земле выступил в примирительном духе, призвав отвергнуть насилие: «<…> Есть заповедь „не убий“, и она должна быть обязательна для совести человечества, если мы не хотим повторить страшной судьбы Каина <…> Сам Иисус говорил: все, взявшие меч, мечом и погибнут (Мф 26: 52)»[695].

Первого октября Войтыла приземлился в Бостоне. Между Ватиканом и США не было дипломатических отношений, поэтому его встречал не президент, а Збигнев Бжезинский — правда, в сопровождении первой леди Розалин Картер. У супруги главы государства было особое отношение к полякам: в мае 1978 года она присутствовала в Чикаго на параде, устроенном польской диаспорой в честь Дня конституции. Такое уважение к выходцам из далекой славянской страны выгодно отличало ее от миллионов американцев, смотревших на поляков как на деревенщину. По стране гуляли анекдоты о соотечественниках Войтылы, которые, дескать, лучше всего умеют ковырять в носу[696].

Поездка римского папы вряд ли заставила американцев пересмотреть свои взгляды (большинство из них, вероятно, даже не задавалось вопросом, откуда родом Иоанн Павел II), но то, что понтифику удалось вызвать шумиху, — несомненно. Его речь в ООН продолжалась полтора часа. Осторожный дипломат Казароли, просматривая текст перед выступлением, вычеркнул те места, которые могли обидеть Советский Союз, предложив оставить их лишь для печатной версии. Но работавший в госсекретариате бельгийский монах Ян Схотте, с которым Войтыла составлял текст, оспорил это мнение. Римский папа поддержал Схотте и когда направился к трибуне, попросил, чтобы именно бельгиец, а не секретарь, вручил ему листы с речью. Это был явный жест в сторону курии[697].

Скорее всего, большинство сидевших в зале Генеральной Ассамблеи не уловили и половины из того, что вещал глава Ватикана — в любой речи внимание слушателей начинает рассеиваться уже через двадцать минут. А между тем понтифик говорил о вещах по-настоящему важных, и говорил так, как мог сказать только духовный лидер.

«Источником всякой политической деятельности — неважно, внутри страны или на международном уровне, — в конечном счете является человек. Эта деятельность исходит от человека, производится человеком и для человека. Если же политическая деятельность отстраняется от этих основополагающих отношений, если она становится целью в себе, она теряет право на существование. И даже больше, это приводит к отчуждению политики от человека, когда политика начинает противоречить человечности <…>».

Вновь, как и в своей энциклике, Иоанн Павел II указал на то, что технологическое развитие без соответствующей культуры опасно для рода человеческого. А что есть культура? Духовность и гуманизм. Иоанн Павел II поднимал голос в защиту человека, в защиту его неотъемлемых прав, часто становящихся жертвой политических расчетов. И дабы не оставалось неясным, какие права он имеет в виду, он старательно перечислил их все, на первое место поставив право на жизнь и безопасность.

В последней части речи римский папа подробно остановился на двух проблемах: свободе вероисповедания и социальном неравенстве. Всякая политика, говорил Войтыла, должна отталкиваться от Декларации прав человека ООН, принятой в 1948 году. «Если на принципы этого документа не будут обращать внимание и они потеряют ту самоочевидность, которая отличала их, когда они были с таким трудом рождены, благородные цели ООН окажутся под угрозой. Такое случается всякий раз, когда простая, но доходчивая мысль Всеобщей декларации прав человека подчиняется неверно понятым политическим интересам, нередко означающим не что иное, как выгоду для одних и ущерб для других… Такие политические интересы, прошу меня извинить, дамы и господа, лишают наполнения благородную и трудную миссию служения вашим странам и всему человечеству <…>». Вот так! Не национальные интересы своих стран должны ставить на первое место мировые лидеры, а Декларацию прав человека. «Хватит войн! — гремел Войтыла, повторяя слова Павла VI, некогда уже произнесенные в этом зале. — Хватит стоять друг против друга…» [698]

Надо сказать, что такое внимание к правам человека со стороны Святого престола было явлением сравнительно новым. В свое время папство холодно отнеслось и ко Всеобщей декларации прав человека (1948), и к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (1950), не говоря уже об американском Билле о правах или французской Декларации прав человека и гражданина. Лишь Иоанн XXIII энцикликой «Pacem in terris» изменил подход Апостольской столицы к этой проблеме[699]. Так что Войтыла, поднимая эту тему, продолжал линию собора.

В своей речи Иоанн Павел II благоразумно избегал говорить о ситуации с правами человека в той или иной стране. Но одно исключение все же сделал. К недовольству израильтян и радости арабов Иоанн Павел II заявил, что Иерусалим должен получить особый статус, а Ливан — вернуть себе государственную целостность.

Святой престол последовательно, еще со времен Пия X, проводил антисионистскую политику[700]. Понтифики боялись, что принадлежность Святой земли иудейскому государству нарушит сакральность мест, связанных с жизнью Спасителя, и не хотели портить отношения с арабами, среди которых было немало христиан. Иоанн XXIII, считающийся среди евреев «добрым пастырем», убрал из литургии Страстной пятницы антиеврейские выпады, но и только. А Павел VI, посетив в 1965 году Израиль, умудрился ни разу не произнести название этого государства, поскольку Святой престол не признавал его. Этому мешали как оккупация палестинских земель, так и неопределенность юридического статуса римско-католической церкви в Израиле[701]. Так что осторожность Войтылы понятна — он не мог круто менять ватиканскую политику.

* * *

Прямо из здания ООН понтифик отправился на стадион «Янки», где его ожидало до восьмидесяти тысяч человек. По пути, отзываясь на просьбу архиепископа Нью-Йорка Теренса Кука, он заехал в Гарлем. «Восславим Иисуса Христа!» — приветствовал его по-польски чернокожий настоятель церкви святого Карло Борромео в этом неспокойном районе.

На следующий день была встреча с молодежью в Медисон-сквер-гарден, где его встретили музыкой из «Рокки» и «Звездных войн». «Иоанн Павел II, мы любим тебя!» — скандировали молодые католики, наполняя ревом спортивный комплекс, словно на концерте поп-звезды. «Ву-ху-ху, Иоанн Павел II любит вас!» — отвечал понтифик в микрофон, как опытный артист, подстраиваясь под настроение аудитории.

В Нью-Йорке первосвященник говорил главным образом о социальной справедливости, а в Филадельфии, вотчине архиепископа Джона Круля, — о сексуальной воздержанности и этике семейной жизни. Кроме того, Войтыле пришлось там решать щекотливый вопрос с задолженностью ордена паулинов, чьими усилиями в Дойлстауне выросла местная «Ченстохова». Непосредственно перед визитом понтифика американские журналисты подняли волну в прессе, обвиняя паулинов в мошенничестве. Из неловкого положения римского папу выручил глава Института религиозных дел (ватиканского банка) архиепископ Пол Марцинкус, взявшийся оплатить долги паулинов. Благодарный Войтыла вскоре назначит Марцинкуса про-президентом Папской комиссии по делам государства-града Ватикан (третьим по рангу лицом в Апостольской столице), а тот спустя каких-то три года сам окажется под обвинением в махинациях, причем значительно более крупного размера, чем у незадачливых паулинов.

Марцинкус — литовец, рожденный в Иллинойсе. В свое время он спас Павла VI от покушения в Маниле и стал его советником по безопасности, а в 1971 году возглавил ватиканские финансы. В США он отвечал за всю организационную часть поездки папы и, надо сказать, справился блестяще: прямо перед визитом устроил выступление понтифика в столице Айовы Де-Мойне, куда Иоанна Павла II пригласил фермер Джо Хейс (Хрущев, как видим, был не единственным лидером, кто заглядывал в американскую глубинку по призыву ее жителей). В свою очередь Войтыла практически экспромтом произнес там проповедь, которую Д. Вейгел объявил самой вдохновенной за всю поездку. «Этот римский папа умеет быть римским папой», — сказал Хейсу сосед-пастор[702].

Затем был Чикаго и месса на польском языке для местной диаспоры. А после мессы — речь перед американскими епископами, в которой Войтыла сформулировал десять принципов церковной работы — своеобразные заповеди Иоанна Павла II: нерасторжимость брака, запрет контрацепции и «действий по предотвращению беременности» (в оригинале — contraceptive acts, под которыми имелся в виду популярный среди американской молодежи секс без проникновения[703]), осуждение прелюбодеяния и гомосексуализма, «охрана зачатой жизни», запрет эвтаназии, отказ признавать экуменическое причастие знаком единства церкви, обязательность присутствия на исповеди священника и допуск к евхаристии лишь после исповеди. Любопытно, что свою речь Войтыла построил таким образом, будто это были не указания иерархам, а похвала за верность учению церкви: каждый пункт подтверждался ссылкой на аналогичное заявление американского епископата по этому поводу[704].

Вечером была литургия при огромном стечении народа в чикагском Грант-парке, а затем — концерт городского симфонического оркестра. На следующий день римский папа уже был в Вашингтоне, где встретился наконец с президентом Картером. Польская тема была близка американскому президенту: помимо Бжезинского в его администрации работал еще один сын эмигрантов с берегов Вислы — Эдмунд Маски, занимавший пост госсекретаря.

Беседа между двумя мировыми лидерами касалась в основном положения христиан в мире — это можно заключить из записей Картера, обнародованных в 2007 году. Президент обратил внимание Войтылы, что евреи обижены на него за слова о Ближнем Востоке, а в конце оставил характерное замечание: «В Польше христианство сильнее, чем правительство» — это явно слова не президента, а Войтылы.

Беседа с Картером принесла свои плоды. Уже в октябре того же года римский папа, выступая на церемонии в память отрантских мучеников, убитых турками 500 лет назад, впервые в истории Святого престола упомянул государство Израиль — мол, оно создано в качестве гарантии против нового Холокоста, и это правильно, но, к сожалению, добавил понтифик, его возникновение сопровождалось изгнанием значительного числа палестинцев[705].

Збигнев Бжезинский признался главе Ватикана, что Картер в беседе с ним выглядел религиозным лидером, а вот Иоанн Павел II произвел впечатление политика мирового масштаба. С советником по национальной безопасности президента США первосвященник встретился в тот же день и поделился сокровенным: мечтой преодолеть Великий раскол 1054 года и возродить единство церкви — именно с этой мыслью он хотел лететь в Стамбул в ноябре того же года (сам визит пока держался в секрете). Но преодоление раскола — лишь начало. С первого дня понтификата Иоанн Павел II мечтал о большем: он хотел соединить христианство, ислам и иудаизм под сенью Святого престола[706].

После встречи с президентом была еще речь перед представителями Организации американских государств, в которой Иоанн Павел II завуалированно покритиковал диктаторские режимы, под флагом христианства боровшиеся с коммунизмом: «Если бы какие-либо идеологии или забота о национальной безопасности приводили к порабощению человека государством, такие идеологии утратили бы право называться человеческими и, как следствие, христианскими»[707].

В предпоследний день своего пребывания в США Войтыла встретился с несколькими тысячами монахинь в Национальном санктуарии Непорочного зачатия и вынужден был выслушать довольно резкую речь председателя Лидерской конференции монашествующих женщин Терезы Кейн. Войтыла мог предполагать, что окажется под ударом, ведь уже в Бостоне он столкнулся со сторонницами женской эмансипации в церкви, которые проводили голодовку под лозунгом «Если женщины могут печь хлеб, то могут его и преломлять» (то есть совершать таинство причащения). Понтифик не дал себя спровоцировать и примирительно ответил, что монахини наделены любовью Божьей и должны нести эту любовь миру. Однако выступление сестры Терезы разнеслось эхом по американским СМИ[708].

«Римский папа — звезда», — написал об Иоанне Павле II «Бостон глоб», та самая газета, которая через двадцать пять лет начнет кампанию против педофилов в рясах, омрачившую последние годы жизни понтифика[709]. И в самом деле, внимание к гостю из Европы было таково, что в Чикаго рекламу на биллбордах заменили надписями по-английски и по-польски, а его портреты разместили даже на билетах городского транспорта. Объятия Войтылы с американским лидером на лужайке перед Белым домом «Таймс» назвал одним из самых впечатляющих моментов президентства Картера[710].

* * *

Но первосвященник не почивал на лаврах. Самоуспокоенность — это не для него. Двадцать восьмого ноября 1979 года он отправился в Турцию на историческую встречу с Константинопольским патриархом. Историческую — потому что уже полторы тысячи лет нога римского папы не ступала на византийскую (ныне турецкую) землю.

Со времен Второго Ватиканского собора повелось, что Апостольская столица и Фанар (стамбульский район, где находится резиденция патриарха) обмениваются поздравлениями на день святых Петра и Павла (29 июня) и день апостола Андрея (30 ноября). О преодолении догматических расхождений речи, конечно, не идет, но взаимные анафемы, которыми обменялись в 1054 году папа Лев IX и патриарх Михаил Керуларий, уже сняты. В 1975 году Павел VI потряс всех, поцеловав ногу митрополита Мелитона, возглавлявшего делегацию Константинопольского патриарха[711]. И вот теперь настало время для первого визита понтифика в город Константина Великого.

Обстановка в Передней Азии не благоприятствовала визиту. Турцию раздирала такая же тлеющая война между правыми и левыми, что и Италию. В конце 1970‐х годов по стране прокатилась волна массовых убийств, самым известным из которых был расстрел неизвестными многотысячной демонстрации на площади Таксим, случившийся 1 мая 1977 года. Первого февраля 1979 года член пантюркистской боевой организации «Серые волки» Мехмет Агджа застрелил главного редактора леволиберальной газеты «Миллиет» Абди Ипекчи. Получив пожизненный срок, он сбежал из тюрьмы всего через полгода, вероятно не без помощи турецкой разведки, в которой работал организатор его побега, еще один член «Серых волков» Абдулла Чатлы. Двадцать седьмого ноября «Миллиет» опубликовала заявление Агджи, в котором он называл Иоанна Павла II предводителем крестоносцев и грозил его убить, если тот осмелится прибыть в Турцию[712]. В преддверии визита турецкая пресса на все лады расписывала темные стороны истории Святого престола — от дела Галилея до оргий при дворе Александра VI Борджиа[713].

За две недели до приезда Иоанна Павла II левый премьер Бюлент Эджевит уступил место консерватору Сулейману Демирелю. Истекал срок президентства Фахри Корутюрка — одного из череды высших офицеров, сменявших друг друга у власти после смерти Кемаля Ататюрка. Следующего главу государства парламент так и не сможет выбрать, несмотря на шестимесячные дебаты, — слишком остры были противоречия между партиями. В стране зрел очередной, уже третий, заговор военных, который выльется в сентябрьский переворот 1980 года, когда начнут казнить и правых, и левых.

Тренд времени — противостояние ислама и Соединенных Штатов Америки. Мехмет Али Агджа в своем письме утверждал, что за поездкой Войтылы кроется рука «западных империалистов», которым он приписывал также кровавый теракт в Мекке, случившийся 20 ноября и вылившийся в две недели ожесточенных боев с применением тяжелой техники и отравляющего газа. Фанатики-салафиты, захватившие Заповедную мечеть и тысячи заложников в священном городе мусульман, на самом деле добивались того же, чего и он: разрыва отношений с западным миром. Но турецкий экстремист был не одинок в своем заблуждении. О том, что за террористами стоят США, заявил и аятолла Хомейни, который в феврале 1979 года на волне исламской революции вернулся в Иран и сменил во главе государства проамериканского шаха, бежавшего в Египет. В Иране тоже разгорелся кризис с заложниками: 4 ноября толпа захватила американское посольство и всех его сотрудников, требуя от США выдать шаха Резу Пехлеви. Двадцать первого ноября драма едва не повторилась в Исламабаде, столице Пакистана, где лишь армия смогла оттеснить разъяренных горожан от полыхавшего диппредставительства США. Ситуация накалялась, но тут на помощь Вашингтону внезапно пришел СССР: 27 декабря Политбюро ЦК КПСС направило спецназ в Кабул, чтобы свергнуть тамошнего лидера Хафизуллу Амина. Началась Афганская война, и внимание мусульман отвлеклось от «американских империалистов».

Незадолго до визита в Турцию Иоанн Павел II попробовал выступить посредником в переговорах по поводу американских заложников, но получил в ответ обвинение Хомейни во вмешательстве во внутренние дела Ирана и призыв отмежеваться от «неистинного христианина» Картера. Эту отповедь иранские дипломаты издали в Италии отдельной брошюрой.

Римского папу приняли в Турции холодно. Власти воспротивились его выступлениям под открытым небом и даже запретили визит в польское село Адамполь недалеко от Стамбула. В аэропорту Анкары не было толпы встречающих, а речь перед дипломатическим корпусом бойкотировали послы Ирана и Пакистана. Зато прибыл представитель Организации освобождения Палестины, благодарный понтифику за выступление в Нью-Йорке. Как водится, Иоанн Павел II посетил мавзолей Ататюрка, затем выступил в нунциатуре перед жившими в Анкаре католиками, удивив всех цитатой из Корана, описывавшей сотворение Аллахом человека: «<…> вдохнул в него от Своего духа и даровал вам слух, зрение и сердца…»[714]. Это значит, Он дал разум, — объяснил Войтыла и провел параллель с эпизодом творения человека, описанным в Библии. Мораль: все авраамические религии происходят из одного корня и создают общую почву для братства, достоинства и нравственности.

Вот так римский папа впервые черпнул из источника исламской мудрости. Для самого Войтылы это едва ли было каким-то выдающимся событием — в конце концов, он цитировал даже Ганди. Но для слушателей наверняка его слова показались чем-то невиданным. К сожалению, услышать эту сентенцию могли лишь те несколько десятков католиков, что собрались в тот день в нунциатуре.

Двадцать девятого и тридцатого ноября Иоанн Павел II вместе с патриархом Димитрием провел торжественные мероприятия в соборе святого Георгия на Фанаре. Говорилось о роли духовенства в защите прав человека и о необходимости возродить общность церкви. Войтыла был полон оптимизма, выражал надежду, что скоро наступит эра христианского единства, и сокрушался, что пока не может вместе с патриархом совершить таинство причащения. Почему? Потому что Святой престол расходился с православными церквами в ряде догматических вопросов. Однако оба владыки договорились создать смешанную международную комиссию по богословскому диалогу. Вечером 29 ноября патриарх присутствовал на мессе, отслуженной Иоанном Павлом II в католической церкви Святого Духа в Стамбуле.

Димитрий тревожился по поводу «люциферовской анархии», надвигающейся на мир: «Мы находимся перед лицом эскалации зла на планете… перед феноменом, который можно назвать возвращением религиозного фанатизма, войн за веру, самоуничтожения людей и их веры, а все это — во имя Бога». Всякому было очевидно, чей фанатизм имел в виду патриарх. И его можно было понять: Константинопольская православная церковь и так была придавлена властями, которые свободно вмешивались в процесс избрания патриарха и закрывали христианские школы. Но кроме этого она еще и стремительно редела. Погром 1955 года фактически подвел черту под историей константинопольских греков — православное население Стамбула сократилось до нескольких тысяч человек. Когда Иоанн Павел II вместе с Димитрием отмечал день святого Андрея, он еще мог наблюдать сгоревшие в пожаре 1941 года здания патриархии — живое свидетельство печального состояния здешней церкви. Их отремонтируют лишь через несколько лет стараниями все того же патриарха Димитрия.

Понтифик посетил также Измир и Эфес — место упокоения Богородицы. Встретился в стамбульской нунциатуре с польскими эмигрантами и сделал жест признательности турецким властям, упомянув, что Османская империя была единственной страной, не признавшей разделов Речи Посполитой[715].

* * *

Африка и Южная Америка оставались последними материками, не охваченными поездками понтифика-миссионера. Год 1980‐й закрыл и этот пробел. В мае Иоанн Павел II отправился в турне по нескольким африканским странам.

Как и повсюду в мире, на Черном континенте кипела борьба между сторонниками капитала и социальной справедливости. Но куда более сильное разлагающее влияние на церковь, чем марксизм, здесь оказывали местные культы. Туземное духовенство было относительно молодо и больше думало о преодолении языческих верований, чем об усвоении европейских теорий.

Силою вещей так случилось, что Иоанн Павел II, никогда напрямую не участвуя в политике, оказался в одном из политических лагерей. Президенты США и их союзники, как правило, не ущемляли свободу вероисповедания, поэтому Войтыла находился в прекрасных отношениях с Картером и Рейганом, был дружен с Андреотти, переписывался с египетским лидером Анваром Садатом, но не поддерживал никаких контактов, кроме официальных, с главами коммунистических и прокоммунистических стран.

Лидер Заира, где Войтыла совершил первую остановку, выбивался из этой схемы. Ярый антикоммунизм Мобуту Сесе Секо не мешал ему преследовать католическую церковь. Его политика «аутентичности», начатая в 1970 году, обращалась к племенным и языческим традициям африканцев, а потому вызывала отпор у заирского епископата, имевшего влияние на половину населения страны. Церковь попала примерно в ту же ситуацию, что и в Мексике: все теле- и радиопередачи религиозного характера были закрыты, молодежные организации католиков распущены, а праздник Рождества — отменен. Архиепископ Киншасы Жозеф-Альбер Малула, возмущенный запретом нарекать младенцев христианскими именами, в 1972 году на пять месяцев покинул страну, но вернулся с повинной.

У Войтылы уже имелся опыт посещения стран, где власти подавляли религиозную жизнь. Он не стал вступать в пререкания с хозяевами, но все же упомянул на встрече с Мобуту о свободе вероисповедания, а кроме того, сказал, что проблемы африканцев должны решаться без внешнего вмешательства, — явный намек на кубинское, советское, а также франко-бельгийское присутствие в регионе. На многотысячной проповеди перед собором Святого Петра в заирской столице понтифик рассуждал о семье — животрепещущий вопрос для общества, привыкшего к многоженству. Сам Мобуту жил с двумя женщинами, хотя ради приличия женился на одной из них за день до прилета римского папы. В этом вопросе Иоанн Павел II был однозначен: лишь моногамия пристала истинному христианину[716]. Заирский примас Малула, первый черный священник в истории страны (рукоположен в один год с Войтылой), тоже не мог пренебрегать местными традициями. Количество католиков в Заире за десять лет удвоилось, нужно было всех окормить, а откуда взять такое число клириков? Африканцы неохотно принимали рукоположение — мешал обет безбрачия, противоестественный для людей, привыкших в потомстве видеть расположение небес. Пытаясь выйти из положения, архиепископ предлагал посвящать в сан женатых и наделить правом нести слово Божье племенных вождей и старейшин. К последней идее Иоанн Павел II отнесся хорошо, а вот первую категорически отверг[717].

Прямо через реку от заирской столицы Киншасы виднелся Браззавиль, главный город соседнего государства Конго. Словно в насмешку над Мобуту, нещадным гонителем всякой левизны, в Конго правили социалисты, впрочем, тоже находившиеся под влиянием местных культов, — президент Дени Сассу-Нгессо простодушно заявил чиновникам римской курии, что погода в стране значительно улучшилась после того, как он взял на работу в метеорологическую службу специалистов по вызыванию дождя[718]. К католической церкви у конголезских властей было двоякое отношение. Первым президентом страны был священник Фюльбер Юлу, антикоммунист и многоженец, лишенный сана в 1950 году, затем свергнутый и заочно приговоренный к смерти. Пришедшие ему на смену левые, как водится, смотрели на церковь как на противника, но приветствовали ее просветительскую работу среди населения и даже установили дипломатические связи с Ватиканом. Однопартийная система, как и везде в Африке и на Ближнем Востоке, не избавила страну от межплеменных распрей, лишь придавила их, поэтому власть всякий раз менялась насильственным путем. В 1977 году во время очередного государственного переворота при загадочных обстоятельствах погиб архиепископ Браззавиля Эмиль Бияенда, и первое, что сделал Войтыла, прибыв в столицу страны, — помолился над его могилой.

Увиденное в Конго могло бы вызвать у Войтылы ощущение дежавю: портреты Маркса и Ленина на улицах, пионеры в красных галстуках, лозунги во славу ударного труда. Местная партия копировала в своей пропаганде советский опыт, но все же в честь визита понтифика дала согражданам два выходных дня (чего не сделал даже Герек). Население приветствовало папу тысячами пальмовых листьев — ни дать ни взять, въезд Христа в Иерусалим. Иоанн Павел II заговорил с собравшимися о свободе религии, об опасности поклонения идолам материализма (не очень актуальная тема для анимистов-конголезцев, но крайне волнующая для самого первосвященника), однако из‐за жары не закончил проповедь и лишь благословил жителей этого удивительного, противоречивого края.

Потом было заирское Кисангани, где Войтыла помянул духовных особ, убитых в 1964 году повстанцами симба, а еще вспомнил Исидора Баканжу, африканца из племени банги, замученного в 1909 году бельгийским плантатором за отказ снять кармелитский скапулярий.

Можно понять, отчего Войтыла на дух не переносил марксистов. Впечатления от посещения мест массовых захоронений погибших монахов наслаивались на его грустный опыт сосуществования с коммунистами в Польше. Правые — тоже далеко не ангелы, но с ними хотя бы можно было дискутировать, ведь они верили в того же Бога. С коммунистами спорить было бессмысленно. Это были в глазах Войтылы конченые люди.

Об этом он с неожиданной ясностью заявил в Найроби — следующем пункте вояжа. «Церковь убеждена, что никакая атеистическая идеология — вне всякого сомнения — не может быть двигателем благосостояния и опорой социальной справедливости, поскольку она лишает человека данной ему от Бога свободы, духовного вдохновения и любви к ближнему». Государственной независимости, утверждал понтифик, должна сопутствовать независимость экономическая, а также свобода от идеологического доминирования. Все это он изложил в речи перед дипломатическим корпусом, явно рассчитывая на международный резонанс.

В социалистическом Конго он, конечно, не мог сказать ничего подобного, а в националистическом Заире, как видно, не захотел. Он произнес это в Найроби, столице более-менее стабильного государства, чьи власти вообще-то тоже строили социализм, но скорее израильского образца. Скончавшийся двумя годами раньше «отец кенийской нации» Джомо Кениата до войны обучался в Коммунистическом университете трудящихся Востока имени И. В. Сталина, что не помешало ему, придя к власти, громить левых. Обычное дело для Африки: тот же Мобуту выстроил целый культ вокруг имени Патриса Лумумбы, к убийству которого сам был причастен. Эту линию продолжил и преемник Кениаты, второй пожизненный президент и лидер единственной разрешенной партии Даниэль арап Мои.

Кения, как бывшая британская колония, — страна преимущественно протестантская, с ощутимым католическим и исламским меньшинством. Есть также индуисты и православные. Но на мессу с понтификом в Ухуру парке, как всегда, собралась невероятная толпа. «Христос — не только Бог, но и человек, — провозгласил первосвященник. — И как человек, здесь он — африканец». Ответом ему была овация.

Встреча с лидерами кенийских мусульман стала поводом еще раз, как в Стамбуле, подчеркнуть, что у них с христианами один Бог и один корень — религия Авраама. В речи же перед индуистами Иоанн Павел II говорил об уважении к нехристианским религиям и ссылался на соборную декларацию Nostra aetate.

Гана — еще одна остановка и еще одна знаменательная встреча. Теперь уже — с главой англиканского духовенства архиепископом Кентерберийским Робертом Ранси. Иоанн Павел II вообще настаивал, чтобы в каждом его паломничестве фигурировала экуменическая встреча. «Время уходит слишком быстро… чтобы тратить энергию христиан на продолжение давних споров», — резюмировали свою беседу два иерарха, пообщавшись в нунциатуре. Это было важное заявление, хотя и не вполне понятное африканцам, которые не очень ориентировались в направлениях христианства. Как заявят Войтыле спустя пять лет в Камеруне: «Мы знаем, что разделены, но не знаем почему»[719]. Однако эта встреча имела сенсационное продолжение: 17 октября того же года Ватикан с первым в истории официальным визитом посетила британская королева Елизавета II — формальная глава англиканской церкви.

Гана — это еще и очередной вариант решения внутренних проблем. Самым влиятельным человеком здесь был капитан ВВС Джерри Ролингс, который за год до того совершил переворот и расстрелял всех вождей в погонах, сменявших друг друга на вершине власти без всякого толка для страны. Но в отличие от них он не провозгласил себя очередным лидером, а объявил свободные выборы.

В соседней Верхней Вольте держал бразды правления Сангуле Ламизана, мусульманин, который, однако, не воспротивился мимолетному визиту Иоанна Павла II, заглянувшего в его страну на пару часов. Но даже это короткое время понтифик использовал для дела — обратился из столицы страны Уагадугу с воззванием к мировому сообществу помочь государствам Сахельской зоны справиться с последствиями засухи. Воззвание не осталось пустым звуком: вскоре был образован фонд Иоанна Павла II, начавший работать над воплощением слов римского папы в жизнь.

Последняя точка паломничества папы — Берег Слоновой Кости (ныне известный как Кот-д’Ивуар). На фоне прочих африканских государств это выглядело оазисом мира и благополучия. Страной уже двадцать лет управлял Феликс Уфуэ-Буаньи, «Великий старец», который успел побывать депутатом французского парламента и даже членом правительства. В молодости он поддерживал коммунистов, но затем, как и Кениата, отошел от них и превратился в поборника свободного рынка.

Несмотря на то что страна когда-то принадлежала французам, мусульман в государстве жило больше, чем христиан. Однако президент исповедовал католичество и взялся строить в родной деревне Ямусукро колоссальный собор, превосходящий по размерам даже базилику Святого Петра в Ватикане. Иоанн Павел II освятил краеугольный камень храма, а заодно и нового собора в Абиджане, столице страны. Стройка будет закончена всего через десять лет, и понтифик прибудет на открытие святыни, опеку над которой возьмут польские монахи-паллотинцы[720].

Африка очень быстро превратилась в предмет живейшего интереса римского папы. В 1982 году он сделал вторым секретарем заирца Эмери Кабонго, а в апреле 1984 года назначил главой Конгрегации по делам епископов бенинского кардинала Бернардена Гантена (с явным расчетом на продвижение африканских иерархов)[721]. Тогда же руководителем Секретариата по делам нехристиан стал нигерийский архиепископ Френсис Аринзе. Черный континент оставался последней обширной территорией, где католичество имело перспективу для развития. Азия в этом смысле была не столь многообещающа.

* * *

Уже в начале июля 1980 года Войтылу ждал совсем другой мир. Понтифик отправился в Бразилию — крупнейшую на тот момент католическую страну Западного полушария и одну из твердынь теологии освобождения. С 1964 года страной управляли военные, расправлявшиеся с социалистами не хуже Мобуту. Но в отличие от заирского диктатора они не пытались возродить языческие традиции, твердо стоя на почве католичества. Немалая часть духовенства, впрочем, выступала против них, солидаризируясь с массами бедного населения (в том числе старый знакомый Войтылы ксендз Старовейский, который еще в 1953 году осел в Бразилии). Не желая жить в роскоши посреди нищеты, митрополит Сан-Паулу Арнс по примеру своего наставника Элдера Камары продал дворец архиепископа, а на полученные деньги организовал христианские миссии в трущобах. На страницах католических газет и по радио Арнс обличал правительство за пренебрежение интересами простых жителей; не щадил и Ватикан, требуя отменить целибат. Он состоял в переписке с Фиделем Кастро, которого называл «дорогим другом». Незадолго перед визитом в Бразилию предприниматели Сан-Паулу направили Иоанну Павлу II письмо, предлагая сменить архиепископа, ибо нынешний привержен теологии освобождения и ссорит правительство с церковью. Но сразу по прибытии в город Войтыле передали другое письмо, уже в защиту митрополита, подписанное 400 000 прихожан.

Понятно, что подобные вещи не могли оставить римского папу равнодушным. Равным образом не мог он игнорировать и ужасающее расслоение бразильского общества, когда верхушка купалась в золоте, а миллионы граждан умирали от голода и изнурительной работы. Что предпочесть — идейный антикоммунизм властей или социальную доктрину церкви? Нелегкий выбор.

Понтифик прилетел в Бразилию по случаю евхаристического конгресса в Форталезе. Митрополит Сан-Паулу и его авторитетный коллега архиепископ Лоршейдер предлагали Иоанну Павлу II сразу приземлиться там, игнорируя президента Жуана Фигейреду, с которым были на ножах. Но не в обычае Войтылы было выказывать холодность властям принимающей страны. Он предпочел начать свой визит со столицы, Бразилиа, затерянной в джунглях Амазонки. Спустившись по трапу, он обменялся теплым рукопожатием как с президентом, так и с оппозиционными ему иерархами.

Вояж в Бразилию показал, что Иоанн Павел II умеет быть гибким. По пути в Южную Америку один из журналистов передал ему стихотворение о преследованиях церкви, посвященное памяти Оскара Ромеро. Автором его был один из бразильских епископов, Педро Касальдалига, сторонник теологии освобождения и поэт. «Почту за честь услышать комментарий вашего святейшества по поводу этого произведения», — сказал журналист, спросив также о послании, с которым римский папа хотел обратиться к верующим. Иоанн Павел II прервал его: «Посмотрим, посмотрим. На мой взгляд, писать стихи легче, чем быть епископом»[722]. Такое начало вроде бы предвещало вторую Мексику, но в этот раз римский папа не стал громить теологию освобождения, а сосредоточился на социальной справедливости и даже позволил себе завуалированно покритиковать репрессивный режим. Видно, сказалось потрясение от смерти Ромеро. Да и настойчивые голоса бразильского клира не могли не тронуть его сердце.

Выступая перед дипломатическим корпусом, Войтыла опять, как на заседании Генассамблеи ООН, подчеркнул, что никакие соображения безопасности не оправдывают нарушения прав человека. Но осудил он и революционный путь борьбы. Только жизнь во имя общего блага (то, что в «Личности и поступке» называлось солидарностью) может быть рецептом исправления общественных изъянов!

В Нью-Йорке он посетил Гарлем, а здесь пошел в фавелы и тюрьмы. Бразилиа, Белу-Оризонте, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Куритиба, Ресифе, Форталеза, Манаус — пункты его остановок в этой огромной стране. И как всегда — сотни тысяч и миллионы слушателей. В Рио-де-Жанейро он подарил одному из приходов в нищем районе свой перстень, который получил от Павла VI при назначении кардиналом. В Манаусе выслушал жалобы пяти индейских вождей на геноцид, «творящийся в самой католической стране мира», и призвал правительство обратить внимание на эту проблему.

Перед поездкой Войтыла семь недель учил португальский, и теперь время от времени козырял своими знаниями. Но и местные жители были не лыком шиты. На одной из папских месс они затянули песню жителей Татр «Горец, разве тебе не жаль». Внезапная осведомленность в народной культуре Польши легко объяснима — поляки селились в Бразилии со времен Мицкевича. Особенно много их было в штате Парана, где Войтылу встретили григорианским хоралом «Отец с небес» и неофициальным гимном «Боже, что Польшу».

В штате Пернамбукану Войтыла обнял Элдера Камару, в Форталезе в примирительном духе обратился к бразильским епископам с четырехчасовой (!) речью, одобрив их живое участие в проблемах обездоленных, но снова воспротивившись участию клира в политике. В Сан-Паулу и того больше — прошла встреча с рабочими, среди которых находилось немало участников забастовок, жестоко подавлявшихся правящим режимом. За день до приезда папы в этот двенадцатимиллионный город ультраправые боевики похитили советника кардинала Арнса профессора права Далмо Даллари, который должен был держать речь перед гостем на стадионе Морумби. Тогда вместо профессора выступил один из лидеров местных забастовщиков Вальдемар Росси, который зачитал фрагмент обращения с красноречивым названием «Иоанн Павел II, рабочий Христа». По словам Росси, его соратники боролись за простые вещи: возможность рабочих распоряжаться своей судьбой и иметь доступ к результатам своего труда.

Очень скоро, всего через пару недель, о том же самом заявят польские рабочие, которые поднимутся на борьбу за свои права, использовав в качестве символа портреты Иоанна Павла II и образы Богородицы. Так римский папа станет знаменем протеста против диаметрально противоположных диктатур — коммунистической и буржуазно-католической. Не пройдет и полугода, как мир узнает имя электрика Леха Валенсы, истового христианина, который едва не совершит мирную революцию в Польше. А пока на стадионе Морумби Войтыле представили местного «Валенсу», Луиса Инасио Лула да Силву, лидера только что созданной Партии трудящихся. Спустя много лет да Силва, подобно своему польскому коллеге, станет президентом страны, в 2011 году получит премию от Фонда Валенсы, а затем, совершенно как польский электрик, будет опорочен скандалами и даже попадет за решетку по обвинению в коррупции. Так история замкнет очередной круг[723].

За один только 1980 год римский папа совершил четыре паломнические поездки: кроме Африки и Бразилии он посетил также Францию и ФРГ. А еще выступил на заседании ЮНЕСКО, открыл в Кастель-Гандольфо семинар физиков, созвал синоды голландских и греко-католических иерархов, написал два постсинодальных послания, одну энциклику и два важных обращения — к епископам всего мира по поводу евхаристии, и к сторонам, подписавшим Заключительный акт Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, — по поводу свободы вероисповедания. При этом еще успевал регулярно проверять итальянские приходы.

Его энергичность была неописуема. К примеру, вот как выглядел график папских дел на февраль: 2 — аудиенция для африканцев, живущих в Риме; 3 — визит в римский приход Господа нашего Иисуса Христа, закрытая встреча со страдающими наркоманией; 5 — визит на Радио Ватикана; 9 — прием главы Евангелическо-аугсбургской церкви Польши за рубежом епископа Владислава Ферли; 10 — посещение римского прихода святого Тимофея; 11 — встреча с инвалидами в честь праздника Богоматери Лурдской и Всемирного дня больных; 16 — посещение папского Латеранского университета и высшей семинарии римской епархии; 17 — пастырский визит в римские приходы святого Сильвестра и святого Мартина; 20 — мероприятия в честь Пепельной среды в базилике святой Сабины на Авентине; 24 — апостольское послание «Dominicae сenae» о таинстве причащения (оглашено 18 марта 1980 года)[724].

И в таком бешеном ритме он работал более полутора десятка лет. Лишь к середине девяностых, пережив три операции, понтифик несколько снизил активность. В свете этого поистине удивительна та страсть, с которой он каждый раз выступал перед своей паствой в разных странах. Он черпал из этого вдохновение, словно актер, получающий заряд бодрости от оваций зала. «Мы очень беспокоимся за Ваше святейшество», — как-то сказала ему одна из монашек после возвращения понтифика из очередной поездки. «Я тоже беспокоюсь за мое святейшество», — усмехнулся Войтыла[725].

Речь на заседании ЮНЕСКО 2 июня 1980 года можно считать судьбоносной, хотя ничего нового для себя Иоанн Павел II там не произнес. Но для собравшихся, большая часть которых никогда не открывала труды понтифика, его слова безусловно прозвучали впервые. В который уже раз он заявил, что культура ничуть не менее важна для истории, чем экономика, в подтверждение чего привел свой любимый довод о польском народе, который благодаря культуре выжил после потери независимости. Подано это было в столь густом философском стиле, что дипломаты, слушавшие понтифика, явно заскучали. Лишь когда Войтыла упомянул, что «соседи многократно приговаривали поляков к смерти, а те выжили и остались собой», в зале произошло некоторое оживление и взоры всех присутствующих обратились к советскому представителю. «Это — конец коммунизма», — подумал тогда орлеанский епископ Жан-Мари Люстиже, крещеный еврей, которого вскоре к изумлению французского клира первосвященник сделает ординарием Парижа. А потрясенный поэт Пьер Эммануэль после речи бросил епископу Полю Пупару, будущему председателю Папского совета по делам культуры: «Он подписал себе смертный приговор»[726].

* * *

Уже спустя месяц в Польше началось движение, которое поставило под вопрос само существование режима. Причиной, как всегда, стало повышение цен на мясо и мясные продукты, на этот раз замаскированное под «либерализацию». Правительство объявило об этой мере 1 июля, и немедленно по всей стране разлились забастовки. Восемнадцатого июля в Люблине остановился государственный транспорт, из‐за чего возникли трудности со снабжением советских частей, а местные власти вынуждены были отменить праздник Возрождения Польши, отмечавшийся 22 июля. «Не жгите комитеты, а создавайте собственные», — призвал Яцек Куронь, памятуя об эксцессах 1970 и 1976 годов. И действительно, тут и там начали возникать стачечные комитеты. Партийные эмиссары метались по городам, раздавая обещания и гася протестные настроения.

Вряд ли кто-то за рубежом отдавал себе отчет в серьезности происходящего. Внимание всего мира тогда было приковано к двум другим событиям: Афганской войне и Олимпиаде в Москве, которую бойкотировало шестьдесят пять стран. На Олимпиаде поляки также сумели проявить себя. Всю Польшу обежало фото прыгуна с шестом Владислава Козакевича, который 30 июля, выиграв соревнования, показал зрителям в «Лужниках» жест по локоть. Советские граждане восприняли это как ликование от победы, но поляки были уверены — Козакевич своим поступком выразил отношение своей страны к «старшему брату».

Понемногу польским властям удалось обуздать протесты. Забастовки пошли на убыль. «Мы избежали большой опасности», — произнес с облегчением Станислав Каня, а Герек, успокоившись, отправился на отдых в Крым.

Но все только начиналось. Когда с предприятий принялись увольнять заводил рабочего бунта, поднялась вторая волна стачек. Четырнадцатого августа деятели подпольного профсоюза организовали забастовку на гданьской верфи имени Ленина, требуя вернуть на работу своих коллег Леха Валенсу и Анну Валентынович. Вскоре стачки перекинулись на 156 предприятий, чьи представители в ночь с 16 на 17 августа организовали Межзаводской забастовочный комитет во главе с Валенсой, которому помогали советники из Комитета защиты рабочих, в том числе Тадеуш Мазовецкий, Богдан Цивиньский, а также секретарь варшавского клуба католической интеллигенции Анджей Велёвейский (он возглавил экспертную группу при Валенсе).

Первым пунктом в их программе значилось признание властями независимых профсоюзов. На такую уступку правительство идти не хотело. Всякий понимал, что любая независимая организация в социалистической стране — удар по однопартийной системе. Это отметил Суслов, который написал 26 августа в записной книжке, что независимые профсоюзы «могут стать серьезной политической силой, противостоящей партии и правительству и приведшей к устранению коммунистов из профсоюзов, а в конечном счете — к подрыву общественного строя в стране»[727].

Ворота гданьской верфи быстро украсились польскими флагами, портретами Иоанна Павла II и иконами — бастующие показали, кто для них настоящий авторитет. Городская администрация скрепя сердце пустила клир на территорию верфи. Уже 17 августа настоятель местного прихода Генрик Янковский отслужил там мессу. Спустя несколько дней на верфь прибыл и посланник Вышиньского Ромуальд Куколович, который немедленно сообщил примасу, что оппозиционеры, окружающие Валенсу, находятся под влиянием движения «Знак».

Вышиньский в своих проповедях сохранял осторожность, отнюдь не подначивая паству к продолжению борьбы, — опасался советской интервенции[728]. Об атмосфере, сложившейся в Польше, Иоанн Павел II узнавал из СМИ, а еще от своего секретаря Дзивиша, который как раз в эти дни проводил там отпуск[729]. Двадцатого августа римский папа обратился к соотечественникам на генеральной аудиенции, прочтя две молитвы, которые польский клир ежегодно произносит на праздник Конституции 3 мая и на день Богоматери Ченстоховской 26 августа. В тот же день понтифик отправил письмо Вышиньскому: «Пишу несколько слов, чтобы заверить Ваше Преосвященство, что в эти трудные дни я всегда рядом, молитвой и всем сердцем участвую в событиях, через которые в очередной раз проходит моя Родина и мои Соотечественники. Новости об этом не сходят с первых страниц газет, ими переполнены теле- и радиопередачи. Молюсь, дабы Епископат Польши во главе со своим Примасом, поручившись Той, Которая дана в защиту нашему Народу, мог и в этот раз помочь Народу в его тяжком противоборстве за хлеб насущный, за общественную справедливость и неприкосновенность права на жизнь и развитие. Прошу принять несколько этих слов, продиктованных внутренней необходимостью. Я с вами у стоп Госпожи Ясногурской в заботе, молитве и благословении»[730].

Партийцы вынуждены были смирить гордыню и пойти на поклон к церкви. Двадцать пятого августа, поддавшись на уговоры Кани, Вышиньский встретился с Гереком. На следующий день примас должен был участвовать в торжествах на Ясной Гуре, и власть имущие опасались, что повторится 1956 год. В беседе кардинал предложил первому секретарю легализовать независимые профсоюзы и упразднить цензуру, говорил, что неплохо бы партийному лидеру также встретиться с гданьскими забастовщиками, как он сделал это в январе 1971 года. Герек колебался, просил не распалять страсти. На прощание примас поцеловал явно растерявшегося Герека в лоб, а тот бросился ему на грудь и даже, говорят, разрыдался[731].

Вышиньский все же поддержал первого секретаря: в ясногурской проповеди намекнул, что забастовки — не выход, хотя и оговорился, что этот взрыв недовольства происходит из «принудительной атеизации» населения и несуверенности страны. Политбюро решилось передать только урезанную версию речи по радио и телевидению, надеясь охладить пыл рабочих[732]. Проповедь жестоко разочаровала как протестующих, так и Дзивиша, который немедленно сообщил о ней в Ватикан. «Ох, этот старик… этот старик…» — сокрушенно воскликнул Иоанн Павел II[733].

Аппаратчики применили испытанный способ успокоения людей — кадровые перестановки. Двадцать четвертого августа в отставку отправили премьер-министра и шефа Телерадиокомитета, а 5 сентября потерял свой пост и Герек. Но забастовки не утихали. Тридцать первого августа в Гданьске правительственная комиссия подписала договор с Валенсой и его товарищами, признав свободные профсоюзы. Семнадцатого сентября на съезде стачечных делегатов из тридцати городов было решено образовать единый общепольский профсоюз с участием всех забастовочных комитетов. Название ему придумал диссидент с коммунистическим прошлым Кароль Модзелевский — «Солидарность».

* * *

Он пел вдохновенно, он молод был,

А их там было — не счесть.

От песни у них прибывало сил,

Он пел, что свет где-то есть.

Они тысячи свеч зажгли ему,

Над их головами — дым.

Он пел: айда, разрушим тюрьму…

Они пели вместе с ним.

Зубы решеток вырви у стен!

Клетки ломай, оковы рви!

Пусть стены рухнут, рухнут, рухнут,

Похоронят старый мир![734]

Эта песня Яцека Качмарского, написанная двумя годами раньше на мотив антифранкистской баллады L’ Estaca («Столб») Льюиса Льяка, превратилась в неформальный гимн независимого профсоюза. Бунтовщиков совсем не смущало, что песня вообще-то осуждала всякую толпу. Ее последние строки — отчаянный крик певца, который отказывается идти в ногу с кем бы то ни было.

Кумиров в прах, булыжник в кулак —

Ты за нас или нет, гражданин?

Кто одинок — тот наш злейший враг!

А певец был все так же один.

Он видел ровный марш толпы,

Молча прислушиваясь к шагам.

А стены росли, росли, росли,

Цепи гремели на ногах…

В самом деле, до философской ли меланхолии тут было, когда на глазах совершалась революция? К весне 1981 года «Солидарность» насчитывала уже 9 миллионов членов — в три раза больше, чем правящая партия. В своей программе организация провозгласила ориентацию на христианские ценности как морально-нравственную основу — Суслов с негодованием отметил сей факт в своей записной книжке, готовясь к апрельской встрече с членами Политбюро ЦК ПОРП[735]. Вышла из подполья неподцензурная пресса. Главный орган профсоюза — «Тыгодник Солидарность» во главе с Мазовецким — быстро достиг тиража в 500 000 экземпляров. Однако телевидение и радио оставались под контролем коммунистов.

Партию в эти дни лихорадило, ее разъедали фракционная борьба и недоверие к правящей верхушке. Прежний ЦК открыто обвиняли в злоупотреблениях и непотизме, повсеместно с руководителей требовали ответа за прошлое. Герек, Ярошевич и ряд иных высокопоставленных функционеров потеряли членство в партии, а творец пропаганды успеха Мацей Щепаньский вместе с некоторыми сотрудниками в октябре 1980 года и вовсе попал под арест за взяточничество. Выборы на чрезвычайный, девятый, съезд партии вызвали настоящую кадровую чехарду: к концу августа 1981 года своих постов лишились 246 секретарей воеводских комитетов партии и председателей воеводских комиссий партийного контроля, а также 2720 секретарей первичных и заводских комитетов ПОРП. До 70% рабочих-коммунистов на крупных предприятиях вступили в «Солидарность», а еще 350 000 человек к июлю 1981 года вышли из партии. Режим сыпался.

Это понимал среди прочих и начальник информационно-аналитического управления внешней разведки КГБ Николай Леонов, который в интервью 2019 года так передавал свои тогдашние ощущения: «Если по-честному, то власть держится только на скелете Объединенной рабочей партии, МВД и армии. Больше никто не поддерживает власть. Церковь, костелы имеют большую популярность, чем парткомы». Шеф Леонова Андропов интересовался у него, почему поляки недовольны, получая 46–47 килограммов мяса в год на душу населения, когда советские люди получают 37 килограммов и молчат. «<…> у нас разный уровень терпимости», — объяснил ему Леонов, не вдаваясь в подробности[736]. Оно и понятно: если вдаваться, то придется признать, что поляки бунтовали не столько из‐за мяса, сколько из‐за ощущения несамостоятельности своего государства, тогда как советские граждане готовы были терпеть из патриотических соображений.

Говоря без обиняков, «Солидарность» являлась оппозиционной организацией, хотя и не политической по форме. Загвоздка была в том, что статус профсоюза лишал ее возможности бороться за власть, а превращаться в партию не позволяла Конституция. Патовая ситуация. Партия хотела управлять, но не могла, а «Солидарность» могла, но не имела права. Надо было менять конституцию, что повлекло бы за собой изменение строя и, разумеется, советскую интервенцию, как уже случилось в Венгрии и Чехословакии.

Больше года противники «перетягивали канат», отвоевывая друг у друга сферы влияния. В октябре 1980 года прошли трудные переговоры по поводу условий регистрации «Солидарности»: суд добивался включения в устав организации пункта о руководящей роли партии. В ноябре произошел эксцесс с обыском в штаб-квартире мазовецкого руководства профсоюза и арестом лидера его регионального отделения, причем обнаружилась инструкция генерального прокурора, в которой он предписывал подчиненным всячески подавлять деятельность оппозиции на местах. В январе и феврале 1981 года разгорелись выступления студентов в Лодзи и крестьян в Жешувской земле, требовавших признать независимость их объединений от партии. В марте в здании Быдгощского горсовета милиция избила активистов тамошней «Солидарности», что вызвало острейший кризис в отношениях профсоюза и власти — Валенса угрожал всеобщей забастовкой, если виновные уйдут от наказания.

На глазах воплощались идеи Войтылы о культуре как равновеликой силе с экономикой. В октябре 1980 года Нобелевскую премию по литературе получил поэт-эмигрант Чеслав Милош. Польские власти, учитывая обстановку в стране и шум за рубежом, вынуждены были снять с его творчества цензурный запрет. В июне 1981 года Милош триумфально посетил родину и встретился с гданьскими верфевиками. Официальная идеология получала удары со всех сторон.

Справедливости ради скажем, что Войтыла не первый, кому пришло в голову, что культура и духовный склад могут возобладать над политическими расчетами и экономическими процессами. Еще в 1946 году к такому же выводу пришел бывший руководитель отдела печати в штабе корпуса Владислава Андерса Ежи Гедройц, который основал под Парижем, в Мэзон-Лафите, польскоязычный журнал «Культура» — именно для того, чтобы разрушать коммунистическую пропаганду в Польше и таким образом подрывать строй. Со временем этот журнал в глазах варшавского правительства превратился в один из важнейших центров «идеологической диверсии», наряду с Ватиканом, ЦРУ и радио «Свободная Европа».

По идее, Нобелевка Милошу вполне вписывалась в линию Гедройца, но тот отреагировал на нее довольно нервно, с явной завистью сказав о Милоше: «Он же теперь свихнется». Диссидент Адам Михник, оказавшийся тогда в Мэзон-Лафите, заметил на это: «Пан Ежи, он ведь упрямый литвин». — «Какой литвин, пан Адам? Он самый обычный белорус с неустоявшимся духовным складом, и теперь он свихнется»[737]. Гедройц, сам уроженец Вильно, кажется, испытывал некоторую ревность к выходцу из тех же краев Милошу, откуда и его пренебрежительные слова о белорусах (видимо, как обозначение деревенщины). Старые счеты между изгнанниками с кресов давали о себе знать и спустя сорок лет. Парадоксально, но как раз Гедройц, столь уничижительно отзывавшийся о белорусах, активно ратовал за независимость Литвы, Белоруссии и Украины от СССР и за историческое примирение русских и поляков во имя строительства Европы от Ла-Манша до Урала. Его политическая концепция выглядела как бы политическим приложением к идее Иоанна Павла II о «двух легких Европы». Спустя десять лет именно она ляжет в основу польской внешней политики на Востоке.

Поляк на Святом престоле, «Солидарность», Нобелевская премия Милошу — Польша в те годы была у всех на устах. И словно этого мало, в мае 1981 года Анджей Вайда получил Золотую пальмовую ветвь в Каннах за фильм «Человек из железа», рассказывавший о забастовках в Гданьске. А впереди еще было военное положение и Нобелевская премия мира, присужденная Леху Валенсе. Польша вошла в моду.

В самой Польше, если вынести за скобки римского папу, решающее слово принадлежало трем людям: Вышиньскому, Валенсе и новому лидеру партии Станиславу Кане. «Лучше Каня, чем Ваня», — говорили поляки об очередной смене первого секретаря. У Кани была репутация «ястреба», но быстро выяснилось, что он был бойцом лишь в аппаратных сражениях. В обстановке массового неповиновения амбициозный лидер быстро сдулся, растерял авторитет и спустя год оставил высокий пост, уйдя на политическую пенсию.

Тем временем «Ваня», то бишь Советский Союз, посылал недвусмысленные сигналы. В начале декабря 1980 года польских руководителей вызвали в Москву на совещание государств — участников ОВД, а к границам страны подтянулись войска СССР, ГДР и Чехословакии. В марте 1981 года на территории Польши прошли совместные учения польских и советских войск. Тогда же в обстановке секретности Каня и новый премьер-министр Войцех Ярузельский подписали оперативный план по введению военного положения. Атмосфера сгущалась.

Утопающий хватается за соломинку. Партийцы ухватились за церковь. Ирония судьбы — на уступки клиру пошел тот самый Каня, который прежде возглавлял борьбу с ним. Уже в конце сентября 1980 года возобновились заседания Совместной комиссии правительства и епископата, не созывавшиеся с 1967 года, а 21 октября примас встретился с первым секретарем ЦК.

Вскоре были улажены вопросы, касавшиеся распространения «Оссерваторе романо» на польском языке и правового статуса небольших монастырей, иерархи выбили также санкцию на увеличение тиража «Тыгодника повшехного» и постройку двух высших семинарий. Наконец, власти согласились начать переговоры и по главной проблеме — о месте церкви в государстве[738].

Взамен духовенство умиротворяюще воздействовало на оппозицию, а начальник Бюро прессы епископата ксендз Алоизы Оршулик в середине декабря 1980 года раскритиковал перед иностранными журналистами Комитет защиты рабочих и персонально Куроня за политические амбиции и действия, вредящие «Солидарности».

Епископат вовсе не разделял оптимизма профсоюзных деятелей, которые думали уже о свержении партии. Максимум, на что рассчитывали церковные иерархи — это вырвать у власти как можно больше уступок в пользу клира. Пока с востока нависал СССР, ни о чем другом мечтать не приходилось. Проекты «финляндизации» Польши, которые вынашивал тот же Куронь, казались примасу безответственной болтовней[739]. Ужас перед Москвой был так велик, что даже через девять лет, когда оппозиция возьмет власть, Валенса будет отмахиваться от предложений начать рыночные реформы: «Мы не остров, не можем делать все, что вздумается»[740]. А еще через два года, уже став президентом, лидер антикоммунистической революции едва не признает ГКЧП, перепуганный, что новые хозяева Кремля вернутся к «доктрине Брежнева», то есть к интервенциям во имя спасения советского блока[741]. Пока армейские части СССР размещались в Польше, ничего нельзя было считать решенным раз и навсегда.

Шестого сентября 1980 года Вышиньский принял делегацию «Солидарности» во главе с Валенсой. Он призвал руководство профсоюза не увлекаться борьбой с теми или иными деятелями партии, а сосредоточиться на глубоком моральном обновлении общества, чтобы добиться реформирования строя. Проще говоря, председатель епископата постарался привить массовому движению социальное учение церкви (что сам Войтыла пытался сделать в Африке и Бразилии).

* * *

Иоанн Павел II тоже встретился с Валенсой, но лишь 15 января 1981 года. До того понтифик был занят организацией синода епископов для обсуждения темы семьи, результатом чего явилось послание «Familiaris consortio» («Сообщество семьи»). Это был первый синод, в котором участвовали светские эксперты. Внимание прессы привлекло выступление архиепископа Сан-Франциско Джона Куинна, который поведал о сильном недовольстве паствы энцикликой «Humanae vitae». Но тщетно наблюдатели ожидали ревизии позиции Ватикана по этому вопросу — первосвященник остался непреклонен: семья создается не только для удобства каждого из ее членов, но и для любви, то есть для посвящения себя друг другу, что невозможно при использовании контрацептивов. Семья, не уставал повторять Иоанн Павел II, — это своего рода домашняя церковь, в которой женщина выполняет функции Богоматери, а мужчина является образом Бога-Отца[742].

Отец земной как проекция Отца небесного давно занимал понтифика. Об этом он писал в своих пьесах, об этом говорил на соборе, об этом думал и во время издания первой энциклики. Но та была все же посвящена Христу. Теперь Иоанн Павел II перешел непосредственно к теме Бога Ветхого Завета.

В конце ноября 1980 года увидела свет вторая энциклика «Dives in misericordia» («Обильный милосердием»). Этот труд, вдохновленный «Дневничком» Фаустины Ковальской, на две трети представляет собой добротную работу по филологии. Понтифик провел сравнительный анализ понятия «милосердие» в греческом и древнееврейском языках. Затем, ссылаясь на места в Ветхом и Новом Заветах, доказал, что Бог-Отец столь же милосерден и исполнен любви к людям, что и Христос (вопрос, широко обсуждавшийся в эпоху раннего христианства). Более того, по словам автора энциклики, само появление Бога-Сына — ярчайшее подтверждение такого милосердия от Творца всего сущего. А милосердие или любовь, в свою очередь, — основная суть учения Иисуса, отвергающего таким образом старый принцип «око за око, зуб за зуб» (который вообще-то тоже ввел Господь, но как разрешить это противоречие, Войтыла не пояснил).

Мир терзают конфликты, продолжал понтифик. Главнейшие из них — угроза ядерной войны, порабощение человека и социальное неравенство. Реалии XX века породили возможность гибели всего рода людского от военных действий, а также способы ненасильственного лишения человека его прав и свобод. Они также вызвали к жизни разнообразные программы борьбы с несправедливостью, которые на практике приводят к другим несправедливостям. Церковь выступает против всего вышеперечисленного, ибо проповедует милосердие, иначе говоря — отказ от все еще повсеместно используемого принципа талиона («око за око, зуб за зуб»). Цель ее — построение «цивилизации любви» (по выражению Павла VI). Первейшее средство к этому — искреннее принятие в свое сердце учения Христа[743].

Эту энциклику могли принять на свой счет апологеты обоих соперничающих в холодной войне лагерей. Социальное неравенство Войтыла назвал изъяном, коренящимся в самой природе современной цивилизации, а под программами, сеющими несправедливость во имя борьбы с несправедливостью, совершенно явно подразумевал коммунизм. Рассуждения же о методах мирного порабощения сограждан, судя по всему, одинаково относились и к социалистическому лагерю, и к правым диктатурам Латинской Америки и Африки.

«Dives in misericordia» — один из самых страстных текстов Войтылы. Описывая чудо воскрешения Христа, автор не может сдержать эмоций и отходит от спокойного изложения, отдаваясь религиозному восторгу. А касаясь темы Девы Марии, описывает ее чувства так, словно говорит об исполненном душевных метаний персонаже Достоевского.

Однако, невзирая на свои достоинства, эта энциклика не вызвала такого интереса у СМИ, как предыдущая. Причина — «Redemptor hominis» наблюдатели рассматривали как программу понтификата, а «Dives in misericordia» — уже как рутинный документ[744].

* * *

Апостольская столица держала руку на пульсе польских событий. В конце августа 1980 года понтифику написал президент Картер, обещая сделать все возможное для предотвращения советской интервенции. В начале октября, когда кипели страсти по поводу условий регистрации «Солидарности», в Риме побывал Мазовецкий. В конце месяца свою версию событий изложил римскому папе Вышиньский, прилетевший на синод епископов. Примас тяжело болел, у него был рак, и Войтыла сам навестил его в Польском папском институте. Вечером 5 декабря, в разгар сосредоточения войск ОВД вдоль польских границ, Иоанну Павлу II позвонил из Вашингтона Бжезинский, получивший тайное донесение от офицера польского Генштаба Рышарда Куклиньского, который утверждал, будто вторжение вот-вот начнется и что лидеры профсоюза уже приговорены Москвой к смерти. Разговор шел на польском языке. Бжезинский просил Войтылу повлиять на епископаты западных стран, дабы те выступили перед своими правительствами в защиту Польши.

Пятнадцатого декабря понтифик принял Вадима Загладина — первого заместителя заведующего Международным отделом ЦК КПСС. А на следующий день пошел на беспрецедентный шаг — написал письмо Л. И. Брежневу. В письме Иоанн Павел II напомнил о польских жертвах Второй мировой и указал, что волнения в стране вызваны необходимостью экономической перестройки. Дважды сославшись на Заключительный акт конференции в Хельсинки, он попросил генерального секретаря ЦК КПСС приложить все усилия для разрядки ситуации[745].

В середине января 1981 года наконец представился случай для встречи понтифика с Валенсой. Тот прилетел в Италию по приглашению одного из профсоюзных объединений социал-демократической ориентации — Итальянской унии труда (UIL). Вообще-то эта организация отличалась антиклерикализмом и стояла ближе к марксистам, чем к католикам. Истовая вера польских рабочих была ее членам глубоко чужда. Никто не запретил бы, конечно, Валенсе сходить на папскую аудиенцию, но все же главной целью поездки хозяева ставили обмен опытом профсоюзной борьбы. Для Валенсы же это приглашение являлось скорее предлогом для долгожданного приема у наместника святого Петра. В связи с этим возникла проблема, с кем встречаться раньше — с римским папой или с руководством профсоюзов. Улаживать этот щекотливый вопрос незадолго до прилета Валенсы ездил Цивиньский, который откровенно изложил понтифику суть возникших затруднений.

Дело усугубилось тем, что сопровождавшая главу «Солидарности» делегация сама представляла собой винегрет из деятелей, которые с трудом выносили друг друга. К примеру, в самолете оказалась недавняя соратница Валенсы по нелегальному профсоюзу Анна Валентынович, которая с некоторых пор находилась с ним в разладе. Валенса даже не хотел брать ее c собой, но поддался уговорам товарищей. Летел также бывший коммунистический фрондер Кароль Модзелевский, историк-медиевист, в прежние времена идейно близкий троцкистам. Модзелевский являлся пасынком покойного министра иностранных дел ПНР, занимавшего этот пост при Беруте, в период, который разнообразные антисемиты считали временем «еврейского засилья». Один из этих антисемитов как раз и был на борту — капеллан гданьской «Солидарности» Генрик Янковский. Кроме него, костел представлял советник Вышиньского Ромуальд Куколович. Оба они, Янковский и Куколович, с неприязнью смотрели на присутствие в самолете «знаковцев» Цивиньского и Мазовецкого. Последние, надо сказать, отвечали им взаимностью. Настоящий скорпионник![746]

Начать визит поляки решили все же с приема у римского папы. Войтыла, подобно примасу, в речи перед делегацией «Солидарности», оглашенной в присутствии польских дипломатов, подчеркнул, что профсоюз должен стремиться к моральному обновлению общества и не участвовать в политической борьбе. Понтифика радовало, что эта структура действует в русле социального учения церкви, то есть без насилия, сугубо мирным путем. Возникновение независимого профсоюза, по его мнению, являлось признаком зрелости народа, а также гибкости строя, который допустил такую инициативу. Впрочем, какое вообще может быть противоречие между самоуправлением трудящихся и строем, провозглашающим труд высшей ценностью? — задавался вопросом первосвященник, явным образом адресуя этот довод партийцам[747].

Несмотря на сдержанную тональность выступления Иоанна Павла II, сам факт его встречи с лидерами оппозиции расценивался как поддержка этих лидеров. «Солидарность» вышла на международный уровень!

* * *

К моменту встречи с вожаками оппозиции Войтыла уже несколько недель по два часа ежедневно учил японский и тагальский языки — готовился к пастырскому визиту в Азию[748]. Цель визита — беатификация филиппинского мученика Лоренсо Руиса, казненного по приказу японских властей в 1637 году.

Понтифика приглашали на Филиппины еще в 1979 году, но тогда визит не состоялся. Как предполагали работники советского МИД, это произошло из‐за несоблюдения прав человека в стране. И лишь когда Маркос послал сигнал, что хочет отменить чрезвычайное положение, Святой престол вернулся к идее поездки[749].

У Войтылы была и еще одна, личная причина наведаться в Азию — он давно мечтал посетить край, в котором протекала деятельность Максимилиана Кольбе. Последний из сподвижников беатифицированного Павлом VI францисканца, Зено Жебровский, еще жил. Ходила даже легенда, что он не умрет, пока не увидит понтифика из Польши. Они, правда, уже встречались на церемонии причисления Кольбе к лику блаженных, но тогда Войтыла был архиепископом. Теперь же, в ранге папы, он посетил Японию и успел встретиться с девяностолетним старцем за четырнадцать месяцев до его кончины. Ради такого случая Жебровского доставили из больницы в кафедральный собор Токио.

Азия — большой вызов для римско-католической церкви. Самая населенная часть света вместе с тем и наименее христианизирована. Причина — наличие укорененных религий и философий с разработанной догматикой: буддизма, даосизма, конфуцианства, индуизма, ислама. Для наместника апостола Петра, понятно, это был не аргумент. Он рассматривал Азию не как альтернативный путь развития, а как поле для евангелизации, вроде доколумбовой Америки или Африки. При этом, кажется, он не очень забивал себе голову принципиальным отличием азиатских культур от всех прочих. Весь мир должен принять благую весть о спасении — это для Войтылы было аксиомой. Ведь лишь учение Христа придает жизни смысл.

Путешествие в Азию сулило трудности не только по причине культурных расхождений. Инициатива поездки исходила от манильского кардинала Хайме Лачике Сина, этнического китайца, находившегося в оппозиции к режиму Фердинанда Маркоса. Филиппинская церковь, к счастью для Святого престола, не успела впитать в себя теологию освобождения, но священники были настроены не менее боевито, чем их латиноамериканские собратья. Невзирая на категорический запрет римского папы участвовать в политике, Хайме Син и ведомая им церковь в дальнейшем не раз окажутся вовлечены в бурные события — например, в свержение того же Маркоса. Как реагировать на это? Ведь Маркос был не менее ревностным католиком, чем правые диктаторы в Южной Америке. Приветствуя Иоанна Павла II в аэропорту, он ошарашил гостя настоящей проповедью о том, что Христос жаждет любви, а не насилия, что общество нуждается в смирении, а не в дерзости, что мир полон аморальности и приспособленчества и что бедным быть не стыдно, ведь именно нищие оказались избранниками Мессии[750]. И эти благородные, возвышенные слова произносил человек, чья жена вела подчеркнуто роскошный образ жизни на фоне нищеты миллионов сограждан!

Встреча понтифика в аэропорту Манилы превзошла своей торжественностью любую другую встречу иностранного гостя. Филиппинский диктатор приветствовал Иоанна Павла II артиллерийским салютом и военным парадом[751]. Однако ни эта помпезность, ни ораторское искусство Маркоса не подкупили Иоанна Павла II: выступая перед ним в президентском дворце, понтифик опять заявил, что национальная безопасность — не основание ограничивать права человека[752]. А беспардонную супругу президента, которая на личном самолете повсюду следовала за гостем, спеша покрасоваться перед камерами, первосвященник просто игнорировал[753].

Афронт, постигший филиппинского диктатора, пытавшегося изменить отношение мира к своему обновленному режиму, отметили и советские дипломаты, которые вообще с неожиданной объективностью осветили визит Иоанна Павла II в островное государство. В частности, они отметили, что римский папа, несмотря на неприятие политической деятельности клира, нередко в ходе визита высказывался в противоположном духе. Наиболее ярко это проявилось 20 февраля в его речи перед работниками сахарных плантаций в Баколоде: «Церковь без колебаний встанет на сторону бедных и послужит рупором тех, к чьему голосу не прислушиваются. Она будет не просить милости, а требовать справедливости»[754].

Пакистан, Филиппины, Гуам, Япония. Наместник святого Петра не впервые приехал в Азию (в 1970 году большой вояж туда совершил Павел VI), но зато впервые совершил церемонию беатификации вне Европы, впервые посетил Японию, впервые встретился с микадо и впервые провел богослужение на Аляске (Анкоридж стал последним пунктом в поездке Войтылы). Наконец, впервые нога римского первосвященника ступила на пакистанскую землю. Павел VI, правда, уже был в Пакистане, но не в Западном, а в Восточном, который вскоре получил независимость и взял себе имя Бангладеш. Теперь же Иоанн Павел II на четыре часа приземлился в Карачи, где его встретил диктатор Мухаммад Зия-уль-Хак, местный «Пиночет», тремя годами ранее свергший законного президента Зульфикара Али Бхутто, который, впрочем, тоже не слишком тяготел к демократии. Иоанн Павел II в свое время просил Зия-уль-Хака помиловать Бхутто, но тот остался неумолим и повесил предшественника. Вряд ли это обстоятельство способствовало налаживанию отношений[755]. Впрочем, о гибкости Зия-уль-Хака свидетельствует уже то, что он согласился пустить в свою страну римского папу, несмотря на недовольство миллионов местных мусульман. За день до приезда Войтылы на стадионе, где он должен был выступить перед католической общиной, прогремел взрыв. Пакистан пребывал в состоянии подспудной гражданской войны, обострившейся после ввода советских войск в соседний Афганистан.

* * *

В ноябре 1980 года Иоанн Павел II совершил апостольский визит в ФРГ. Войтыла, судя по всему, вообще был расположен к немецкому клиру. Недаром именно на краковского архиепископа Вышиньский возложил обязанность передать «Обращение» польских иерархов германским собратьям. Даже спустя много лет понтифик будет вспоминать, какое глубокое впечатление произвел на него вид немецких семинаристов, молившихся у гроба Станислава Костки в 1947 году: «В сердце христианства, озаренные лучами святой традиции, встречались народы и, возвышаясь над трагедией войны, которую все мы так тяжко пережили, закладывали основы единого мира»[756].

Но вот ответная реакция, как и в случае с «Обращением», зачастую была холодной. Немецкоязычные католики в принципе с недоверием относились к консервативной линии Войтылы, особенно после репрессивных мер против Кюнга и ряда других богословов, и эта ситуация не изменится до самого конца его понтификата[757]. Но нельзя забывать и о том, что именно немецкие иерархи склонили чашу весов в пользу Войтылы на октябрьском конклаве 1978 года.

Согласно опросу, проведенному в ФРГ перед визитом Иоанна Павла II, 70% респондентов вообще не интересовались этим вопросом. А те, кто проявлял интерес, зачастую были настроены резко негативно к славянскому папе. «Шпигель» поместил на обложку карикатуру с изображением Войтылы в папском облачении, пролетающего над ФРГ. На стенах домов красовались надписи: «Визит римского папы — Нет — Спасибо» (отсылка к слогану противников ядерной энергетики: «АЭС — Нет — Спасибо»). В Кельне некий голландец ходил, наряженный сатаной, и носил табличку с вопросом: если римский папа работает по шестнадцать часов в день, то почему он не возьмется за физический труд? Какая-то феминистка, одетая под Жанну д’Арк, с петлей на шее, громко убеждала всех, что церковь — противница женщин и хотела бы их всех сжечь на костре. А диссидентствующий священник из Оснабрюка кричал в мегафон: «Красивые слова, медали и четки — этого мало»[758].

Во время визита понтифик встретился с Советом евангелической церкви и даже процитировал Мартина Лютера, но не изменил отношение к себе со стороны немцев. Да, он продемонстрировал открытость, однако «психологическая близость не означает близости в теологии и церковном праве, — написала „Зюддойче цайтунг“. — Никто не умеет так хорошо очаровывать собеседников, нисколько не сближаясь с ними»[759].

* * *

Не пользовалось весом слово понтифика и в Италии. Это показал референдум о запрете абортов, прошедший 17 мая 1981 года. Иоанн Павел II обрушивал на закон громы и молнии, но тщетно — итог для противников прерывания беременности вышел еще более удручающим, чем во время референдума 1974 года о праве на развод — целых 68% проголосовало за разрешение на аборты. Как видно, авторитет Иоанна Павла II в Италии еще не вырос в такой степени, чтобы формировать общественное мнение.

«Свинцовые семидесятые», как в Италии прозвали этот кровавый период, не торопились уходить. Социалисты дрались с католиками, мафия истребляла журналистов и судей, «Красные бригады» стреляли в политиков и банкиров, а ультраправые плели заговоры, порываясь совершить националистическую «революцию». Второго августа 1980 года произошел крупнейший теракт в послевоенной истории Апеннин — на железнодорожном вокзале Болоньи взорвалась бомба. Погибло 85 человек и более 200 было ранено. Следствие тут же устремило взор на коммунистических экстремистов, но напрасно. Как выяснилось позже, бомбу подкинули неофашисты, связанные с недавно распущенной масонской ложей «Пропаганда 2».

По совпадению, в марте 1981 года полиция провела обыск на вилле бывшего главы «Пропаганды 2» Личо Джелли, подозреваемого в финансовых махинациях. Документы, попавшие в руки следователей, вскрыли наличие большой и мощной структуры, объединявшей политиков, высокопоставленных чиновников, военных и сотрудников разведки. С разрешения премьер-министра Арнальдо Форлани пресса в конце мая обнародовала список членов «П 2», что вызвало грандиозный скандал, первой жертвой которого стал сам Форлани, вынужденный уйти в отставку. Но это было лишь началом перестройки всей политической системы Италии, затянувшейся на добрый десяток лет. Хадекам, непрерывно управлявшим страной с послевоенных времен, пришлось поступиться властью. Двадцать восьмого июня 1981 года впервые за тридцать пять лет главой правительства стал представитель другой партии — либерал и антиклерикал Джованни Спадолини. Это, а также результаты референдума об абортах, не могло не задеть Войтылу, и без того расстроенного результатами выборов во Франции, где президентом стал социалист Франсуа Миттеран, взявший в правительство сразу четырех коммунистов. И это в то время, когда на родине понтифика совершалась антикоммунистическая революция!

Новости из Польши также не радовали — в Варшаве умирал Вышиньский. Пятнадцатого апреля пресс-служба епископата издала коммюнике на эту тему. Последней победой кардинала стала регистрация властями независимого профсоюза крестьян-единоличников «Солидарность», за который он добрых четыре с половиной месяца ходатайствовал перед партийцами. Двадцать пятого мая состоялась его прощальная беседа по телефону с Иоанном Павлом II[760].

К тому времени и сам понтифик двенадцать дней находился в клинике, приходя в себя после тяжелого ранения в живот. Неугомонный Мехмет Али Агджа, грозивший римскому папе через стамбульскую газету двумя годами раньше, все-таки добрался до Рима и выпустил несколько пуль в первосвященника, когда тот медленно проезжал через толпу верующих во время генеральной аудиенции на площади Святого Петра.

* * *

По утверждению Д. Вейгела, в день покушения, 13 мая, Иоанн Павел II собирался начать серию проповедей в честь 90-летней годовщины выхода в свет энциклики Льва XIII «Rerum novarum», которая явилась краеугольным камнем социального учения костела в XX веке. «Rerum novarum» («Новых вещей») впервые осветила взгляд церкви на положение рабочих и легла в основу политики христианских демократов. В момент нарастающего кризиса итальянской хадеции и неутихающего террора леваков в Западной Европе повод напомнить о христианском понимании борьбы за справедливость подвернулся как нельзя кстати.

Кроме того, как говорил щецинский епископ Казимир Майданьский, занимавший пост вице-председателя комитета Святого престола по делам семьи, римский папа хотел в тот же день сообщить всем о повышении статуса этого комитета до уровня дикастерии («министерства») с переименованием его в Папский совет. Поэтому перед аудиенцией Иоанн Павел II пригласил на обед французского генетика Жерома Лежена, который, кроме своих научных достижений (открытия причины синдрома Дауна), получил известность еще и как яростный борец с абортами[761]. Приближался итальянский референдум, и понтифик делал все от него зависящее для победы «сторонников жизни».

Не получилось. Войтыла получил две пули и рухнул на стоявшего позади Станислава Дзивиша. Агджа пытался сбежать, но на него набросилась Эмилия Эрлих — монахиня из ватиканского штата, которая, как простая верующая, явилась в тот день на площадь. Затем подоспели другие, и уже через несколько минут Агджа оказался в руках Камилло Чибина — главного инспектора жандармерии Ватикана[762].

Иоанн Павел II был легкой мишенью. Об этом его уже давно предупреждал Джулио Андреотти, который в подтверждение своих слов предъявил как-то понтифику фотографии из Кастель-Гандольфо, сделанные во время его заплывов в бассейне. В январе 1980 года о готовящемся покушении предупредил Войтылу директор французской контрразведки Александр де Маранш[763]. Иоанн Павел II не предпринял ничего, поручившись Богу. Напрасно видеть тут легкомыслие. Это был особый, мистический, склад ума. Позднее, когда шел процесс над Агджой, Войтыла точно так же не проявлял к нему никакого интереса. Не все ли равно, кто стоял за турецким террористом, если в любом случае его руку направлял дьявол?[764]

Войтыла чувствовал опасность. В марте 1980 года, потрясенный убийством «краснобригадовцами» католического политика Витторио Бачелета, застреленного прямо в Римском университете, Иоанн Павел II написал завещание. Именно Бачелета он вспоминал, когда 13 мая 1981 года машина скорой помощи везла его, истекающего кровью, в клинику «Джемелли»[765].

Тринадцатое мая — это день чуда в Фатиме. Римскому папе напомнил об этом приятель по Сообществу, иммунолог Габриэль Туровский, который прилетел в составе команды иностранных врачей, приглашенных Казароли для наблюдения за процессом выздоровления понтифика. Еще раньше на совпадение дат обратил внимание один из сотрудников курии, написавший об этом в «Оссерваторе романо». Но Туровский пошел дальше. Сославшись на знакомого геофизика из Мадрида, он заявил, что выстрелы Агджи раздались ровно в то же время, что и явление Богоматери португальским детям в 1917 году. Войтыла был потрясен.

Восемнадцатого июля по его требованию главный «инквизитор» Франьо Шепер передал ему текст «Третьей фатимской тайны», записанный со слов кармелитки Лусии Сантуш, единственной живущей свидетельницы тех событий. Слова о застреленном у подножия креста епископе в белом одеянии хоть и не слишком напоминали случившееся с Войтылой, все же показались ему пророчеством, сбывшимся именно 13 мая 1981 года[766]. С тех пор он утвердился в мысли, что находится под покровительством Пресвятой Богородицы. «Чья бы рука ни стреляла, совсем другая рука отклонила пулю», — сказал он в интервью Андре Фроссару, имея в виду длань Девы Марии[767].

Все это выглядит достаточно наивно и попахивает суеверием. Западноевропейский клир отличался куда большим зарядом скептицизма и, как правило, сторонился народной религии с ее слепой верой в знаки. Но Войтыла, невзирая на свои философские упражнения, временами оказывался мнителен не хуже рядового прихожанина. Марийный культ, преклонение перед разного рода «святыми людьми», вроде отца Пио, буквальное восприятие Библии (впрочем, свойственное и Павлу VI) — на фоне всего этого восторг от фатимского чуда выглядит вполне естественным. К тому же 2 мая 1981 года, всего за одиннадцать дней до покушения, некий Джеймс Дауни угнал самолет, летевший из Дублина в Лондон, и потребовал обнародовать третье откровение Фатимской Богоматери. Совпадение?

Агджа на первый взгляд тоже вел себя как истово верующий человек, вот только верующий в другого бога. Когда его везли с площади Святого Петра, он выкрикивал оскорбления по адресу римского папы, называя Иоанна Павла II «вождем крестового похода, направленного против его религии»[768].

На следствии Агджа утверждал, что действовал в одиночку, но тогда непонятно, откуда он достал несколько паспортов и деньги, как перемещался из страны в страну (побывал в Сирии, Иране, Турции, Болгарии, Тунисе, на Майорке и, наконец, в Риме), а также где взял «браунинг». По словам Агджи он принадлежал к Народному фронту освобождения Палестины — марксистскому крылу арабского подполья, воевавшего на оккупированных Израилем территориях. Эта организация, работавшая в сцепке с коммунистическими боевиками из ФРГ («Фракцией Красной армии»), не сходила тогда со страниц газет. Им принадлежит такое ноу-хау, как захваты самолетов с заложниками. Однако итальянской полиции нетрудно было установить, что Агджа входил в состав «Серых волков» — структуры совсем не левой, хотя больше националистической, чем исламистской.

Между тем уже через шесть дней после покушения итальянская разведка на основании данных журналистов, аккредитованных в Риме и Ватикане, составила отчет обо всем, что известно о событии. В этом отчете она сделала вывод, что Агджа выполнял поручение Главного разведывательного управления КГБ СССР, которое и помогло турку сбежать из стамбульской тюрьмы. Отчет этот был полон фантастических измышлений, вроде того, что решение о ликвидации понтифика было якобы принято на заседании Политического консультативного совета ОВД в Бухаресте в ноябре 1980 года, хотя в указанном месяце ПКС не собирался вовсе. Осенью 1980 года единственное его заседание прошло в сентябре, и не в Румынии, а в Варшаве. И уж конечно, министр обороны Дмитрий Устинов, который, по утверждению авторов отчета, приказал разработать план устранения понтифика, не стал бы выносить его на обсуждение руководителей дипломатических ведомств других государств, пусть и союзнических[769].

Затем вдруг всплыл болгарский след. Неясно, то ли на него указал Агджа, который был в Софии, перед тем как приехать в Италию, то ли ему подкинули эту мысль сотрудники итальянской секретной службы, посещавшие его в тюрьме. Болгария была промежуточным пунктом для многих «серых волков» при бегстве из Турции после сентябрьского переворота 1980 года: болгарская внешнеторговая компания «Кинтекс» пользовалась их услугами для нелегальной покупки и продажи оружия, сигарет и других товаров[770].

В ноябре 1982 года итальянская полиция арестовала сотрудника болгарской авиакомпании «Балканаэро» Сергея Антонова, которого заподозрили в работе на болгарские спецслужбы и соучастии в организации покушения. Однако процесс над ним, длившийся с мая 1985 года по март 1986-го, закончился оправданием. Парадоксально, но к участию болгар в миссии Агджи отнесся скептически даже Джулио Андреотти[771], ожесточенно боровшийся с коммунистами в Италии, зато эту версию всю жизнь рьяно отстаивал депутат-коммунист Фердинандо Импосимато, который в бытность судьей вел подготовку к процессу над турецким террористом.

В 1985 году ЦРУ подготовило рапорт, в котором предполагало причастность советских спецслужб к покушению, хотя и оговаривалось, что доказательства этого крайне шаткие[772]. Затем выяснилось, что этот рапорт был намеренно составлен с таким расчетом, дабы угодить взглядам то ли Рональда Рейгана, то ли шефа ЦРУ Уильяма Кейси (воинствующего антикоммуниста покроя испанской «Фаланги» и сенатора Маккарти). Иными словами, доказательства подгонялись под заранее известный вывод[773] (метод, хорошо известный польскому МВД, которое точно так же в 1968 году пристегивало сионистов к студенческим выступлениям в стране). Впрочем, американская администрация, видимо, и сама не слишком доверяла рапорту, поскольку Вашингтон ни разу не обвинил КГБ в причастности к покушению, даром что именно тогда холодная война пошла на новый виток, и ЦРУ получило серьезные козыри: летом 1985 года на сторону США перешли два агента КГБ — Олег Гордиевский и Виталий Юрченко. Причем второй (на минуточку — глава собственной безопасности Первого главного управления) перебежал к американцам как раз в Риме, где занимался расследованием грабежа в советском посольстве. И вот, получив такой подарок, американцы никак им не воспользовались для подкрепления своих подозрений. Выходит, ни Гордиевский, ни Юрченко не располагали интересующей Вашингтон информацией о выстрелах на площади Святого Петра. Более того, на протяжении пяти лет, с 1980 по 1985 год, ЦРУ могло читать переписку КГБ с зарубежными резидентурами, так как получило необходимую информацию от перебежчика Виктора Шеймова и сумело разместить под Москвой устройство для перехвата закрытых данных[774]. То, что КГБ никоим образом не причастен к покушению на римского папу, косвенно доказывается и отсутствием данных об этом в знаменитом «архиве Митрохина», где содержится обширная информация о деятельности советской разведки по всему миру. Генерал-майор КГБ Олег Калугин, перебежавший в 1995 году, также ничего об этом не знал.

Из показаний Агджи стало известно, что в марте 1980 года он побывал в Тегеране и встретился там с советским разведчиком Владимиром Кузичкиным, который 2 июня 1982 года тоже перебежал к англичанам. Отсюда возникла версия, что Кузичкин-то и передал Агдже поручение советского руководства убрать первосвященника[775]. Но мог ли Кузичкин, фигура далеко не главная в иранской сети, отдавать такие поручения? На тот момент резидентом КГБ в Иране являлся Леонид Шебаршин. Кроме него, на встречи выезжал еще Игорь Сабиров, которого Кузичкин очень часто возил на своей машине. Сам Кузичкин, по словам исследователя вопроса В. Д. Поволяева, был «невзрачный малый, всегда готовый услужить, — собственно, Сабиров на него никогда и внимания не обращал… Кузичкин был этаким сотрудником на подхвате… В городе, где-нибудь на закрытом повороте, он скорехонько высаживал из машины Игоря и ехал дальше, а Сабиров начинал кропотливую проверку: нет ли хвоста?» [776]

Иран был не лучшим местом для встреч советских разведчиков с турецкими террористами. Страна, в которой только что отгремела исламская революция, в тот момент еще наслаждалась свободой, поскольку все партии, прежде сидевшие в подполье, начали действовать открыто. Но за гостями из Москвы иранцы пристально следили: «<…> если кто-нибудь выходил из посольства, за ним тут же пристраивался хвост из нескольких человек. Были засечены случаи, когда одного посольского сотрудника или работника советской компании, выполнявшей контракт, пасли целых три бригады…» [777]

Что делал в Иране Агджа, мы знаем — скрывался от турецкой полиции, разыскивавшей его после бегства из тюрьмы. Но встречался ли он вообще с Кузичкиным? Итальянские судьи, которые вели дело Антонова, пришли к выводу, что весь сюжет с Кузичкиным был выдуман Агджой, для которого такой навет ничего не стоил: по свидетельству переводчика болгарского посольства Асена Марчевского, он сделал целых сто шестнадцать заявлений, позже признанных ложными[778].

Примечательно, что после побега Кузичкин ни разу не встречался с итальянскими следователями, ведущими дело о покушении на римского папу. Хотя, казалось бы, удача сама шла им в руки — тот самый человек, который якобы направил Агджу на убийство понтифика, теперь скрывался от КГБ и готов был поделиться грязными секретами советских коллег. Однако британцы, которые приютили его, не проявили никакой инициативы в этом деле, а итальянцы пришли к выводу, что это — ложный след[779].

Суд над турецким стрелком длился всего три дня. Уже 22 июля его приговорили к пожизненному заключению. Иоанн Павел II в это время оставался в больнице. Во время операции у него откачали три литра крови и провели колостомию, но это не помешало ему уже спустя несколько дней записать краткую молитву «Ангел Господень», в которой он назвал покушавшегося своим братом. Молитва, прочитанная слабым голосом, произвела на всех тягостное впечатление. «Уж лучше бы этот брат вошел в семью другим способом», — прокомментировал журналист Андре Фроссар[780].

Двадцатого мая Войтыла впервые после ранения смог самостоятельно поесть, третьего июня вернулся в папские апартаменты, но уже через неделю у него подскочила температура, и еще через десять дней, двадцатого июня, понтифик вновь оказался в клинике «Джемелли». Поначалу врачи были в растерянности, но вскоре выяснили причину ухудшения состояния пациента — цитомегаловирус, проникший в организм при переливании крови. Войтыле прописали глюкозу и жаропонижающее. «Синедрион», как первосвященник шутливо называл врачебный консилиум, посоветовал римскому папе не заниматься делами до выздоровления, а вместо этого читать книжки. Иоанн Павел II послушался докторов и выбрал для развлечения «Камо грядеши» Сенкевича и «Курьера из Варшавы» — воспоминания руководителя польской редакции радио «Свободная Европа» Яна Новака-Езеранского о службе в Армии Крайовой и варшавском восстании 1944 года[781]. Окончательно он покинул больницу лишь 14 августа.

* * *

Тем временем в Польше похоронили примаса Вышиньского, скончавшегося 28 мая. На церемонию прощания римский папа отрядил Казароли и Поджи — людей, которых покойный не слишком жаловал. Иоанн Павел II, сам боровшийся в эти дни за жизнь, установил месячный траур. Седьмого июля по завещанию Вышиньского новым примасом выбрали его бывшего секретаря Юзефа Глемпа, варминского епископа. Глемп был плохо известен в среде клира, не обладал харизмой и внушительной фигурой Вышиньского и являлся больше бюрократом, чем проповедником и вождем. Однако имел твердый характер: последовательно отказывался идти на сотрудничество с польской Службой безопасности, из‐за чего дважды — в 1975 и 1977 годах — отсеивался властями при выборе кандидатов на вакантные кафедры. Лишь в 1979 году, уже при Иоанне Павле II, партия вынуждена была уступить ему варминскую епархию[782].

Вышиньский управлял епископатом как монарх. В этом ему помогали особые полномочия, полученные от Святого престола на неопределенный срок. Глемп унаследовал лишь часть этих полномочий (например, утратил право расставлять кадры в польской церкви) и только на три года. Вероятнее всего, это было вызвано стремлением римского папы установить в скором будущем официальные отношения с Польшей и открыть нунциатуру. Наличие ватиканского посла автоматически лишало примаса всех специальных прерогатив[783]. По возвращении из Рима, где он получил посвящение от главы Апостольской столицы, Глемп встретился с Валенсой и Каней, а 5 сентября отслужил литургию на открытии первого съезда «Солидарности».

Войтыла же, придя в себя, тут же окунулся в дела: разрешил ситуацию со сменой руководства в ордене иезуитов и издал третью энциклику — «Laborem exercens» («Совершая труд»). Как он сам признался, энциклика должна была увидеть свет 15 мая, в девяностую годовщину «Rerum novarum», но из‐за покушения пришлось отложить ее публикацию.

Энциклика получилась очень объемной. В начале текста автор обратился к истории социального учения церкви, показал, как работа освещается в Библии, философски порассуждал о человеке как субъекте труда и вполне по-марксистски заметил, что труд — это то, что отличает человека от прочих созданий Божьих. По традиции отмежевался от коммунизма и капитализма, при этом вопреки ожиданию посвятил куда больше места критике второго, чем осуждению первого. Твердо держась персоналистской парадигмы, Иоанн Павел II упрекнул либерализм в том, что он в качестве цели работы ставит капитал, хотя всякий труд должен осуществляться во имя человека, а капитал — всего лишь средство производства. В этом Войтыла шел в русле размышлений покойного Вышиньского, который в 1974 году заявил в одной из проповедей: «Боюсь, чтобы не возродился у нас дух капитализма, чтобы демократическое устройство не управлялось капиталистическим духом, ибо тогда человек был бы низведен до положения робота и оценивался бы лишь с точки зрения его производственных способностей»[784]. Причину того, что человек при капитализме устремлен к вещам (то есть капиталу), а не к другому человеку, римский папа видел в материализме, при котором утверждается примат всего тварного в ущерб духовному.

Досталось и социализму. Его первосвященник раскритиковал за ликвидацию частной собственности на средства производства — лекарство от несправедливости капитализма, оказавшееся хуже болезни. На практике такое обобществление, писал Войтыла, свелось к узурпации определенной группой лиц права распоряжаться средствами производства. Эта группа установила монополию на власть и не останавливается перед нарушением прав человека (старая идея, отчасти выраженная еще Троцким). Кроме того, отмена частной собственности, как об этом в свое время писал Фома Аквинский, лишает труд личностного подхода, сводя все к безликости.

Затронул римский папа и проблему профсоюзов, но лишь в двадцатом параграфе — довод в пользу того, что он не приурочивал свой текст к возникновению «Солидарности» (при этом само слово «солидарность» звучит в документе рефреном как общий принцип, противостоящий несправедливости и эгоизму). Вообще этот параграф производит удивительное впечатление — вместо прославления борьбы трудящихся, чего можно было ожидать, учитывая время создания энциклики, Войтыла взялся повторять слоганы официальной пропаганды в Польше. Так, поговорив о несомненной важности органов, защищающих права работников, понтифик тут же указал, что если они активно вовлекаются в политику, то начинают служить несвойственным себе целям, а злоупотребление забастовками приводит к параличу общественно-экономической жизни. Именно такими аргументами польские власти обрабатывали в то время взбунтовавшееся население[785].

По данным директора ИНИОН РАН В. А. Виноградова, который в феврале 1982 года составил отчет о содержании энциклики для советского руководства, западная печать оценила ее как сенсационную, новаторскую и даже эпохальную. При этом все сходились во мнении, что в энциклике присутствует ярко выраженный «польский элемент»[786].

Тем временем в самой Польше клир превратился в посредника между властью и оппозицией. Глемп поочередно встречался с Валенсой и новым партийным лидером Войцехом Ярузельским, избранным на этот пост 18 октября 1981 года; 4 ноября собралась вся «большая тройка» — глава «Солидарности», примас и первый секретарь. Обсуждали предложение Глемпа создать Совет национального согласия с привлечением туда коммунистов, деятелей независимых профсоюзов и католиков-мирян.

Общую платформу выработать не удалось. Руководство «Солидарности» требовало доступа к СМИ и возможности влиять на экономические решения правительства, чего власти дозволить не могли. В итоге стороны разошлись, недовольные друг другом, а профсоюз взял на вооружение программу «Самоуправляемая Польша», разработанную группой советников из Комитета защиты рабочих во главе с историком Брониславом Геремеком. Программа эта заключалась в развертывании сети общественных организаций на местном уровне и лишении партии властной монополии в регионах.

Ярузельский просил епископат и Ватикан воздействовать на силезских горняков, чтобы те увеличили добычу угля, — экономика рушилась, и только экспорт ресурсов мог ее спасти. «Силезский уголь — это наше золото», — заявил он Казароли, приехавшему на похороны Вышиньского[787]. Тринадцатого октября в Риме побывал министр иностранных дел Польши Юзеф Чирек, однако его беседа с еще не вполне выздоровевшим, измотанным раной понтификом не имела никаких результатов — глава Апостольской столицы ограничился пожеланием жить в мире со своим народом и соседями[788].

* * *

А пока в Варшаве стороны тщетно пытались нащупать почву для диалога, в Ватикане 3–7 ноября прошла организованная римским папой и Люблинским католическим университетом научная конференция «Общие христианские корни европейских народов». Две трети участников происходили из Центральной и Восточной Европы — факт показательный. По большому счету, конференция была созвана для того, чтобы продемонстрировать западному миру: Европа — это не только он, но еще и государства к востоку от Германии. Чтобы подчеркнуть это, Иоанн Павел II еще 31 декабря 1980 года провозгласил небесными покровителями Европы «апостолов славян» Кирилла и Мефодия, которые таким образом составили компанию святому Бенедикту, основателю первого монашеского ордена[789].

Невзирая на вроде бы отвлеченное название, конференция несла в себе сильный оппозиционный заряд по отношению к советскому блоку. На нее прибыли несколько советников Валенсы (Мазовецкий, Геремек и другие), крупный католический мыслитель Юзеф Тишнер, с чьих проповедей ежедневно начинались заседания съезда «Солидарности», старый друг Войтылы Ежи Турович, а также самый боевитый польский епископ Игнацы Токарчук. На нее откликнулся даже Солженицын, приславший письмо из Вермонта.

В личных беседах поляки просили главу Святого престола использовать все рычаги влияния на Советский Союз, чтобы дело не дошло до трагедии. Войтыла лишь развел руками: что он мог поделать с Москвой? Впрочем, заверил соотечественников в своей полной поддержке и вообще был настроен оптимистично — мол, само появление такого общенационального движения, как «Солидарность», уже есть хороший знак, ведь до сих пор каждый общественный слой выступал отдельно — рабочие, студенты, интеллигенция, крестьяне, — а сейчас вот все вместе, и это прекрасно. Главное — удержать процесс под контролем и не торопиться: после веков порабощения напрасно ждать, что все получится сразу[790].

Оптимизм римского папы не оправдался. Тринадцатого декабря Войцех Ярузельский, понукаемый из Москвы, объявил в Польше военное положение. Армия взяла власть в свои руки. Это означало роспуск всех общественных организаций, комендантский час, прослушку телефонов, военные патрули на улицах. До четырех тысяч активистов оппозиции попали под арест, там же оказалась и прежняя верхушка партии: Герек, Ярошевич и другие. В стране запахло сталинизмом. Опасались суда над отстраненными руководителями партии по образцу московских процессов 1930‐х годов. Акции протеста беспощадно подавлялись. Шестнадцатого декабря при усмирении бастующих горняков на шахте «Вуек» в Силезии погибло девять рабочих.

Солидарность с «Солидарностью»

Ярузельский — парадоксальная и трагическая фигура. Внук повстанца 1863 года, дворянин и жертва сталинских репрессий, он с молодости верно служил режиму. Его черные очки, в которых он неизменно появлялся на публике, вызывали ассоциации с Пиночетом. Не все тогда знали, что генерал сжег роговицу на сибирском лесоповале, куда его сослали вместе с родителями после раздела Польши между Сталиным и Гитлером. Человек интеллигентный и порядочный, прекрасно понимавший душу своего народа, он то и дело оказывался крайним, когда надо было принимать непопулярные решения. Кресло министра обороны он занял на волне антисемитских чисток 1967 года, в следующем году организовал ввод войск в Чехословакию для подавления Пражской весны, в декабре 1970 года отвечал за действия солдат в бунтующих городах Побережья, а теперь вот разогнал «Солидарность».

Он никогда не занимался политикой, но возглавил страну и партию в момент распада строя. Выбор был прост: либо молча наблюдать, как режим впадает в паралич, либо раздавить оппозицию и попытаться встряхнуть систему. Ярузельский предпочел второе, заслужив проклятья своего народа, уже видевшего себя свободным от советского диктата.

Свое решение Ярузельский тогда мотивировал соображениями экономического характера. Однако позже, уйдя на пенсию, он говорил, что просто выбрал меньшее из зол — если бы не военное положение, с «Солидарностью» расправились бы советские товарищи. Прославившись на весь мир как душитель свободы, он спустя несколько лет сел с оппозицией за стол переговоров. Некоторые диссиденты, боровшиеся с Ярузельским в начале восьмидесятых, позднее славили его как одного из основателей Третьей республики.

Войтыле о военном положении утром 13 декабря сообщил Дзивиш, узнавший об этом из новостей[791]. Официальные польские источники предпочли не ставить в известность римского папу, зато Глемп был уведомлен за полчаса до выступления первого секретаря по телевидению. Американскую администрацию события также застали врасплох — президент Рейган, госсекретарь Хейг и министр обороны Уайнбергер находились 13 декабря за границей. На связи с Иоанном Павлом II оставался лишь Бжезинский, консультант по польским вопросам при новом президенте[792].

У ЦРУ был контакт в польском Генштабе — полковник Рышард Куклиньский. Но ему пришлось бежать из страны 7 ноября, когда военное положение еще не рассматривалось американским руководством как реальный вариант. Куда более актуальной тогда виделась перспектива советского вторжения. Именно последний вопрос обсуждал с Иоанном Павлом II спецпосланник Рейгана Вернон Уолтерс, прилетевший в конце ноября в Рим. О возможности введения военного положения собеседники не говорили вовсе[793].

На тот момент между римским папой и американской администрацией не было взаимопонимания. Двадцать пятого ноября в преддверии очередного раунда советско-американских переговоров об ограничении вооружений Иоанн Павел II обратился с письмами к Рейгану и Брежневу (а позднее — к прочим лидерам ядерных держав, а также к Генеральному секретарю ООН). Письма были совершенно одинаковы, хотя Белый дом загодя просил римского папу не ставить на одну доску США и СССР. Отказ римского папы пойти навстречу в этом вопросе сильно задел Рейгана.

Первое, что сделал Войтыла после введения военного положения, — это отправил Казароли в Вашингтон — разузнать о планах президента. Там в это время уже зондировал почву заместитель Генерального секретаря ООН Богдан Левандовский, бывший представитель Польши в этой организации. Он пообщался с Бжезинским, своей американской коллегой Джин Киркпатрик, а также с экспертом по советскому блоку в администрации Рейгана Ричардом Пайпсом (к слову, польским евреем, бежавшим в 1939 году от нацистов). Затем, под предлогом проверки римского отделения ООН, Левандовский заглянул в Ватикан и встретился с понтификом. Шестнадцатого декабря он добился приема у Ярузельского. Последний, хорошо понимая роль Левандовского как посредника в общении с администрацией США и Святым престолом, в продолжение трехчасовой беседы ни разу не вспомнил о коммунизме, зато рассуждал о геополитическом положении страны, вынужденной жить с оглядкой на СССР. Первый секретарь рассчитывал, что этот довод повлияет на мнение римского папы и американского президента[794]. Однако Рейган не стал делать скидок на это и 23 декабря ввел экономические санкции против Польши, призвав союзников по НАТО последовать его примеру. Заодно он обратился к Иоанну Павлу II с просьбой воздействовать в этом ключе на европейских лидеров.

Наместник святого Петра повел себя как истинный политик: поддержав линию Рейгана, он, однако, просил не сообщать об этом широкой общественности, а кроме того, выразил озабоченность тем, как санкции скажутся на простых людях[795]. Подобное лицемерие вообще-то не было свойственно Войтыле и отражало, может быть, те противоречия, которые раздирали его в тот момент. Если борьба с коммунизмом и насилием ведется за счет простого человека, что поставить во главу угла — цель или средство? Это был один из тех случаев, когда мораль входила в противоречие с верой.

Семнадцатого декабря Иоанн Павел II обратился с письмом к Ярузельскому, призвав его отменить военное положение. Кроме того, римский папа немедленно свернул все разговоры о налаживании дипломатических отношений с Польшей и предоставил Глемпу особые полномочия на неопределенный срок[796].

Двадцать четвертого декабря с лидером польской партии встретился архиепископ Поджи. Папскому посланнику загодя дали понять, что он — нежеланный гость: на границе чехословацкие солдаты не хотели признавать его ватиканский паспорт и грозили Поджи оружием, а в Варшаве он должен был четыре дня ждать, пока глава «хунты» снизойдет до встречи. Официальные польские лица заявляли представителям епископата, что ввиду «возмутительного» содержания письма из Ватикана архиепископа никто и не должен принимать[797].

Площадь Святого Петра в те холодные дни превратилась в место манифестаций сочувствующих «Солидарности»: поляки и иностранцы держали на генеральных аудиенциях красно-белые полотнища и транспаранты с названием независимого профсоюза. Иоанн Павел II не осуждал их за это, напротив, пользовался случаем выразить поддержку распущенному объединению и заодно напомнить о своей последней энциклике, где также говорилось о взаимовыручке трудящихся. На Рождество 1981 года в окне папских апартаментов зажглась свеча в память о жертвах военного положения[798].

Арестованные польские диссиденты ощущали эту поддержку — помогло то, что Ярузельский допустил ксендзов к интернированным. В конце января 1982 года часть лидеров «Солидарности» передала в Апостольскую столицу из лагеря под Бялоленкой шуточный «Диплом почетного заключенного». «Будь с нами, как мы с тобой», — просили арестованные, в том числе такие нерелигиозные люди, как Михник и Геремек. Иоанн Павел II с восхищением упомянул об этом документе на последней январской аудиенции 1982 года[799].

Тем временем в Брюсселе прошло заседание христианских профсоюзов, организованное генеральным секретарем Всемирной федерации труда Яном Кулаковским — бойцом Армии Крайовой, который в 1946 году эмигрировал в Бельгию. На этом заседании присутствовали польские невозвращенцы, которые в момент введения военного положения оказались за границей: Бляхницкий, Цивиньский и другие. С подачи Кулаковского «Солидарность» приняли сразу в две международные организации профсоюзов: христианскую и социал-демократическую. Затем Кулаковский организовал в Риме слет представителей двенадцати профсоюзных объединений из разных стран, чтобы показать степень поддержки «Солидарности». Участников слета принял понтифик, изложивший перед ними свою версию «богословия труда»[800].

Лишь бы не пролилась кровь — заклинал римский папа и на этой почве совершенно разошелся, например, с Гедройцем, главным редактором «Культуры», который собирал во Франции подписи под воззванием к вооруженному сопротивлению. В самой Польше папскую линию проводил Глемп, который после кровавых событий на шахте «Вуек» отозвал резолюцию Главного совета епископата — в ней содержался призыв к властям соблюдать права человека и освободить интернированных. «Пускай церковь клеймят за трусость, кунктаторство и смягчение радикальных настроений. Она защищает всякую человеческую жизнь, а потому при военном положении будет способствовать сохранению мира, отказу от насилия и братоубийственной борьбы», — говорил примас[801]. В отличие от Войтылы, Глемп не мог открыто выступать против режима, но создал Общественный комитет при примасе для помощи репрессированным. Возглавил комитет Станислав Стомма.

* * *

Польская «хунта» носила название Военного совета национального спасения. Несмотря на зловещие параллели с диктаторами третьего мира, в этом органе собрались отнюдь не кровожадные солдафоны. Они стремились вывести экономику из пике и успокоить общество. Поэтому пошли на неслыханные уступки церкви. Ксендзам позволили служить мессы в лагерях для интернированных, католическую прессу перестали ограничивать в тиражах, иерархи получили возможность ходатайствовать за арестованных, повсюду развернулось строительство храмов и часовен[802]. Это не означало, что епископат получил все, о чем мечтал. Как и в начале семидесятых, власть лавировала, действуя кнутом и пряником. Так, главой нового предвыборного блока поставили писателя из лояльного властям ПАКСа Яна Добрачиньского, а в самом ПАКСе сменился председатель: вместо Рейффа, который отважился на заседании Госсовета проголосовать против военного положения, организацию возглавил Зенон Комендер, одногодок Ярузельского, учившийся с ним в одной гимназии. Священников, открыто поддерживавших оппозицию, всячески преследовали, а самого известного из них, варшавского ксендза Ежи Попелушко, в октябре 1984 года убили сотрудники госбезопасности.

Польские «чекисты» пытались организовать провокацию и против Иоанна Павла II. Для этого в 1983 году в архиве подняли мнимый дневник бывшей сотрудницы «Тыгодника повшехного» Ирены Кинашевской, которая в начале 1960‐х годов обменивалась письмами с Войтылой и записывала его проповеди. Ходили слухи, будто в то время между епископом и журналисткой существовала интимная связь. И вот теперь о слухах вспомнили, вновь достали материалы, собранные на Кинашевскую, и с их помощью состряпали «дневник», который затем подбросили ксендзу Анджею Бардецкому из краковской курии. Следующим шагом должна была стать инсценировка ограбления квартиры ксендза и визит милиции, которая в ходе осмотра места происшествия «случайно» обнаружила бы записи Кинашевской, чтобы в дальнейшем использовать их для компрометирования понтифика (по некоторым данным записи должен был вручить римскому папе лично Ярузельский в качестве «акта доброй воли»). Но случилось непредвиденное: руководитель оперативной группы Гжегож Петровский устроил со своими подчиненными праздничный обед в ресторане, отмечая удачное окончание дела, после чего, приняв на грудь, сел за руль служебной машины и врезался в дерево. Весь Краков узнал об этой аварии: незадачливых рыцарей плаща и кинжала доставили в милицию для проверки личностей, откуда известие вмиг разлетелось по городу. Руководство понизило Петровского и его товарищей в должности, но от продолжения интриги не отказалось. Спустя два дня после аварии в квартире Бардецкого действительно провели обыск, однако ничего не нашли. Священник, поставленный в известность о визите непонятных личностей, вовремя обнаружил подброшенные материалы и уничтожил их[803].

* * *

Военное положение, кажется, ожесточило Войтылу. Теперь он не протестовал против гонки вооружений, как прежде, хотя голоса понтифика было бы достаточно, чтобы сорвать предложение Рейгана по размещению в Европе ракет средней дальности, с которым он выступил в январе 1983 года[804]. Более того, Ватикан одернул и Католическую конференцию США, которая второй год готовила послание пастве о проблемах войны и мира. В проекте послания авторы проводили мысль, что главная задача в настоящий момент — ядерное разоружение, а права человека могут и подождать. Иоанн Павел II не мог разделить такое мнение, как не одобрял он теперь и обвинений в милитаризме, которые руководство американских католиков адресовало Рейгану. В том же январе североамериканских иерархов и экспертов вызвали в Ватикан для консультаций. Делегированный Святым престолом для корректировки проекта Ян Схотте указал, что несмотря на набирающий обороты в католической теологии пацифизм, за нормативную основу церковного взгляда на вооруженные конфликты пока еще принимается концепция справедливой войны, хотя служителям церкви и зазорно принимать сторону одного из участников политических споров — они должны стоять над ними[805]. Таким образом американским братьям во Христе напомнили, что им следует думать о вечном, а не атаковать собственное правительство слева. Все это было, естественно, на руку Рейгану.

В Италии на рубеже 1981–1982 годов кипели свои страсти. Седьмого декабря 1981 года «Красные бригады» похитили в Вероне заместителя начальника Южно-европейского штаба наземных войск НАТО Джеймса Дозиера, бригадного генерала армии США. Его поиски, ничуть не уступавшие по размаху поискам Альдо Моро, увенчались успехом 28 января, когда штурмом была взята квартира, где удерживался американец.

Одновременно полиция наносила удар за ударом по ультраправым террористам — Революционным вооруженным ячейкам, которые после нападения коммунистов на римскую штаб-квартиру неофашистов в январе 1978 года развернули настоящую войну против левых и государства. Частью этой войны, как установило следствие, был августовский теракт в Болонье — цитадели левых сил. Весной 1982 года почти все остававшиеся на свободе активисты фашистского подполья были схвачены или убиты.

Цивилизация любви

Как и в Польше, в Риме Войтыла вставал очень рано — в 5:30 («не без труда», как сам признавался). Затем более часа молился в часовне перед распятием и образом Ченстоховской Богоматери. В 7:30 он служил совместную литургию со своими секретарями и другими священниками, приглашая туда избранных гостей и монахинь из персонала. В 8:30 у него был завтрак. С половины десятого до одиннадцати понтифик обычно писал, причем делал это нередко в часовне перед образом святого причастия и по давно заведенному обычаю верх каждой страницы помечал короткой молитвой. С 11:00 до 13:30 римский папа принимал гостей, затем был обед, в 15:00 Войтыла минут десять отдыхал, потом отправлялся на прогулку по садам Ватикана, в продолжение которой обязательно читал хотя бы одну молитву из цикла розария. Тогда же, в три часа дня, госсекретариат присылал ему запечатанную папку с текущими делами. Содержимое сортировали секретари, представляя его Иоанну Павлу II на подпись либо на рассмотрение. Вечером снова шли официальные встречи. Не менее раза в неделю римский папа встречался с руководством курии: госсекретарем, главами Конгрегации вероучения и Конгрегации по делам епископов, заместителем госсекретаря по кадрам и секретарем Управления межгосударственных церковных дел. В 19:30 был ужин, а через полтора часа из госсекретариата приходила вторая папка с делами. В одиннадцать вечера понтифик ложился спать.

Подчиненных Войтыла очаровывал своей доступностью и мягкостью. Секретарь-заирец Эмери Кабонго (первый чернокожий на этой должности) вспоминал, что за шесть лет работы с римским папой тот ни разу не указал ему, как надо выполнять свою работу. Войтыла никогда не сердился на чужие промахи, но зато, бывало, раздражался, если кто-то сведущий противоречил в чем-то правде католической веры, как ее понимал наместник святого Петра.

Войтыла и на Святом престоле оставался человеком молитвы. Джон Мэджи однажды не смог найти первосвященника в его апартаментах и по совету близких понтифику лиц заглянул в часовню. Но Иоанна Павла II не оказалось и там. Тогда секретарю сказали, чтобы он опустил взор на пол часовни. И действительно, там недвижимо в полной тишине лежал римский папа, распростершись крестом. Еженедельно он исповедовался польскому священнику и каждую пятницу (а на Великий пост — ежедневно) проходил крестные пути. Кроме того, каждый день принимал причастие, молился даже по пути на аудиенцию или после нее (из‐за чего, кстати, регулярно опаздывал). Молился не только за себя или за разрешение каких-либо вопросов, но и за тех людей, которые присылали ему письма с такой просьбой, а писем этих были десятки! Ежедневно секретари и монахини составляли списки этих лиц и выкладывали их на папском подколеннике. Там же лежали письма с благодарностями, если молитва помогла[806].

Для расслабления понтифик читал философские работы, проглядывал также подборку прессы, которую ему делали секретари, смотрел анонс новостных телепрограмм (итальянских и польских), а если что-то вызывало интерес, задерживался у экрана до конца выпуска. Иногда смотрел фильмы. Был в курсе событий чемпионата Польши по футболу — результаты игр ему сообщал Дзивиш.

* * *

Выздоравливая после покушения, Войтыла твердо решил посетить санктуарий Девы Марии Фатимской и принести там благодарность Богородице за спасение от пуль. Удивительно, но до того Иоанн Павел II, кажется, вовсе не вспоминал об этом месте. Его притягивали Лурд, итальянские святыни, Ченстохова, но никак не город, где произошло величайшее христианское чудо XX века. Поначалу ему и в голову не пришло сопоставить покушение с одной из фатимских тайн. Но узнав о совпадении дат, Войтыла тут же увидел в этом знак и остался в таком убеждении до конца.

До Португалии он, однако, добрался лишь в мае 1982 года, как раз на годовщину покушения. Ранее, в феврале, он совершил апостольскую поездку в Центральную Африку. Нигерия, Бенин, Габон, Экваториальная Гвинея — маршрут очередного путешествия понтифика. В Нигерии, пережившей двенадцатью годами раньше трехлетнее побоище в Биафре между сепаратистами и федералистами, царил хрупкий мир. Страна переживала краткий период демократии. Впрочем, правительство было насквозь коррумпировано и не пользовалось популярностью — военные свергнут его уже на следующий год, ко всеобщему ликованию. Как водится, население тяготело к язычеству и полигамии. Президент-мусульманин Шеху Шагари имел трех жен и, в отличие от Мобуту, не счел нужным соблюдать приличия перед римским папой. А исламские лидеры севера страны вообще отказались встречаться с понтификом. Иоанн Павел II, как уже было раньше, не захотел смотреть сквозь пальцы на местные традиции и заклеймил многоженство, чем вызвал бурное негодование нигерийцев. Реакция получилась столь острой, что в Габоне понтифик решил смягчить акценты и высказаться более туманно.

Габон, в отличие от Нигерии, населен почти сплошь христианами (в большинстве — католиками), но бессменным президентом там тоже был мусульманин — Омар Бонго, который перешел в ислам после визита в Ливию в 1973 году (нефтяные деньги творили чудеса). Бонго уже давно зазывал к себе римского папу, подчеркивая роль католической церкви в противостоянии «импортированным идеологиям» — марксизму-ленинизму и маоизму. Габонский лидер предоставил в распоряжение Войтылы «Радио Африка 1», крупнейшую радиостанцию Западной Африки, которую сам же и основал в 1974 году. Благодаря этому понтифик смог обратиться не только к гражданам страны, но и к жителям всей Центральной Африки[807].

Под боком у Бонго, в Бенине, строился очередной социалистический рай, причем лидером этого процесса тоже был новообращенный мусульманин, постигший учение пророка после встречи с Каддафи, — Матье Кереку. Понтифика он принял в зале, украшенном портретами Маркса, Ленина и Сталина[808]. Впрочем, скоро Кереку вернется в христианство (протестантского толка), а Бонго, невзирая на ненависть к левым, в 1990 году женится на дочери конголезского лидера Дени Сассу-Нгессо, отъявленного социалиста. Африка являла собой удивительный сплав несочетаемого, мешанину обычаев и моды, от которой кружилась голова.

Но даже на этом фоне Экваториальная Гвинея выделялась своими крайностями и эксцентричным поведением лидеров. Основатель гвинейской независимости Франсиско Масиас Нгема, большой друг КНДР, закрыл все школы и газеты, а в церквях повесил свой портрет, приказав священникам твердить лозунги вроде «Нет бога, кроме Масиаса». В 1979 году он был свергнут и убит своим же племянником, успев, однако, сжечь часть валютного запаса страны, который держал в собственном доме. Причем расстреляли его марокканские солдаты, поскольку гвинейцы, даром что христиане, видели в нем колдуна. Новый пожизненный президент, Теодоро Обианг Нгема, отказался от самых одиозных мер дяди, но со временем тоже эволюционировал в «живого бога». Однако благодаря открытию в 1991 году залежей нефти страна вышла на первое место в черной Африке по уровню ВВП на душу населения (что не мешает половине жителей оставаться за чертой бедности).

Вот в таких-то странах Иоанн Павел II и взялся рассуждать о семейной чистоте, любви к ближнему и правах человека. Африка переживала муки рождения нового общества, путаясь в плаценте родоплеменного строя. Слово римско-католической церкви звучало здесь как проповедь мультикультурализма среди религиозных фанатиков.

* * *

Долгожданное паломничество Иоанна Павла II в Португалию, к стопам Мадонны Фатимской, совпало с началом войны между Аргентиной и Великобританией. Две страны поспорили о принадлежности Фолклендских островов, которые в Аргентине называют Мальвинскими и считают своей исторической территорией, незаконно отторгнутой британскими колонизаторами в 1833 году. Второго апреля на островах высадился аргентинский десант, а 1 мая англичане начали бомбить столицу региона Порт-Стэнли. 4 мая аргентинцы тяжело повредили ракетой новейший эсминец британских ВМФ «Шеффилд», после чего в боевых действиях наступил перерыв.

Иоанн Павел II прибыл в Фатиму 12 мая. Коленопреклоненный, он молился в часовне Явления Богородицы, перед статуей Мадонны, в корону которой вставили одну из пуль, выпущенных Агджой. «В стечении обстоятельств — но у Божьего Провидения нет стечений обстоятельств — я увидел призыв или, кто знает, может быть, указание обратить внимание на послание, которое родилось в этом месте…» — произнес Иоанн Павел II, обращаясь к тамошнему епископу[809].

Послание — это три фатимских откровения, полученных несколькими португальскими детьми во время встреч с Богородицей летом 1917 года. Два первых увидели свет 31 августа 1941 года, в разгар Второй мировой войны, и касались видения ада, а также содержали призыв посвятить Россию непорочному сердцу Богоматери, дабы эта страна не распространила «свои ошибки по всему миру, вызывая войны и гонения на церковь». Третье же повествует о гибели некоего священника в белых одеждах, которого убивают солдаты у подножия креста на горе после того, как он добирается туда через разрушенный город[810].

Третье откровение останется ватиканской тайной до 2000 года. Что же касается второго, то первосвященник выполнил завет Богородицы и посвятил Россию Ее Непорочному Сердцу, не смутившись тем, что это уже делал Пий XII в 1942 году. Впрочем, версия Иоанна Павла II не относилась прямо к России, а имела более глобальный характер. Войтыла поручил Непорочному Сердцу Мадонны весь мир, особенно же «народы, которые были объектом Твоей любви и заботы». Отдельно он упомянул две страны, «уже много дней ведущие боевые действия» — Аргентину и Великобританию. Римский папа молился за прекращение войны и за поиск взаимоприемлемого решения конфликта.

В Португалии понтифик вновь едва не погиб. В первый же день его визита, когда он двигался из часовни Явления Богородицы к базилике, на него напал со штыком 32-летний испанский священник Хуан Мария Фернандес-и-Крон, бывший приверженец раскольнического архиепископа Лефевра.

Крона схватили, понтифик же, легко раненный в грудь (о чем узнали только близкие Войтыле люди), на прощанье благословил злодея. Тот прокричал ему в ответ обвинения в сотрудничестве с коммунистами и развале церкви. Казароли, получив известие о новом покушении, всю ночь молился за понтифика. Тот же, когда госсекретарь сообщил ему об этом, отозвался с внезапным сарказмом: «Следует ли так понимать, что в государственном секретариате наконец кто-то начал молиться?» [811]

На второй день пребывания в Фатиме Иоанн Павел II встретился с Лусией душ Сантуш, кармелиткой, последней из живущих свидетельниц чуда. С ее-то слов и были записаны все откровения. В свое время она просила о встрече с Павлом VI, но тот перенаправил ее к епископу Лейрии. Сестра Лусия давно вызывала раздражение у римской курии своими претензиями на роль гласа Богоматери и постоянными требованиями к Святому престолу и епископам. Войтыла, однако, всегда был открыт к народной вере и уделил двадцать минут знаменитой монахине. Церемонией посвящения всего мира Деве Марии, которую провел Иоанн Павел II, монахиня осталась недовольна. По ее мнению, церемония не могла считаться действительной, как и подобный акт в исполнении Пия XII, так как оба римских папы не собрали в Фатиме всех епископов мира. Иоанн Павел II отнесся к ее словам крайне серьезно[812].

Через две недели после возвращения из Фатимы Войтыла полетел в Великобританию. Первая в истории апостольская поездка римского папы в островное королевство готовилась давно. Однако вспыхнувшая война поставила ее под сомнение. Посещение главой Святого престола протестантского государства, находившегося в состоянии войны с католической страной, могло сильно задеть аргентинцев, да и не только их. Поэтому, вернувшись из Португалии в Ватикан, Иоанн Павел II созвал по этому поводу совещание аргентинского епископата. Южноамериканские иерархи, конечно, выступали резко против паломничества римского папы на землю их врага, но отменять поездку было поздно. Да и когда еще подвернется такой шанс? В итоге Иоанн Павел II принял совет архиепископа Вестминстерского Бэзила Хьюма сразу после Великобритании навестить Аргентину, чтобы никому не было обидно.

Двадцать восьмого мая, когда понтифик ступил на британскую землю, англичане пошли на приступ аэродрома Гуз-Грин возле Порт-Стэнли. Подданные Елизаветы II заходились в патриотическом восторге. Иоанн Павел II сильно рисковал, совершая визит в такой обстановке. Паписты, составлявшие 10% населения, и без того имели не лучшую репутацию в Великобритании, а уж их духовный лидер и вовсе считался историческим противником Соединенного королевства.

Встреча римского папы в лондонском аэропорту Гатвик получилась более чем скромной. Понтифик прилетел в Англию в качестве главы церкви, а не государства, поэтому из всех светских лиц его встречал лишь герцог Норфолкский, дальний родственник королевы (Норфолки — самая знатная католическая семья Великобритании). Ни самой королевы, ни премьера, ни кого-либо из министров не было; даже гимны не прозвучали, не говоря уже об орудийном салюте. Впрочем, и сам Иоанн Павел II в приветственной речи не упомянул ни Ее величество, ни Маргарет Тэтчер.

За четыре дня Иоанн Павел II успел посетить Лондон, Кентербери, Ковентри, Ливерпуль, Манчестер, Йорк, Эдинбург, Глазго и Кардифф. Двадцать девятого мая прошла его получасовая встреча с Елизаветой II. Войтыла пообещал молиться за ее младшего сына принца Эндрю, который сражался в тот момент на Фолклендах. В Кентербери, месте гибели святого Томаса Беккета, убитого в XII веке королем Генрихом II, Иоанн Павел II вместе с представителями других деноминаций зажег свечи в память новомучеников. Каждый из участников упомянул кого-либо из знаменитых христиан, погибших в XX веке. Так, Иоанн Павел II воздал хвалу подвигу Максимилиана Кольбе, баптистский пастор вознес молитвы за убитого нацистами лютеранского богослова Дитриха Бонхеффера, англиканский архиепископ из Африки — за застреленного в 1977 году Иди Амином примаса Уганды Джанани Лувуму, деятельница церкви пятидесятников — за Мартина Лютера Кинга, архиепископ Кентерберийский — за Оскара Ромеро, а православный митрополит — за русскую монахиню Марию Скобцову, добровольно принявшую смерть в газовой камере Равенсбрюка вместо другой заключенной. Кроме того, Иоанн Павел II и Роберт Ранси огласили совместную декларацию двух церквей — первую за всю историю[813].

Потом была месса на Уэмбли, собравшая до ста тысяч человек. А 30 мая римский папа встретился в Кристал Пэлэс с польскими эмигрантами. Лондон был неформальной столицей антикоммунистической эмиграции. В нем находились органы власти, продолжавшие традицию Второй республики. Поэтому без политики не обошлось. «Нельзя думать о вас, исходя из понятия „эмиграция“, — заявил Войтыла. — Нужно думать, опираясь на понятие „родина“… те, кто попали сюда в рамках боевых действий, не являлись эмигрантами. Они были Польшей, вырванной из своих границ… Польшей, которую пытались поделить, как это было в XVIII веке, навязав ей ужасную войну с превосходящими силами захватчиков… То, что мы привыкли называть английской Полонией, начиналось как самая настоящая Польша, сражающаяся за святое дело своей независимости <…> невозможно, признавая за вами право быть особой частью Польши — правительством, армией, администрацией, структурами власти на родине и вне родины — невозможно… не уткнуться в эту болезненную оторванность, в которую превратилось ваше прекрасное, исторически неистребимое присутствие Польши вне Польши»[814].

Это было похлеще всех его антимарксистских выступлений. По сути в этой речи Войтыла перечеркнул всю официальную идеологему ПНР, поставив знак равенства между правительствами в Варшаве и в изгнании. За такое ему могли закрыть путь на родину. И закрыли бы, если бы партийцы не нуждались в нем.

По итогам визита можно было бы предположить, что наметилось сближение между Ватиканом и Лондоном, но очень скоро оно сойдет на нет. Причина — англикане начнут рукополагать в священники женщин, а это вещь недопустимая для католиков. Идея понтифика слить воедино три религии потерпит крах уже при первой попытке. Англикане — самое близкое к Риму направление христианства после православия. Но даже с ними не получится наладить взаимопонимание.

Вернувшись с Британских островов, Иоанн Павел II встретился в Ватикане с Рональдом Рейганом. Американский президент тоже был глубоко верующим человеком, хотя не столь экзальтированным, как Картер. Его экономическая политика, пресловутая «рейганомика», шла совершенно вразрез с идеалами Войтылы, которые тот обозначил перед нью-йоркцами во время своего визита в США. Кроме того, Рейган имел за плечами развод, что также не могло прийтись по вкусу первосвященнику. В свою очередь, американский президент хорошо помнил холодный душ из Ватикана, когда римский папа поставил на одну доску «империю зла» и цитадель демократии в вопросе ядерной войны. Однако оба они почитали коммунизм за врага, и оба пережили покушение в 1981 году: американский президент едва не погиб 30 марта, когда при выходе из гостиницы «Хилтон» в него принялся палить безумец, желавший таким образом привлечь внимание актрисы Джоди Фостер. Рейган не состоял в оживленной переписке с Войтылой, но тоже почуял в понтифике родственную душу, а потому принял решение делиться с ним информацией, полученной от ЦРУ. Таким образом, Апостольская столица получила секретные данные о ситуации в Польше, СССР, Латинской Америке, Ливии и Ливане, о терроризме, оборонном потенциале Китая, силах НАТО в Европе, ядерных арсеналах США, СССР и Пакистана, переговорах на Ближнем Востоке, войнах на Шри-Ланке и в Чаде, химическом оружии, новейших советских разработках в области вооружений, голоде в Африке, инцидентах с подлодками, внешней политике Франции и даже о состоянии здоровья Брежнева. Войтыла со своей стороны тоже преподнес «подарок» лидеру США, потребовав от американских епископов прекратить критику «рейганомики» и военной программы Вашингтона.

Отношения установились настолько теплые, что администрация Рейгана не раз обращалась в римскую курию за советом по международным вопросам. Столь тесные связи спустя десять лет дали повод журналу «Тайм» предположить, будто в 1982 году Рейган заключил тайное соглашение с Иоанном Павлом II о поставке денег и оборудования польской оппозиции. Понтифик отверг эту версию, назвав ее примером апостериорного мышления, когда на основе позднейших событий пытаются выстраивать более ранние[815].

В беседе с понтификом Рейган не скрывал своего намерения разрушить ялтинскую систему в Европе. О том же самом думал Иоанн Павел II. Польша как родина «Солидарности» и римского папы занимала важное место в этих расчетах. Уже 8 июня в речи перед членами палаты общин в Великобритании Рейган назвал ее центром европейской цивилизации, в подтверждение своих слов сославшись на «несогласие с насилием», которое продемонстрировали поляки[816].

Одиннадцатого июня Иоанн Павел II прилетел в Буэнос-Айрес. Официальной целью визита было посещение базилики Девы Марии в Лухане (70 километров от аргентинской столицы), месте, отмеченном покровительством Богородицы. На встречу с папой и для поддержки его «крестового похода за мир» слетелись члены Совета епископата Латинской Америки во главе с архиепископом Трухильо.

Посещение Аргентины — очередной повод заявить о том, что защита национальной безопасности — не повод нарушать права человека. Страна, где уже несколько лет шла «грязная война» с оппозицией, в ходе которой бесследно исчезло много тысяч человек, как никакая другая подходила для таких рассуждений. О судьбах «пропавших» Войтыла говорил еще в октябре 1979 года в ходе воскресной полуденной молитвы «Ангел Господень». Теперь ему представился случай сказать об этом в лицо виновникам преступлений. Понтифик не упустил своего шанса: в беседе за закрытыми дверями с новым главой хунты Леопольдо Галтьери он потребовал выяснить судьбу исчезнувших людей, о чем сам же и поведал журналистам[817]. Но Галтьери было не до расшаркиваний перед римским папой. Уже 18 июня его сместят с поста президента из‐за поражения в Фолклендской войне, а затем начнет разваливаться и сама хунта.

На литургию, отслуженную понтификом в Лухане, собралось до семисот тысяч человек. Аргентинцы спешили запить таблеткой веры горькую пилюлю поражения: 12 июня англичане пошли на приступ высот вокруг Порт-Стэнли, который спустя два дня сдался. В плен попало одиннадцать тысяч аргентинских солдат. Двадцатого июня война завершилась.

Шестнадцатого июня 1982 года проездом через Женеву римский папа вернулся в Ватикан. Днем раньше он выступил с речью в штаб-квартире Международной организации труда по поводу прав трудящихся, пересказав содержание Laborem exercens и раз сорок повторив слово «солидарность». В Польше эту речь восприняли как выражение поддержки одноименному профсоюзу — текст немедленно начал распространяться через самиздат[818].

* * *

В тот момент Войтыла плотно занимался вопросом нового кодекса канонического права, иначе говоря — основного закона римско-католической церкви. Прежний свод законов, составленный в 1917 году, опирался на светские образцы. Он был поделен на четыре части: «личности», «вещи», «процессы», «преступления и наказания». При таком подходе таинства и все относившееся к духовной жизни церкви проходило по разряду «вещей». Иоанн Павел II желал отойти от строго юридического метода в сторону более сакрального.

Эту проблему поднял еще Иоанн XXIII, создавший комиссию по изменению кодекса. Во время Ватиканского собора комиссия не действовала, а после его окончания работы велись вяло. Наконец, Иоанн Павел II, дважды прочтя старый кодекс (!), в феврале 1982 года собрал семерых экспертов из разных стран, чтобы завершить начатое. С февраля по ноябрь римский папа провел еще тринадцать встреч с экспертами — по четыре часа каждую! Наконец, 27 ноября 1983 года новый кодекс был введен в действие. Его предварило издание апостольской конституции Sacrae Disciplinae Legis («Законы священного учения»), в которой Войтыла объяснял суть нового свода законов. В 1988 году эти кодификационные меры будут продолжены реформой римской курии, а в 1990 году — составлением кодекса канонов восточных церквей.

Одновременно понтифик готовился к канонизации Максимилиана Кольбе. Но тут его поджидали внезапные трудности. Конгрегация по делам канонизаций заявила, что Кольбе нельзя причислить к мученикам, так как погиб он вовсе не за веру. Группа советников, которую собрал первосвященник для выяснения этого вопроса, пришла к тому же выводу. Как разобраться с этой загвоздкой? Ведь францисканец, несомненно, был святым. Павел VI, беатифицируя его, придумал определение «мученик любви», отсутствующее в теологии и каноническом праве.

Войтыле ничего не оставалось, как прибегнуть к своим властным полномочиям. Десятого октября 1982 года он вопреки мнению целого ряда богословов канонизировал Максимилиана Кольбе, заодно выдвинув новый критерий святости — мученичество в защиту человеческой личности. Формальное обоснование сильно попахивало казуистикой: раз христианство печется о достоинстве личности, следовательно, всякий, кто на него покушается, выступает против христианства.

Этот юридический выверт требовал наличия теоретической базы, и глава Апостольской столицы предоставил ее, издав в один день с Sacrae Disciplinae Legis другую апостольскую конституцию — Divinus Perfectionis Magister («Божественный Учитель совершенства»), с помощью которой коренным образом изменил процедуру причисления к лику святых. Если раньше искать доказательства святости должны были инициаторы канонизации, а сама процедура была подобна судебному поединку, то теперь она превратилась в нечто похожее на историческое исследование. Поскольку любой может стать святым, какой смысл выбирать кого-либо для отдания ему особой чести? У каждого свое призвание, просто кто-то реализует его путем общественной деятельности, а кто-то — индивидуально, ведя образцовую жизнь. К святости много путей, и не следует сужать их число искусственными требованиями к кандидату.

Таким образом, ликвидировался знаменитый институт «адвоката дьявола», а юристов сменили консультанты-богословы. Обязанность собирать данные о кандидате легла на плечи местных епископов, надзор же за ними осуществляли эксперты-постулаторы, которые исполняли функции как защитников, так и обвинителей. Процесс канонизации отныне больше напоминал защиту диссертации, чем суд. Это позволило значительно ускорить процедуру, а также, как ни странно, сделать ее объективнее, ибо теперь жизнь кандидата изучалась со всех сторон, а не только через призму защиты веры и творения чудес[819]. В результате при Иоанне Павле II канонизации пошли с конвейерной скоростью. Ни один понтифик до него не причислил к лику святых так много людей — 482 человека. А блаженными провозгласил и того больше — 1338!

«Святым стать легко», — эти слова, потрясшие некогда Яна Тырановского, задали тон всему понтификату Кароля Войтылы. Возводя подвижников в ранг святых, римский папа старался как бы продолжить заочный спор с материализмом. Если Бога нет, кто тогда вдохновляет человека на самоотречение? Род людской погряз в грехе, это правда, но есть же и праведники! Откуда они берутся, если нет никакой высшей силы? Кто наставляет их на путь истинный? И хоть этих праведников ничтожно мало, но разве апостолов было много? Таким образом, упростив процедуру канонизации, Иоанн Павел II не обесценил этот ритуал, а показал пастве реальный путь соединения с Господом.

* * *

И вот, среди этих благочестивых дел и возвышенных устремлений, жизнь вдруг швырнула первосвященника в зловонный мир мафиозных разборок и денежных махинаций. Семнадцатого июня, на следующий день после возвращения Иоанна Павла II из Женевы, главному ватиканскому финансисту Полу Марцинкусу нанесли визит представители миланского банка «Амброзиано». Аудит выявил в их учреждении недостачу полутора миллиардов долларов, и они надеялись восполнить ее за счет средств Института религиозных дел, который в свое время гарантировал кредиты на общую сумму более миллиарда долларов, предоставленные банком своим дочерним фирмам в Люксембурге, Лихтенштейне и Панаме. Банкиры были не на шутку встревожены — незадолго до того бесследно исчез их начальник Роберто Кальви, а еще раньше, в конце апреля, бандиты стреляли в заместителя Кальви, но тот уцелел.

Как потом выяснится, в банке «Амброзиано» крутились деньги мафии; кроме того, он ссужал небезызвестного масона Личо Джелли, который скоро, в сентябре 1982 года, сбежит из-под ареста в Швейцарию. Кальви и сам находился в тот момент под судом — в 1981 году его приговорили к четырем годам заключения за незаконный вывоз валюты. На 21 июня 1982 года было назначено рассмотрение апелляции по этому делу. Кроме того, он проходил фигурантом еще по двум делам в Милане, и по пяти — в Риме. Причем в одном из миланских расследований, разбиравших махинации Кальви 1971 года, был замешан некий «руководитель Института религиозных дел», личность которого еще предстояло установить. Финансовый же крах 1982 года был, очевидно, вызван обрушением дочерних фирм банка «Амброзиано» в Южной Америке (один из членов аргентинской хунты состоял в «Пропаганде 2» и использовал средства банка для финансирования Фолклендской войны).

Семнадцатого июня в Милане выбросилась из окна секретарша Кальви, а 18‐го был обнаружен и его труп — в Лондоне, висящим в петле под Мостом доминиканцев, или Черных братьев. В названии сразу увидели символизм — члены «Пропаганды 2» тоже называли друг друга братьями (впрочем, как и любые масоны). Позже оказалось, что в Лондон Кальви доставили как раз люди из распущенной масонской ложи, а убили его, предположительно, гангстеры из римской банды Мальяна, связанной и с ультраправыми, и с «Пропагандой 2». Но на тот момент официальной версией стало самоубийство[820].

Сын и вдова Кальви утверждали, будто тот встречался с Иоанном Павлом II, обсуждая с ним наведение порядка в ватиканских финансах. Они заявляли также, что банкир взывал о помощи к «Опус Деи», однако эта организация отказалась спасать тонущую фирму. Никаких подтверждений этому нет, а «Оссерваторе романо» и «Опус Деи» назвали их слова домыслами. Понтифик же, словно нарочно, в ноябре того же года придал «Опус Деи» статус персональной прелатуры.

Марцинкус не захотел возмещать банку «Амброзиано» потери — ему просто неоткуда было взять такие деньги. В середине июля понтифик созвал комиссию финансовых экспертов из США, Швейцарии и Италии для поиска виновных в сложившейся ситуации, однако отчет этой комиссии так и не увидел свет. А в октябре министр финансов Италии образовал смешанную итало-ватиканскую комиссию, чья работа, в общем, тоже ни к чему не привела, погрязнув в бесконечных спорах. Закончилось все тем, что в мае 1984 года Институт религиозных дел признал свою моральную ответственность за потерю денег и выплатил кредиторам около 250 миллионов долларов.

Дело будут разбирать очень долго. Оно успеет обрасти новыми загадочными обстоятельствами, самым зловещим из которых станет смерть в итальянской тюрьме финансиста Микеле Синдоны, только что депортированного из США, где он двенадцатый год скрывался от родного правосудия. Синдона был предшественником Кальви по вложению ватиканских средств в зарубежные фирмы. Именно его дело привело следователей на виллу Личо Джелли в марте 1981 года. Спустя ровно пять лет, в марте 1986-го, он скончается от отравления стрихнином, подмешанным в кофе.

За всем этим так или иначе будет маячить тень Пола Марцинкуса, которого еще в 1972 году вызывали на допрос американские следователи в связи с отмыванием денег нью-йоркского криминалитета. В 1978 году молва возложила на него вину за смерть Иоанна Павла I, якобы собиравшегося отправить в отставку ватиканского банкира за то, что ранее он без ведома Альбино Лучани продал Роберто Кальви Католический банк Венеции. Но худшее выяснилось много позже, в конце 2000‐х, когда арестованные члены банды Мальяна сообщили о связях Марцинкуса с лидером этой банды Энрико де Педисом — чрезвычайно набожной личностью, нашедшей вечное пристанище в крипте базилики святого Аполлинария, причем с разрешения кардинала-викария Рима Уго Полетти[821].

Невообразимый клубок политических интриг, преступлений и циничного прагматизма. И среди всей этой грязи и лжи — понтифик, точно Христос среди фарисеев, торговцев и остервенелых зелотов.

* * *

В 1987 году Италия выдаст ордер на арест Марцинкуса по подозрению в преднамеренном банкротстве банка «Амброзиано», но Иоанн Павел II не позволит схватить своего незадачливого «банкира», отказавшись даже пустить к нему следователей. Папа помнил о его заслугах перед Павлом VI, да и сам испытывал к нему благодарность за спасение американской «Ченстоховы». Разве можно было предать такого человека? Впрочем, в 1989 году руководство ватиканскими финансами перейдет к мирянам, а Марцинкус закончит свои дни рядовым священником в одном из американских приходов.

Шлейф от краха «Амброзиано» будет тянуться за Святым престолом почти весь понтификат Войтылы. В 1983 году сардинский издатель Флавио Карбони (один из тех, кто сопровождал Кальви при перелете в Лондон) возьмется организовать в Риме концерн для финансирования подпольной «Солидарности». Инициатором мероприятия выступит директор пастырского центра Corda Cordi польский иезуит Казимир Пшидатек. Аскетичному монаху не придет в голову, что его просто используют для отмывания денег. В том же году оба они будут арестованы, что на корню скомпрометирует всю идею. Карбони будет рьяно отстаивать версию, будто банкротство «Амброзиано» вызвано геополитическими амбициями Святого престола, а именно, денежной поддержкой оппозиции в советском блоке. В конце 1980‐х годов в подтверждение своих измышлений Карбони состряпает несколько писем Кальви Иоанну Павлу II, в которых будут содержаться мнимые рассуждения покойного банкира о запутанной ситуации с деньгами, отправленными диссидентам. Одно из таких писем даже появится на страницах авторитетного итальянского издания «Република». Афера окажется настолько убедительной, что в 1992 году словацкий епископ Павол Гнилица, некогда на соборе вместе с Войтылой клеймивший марксизм, из лучших побуждений попробует на деньги Святого престола выкупить «папку Кальви» у Карбони, что в очередной раз приведет сардинского авантюриста на скамью подсудимых. Вместе с ним там окажется и незадачливый словацкий иерарх (спустя восемь лет его оправдают). Казароли, который вел финансовые дела Апостольской столицы и вынужден был разгребать все эти навозные кучи, окажется более проницательным: он заблокирует выплату по чеку, представленному Гнилицей, и не станет торговаться с Карбони, когда к нему обратится посредник с завуалированным предложением. Ватиканский дипломат ответит, что Святому престолу нечего скрывать в этом вопросе — пусть публикуют что хотят[822].

* * *

Финансовые хлопоты Святого престола родились не вчера. Они тянулись со времен Второго Ватиканского собора, который увеличил штат курии и создал новые органы, например синод епископов. При этом никто не подумал, что понтификам не по карману такое бремя — хотя бы потому, что доходы Апостольской столицы за это же время сократились с 15 миллионов долларов в год до 3–4 миллионов[823]. Вообще представление о фантастических богатствах Святого престола не соответствует действительности. К примеру, в 1994 году ватиканская казна насчитывала около 600 миллионов долларов[824], не дотягивая даже до уровня тридцати двух американских вузов вместе взятых (еще один довод в пользу того, что «папские деньги» были каплей в море тех финансов, которыми ворочал Кальви). Положение усугубилось тем, что расходы на содержание нунциатур и Радио Ватикана теперь несло не государство Ватикан как административная структура, а Святой престол как духовная организация. Кроме того, из папского бюджета продолжалось тайное финансирование лояльной курии газеты «Авенире», пока Войтыла не прекратил эту практику. Крах банка «Амброзиано» окончательно лишил Апостольскую столицу платежеспособности. В конце 1983 года дело дошло до того, что светские сотрудники Ватикана пригрозили забастовкой, если им не увеличат зарплату. Это была бы первая забастовка в истории папского государства. Вопрос пришлось решать лично понтифику, который 1 декабря встретился с делегацией недовольных и дал добро на создание профсоюза. В 1989 году Иоанн Павел II организовал Управление труда Апостольской столицы для решения споров с работниками. Так защитник «Солидарности» и прав рабочих сам оказался в положении польских партократов, вынужденных поступиться властью в пользу трудящихся[825].

Иоанн Павел II еще в 1981 году образовал совет из пятнадцати кардиналов, чтобы упорядочить бухгалтерию и расходы. Наиболее активно в этой комиссии проявили себя архиепископы филадельфийский Ян Круль и кельнский Йозеф Хеффнер (что неудивительно — их епархии были богаче Апостольской столицы[826]). Однако дефицит не удавалось преодолеть до 1991 года — худшего в финансовой истории Святого престола, который за все это время потерял до 540 миллионов долларов. И лишь в 1993 году бюджет Святого престола вышел в плюс. Этому способствовало создание американскими епископами фонда в поддержку римского папы, который за десять лет (1987–1997) собрал 37 миллионов долларов. Главным же спасителем ватиканских финансов стал сын польских эмигрантов Эдмунд Шока, который после ухода в отставку с поста архиепископа Детройта в 1990 году возглавил Префектуру экономических дел и навел порядок в бухгалтерских делах, заодно снабдив префектуру компьютерами. Ему помогал председатель Администрации церковного имущества Святого престола (проще говоря, завхоз), венесуэльский кардинал Хосе Кастильо Лара. С их подачи римский папа созвал в апреле 1991 года встречу примасов, чтобы напомнить им об обязанности помогать римскому папе в его служении. Как следствие, приток денег в ватиканскую казну увеличился, но в 2001 году бюджет вновь стал дефицитным[827].

* * *

В разгар драмы с банком произошло израильское вторжение в Ливан и осада Западного Бейрута, где засели силы Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом. На стороне палестинцев выступала Сирия, а на стороне израильтян — ливанские христиане-марониты. Восемнадцатого августа 1982 года, после нескольких недель блокады, Израиль принял посредничество США и согласился вывести войска в обмен на эвакуацию сил ООП в Тунис. Арафата как героя бейрутской обороны пригласили в Италию выступить с речью на конгрессе Межпарламентской унии. В симпатиях к палестинскому лидеру объединились социалисты, коммунисты и хадеки — инициатива приглашения исходила от Андреотти, но ее горячо одобряли также социалистический президент Сандро Пертини и председатель Палаты депутатов коммунистка Нильде Иотти. Зато премьер Спадолини не хотел видеть «террориста» на итальянской земле, но вынужден был смолчать.

Пятнадцатого сентября, непосредственно перед генеральной аудиенцией, Арафата принял Иоанн Павел II. Правда, принял не в личной библиотеке, как главу государства, а в помещении рядом с залом Павла VI. И тем не менее встреча понтифика с лидером ООП вызвала возмущение евреев по всему миру. Всем еще памятна была история патриаршего викария иерусалимских униатов (мелькитов) архиепископа Иллариона Капуччи, получившего в конце 1974 года большой срок за перевозку оружия и взрывчатки для палестинских боевиков. Ватикан отнюдь не отмежевался тогда от блудного сына, напротив, вызволил его (на условии отказа от антиизраильской деятельности). И вот теперь еще один недружественный шаг. Как не возмутиться?

За день до события, 14 сентября, в Бейруте взлетела на воздух штаб-квартира ультраправой маронитской партии «Катаиб», в результате чего погиб лидер этой партии Башир Жмайель, только что избранный президентом Ливана. Как быстро выяснилось, за терактом стоял активист другой христианской партии Ливана, опиравшейся на греко-католиков и православных, а заказ пришел из Сирии. Над оставшимися в Ливане палестинцами нависла угроза расправы со стороны маронитов. Всякий знал, что ООП пользовалась поддержкой сирийцев, а через них — и Советского Союза. Поистине, это был клубок не хуже итальянского: понтифик и Москва, взаимно враждуя, симпатизировали одной и той же силе на Ближнем Востоке, в то время как наиболее влиятельная христианская партия Ливана совершенно не разделяла курс римского папы, хотя маронитская церковь всегда была близка Святому престолу.

Арафат простодушно заявил Войтыле: «Я здесь, в Риме, как первый палестинский беженец, рыбак по имени Петр. Именно в Риме он обрел любовь и поддержку своего народа. Надеюсь, что и я получу здесь такой же прием». Мусульманину Арафату, конечно, было невдомек, насколько двусмысленно прозвучали его слова, учитывая, что апостол Петр окончил свои дни на кресте.

Римский папа подтвердил право палестинцев на земли, откуда их изгнали израильтяне, а на состоявшейся в тот же день генеральной аудиенции вновь выступил за международный статус Иерусалима. Кроме того, он, как обычно, призвал к миру. Для воевавшего всю жизнь Арафата последние слова выглядели, конечно, простым политесом.

Войтыле лидер ООП пришелся по сердцу. В дальнейшем они встречались еще четыре раза и всегда очень сердечно беседовали. В лице Арафата Иоанн Павел II протягивал руку обиженному судьбой народу, имевшему, как он считал, больше прав на Святую землю, чем евреи. Открыто он никогда об этом не высказывался, но таковы были его мысли, как утверждал второй секретарь римского папы Мечислав Мокшицкий, работавший с Иоанном Павлом II с 1996 года[828].

Шестнадцатого и семнадцатого сентября боевики-марониты, в нарушение договоренностей, вошли вместе с израильтянами в Западный Бейрут и учинили бойню в двух лагерях палестинских беженцев (отряды ООП к тому времени уже покинули город). Эта трагедия, потрясшая весь мир, спровоцировала 9 октября нападение неизвестных на Главную синагогу Рима. От пуль погиб двухлетний мальчик, еще тридцать семь человек получили ранения. Косвенными виновниками теракта еврейская общественность назвала итальянских политиков и первосвященника, обвинив их в том, что своей снисходительностью они поощрили арабский террор.

Стремясь исправить такое впечатление, Иоанн Павел II направил в больницу к раненым секретаря польского епископата Бронислава Домбровского и еще двух ксендзов, прибывших на канонизацию Кольбе. Все трое когда-то прошли через немецкие концлагеря, и их визит был явным намеком на неуместность сравнений католиков с нацистами, как в пылу обвинений делали иные еврейские деятели[829].

На канонизации Кольбе присутствовала официальная делегация из Варшавы и группа паломников с берегов Вислы, зато не приехал Глемп, отговорившийся напряженной ситуацией в стране. Действительно, в Польше то и дело проходили демонстрации протеста, сопровождавшиеся столкновениями с милицией, которая теперь не боялась пускать в ход оружие. Особенно яростные схватки произошли 31 августа, в годовщину гданьских соглашений. В тот день погибло пять человек и сотни были ранены. Но истинной причиной решения примаса было нежелание хоть в чем-то быть заодно с властью, которая как раз в день канонизации францисканца лишила регистрации «Солидарность»[830].

* * *

В то время уже полным ходом шли переговоры о втором визите римского папы на родину. Иоанн Павел II намеревался посетить Польшу еще в августе 1982 года, на 600-летие переноса образа Черной Мадонны в Ченстохову. Польские власти не имели ничего против, но военное положение перечеркнуло эти планы. Войтыла в письмах Ярузельскому неоднократно требовал отменить военное положение или хотя бы разрешить в ходе визита навестить интернированных. Во время канонизации Кольбе он заявил об этом на весь мир, но польское телевидение, транслировавшее церемонию, успело отвести камеры в сторону толпы, при этом так ловко, что вне зоны обзора остались транспаранты с названием запрещенного профсоюза.

Первый секретарь не шел на уступки, более того, сам ставил условия: не распалять страсти и повлиять на страны НАТО, чтобы они отменили санкции. Давление польского епископата на правящую верхушку страны тоже не увенчалось успехом. В ответ от иерархов требовали не допускать в храмах собраний оппозиции и осудить тех ксендзов, которые открыто высказывали свои симпатии «Солидарности» — например, Попелушко. Глемп не хотел этого делать и стоял на своем.

Впрочем, Глемп был более податлив на аргументы Ярузельского, чем Иоанн Павел II. Примас, как и его предшественник, жил в постоянном ощущении советской угрозы и страшно боялся вызвать неконтролируемый взрыв. Понтифик же исходил из моральных предпосылок, не желая слышать о какой-то там политике. По мнению Иоанна Павла II, над народом было совершено насилие, которое ни в коем случае нельзя было прощать.

Что интересно, с опаской к грядущему визиту римского папы относилась также часть подпольной прессы и парижская «Культура». По их мнению, поездка понтифика могла бы каким-то образом узаконить военное положение. То есть Ярузельский, встретившись с главой Святого престола, из одиозного диктатора превратился бы в обычного государственного мужа. В принципе, на что-то подобное как раз и надеялись в Варшаве, давая согласие на апостольскую поездку. Новый срок визита папы (июнь 1983 года) был установлен в ходе сдвоенного визита в Рим сначала верхушки польского епископата, а затем министра иностранных дел ПНР Юзефа Чирека. Это произошло в июле 1982 года[831].

Власти, однако, не выразили согласия на выступление понтифика в Люблинском католическом университете и до конца упирались в вопросе встречи римского папы с Валенсой. В ход шли самые невероятные аргументы. Так, правая рука Ярузельского, министр внутренних дел Чеслав Кищак в беседе с «пресс-секретарем» епископата Алоизы Оршуликом заявил, будто диссидент Антоний Мацеревич производит у себя ракеты, способные разрушить пуленепробиваемое стекло. Угроза терактов служила предлогом для Службы безопасности контролировать места встреч римского папы с верующими[832].

Получив наконец официальное приглашение из Польши, Иоанн Павел II в апреле 1983 года отправил письмо председателю Госсовета Генрику Яблоньскому, потребовав освободить политзаключенных. Ответ был потрясающий. Яблоньский, рассыпавшись в любезностях и дипломатических оборотах, заявил буквально следующее: «Non possumus!», повторив типичное церковное выражение несогласия со светской властью, которое сам же польский епископат использовал в 1953 году. С каким злорадством, должно быть, чиновник писал эти слова! Клир получил обратно то, что сам бросал в лицо государству[833].

С неожиданной теплотой отозвалась в это время о римском папе газета «Советская Россия». За несколько дней до приземления Иоанна Павла II в Варшаве она похвалила его позицию в вопросе гонки вооружений, а также с большим одобрением прокомментировала отношение первосвященника к никарагуанским епископам и к ближневосточному конфликту[834]. Трудно сказать, чем это было вызвано — шумом вокруг «болгарского следа» в деле о покушении или желанием заручиться поддержкой Ватикана ввиду наращивания американской военной мощи в Европе.

Военное положение в Польше действовало до 31 декабря 1982 года, хотя формально Сейм отменил его лишь 22 июля 1983 года. В том же году была проведена частичная амнистия. Главный редактор польской версии «Оссерваторе романо» Анджей Бардецкий, приехав весной 1983 года на родину, смог встретиться со многими деятелями оппозиции, которые передали через него в Ватикан свои публикации. Иоанна Павла II особенно впечатлили тексты Адама Михника. Будущий главный редактор леволиберальной «Газеты выборчей» даже удостоился особой чести — получил Евангелие с дарственной подписью понтифика[835].

Шестнадцатого июля первосвященник прилетел в Варшаву. Его недельная поездка в Польшу оказалась не менее триумфальной, чем в 1979 году. Если тогда люди славили его как первого поляка на Святом престоле, то теперь — как ангела-хранителя, который несет утешение отчаявшемуся народу. Военное положение, санкции, пустые прилавки, зверства милиции и ее механизированных отрядов ZOMO — Польша того периода была не слишком радостным местом. Светлым пятном в этой череде несчастий явился очередной успех футболистов: на чемпионате мира 1982 года в Испании сборная вновь добралась до полуфинала, причем по ходу турнира отбегала нулевую ничью с командой СССР, выбив ее из розыгрыша. Лидер поляков Збигнев Бонек незадолго до чемпионата сенсационно перешел в «Ювентус» и по опросу журнала «Франс футбол» занял третье место в списке лучших футболистов 1982 года. Бонек да Войтыла — кто еще мог принести тогда утешение своему народу?

Официальной причиной визита, кроме 600-летия переноса образа Черной Мадонны, являлось 300-летие битвы под Веной, где Ян III Собеский нанес сокрушительное поражение османам и спас Европу от мусульманского завоевания. Впрочем, для Войтылы это был скорее фон. Куда сильнее его волновала молитва над саркофагом Вышиньского, чьи похороны он в свое время не смог посетить.

Сквозной темой его проповедей стала «Солидарность» — ее борьба и ее судьба. Иоанн Павел II не скрывал симпатий к распущенному профсоюзу, вгоняя тем самым в сильное беспокойство чиновников римской курии. «Он что, хочет войны и кровопролития? — в сердцах бросил Казароли, сопровождавший понтифика в поездке. — Он хочет свергнуть правительство? Мне приходится ежедневно объяснять властям, что мы не ставим такой цели»[836].

Уже вечером первого дня, служа литургию над гробом Стефана Вышиньского в кафедральном соборе Иоанна Крестителя в Варшаве, Иоанн Павел II цитировал «Тюремные записки» примаса, отметив, что усопший, по счастью, не застал «болезненных событий 13 декабря 1981 года»[837]. Войтыла пропел настоящую осанну архиепископу, назвав его примасом тысячелетия, то есть примасом, при котором польская церковь отметила круглую дату крещения страны. Но это словосочетание скоро было переосмыслено как указание на величие главы епископата.

Смиренно к Господу взываю,

Рукою Бога быть желаю.

Пусть глас мой, словно голос Бога, грянет,

А крик — отчизны криком станет![838] —

процитировал Иоанн Павел II строки Словацкого, которые как никакие другие выражали душу Вышиньского.

На следующий день состоялся официальный прием важного гостя в Бельведере. У Ярузельского в буквальном смысле тряслись ноги. «<…> во время этой встречи я отдавал себе отчет, что… стою перед лицом величия, — говорил он позднее. — Особенно после того, как увидел все эти толпы, эти миллионы падающих на колени. Я узрел коленопреклоненных людей, епископов, писателей, которые целовали ему ладонь. Весь этот климат захватил и меня»[839].

В приветственной речи первый секретарь принялся говорить о польско-советских связях и роли СССР в освобождении страны, а кроме того, взялся доказывать необходимость военного положения. Понтифик, в свою очередь, пустился в рассуждения о национальном суверенитете, об историческом прошлом (сделав упор на событиях конца XVIII века), об опасности ядерной войны и между прочим выразил надежду, что «общественное обновление будет доведено до конца, опираясь на принципы, выработанные в августе 1980 года и закрепленные в соглашениях»[840].

Это был образец дипломатического фехтования с обилием ложных выпадов. Каждый понимал, что за фразами о польско-советской дружбе и национальной независимости кроется совсем другое: Ярузельский намекал на восточного соседа, чья армия стояла на страже социализма в Польше, первосвященник же укорял его за бесхребетность, чуть ли не в лицо называя предателем. Акцент на событиях конца XVIII века служил прозрачным напоминанием о разделах Речи Посполитой, совершившихся не без участия польских изменников, так называемых «тарговичан» (участников Тарговицкой конфедерации, которые в 1792 году обратились за поддержкой к Екатерине II в своей борьбе против короля). В Бельведере, бывшем дворце царского наместника, эти речи звучали особенно показательно. Тем более что напротив, через дорогу, располагалось посольство СССР.

Потом была беседа с глазу на глаз, в ходе которой Войтыла открыто поставил вопрос об «узниках совести», томящихся в лагерях для интернированных. Ярузельский парировал, что в Польше не преследуют за взгляды (приведя в качестве примера публицистику Киселевского). Главный итог беседы: партийный лидер дал добро на встречу понтифика с Валенсой.

Об «узниках совести» Иоанн Павел II упомянул и в проповеди на варшавском стадионе 10-летия, где собралось, говорят, до полутора миллионов человек. Прямо под боком у властей, формально еще не отменивших военное положение, прозвучало заявление папы, что он получает множество писем с родины, в том числе от интернированных, и что эти письма утверждают его в убеждении: Бог все больше побеждает в человеке.

Проповедь на стадионе явилась как бы развернутой версией речи, произнесенной в Бельведере. Вновь звучали отсылки к прошлому, особенно к концу XVIII столетия и к периоду Второй мировой войны, а еще к международной ситуации и положению в Польше. Войтыла говорил о моральном торжестве, которое всегда на стороне правых. Не это ли жаждали услышать от него земляки, погруженные в безысходность после подавления «мирной революции»?[841]

В Ченстохове Иоанн Павел II пошел еще дальше. Он заговорил о помощи пострадавшим от гонений, которую несла польская молодежь — несла всем «интернированным, заключенным, уволенным с работы, а также членам их семей». Это и называется «солидарность» — резюмировал понтифик[842].

Такого власть уже не вынесла. Представителям польского епископата был вручен официальный протест с угрозой изменить маршрут поездки. Но Войтыла остался непреклонен. Двадцатого июня в Катовицах он напрямую заговорил о распущенном профсоюзе: по мнению Иоанна Павла II, «Солидарность» имела сугубо мирное наполнение, а значит, ее запрет был безоснователен. Понтифик также остановился на положениях своей энциклики «Laborem exercens», доказывая право трудящихся создавать объединения и бороться за права.

Во Вроцлаве после выступления римского папы дошло до столкновений с милицией. Стихийная манифестация в центре города была разогнана отрядами ZOMO. Вроцлав являлся одним из бастионов «Солидарности». Но для Войтылы посетить его было важно по другой причине — во время первого визита ему запретили ездить в Силезию, так как правящая верхушка не хотела допустить, чтобы понтифика приветствовали в вотчине Герека. Теперь же Герека не было, и власти позволили первосвященнику наведаться в западные районы, чтобы поклониться образу Богоматери в Силезских Пекарах (второго по значимости центра паломничества к Деве Марии в Польше).

В Кракове все прошло куда более мирно. Там Войтылу заботила уже не столько «Солидарность», сколько долгожданная беатификация Юзефа Калиновского и Адама Хмелёвского, которую он совершил 22 июня. Думал ли он когда-нибудь, что ему, мальчишке из крохотных Вадовиц, бегавшему в кармелитский храм «на горке», предстоит возвести двух великих подвижников в ранг блаженных?

В тот же день он вторично встретился с Ярузельским (уникальный случай!), теперь уже в Вавельском замке. И вновь зашла речь о польско-советском союзе, о западной границе, о «Солидарности» и праве общества влиять на власть. Фактически Войтыла выступал как представитель оппозиции, поскольку сама оппозиция так и не получила голоса. Ярузельский со своей стороны поставил римскому папе на вид речь щецинского иерарха Казимира Майданьского, произнесенную несколькими днями раньше, когда понтифик принимал на Ясной Гуре делегацию щецинского духовенства. В своей речи Майданьский подробно остановился на истории своей епархии, углубившись аж во времена глухого Средневековья, однако ни словом не упомянул солдат советской армии, благодаря которым эти земли отошли к Польше. Войтыле все это казалось не столь важным. Куда более актуальными он находил времена разделов. Они разговаривали как люди разных эпох: один был мыслями в ягеллонской Речи Посполитой, второй — в покоренной русскими и немцами Польше XIX века.

Кажется, первосвященник остался недоволен этой беседой. Во дворец архиепископа он вернулся раздраженным. «Что было на Вавеле?» — хором спрашивала его собравшаяся возле дворца молодежь. «Надо было там быть», — ответил в окно понтифик. «Не пустили!» — «Значит, не заслужили»[843]. Войтыла, конечно, шутил. Задеть земляков не входило в его планы. Но чувство юмора нередко подводило его, как в Кельне тремя годами раньше, когда в ответ на скандирование детей: «Amo te! Amo te!» («Любим тебя!») римский папа насмешливо произнес: «Это все, что вы знаете по-латыни?»[844]

Двадцать третьего июня понтифик встретился с председателем «Солидарности». Свидание произошло в туристическом домике на Сивой Поляне в Хохоловской долине Бескид, куда Валенсу тайно доставили на машине, предварительно разместив его под надзором в Закопанах. Сопровождал главного польского оппозиционера гданьский епископ-ауксилиарий Тадеуш Гоцловский.

Их беседа носила скорее исторический характер, чем практический. Два знаменитых поляка еще раз посмотрели друг на друга, словно проверяя, не надломило ли обоих военное положение. Валенса принялся доказывать, что коммунизм по сути закончился, что на стороне запрещенного профсоюза моральная победа (аргумент самого понтифика!), Иоанн Павел II в основном слушал, не прерывая. У Валенсы сложилось впечатление, что ему удалось вызвать доверие к себе со стороны главы Святого престола, но не к своим разухабистым заявлениям.

Римский папа упорно не хотел видеть в Валенсе политического пенсионера, каким его провозгласила власть. И не терпел, если его подчиненные шли в этом ему наперекор. Когда заместитель главного редактора «Оссерваторе романо», лично знавший Валенсу, написал в газете, что беседа с римским папой явилась как бы знаком почета к его окончившейся политической карьере, немедленно последовало официальное опровержение, а самого журналиста заставили уйти с работы[845].

Тридцатого июня 1983 года лояльные польским коммунистам католики-миряне отчитались о пребывании понтифика в Польше перед Владимиром Куроедовым, генерал-лейтенантом КГБ, возглавлявшим Совет по делам религий при Совмине СССР: «В целом визит прошел лучше, чем ожидалось… На ближайшие недели и месяцы… визит будет иметь положительное воздействие на положение в Польше: уменьшилась напряженность, чувствуется рост общественного производства, поднялось настроение и общий настрой населения. С другой стороны, позиции церкви в Польше значительно укрепились… папа не призывал к восстановлению структуры „Солидарности“, хоть и намекал на необходимость плюрализма в профсоюзном движении. Положительным можно было бы… считать факт посещения папой западных районов ПНР и его заявления об исторической справедливости, выразившейся в возвращении исконных польских земель… Стороны обнаружили непримиримые расхождения по двум основным проблемам: 1. О необходимости военного положения; 2. О решении Сейма от 8 октября о роспуске „Солидарности“… Создалось впечатление, что папа хоть и примирился с ликвидацией „Солидарности“, но сейчас не готов мириться с ликвидацией соглашений 1980 г… Польская церковь, делившая до военного положения влияние в стране с „Солидарностью“, намерена влиять безраздельно… Этим объясняется спокойствие во время визита папы, дабы не распылять силы для решающих схваток… Понятия „свобода“, „солидарность“, „демократия“… по разному воспринимаются сейчас народом и теми, кто эти слова произносит. Папа вкладывает евангелический смысл в слова, а польские массы вкладывают в них политический смысл в свете событий 1980 года»[846].

* * *

Тем временем на другом конце Европы еще одна страна проходила через трудный этап борьбы за демократию. Ее опыт вскоре пригодится полякам, когда они будут искать способ демонтировать социалистический строй. По совпадению этот опыт впервые предложит использовать тот самый Адам Михник, чьи статьи так восхитили римского папу. Острый ум этого человека недаром снискал ему славу чуть ли не крестного отца посткоммунистической Польши. Начав как восторженный поклонник коммунизма, он уже в шестнадцать лет попал на язык главе партии, который именно в нем увидел средоточие тех идеологических шатаний, которым, по его мнению, поддалась часть польской молодежи. В середине семидесятых Михник смутил немало диссидентов своей громкой книгой о союзе церкви и левой оппозиции. А спустя десять лет, в 1985 году, именно ему пришла в голову мысль взять на вооружение метод разрешения конфликта между деспотичной властью и оппозицией, отработанный в Испании[847]. Пакт Монклоа 1977 года, по условиям которого режим, оставшись без Франко, допустил к выборам противников диктатуры, через двенадцать лет стал наглядным пособием для организаторов польского Круглого стола, закончившего историю ПНР.

Как раз в Испанию и нанес визит понтифик перед своей поездкой в Польшу. Это произошло 31 октября — 9 ноября 1982 года. Для римского папы, разумеется, Испания представляла интерес не политический, а духовный — как отчизна Терезы Авильской и Хуана де ла Круса. Наконец-то он увидел те места, в которых протекала деятельность этих святых!

Иоанн Павел II успел застать последние дни правительства, созданного лояльными Франко политиками. Формально во главе государства стоял король Хуан Карлос, выпестованный каудильо в наследники, фактически же управлял премьер-технократ Леопольдо Кальво Сотело, чье назначение едва не сорвалось в феврале 1981 года из‐за попытки военного переворота. Однако руководимая Кальво Сотело партия потерпела унизительное поражение на выборах, состоявшихся как раз перед прилетом римского папы. Победитель, лидер социалистов Фелипе Гонсалес, требовал, чтобы к нему уже сейчас относились как к главе правительства, не дожидаясь, пока он официально вступит в свои обязанности. Гонсалес пригласил занять министерские посты коммунистов, что, конечно, не могло понравиться понтифику. Впрочем, и Кальво Сотело, терпимый в правых и католических кругах, дистанцировался от церкви, когда согласился подписать закон о разводах.

Войтыла постарался показать свою непредвзятость в политических вопросах. Второго ноября, выступая в тронном зале королевского дворца в Мадриде, он выразил уважение к левым, хотя и признал, что у него имелись на эту тему сомнения. Однако еще раньше, держа речь перед испанским епископатом, он перечислил те вопросы, по которым клир должен оставаться непреклонным: семья и продолжение рода, свобода вероисповедания и социальная справедливость в сфере трудовых отношений.

Пользуясь случаем (раз уж находился в Испании), он поднял такой щекотливый вопрос, как деятельность инквизиции на излете Средневековья и в Новое время. Само это слово — «инквизиция» — убрал из лексикона еще Пий X, переименовав соответствующую дикастерию. Однако ни один первосвященник до того не отваживался говорить о темном прошлом этого органа. Иоанн Павел II, в общем, тоже не рискнул углубляться в тему, лишь на встрече с представителями научного сообщества вскользь упомянул о «напряженности, ошибках и эксцессах», которые случались у инквизиции, однако тут же отдал должное местным ученым, которые всегда умели совмещать добросовестность исследователя с глубокой верой.

Понтифик посетил все основные центры паломничества в Испании, поклонился гробам святой Терезы в Авиле и Хуана де ла Круса в Сеговии, проведал знаменитый собор Нуэстра-Синьора-дель-Пилар в Сарагосе, построенный на месте явления Богоматери апостолу Иакову, молился в роскошной Саграде Фамилия — великом творении Гауди, и лишь из‐за тумана не смог заглянуть в духовный центр Каталонии — монастырь Монсеррат; отслужил мессу в деревне Лойола на севере страны и наконец вошел в крупнейший санктуарий Испании — Сантьяго-де-Компостела.

В Стране Басков, на родине основателя ордена иезуитов, римский папа обратился к верующим по-испански и на местном языке, видя перед собой множество сепаратистских флагов (вещь немыслимая при Франко). Четвертого ноября его визит омрачило убийство боевиками ETA генерала Виктора Лаго Романа, ветерана гражданской войны и похода «голубой дивизии» в СССР. Узнав об этом, Войтыла долго молился перед чудотворным образом Богородицы в королевском монастыре Санта-Мария-де-Гуадалупе. В селении Лойола Иоанн Павел II произнес речь против насилия, дословно повторив слова, произнесенные не так давно в Дрогеде.

Финальной нотой стала проповедь в Сантьяго-де-Компостела, где Войтыла разразился гимном в честь христианского единства Европы — тема, которая в будущем разведет его с руководством Европейского союза: «Я, Иоанн Павел, сын польского народа, народа, который всегда считался европейским с точки зрения своих корней, традиций, культуры и жизненных связей, славянского среди латинян и латинского среди славян, я, наместник Петра в римской столице, столице, которую Христос хотел поместить в Европе и которую любит за ее усилия по распространению христианства по миру, я, Епископ Рима и Пастырь всеобщей Церкви, из Сантьяго обращаюсь с любовью к тебе, древняя Европа: останься самой собой! Будь собой! Открой свои начала, вдохни жизнь в свои корни. Верни жизнь в подлинные ценности, которые прославили твое прошлое и наполнили благодеяниями твое присутствие на других континентах. Восстанови свое духовное единство в атмосфере уважения к другим религиям и истинной свободе. Отдай кесарю кесарево, а Богу — Богово <…> Ты еще можешь быть маяком цивилизации и двигателем прогресса для всего мира. Другие континенты взирают на тебя и ждут того же ответа, который некогда Иаков дал Христу: Могу!»[848]

* * *

На следующий день после возвращения римского папы из Испании умер престарелый глава советского блока Леонид Брежнев. Святой престол направил по этому поводу соболезнования в Москву. Парой месяцев раньше, 1 сентября 1982 года, скончался Владислав Гомулка. А еще раньше, в январе, отошел в мир иной Михаил Суслов. Уходили люди, начинавшие карьеру при Сталине. Социалистический лагерь нуждался в притоке свежей крови, но московские геронтократы не хотели и слышать об этом, ревниво охраняя свою власть. На смену Брежневу явился тяжело больной Юрий Андропов, который скончался спустя всего полтора года, а затем во главе партии встал такой же обремененный недугами Константин Черненко, чье руководство закончилось церемонией прощания у кремлевской стены спустя тринадцать месяцев. Советский Союз не успевал хоронить своих вождей.

В США президентом в то время тоже был немолодой человек — Рональд Рейган, родившийся в 1911 году. Однако для американской демократии это было внове — Рейган вообще оказался самым пожилым из всех хозяев Белого дома за всю предыдущую историю. Зато в советском блоке руководили почти сплошь старцы: ровесники Рейгана Тодор Живков (Болгария) и Константин Черненко, младшие их на год Янош Кадар (Венгрия) и Эрих Хоннекер (ГДР), младший еще на год Густав Гусак (Чехословакия). В Албании, этом заповеднике сталинизма на берегу Адриатического моря, у власти находился совсем уж дремучий фанатик Энвер Ходжа (1908 года рождения), старше которого был только Брежнев, появившийся на свет в далеком 1906 году. Рекорд же долгожительства принадлежал создателю коммунистической Югославии Иосипу Броз Тито, который к моменту смерти в мае 1980‐го каких-то два года не дотянул до девяноста. На этом фоне румынский диктатор Николае Чаушеску (1918 года рождения) выглядел вполне бодро, не говоря уже о Ярузельском, который в 1983 году перешагнул всего только шестидесятилетний порог.

Но эти старички, хоть и чувствовали приближение естественного конца, еще могли немало пошуметь. В марте 1983 года Рейган выступил в Национальной ассоциации евангелистов со знаменитой речью, в которой назвал СССР «империей зла»: Соединенные Штаты жили предвкушением скорой премьеры Шестого эпизода «Звездных войн», и фразеология вселенной Лукаса была у всех на слуху (отсюда и неформальное название программы Стратегической оборонной инициативы, запущенной Рейганом в том же месяце, — «Звездные войны»).

Речь американского президента, хоть и произнесенная для протестантов, удивительно напоминала тезисы Войтылы: там было и про аморальность марксизма-ленинизма, и про свободу вероисповедания, и про недопустимость абортов, и про то, что ракеты и войны не могут служить для разрешения конфликтов[849].

Не случайно все-таки именно при этом президенте Соединенные Штаты установили дипломатические отношения с Апостольской столицей. Это произошло 10 января 1984 года. До того пойти на такой шаг мешали опасения негативной реакции американских протестантов[850]. Да и значительная часть тамошних католиков, особенно орден иезуитов, была настроена крайне скептически к Святому престолу, расходясь с ним в подходе к частной жизни, к теологии освобождения и к монархической модели римско-католической церкви. Демократические традиции жителей Северной Америки то и дело оказывались в противоречии с авторитарными традициями папской власти, несмотря даже на то, что и американцы, и Святой престол постоянно апеллировали к правам человека. Например, очень негативно восприняли в США апостольскую конституцию о католических учебных заведениях Ex Corde Ecclesiae («Из сердца Церкви»), подписанную Иоанном Павлом II 15 августа 1990 года. Согласно ей, преподавать в таких заведениях могли только люди, имевшие разрешение местных церковных властей (в большинстве случаев — епископов). Американцы восприняли это как вмешательство Ватикана в вузовскую автономию и попытку ограничить свободу совести[851].

Высшие иерархи в США — и те позволяли себе фронду. Архиепископ Сиэтла Реймонд Хунтхаузен к 1983 году зашел так далеко, что подчиненные Ратцингера начали против него расследование за слишком уж вольные трактовки постановлений Второго Ватиканского собора (злые языки говорили, что истинной причиной была его яростная борьба против рейгановской программы ядерных вооружений). А в марте 1989 года всех архиепископов США и Канады вызвали на ковер в Рим для объяснений, почему они идут на поводу у своей паствы и допускают свободные дискуссии мирян о церковной доктрине, вместо того чтобы стоять на страже ее постулатов. Толку никакого — в июне 1995 года более сорока американских епископов заявили протест против вмешательства Святого престола в политику католической иерархии США, и обвинили Ватикан в отходе от соборных постановлений![852] Этому предшествовал скандальный запрет Конгрегацией вероучения нового английского перевода Библии, уже получившего одобрение не только большинства епископов США, но и ватиканской Конгрегации богослужения и дисциплины таинств. Однако в последний момент суровый Ратцингер наложил свое вето, возмутившись, что в литургических текстах слова мужского рода (например, «род людской») были заменены на средний («человечество»), пусть даже сам Бог и продолжал именоваться «Он»[853]. Парадокс — пресвитерианин Рейган оказался ближе Ватикану, чем католические пастыри США.

* * *

Афганская война и бойкот московской Олимпиады подвели черту под «разрядкой» семидесятых. Проект «Союз — Аполлон» остался в воспоминаниях, теперь обе стороны активно вооружались. Ситуация накалилась в сентябре 1983 года, когда советские ПВО сбили над Сахалином отклонившийся от курса южнокорейский «Боинг». Погибло 269 человек. Человечество содрогнулось.

В марте 1983 года состоялся большой вояж Иоанна Павла II по Центральной Америке: Коста-Рика, Никарагуа, Панама, Сальвадор, Гватемала, Гондурас, Белиз, Гаити. Самыми сложными получились визиты в Никарагуа, где у власти находились марксистские революционеры, и в Сальвадор, раздираемый гражданской войной, одной из жертв которой пал архиепископ Оскар Ромеро.

Новая никарагуанская власть поначалу пользовалась поддержкой архиепископа Манагуа Мигеля Обандо-и-Браво, однако вскоре пришло разочарование. Лидер революции Даниэль Ортега взял курс на построение социализма и создание «народной церкви», в чем находил одобрение у сторонников «теологии освобождения», особенно в среде иезуитов. Несколько монахов этого ордена даже заняли министерские посты. Католическая конференция Соединенных Штатов смотрела с теплотой на этот эксперимент, зато президент Рейган сразу отнесся к Ортеге как к врагу и принялся помогать отрядам никарагуанских «контрас», которые вели вооруженную борьбу с левым правительством. Передавал он деньги и предстоятелю Манагуа, за что сандинистская пресса вешала на архиепископа ярлык платного агента ЦРУ[854].

До самого конца не было известно, пустят ли вообще Иоанна Павла II в Никарагуа, а если пустят, то на каких условиях, — отношение понтифика к политической активности клира было известно[855].

В Сальвадоре же, где еще недавно у власти был христианский демократ Хосе Наполеон Дуарте, президентом в 1982 году чуть не стал организатор «эскадронов смерти» Роберто д’Обюссон, националист-антиклерикал, чьи люди, по всеобщему убеждению, убили архиепископа Ромеро за симпатии к «теологии освобождения», а затем учинили бойню на его похоронах. Если бы не жесткая позиция Рейгана, грозившего отозвать свою помощь сальвадорскому правительству в случае, если высший пост займет этот «закоренелый убийца» (выражаясь словами американского посла), Иоанну Павлу II, вполне возможно, пришлось бы выслушивать официальное приветствие из уст человека, причастного к смерти одного из мучеников XX века. Впрочем, д’Обюссон все же присутствовал на летном поле, когда там приземлился самолет первосвященника, и даже несколько минут беседовал с Войтылой[856].

В соседней Гватемале у власти тогда находился диктатор Хосе Эфраин Риос Монтт, фанатичный пятидесятник, который вместе с женой каждое воскресенье выступал по телевидению с проповедями. «Риосмонттизм» являлся этакой «теологией освобождения» наоборот: основатель этого течения вполне разделял убеждение левых христиан, что борец за справедливость должен в одной руке держать Библию, а в другой — автомат, но врагами считал не только коммунистов, но и многих католиков. По размаху насилия этот президент-проповедник превзошел даже д’Обюссона — при нем Гватемала была буквально залита кровью. Даже родного брата, священника Марио Риос Монтта, он вынудил бежать из страны.

На этом фоне Коста-Рика выглядела островком благополучия. В стране еще тридцать лет назад была упразднена армия, благодаря чему, вероятно, Коста-Рика и не испытала на себе ужасов гражданских войн. Руководство страны всегда было враждебно никарагуанскому властителю Сомосе, но после его свержения поссорилось и с Ортегой. Страна фактически перешла под опеку США, получив взамен финансовые вливания и стабильность. Именно костариканскую столицу Сан-Хосе Иоанн Павел II выбрал в качестве остановки, не рискнув ночевать в гнезде сандинистов.

Ортега хоть и был настроен против понтифика-антикоммуниста, все же пошел ему навстречу: незадолго до прилета отправил своего министра иностранных дел, священника Мигеля д’Эското, с дипломатической миссией в Индию, избавив тем самым гостя от неловкой встречи с бунтующим подчиненным. Однако среди встречавших первосвященника в аэропорту Манагуа нашелся другой «блудный сын» церкви — иезуит Эрнесто Карденаль, министр культуры в сандинистском правительстве. Коленопреклоненному, ему пришлось прямо на взлетном поле выслушать отеческое вразумление от понтифика: «Урегулируй свои отношения с церковью!» Войтыла отнюдь не грозил, голос его был полон теплоты, да и Карденаль слушал наместника святого Петра с мягкой улыбкой, однако сандинистская пресса опубликовала снимок их встречи лишь через две недели после отлета римского папы[857].

В 1984 году оба они, Карденаль и д’Эското, а заодно и родной брат Карденаля Фернандо (министр образования) все же будут извергнуты из сана Святым престолом, что, однако, нисколько не поколеблет их авторитет. Д’Эското в 2008 году займет пост председателя 63‐й Генеральной Ассамблеи ООН, а Эрнесто Карденаль за свои поэтические произведения в 2012 году удостоится иберо-американской премии королевы Софии. Впрочем, с течением времени все трое вернутся в лоно церкви, отойдя от политической деятельности.

Месса в Манагуа, на фоне портретов никарагуанских революционеров и классиков марксизма-ленинизма, оказалась вызовом похлеще пастырского визита на Филиппины. Если там Войтыле досаждала тщеславная жена Маркоса, то здесь ему пришлось столкнуться с хорошо организованной контрпропагандой. Первые ряды участников мессы заняли партийные активисты и матери солдат, убитых «контрас». В какой-то момент, когда понтифик начал недвусмысленно критиковать «народную церковь» за раскольничество, сандинисты, собравшиеся возле сцены, подняли шум, многократно усиленный спрятанными у них микрофонами. При этом звукооператоры уменьшили мощность микрофона самого Войтылы, так что его речь тонула в слаженном скандировании сторонников Ортеги: «Власть народу!» Раздраженный этим понтифик крикнул: «Тихо!», но полную тишину ему установить так и не удалось. Чтобы совсем не превращать литургию в посмешище, он не пошел к толпе с благословением, как делал обычно. Все это в прямом эфире транслировалось на обе Америки.

В Сальвадоре Войтыла отказался приветствовать роту почетного караула, зато посетил кафедральный собор столицы, где упокоился архиепископ Ромеро. Причем сделал он это не в оговоренное время, а несколькими часами раньше, из‐за чего вынужден был десять минут ждать перед затворенными воротами храма, пока охрана не получила разрешение от властей пропустить его. Римского папу не пускали в церковь!

В Гватемале — еще одна сложность. Если в Сальвадоре отпетый мясник д’Обюссон хотя бы проявлял к понтифику внешнее уважение, то твердокаменный протестант Риос Монтт сразу показал, насколько мало ценит папское мнение, расстреляв накануне визита шестерых борцов с режимом. Свои проповеди в этой стране, как обычно в местах, управляемых националистическими диктатурами, Иоанн Павел II посвятил правам человека. Также он встретился с индейцами с Куетцальтенанго и выразил им сочувствие по поводу дискриминации со стороны властей, особенно налегая на трудности, чинимые им в исповедании католичества, — прозрачный намек на политику пятидесятника Риос Монтта[858]. О том, какими методами их предки были обращены в христианство, Войтыла не сказал ни слова: для него как для руководителя римско-католической церкви приобщение к вере Христовой имело куда большее значение, чем средства, какими оно достигалось. Ведь без христианства, по убеждению понтифика, не было бы прав человека и гуманизма — этих завоеваний европейской мысли, которые Старый Свет распространил по миру, неся на крыльях христианизации[859]. Данная позиция не изменилась у Иоанна Павла II до самого конца, невзирая на принесенное им в 2000 году покаяние в грехах, совершенных от имени церкви.

Аналогичную тревогу он проявил и в Белизе, где провел экуменическую мессу, в ходе которой призвал англикан и методистов, составлявших треть населения страны, не применять агрессивного прозелитизма в отношении католиков.

В Гондурасе, где двумя годами раньше прошли первые за двадцать лет свободные выборы, Иоанн Павел II провел церемонию посвящения Латинской Америки опеке Богоматери Суяпской — еще одной Черной Мадонны, на этот раз из пригорода Тегусигальпы. В Сан-Педро-Сула, промышленном центре Гондураса, понтифик призвал рабочих объединяться в профсоюзы и бороться за свои права. Вопрос, несомненно, важный, однако для Гондураса, трепыхавшегося в сетях колумбийской наркомафии, не менее актуальной была тема борьбы с организованной преступностью и коррупцией, о чем первосвященник не вспомнил. Впрочем, он громко заявит об этой проблеме через три года в самой Колумбии.

Последним пунктом его паломничества стала беднейшая страна Западного полушария — Гаити, которой уже двенадцать лет управлял Жан-Клод Дювалье, прозванный Бэби Доком (в отличие от его отца, Папы Дока, автора «дювальеристской революции»). Дикий режим, установленный Дювалье-старшим, при котором роль официальной религии фактически отошла к вуду, функции полиции выполняли отряды «тонтон-макутов» в устрашающих масках, а гимн начинался словами «Папа Док навсегда», несколько смягчился: Дювалье-младший, к примеру, женился на мулатке, презрев негодование чернокожей гаитянской элиты, выпестованной родителем. К прилету римского папы Дювалье приготовил подарок: отказался от выгодного для правительства конкордата 1966 года, при котором власти имели право назначать на семь высших церковных должностей своих кандидатов, и вернулся к условиям договора 1860 года, гарантировавшего независимость епископата от государственного давления. Местное духовенство также преподнесло понтифику сюрприз: свело гостя с потомками поляков, которые в начале XIX века прибыли на остров в составе французского корпуса для разгрома негритянской революции.

Войтыла был тронут. В одной из проповедей он упомянул о роли своих земляков в истории острова, причем с выгодной для соотечественников стороны: по его мнению, вместо того чтобы отбирать свободу, поляки прониклись симпатией к местному населению и остались здесь (версия, скажем так, весьма однобоко отражающая действительность. В романе Стефана Жеромского «Пепел», экранизированном в 1965 году Анджеем Вайдой, роль поляков представлена куда менее благородно). Но в целом речи первосвященника на Гаити крутились вокруг проблемы бедности и социального неравенства. Выступал Иоанн Павел II по-французски и по-креольски[860].

Итогом центральноамериканского вояжа Иоанна Павла II стало издание Конгрегацией вероучения двух важных документов: «Инструкции о некоторых аспектах теологии освобождения» (август 1984 года) и «Инструкции о христианской свободе и освобождении» (март 1986 года). В первой осуждались «некоторые» (по сути, все) направления теологии освобождения и утверждалось, что нельзя сводить все зло к социальному неравенству, благословляя тем самым «структурное насилие»: источник несправедливости лежит в самом человеке, говорили авторы, поэтому задача христианина — стремиться к высшей свободе. Отнюдь не классовая борьба движет историю, а культура, а политизировать жизнь — значит впадать в заблуждения.

Во втором документе освещался вопрос истоков зла в человеке. Говорилось, что зло проистекает из греха, в силу чего подлинную свободу человеку может дать лишь искупление, принесенное Христом. Всякому человеку для достижения свободы следует держаться доктрины солидарности, то есть работать во имя свободы других, не прибегая при этом к насилию. Самоотречение — вот путь к свободе. Что же касается бедных стран, то там надо ратовать за открытость общества и подлинное разделение властей с целью гарантировать соблюдение прав человека.

Интересно, что один из основоположников теологии освобождения, Леонардо Бофф, воспринял второй документ как поддержку его взглядов[861]. Ратцингер, как видно, держался другого мнения, потому что в начале сентября вызвал Боффа в Рим для объяснений. Встреча прошла в «братской» атмосфере, как было сказано в официальном сообщении, однако бразилец не мог отделаться от ощущения, что решение уже принято. По его мнению, ни Ратцингера, ни Иоанна Павла II не интересовало то, что он скажет, — они вели себя в стиле советской компартии: увлеченные геополитической игрой, стремились всеми силами победить социализм. И действительно, весной 1985 года ведомство панцеркардинала принялось накладывать на богослова один запрет за другим, так что в конце концов 26 мая 1992 года Бофф покинул ряды клира, бросив напоследок: «Власть церкви жестока и беспощадна. Ничего не забывает. Ничего не прощает. И всего требует»[862].

Неожиданный отпор ватиканские инструкции получили в Московском патриархате. В 1985 году митрополит киевский и галицкий Филарет на страницах официального церковного издания положительно охарактеризовал теологию освобождения и взялся защищать социализм, который также подвергся критике в документе 1984 года: «Я не хочу прибегать к грубым выражениям, но хочу подчеркнуть оскорбительный характер этой части документа Ватикана для всех христиан, которые живут в социалистических странах. Опыт христиан в этих странах говорит совсем о другом. Тысячелетняя история РПЦ включает и 60-летний опыт при социалистическом строе, это — опыт сотрудничества между нерелигиозными братьями и сестрами и христианами, которые являются частью этого общества и работают совместно на благо народа и общества. Опыт христиан в Советском Союзе может быть полезен и для тех христиан, которые в настоящее время участвуют в социальных преобразованиях. Характер социалистического общества дает Церкви все возможности, чтобы воспитывать христиан в любви к Богу и ближнему и укреплению дружбы между народами»[863].

* * *

Год 1983‐й Войтыла провозгласил юбилейным годом Искупления — в честь 1950‐й годовщины распятия Христа. Он пожелал, чтобы такое событие отмечалось во всемирном масштабе, и предписал всем епархиям завести собственную юбилейную церковь со Святыми вратами — пусть туда прибывают паломники, которые не могут посетить Рим.

За два месяца до открытия торжеств, 2 февраля, он произвел в кардиналы восемнадцать человек, в том числе Анри де Любака, одного из идейных отцов Второго Ватиканского собора. Титулярной церковью знаменитого богослова — явно с намеком — стала та самая, где некогда служил его антагонист Альфредо Оттавиани. Войтыла любил символические жесты[864].

На протяжении 1983 года Иоанн Павел II принимал глав ближневосточных церквей, приезжавших засвидетельствовать свое почтение наместнику святого Петра. 31 октября он направил письмо главе Секретариата по содействию христианскому единству кардиналу Виллебрандсу в честь 500-летия со дня рождения Мартина Лютера, отметив в нем «глубокую религиозность» основателя протестантизма. На Рождественский пост Войтыла заглянул в лютеранский собор Рима и произнес там проповедь, в ходе которой прочел написанную Лютером молитву о единстве христиан[865].

Экуменический, а вернее межкультурный характер имел и первый гуманитарный семинар в Кастель-Гандольфо, который в августе 1983 года организовал венский Институт наук о человеке, созданный ксендзами-философами Кшиштофом Михальским и Юзефом Тишнером при участии Иоанна Павла II. В семинаре участвовали такие крупные ученые, как этический философ из Франции Эммануэль Левинас (ученик Гуссерля и Хайдеггера), основатель философской герменевтики Ханс Георг Гадамер, юрист Эрнст Вольфганг Бекенферде, физик Карл Фридрих Вайцзеккер, лютеранский богослов Герхард Эбелинг, католический теолог Йоханнес Баптист Метц. Этот последний прославился своей «политической теологией», которая послужила одной из основ «теологии освобождения». Такая репутация, однако, не помешала первосвященнику пригласить этого человека на семинар в загородную резиденцию пап[866].

Войтыла легко шел на контакт с людьми иного мировоззрения ради поиска общей платформы, ведь все мы, в конце концов, дети Божьи. Но в этом поиске для него существовали пределы уступок: запрет абортов, буква Священного Писания, неучастие клира в политике, строгий пацифизм и т. д. Не пересекал он черту и в экуменизме. Когда немецкие богословы Карл Ранер и Генрих Фриз на страницах своей книги «Единение церквей: реальная возможность» призвали Святой престол во имя возрождения единой церкви перестать ставить во главу угла догматические расхождения, Иоанн Павел II 28 июня 1985 года в речи перед римской курией четко заявил: это невозможно. Почему? Потому что влечет за собой совместное причастие, а к таковому приступать нельзя, пока не оговорены, так сказать, основы нашей веры[867]. Действительно, вкушая хлеб и вино, полагаем ли мы, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, или только от Отца? И как мы понимаем слова Христа: «Се есть плоть моя» — символически или буквально? Иначе говоря, реально ли мы проникаемся благодатью во время причастия или это происходит лишь вследствие наших молитв и образа жизни? Ведь в протестантизме евхаристия даже не считается таинством. Как же можно совместно причащаться, если каждый из нас понимает под этим разное?

Вопрос причащения и покаяния обсуждал очередной синод епископов, собравшийся в октябре 1983 года. Второй Ватиканский собор в свое время отошел от механического навязывания пастве этого таинства, что имело своим результатом резкий спад числа кающихся. Многие священники стали отпускать грехи совокупно всем пришедшим на мессу, причем вообще без исповеди. И наконец, следовало выяснить: грех — это личное деяние или общественное? На последнее упирали епископы, связанные с теологией освобождения. Они полагали, что труд во имя социальной справедливости есть достаточное средство для единения с Богом.

В своем послесинодальном послании «Reconciliatio et paenitentia» («Примирение и покаяние») Войтыла напомнил о важности личной исповеди как пути к искуплению смертного греха; заодно подтвердил само наличие смертных грехов (в чем некоторые начали сомневаться, уравнивая все грехи по весу) и указал, что лишь они придают значение индивидуальной морали.

В феврале 1984 года римский папа издал «вдогонку» пастырское послание «Salfici doloris» («Спасительное страдание»), где рассуждал о страдании как неотъемлемой части свободы воли, необходимой, чтобы человек преодолел самого себя. Каким образом? Если он по собственному почину будет помогать другим страждущим (то есть следовать этике солидарности) и через это станет творить любовь[868].

Преодоление как необходимая часть спасения! Католичество нашло гениальный ответ на вечный вопрос бытия. Этим оно, так сказать, обошло на повороте буддизм и индуизм — религии, которые вообще рассматривают жизнь как страдание, но видят выход в разрыве жизненного цикла как такового.

* * *

Двадцать третьего июня 1983 года Иоанн Павел II вернулся в Апостольскую столицу из паломничества на родину. Вернулся, чтобы вновь оказаться в средоточии интриг, преступлений и обмана. За день до его прилета исчезла дочь сотрудника Префектуры Папского дома Эмануэла Орланди. Что интересно, как раз перед отправлением понтифика в поездку двое неизвестных следили за другой юной гражданкой Ватикана — Рафаэллой Гугель, дочерью папского камердинера. Слежка была настолько очевидна, что генеральный инспектор военного корпуса Ватикана Камилло Чибин почел за лучшее дать ей охрану. Возможно, именно это заставило злоумышленников сменить цель. А может быть, целью изначально была именно Орланди. Как выяснится в 1994 году, ее отец, Эрколе, косвенно был причастен к римским похождениям Агджи: за три дня до покушения террорист присутствовал на встрече Иоанна Павла II с прихожанами церкви святого Фомы Аквинского в предместьях итальянской столицы, причем оказался в группе двадцати человек, допущенных непосредственно к Войтыле. Чтобы попасть в число избранных, требовался пропуск от Префектуры Папского дома, которые выдавал как раз Эрколе Орланди[869].

Полиция открыла дело о пропаже девушки, а 3 июля в молитве «Ангел Господень» Войтыла признал, что это было похищение, выразив надежду на «человеческие чувства тех, кто несет за него ответственность». Через два дня, словно в ответ на слова понтифика, похитители (или выдававшие себя за таковых) связались сначала с римской курией, а затем — с семьей Орланди, обговорив способ контакта. На следующий день раздался звонок в информационном агентстве «АНСА»: неизвестные потребовали освободить Агджу в обмен на свободу для девушки. Кроме того, они оставили в условленном месте несколько вещей Эмануэлы в качестве доказательства своей причастности к ее пропаже (пропуск в музыкальную школу, чек за оплату курсов и почему-то — фотокопию поздравительной открытки).

За день до этого Агджу перевезли в римскую тюрьму Ребиббия для допроса. Восьмого июня с ним пообщались итальянские следователи, а при конвоировании в машину он получил возможность выступить перед журналистами. Именно тогда из его уст прозвучала фамилия Антонова, якобы сотрудника болгарской резидентуры в Италии.

Сам Антонов был арестован еще 25 ноября 1982 года по обвинению в шпионаже. На подозрение его взяли еще раньше, в ходе расследования связей болгарской разведки со схваченным по делу о похищении генерала Дозиера главой иностранного отдела Итальянской социалистической федерации труда Луиджино Скриччиоло (к слову, организатора визита Валенсы в Италию в январе 1981 года).

Еще раньше, в сентябре 1982 года, в «Ридерс дайджест» вышла громкая статья американской журналистки Клэр Стерлинг, в которой она доказывала участие болгар в покушении на главу Апостольской столицы. Стерлинг пользовалась данными Пола Хенци, бывшего сотрудника турецкой сети ЦРУ, который позже, вслед за Стерлинг, тоже написал несколько текстов, где упирал на «болгарский след» в деле Агджи[870]. Их активность, в свою очередь, вызвала реакцию прессы советского блока, которая симметрично обвинила во всем США и их союзников. Советские СМИ охотно подхватили версию «Ла Стампы», будто признаться в связях с болгарами Агджу заставили агенты итальянских спецслужб.

Турецкий стрелок позже и сам заявил, что эту версию ему подкинул бывший сотрудник итальянской разведки Франческо Пациенца, член «Пропаганды 2» и друг Личо Джелли, бежавший после краха банка «Амброзиано» в США, где в марте 1985 года он попал под арест и был выдан Италии, обвинявшей его в разглашении государственной тайны. При этом сам Пациенца, уже сидя в американской тюрьме в ожидании экстрадиции, отрицал, что когда-либо видел Агджу. И действительно, по выяснении оказалось, что их встреча — такой же вымысел, как и встреча Агджи с Кузичкиным[871].

На июньском допросе Агджа, кроме болгар, назвал своими пособниками троих товарищей по «Серым волкам» и одного босса турецкой мафии, жившего в ФРГ. Двое из упомянутых «серых волков» вскоре оказались на скамье подсудимых вместе с Антоновым, но суд отпустил их за недоказанностью вины.

В августе 1983 года ответственность за похищение Орланди и еще одной пропавшей девушки внезапно взяла на себя неизвестная доселе организация Антихристианский фронт освобождения «Туркеш». Эта же структура сообщила об убийстве Эмануэлы, что не помешало похитителям еще некоторое время связываться с курией и родителями исчезнувшей. Пока это происходило, поступили сообщения еще от четырех неизвестных доселе организаций, которые заявляли, что Орланди в их руках. Судья Росарио Приоре, который в 1985–1998 годах вел третье следствие по делу о покушении на Иоанна Павла II, выяснил, что в то время восточногерманская разведка «Штази» осуществляла кампанию по дезинформации с целью перенаправить острие обвинений за покушение на римского папу с болгар на ЦРУ[872]. Другой судья, Фердинандо Импосимато, нанятый семьей Орланди выяснить судьбу Эмануэлы, сделал из этого вывод, что Фронт «Туркеш» — дело рук «Штази». Однако аналогичную кампанию, но уже направленную против Советского Союза, вели и итальянские спецслужбы: именно они сфабриковали документ о том, будто приказ об убийстве понтифика издал министр обороны СССР Устинов. Документ «обнаружили» 2 августа 1984 года при обыске в квартире бывшего священника, работавшего на контрразведку Италии, Франческо Пелайо, а ЦРУ использовало его при составлении отчета Рейгану[873]. Дело совсем запутывалось тем, что главный обвиняемый со стороны болгар, Сергей Антонов, жил как раз над бельгийским доминиканцем Феликсом Морлионом, известным киносценаристом и основателем экуменической организации «Международный союз Pro Deo», не жалевшей сил в борьбе с коммунизмом. Структура Морлиона пользовалась значительным весом в правящих кругах Италии и США. Во время расследования дела Антонова пресса распространила слух, будто Агджа, описывая мнимое посещение его квартиры, случайно или намеренно описал жилище Морлиона. Такой вывод сделали из упоминания Агджой неких дверей, которые были в квартире доминиканца, но отсутствовали у Антонова. По мнению судьи Иларио Мартеллы, собиравшего улики против болгар, этот слух пустили болгарские же или восточногерманские спецслужбы в рамках кампании дезинформации, так как Агджа вообще не касался обстановки в квартире Антонова[874].

Агджа вслед за Скриччиоло заявил, будто по поручению болгар должен был застрелить и Леха Валенсу, когда тот был в Риме. Версия на первый взгляд абсурдная, ибо тогда под угрозой срыва оказывалось главное дело — убийство понтифика. Однако один из членов польской делегации, посетившей Рим вместе с лидером «Солидарности», вспоминал, что во время прогулки по городу в компании Скриччиоло на одной из маленький улочек его блокировали две машины, но по знаку итальянца освободили дорогу. Причем изначально на прогулку со Скриччиоло должен был идти и Валенса, однако остался в гостинице по настоянию жены.

Создается впечатление, что Агджа менял показания в зависимости от того, что писала в данный момент пресса. Антонов, Пациенца, Скриччиоло, Валенса — все эти фамилии мелькали тогда на страницах итальянских газет. К тому времени турецкий террорист неплохо освоил язык Данте, особенно юридические понятия[875]. Агджа явно страдал комплексом Герострата и спешил связать свое имя с каждым громким делом[876].

Десятого октября 1983 года его допросили два болгарских следователя, прилетевших в Рим, после чего он сразу дезавуировал прежнее заявление о намерении убрать Валенсу. А 11 октября итальянская мафия убила родного брата судьи Импосимато — Франко, активиста профсоюзного движения. То, что это месть судье, было понятно с самого начала. Подозрение превратилось в уверенность, когда спустя несколько лет в руках полиции оказались убийцы и заказчик, которым оказался «кассир» сицилийской мафии Пиппо Кало. Не ясно, однако, за что именно мстили гангстеры, — Импосимато вел множество дел, как связанных с политикой, так и чисто уголовных[877].

Судьба Эмануэлы Орланди так и осталась загадкой. На Рождество 1983 года Иоанн Павел II навестил ее родителей, а через два дня отслужил мессу для заключенных тюрьмы Ребиббия, где встретился с Агджой. Террорист сам просил о встрече. К тому времени он уже успел провозгласить себя Иисусом Христом и почитать кое-что о чуде в Фатиме. По словам понтифика, Агджа не выказал ни малейшего раскаяния, лишь удивлялся, что не попал в римского папу, и очень опасался мести Девы Марии, которую полагал богиней[878].

* * *

Среди всех этих печалей из Стокгольма неожиданно прилетела радостная весть: Леха Валенсу удостоили Нобелевской премии мира. Теперь, как бы ни хотелось польским партократам, к нему уже нельзя было относиться как к отставному политику. Наоборот, он превратился в деятеля глобального масштаба, почти как римский первосвященник.

Польские власти попытались решить проблему с диссидентами старым добрым способом: вышвырнуть главнейших оппозиционеров из страны. Однако проходившие в конце 1983 — начале 1984 года при посредничестве клира переговоры с одиннадцатью наиболее известными деятелями «Солидарности» ничего не дали. Адам Михник в декабре 1983 года отправил письмо Кищаку, где назвал свиньями тех, кто предлагал диссидентам свободу в обмен на «моральное самоубийство».

Иоанн Павел II проявлял живейшее участие в судьбе заключенных. С одной стороны, он упрашивал Рейгана отменить санкции (находя в этом поддержку у филадельфийского кардинала Круля), с другой — настаивал в разговоре с председателем Госсовета Яблоньским, прибывшим (впервые в истории ПНР!) на памятные мероприятия в честь взятия Монте-Кассино, что надо освободить интернированных. Ярузельский не шел на это, требуя от диссидентов гарантий прекращения «враждебной деятельности». В отношениях с епископатом он также проявлял неуступчивость: в конце 1983 года правительство отвергло проект урегулирования юридического статуса католической церкви и предписало очистить школьные классы от настенных крестов (возвращенных туда в 1980–1981 годах). Двадцать пятого ноября 1984 года Политбюро приняло целую программу взаимоотношений с церковью, сводившуюся к атеизации общества[879]. Оно и неудивительно: согласно опросам общественного мнения, число людей, читавших дома молитвы, достигло к 1983 году 48,8%, в то время как в 1978 году таковых было всего 22,5%[880]. Вот он, эффект папы-поляка! И мириться с этим было нельзя.

Впрочем, первый секретарь ценил роль католической церкви в успокоении народа, чего совершенно не понимали советские лидеры, укорявшие генерала за неуместные заигрывания с «реакцией»[881]. Иоанн Павел II, со своей стороны, тоже проявлял здравомыслие. В феврале 1984 года он убеждал вице-президента Джорджа Буша — старшего, что правительство в Польше сменить не удастся, максимум, на что можно рассчитывать, — это повлиять на Ярузельского, дабы он показал «более человеческое лицо»[882].

Но надежда на «более человеческое лицо» скоро развеялась как дым. В октябре 1984 года сотрудники польских спецслужб убили ксендза Ежи Попелушко. Его смерть стала для римского папы третьим глубоким потрясением после смерти Оскара Ромеро и покушения Агджи. Войтыла никогда не встречался с капелланом варшавской «Солидарности», но знал о его деятельности и даже передал ему через священника Адама Бонецкого жемчужные четки. С ними и похоронили неукротимого слугу Божьего[883]. Панихиду при огромном стечении народа отчитал Глемп, у которого с покойным были сложные отношения.

* * *

Год 1984‐й — это год очередной апостольской поездки в Азию. На этот раз пунктами остановок стали Аляска, Южная Корея, Папуа — Новая Гвинея, Соломоновы Острова и Таиланд. В Бангкоке глава местных буддистов Васана Тара принял понтифика, сидя в позе лотоса, и пять минут разглядывал его, не произнося ни звука. «Я ощутил его оригинальность», — прокомментировал это римский папа[884].

В Сеуле Иоанн Павел II канонизировал сто три корейских мученика, погибших за веру в XIX веке. Южной Кореей управлял диктатор Чон Ду Хван, бывший католик, перешедший в буддизм. Не лучшая иллюстрация для проповеди спасения во Христе, что и говорить. Правда, голос понтифика сохранял для него вес: в начале 1981 года по просьбе Иоанна Павла II он отменил смертный приговор оппозиционеру Ким Дэ Джуну, который в 1998 году, став президентом, ответит бывшему диктатору такой же любезностью[885]. Число корейских христиан в восьмидесятые годы росло как на дрожжах, но не благодаря Ватикану — ответственность за такой успех несли главным образом протестанты. Именно в Сеуле была возведена самая посещаемая церковь в мире — пятидесятнический храм Полного евангелия Еыйдо.

В июне 1984 года Иоанн Павел II произнес речь в Женеве перед Всемирным советом церквей — крупнейшей экуменической организацией на планете, в которую, однако, не входит римско-католическая церковь. Невзирая на членство в этом объединении большинства религиозных структур западного блока, в целом Совет сохранял лояльность к СССР и левым режимам. Наиболее многочисленной духовной организацией в составе Совета являлась как раз Русская православная церковь, которая, разумеется, использовала такой козырь, чтобы проводить линию, выгодную КПСС.

В своей речи понтифик призвал всех объединиться вокруг Святого престола как учреждения, созданного апостолом Петром — этим «камнем веры», на котором вознесется церковь. Поиск единства, говорил Иоанн Павел II, — это не вопрос переговоров, а вопрос того, как лучше выразить свое отношение к миссии епископа Рима.

Другими словами, Войтыла остался верен традиционному подходу Ватикана, полагающего лишь себя центром христианства. Ничего нового в сравнении с политикой средневековых пап Иоанн Павел II в этой области не породил. В Швейцарии, одном из оплотов кальвинизма, подобные слова звучали совсем неуместно.

Понтифик, кроме того, призвал членов ВСЦ активнее бороться за свободу вероисповедания и отринуть насилие в борьбе за общественную справедливость. Дежурные для него тезисы на этот раз прозвучали почти как выпад против Совета, известного своим замалчиванием проблемы свободы религии в странах восточного блока и опосредованной поддержкой негритянских боевиков, сражавшихся с властью белых в ЮАР и Южной Родезии (Зимбабве).

Председатель Федерации протестантских церквей Швейцарии отказался молиться вместе с первосвященником, сказав (вполне в духе Войтылы, кстати), что без общего причастия совместная молитва бесплодна. Понтифик пытался вдохновить католических епископов Швейцарии на более активную деятельность, вступался за военных «отказников» и за права иммигрантов, но не нашел в этом поддержки у местных жителей. Швейцария, наряду с Австрией и Германией, так и останется страной, слабовосприимчивой к учению Иоанна Павла II[886]. Причина этого заключалась в том, что польские католики, в отличие от немецкоязычных, не пережили всплеска свободомыслия в шестидесятые годы, когда семинаристы, по примеру прочих студентов, устраивали бунты в университетах, а теологи (как тот же Кюнг) замахивались на пересмотр основ католического учения. Поэтому Войтыла казался немецким верующим человеком прошлого.

Но самый большой афронт ждал его чуть позже, в мае 1985 года, когда он посетил с апостольской поездкой страны Бенилюкса. В этом регионе, в целом религиозно безразличном (как повсюду в Западной Европе), сторонники демократизации церкви, ведомые непокорным Шиллебексом, подняли настоящий бунт против Войтылы, присоединившись на время визита первосвященника к митингам феминисток и поборников либерализации частной жизни. В небе Утрехта, носимые воздушными шариками, летали транспаранты с призывом: «Папа, go Rome!», стены были обклеены объявлениями о розыске Войтылы «живым или мертвым», молодежь пыталась забрасывать «папамобиль» бутылками с бензином и дымовыми шашками, а нидерландская федерация профсоюзов обрушилась на гостя с резкими упреками за его отношение к теологии освобождения, за неприятие контрацептивов и абортов, за молчание о преступлениях антикоммунистов в Латинской Америке и, наконец, за нежелание критиковать рыночную экономику и общественное неравенство (что было уже явной неправдой)[887]. Возможно, реакция не была бы такой бурной, если бы первосвященник прислушался к голосам местных католиков в деле о назначении нового епископа Хертогенбоса. Но Иоанн Павел II не привык идти на поводу у общественного мнения и поставил своего кандидата, такого же консерватора, как он сам. Голландцы были оскорблены — не только выбором римского папы, но и тем, что он презрел демократические традиции здешней церкви, отвергнув всех ее выдвиженцев на вакантную епархию. В итоге, когда понтифик прибыл в город, ему пришлось благословлять выстроившихся в цепь полицейских, поскольку горожане бойкотировали церемонию интронизации нового епископа[888]. А в бельгийском Левене, оплоте местного католицизма, с претензиями к папе обратилась полька Вероника Йоруба, глава здешней студенческой организации: «Нас тревожит, что за использование контрацептивов церковь может отодвинуть супружеские пары на обочину. Нас изумляют некоторые меры касательно Латинской Америки и теологии освобождения. Мы убеждены, что как в Никарагуа, так и в Польше, как в Сальвадоре, так и в Чили идет борьба за справедливость, свободу и демократию, то есть за идеалы, с которыми накрепко связана церковь». Овацию, которую вызвали эти слова, сторонники понтифика пытались заглушить скандированием: «Да здравствует римский папа!» «Спасибо тебе, „Опус Деи“!» — язвительно отозвалась боевитая полька. Даже в сандинистском Никарагуа или в полуязыческой Африке Иоанна Павла II не встречали так враждебно, как в этих цивилизованных и тихих странах[889].

Во время этой горячей поездки неожиданно напомнили о себе турецкие террористы. Четырнадцатого мая на пограничной голландской станции Фенло задержали члена «Серых волков» Самета Арслана, вооруженного «браунингом» из той же партии, что и пистолет Агджи. Этот инцидент запустил очередное, уже третье, расследование итальянской прокуратуры, поставившее целью установить всех причастных к покушению на римского папу. Обнаружились поразительные факты: оказалось, что ближайший товарищ Агджи Орал Челик, с которым они вместе пришли 13 мая на площадь Святого Петра, после покушения скрылся во Франции, где обрел покровительство у тамошних спецслужб (вряд ли с ведома социалиста Миттерана). Челику сменили национальность на курдскую и признали за ним статус беженца. Однако этот «беженец» и еще один скрывшийся во Франции соратник Агджи, Абдулла Чатлы, попались на торговле наркотиками и оказались за решеткой. Но выяснится это лишь в 1990 году, еще сильнее запутав дело, поскольку Челик, доставленный пред очи итальянских следователей, разразится сенсациями похлеще Агджи[890]. Вопрос мог бы прояснить Бакир Челенк, турецкий мафиози, в свое время передавший Агдже три миллиона марок за покушение на понтифика. Однако он скончался в турецкой тюрьме 14 октября 1985 года[891].

* * *

Двадцать седьмого февраля 1985 года Иоанн Павел II вторично принял Громыко. Теперь уже инициатива встречи исходила от советского министра. Громыко совершал дипломатический вояж по Италии и Испании в поисках союзников против рейгановской программы «Звездных войн». Совсем недавно, в октябре 1984 года, Папская академия наук провела симпозиум с участием советских ученых на тему «Влияние эксплуатации космического пространства на человечество». На этом симпозиуме звучала сильная критика планов американской администрации, что, очевидно, наполнило Громыко некими надеждами[892]. Нельзя не заметить, однако, что его просьба к римскому папе об аудиенции удивительно напоминала аналогичное ходатайство Кани к Вышиньскому в 1980 году. Советский строй входил в пике, хотя московские геронтократы бодрились, веря в лучшее.

В беседе Громыко отдал должное борьбе Святого престола за мир, обратил внимание римского папы на «опасность распространения гонки вооружений на космическое пространство». Но чтобы понтифик не подумал лишнего, тут же оговорился: «Религиозные деятели, какую бы веру они ни исповедовали, не должны злоупотреблять своим положением и заниматься не свойственными им функциями, иначе говоря, не должны вмешиваться в государственные дела стран. Так мы понимаем и деятельность тех священнослужителей, кстати немногочисленных в Советском Союзе, которые представляют католическую веру»[893]. Войтыла прекрасно понял его и отказался участвовать в антиамериканской кампании.

В своих воспоминаниях Громыко, явно не без досады, заметил, что хоть позиции Ватикана по проблемам войны и мира совпадали с советскими, Святой престол неизменно действовал в интересах власть имущих. «Если бы Ватикан захотел по-настоящему посмотреть правде в глаза, то всю аргументацию он должен был бы повернуть как раз в обратном направлении, а именно: несмотря на разницу в религиозных и идеологических взглядах, несмотря на различия в общественном строе, люди в высших интересах всего человечества должны сплотиться и вести борьбу против войны, против угрозы ядерной катастрофы и за сохранение жизни на Земле»[894]. Благородные слова! Вот только звучали они из уст человека, чье государство как раз тогда вело войну в Афганистане, причем слова эти подразумевали сплочение сугубо против американской политики — и никак иначе. Получалось все то же риторическое фехтование: Войтыла говорил об ущемлении прав верующих, имея в виду униатов, Громыко в ответ обвинял клир во вмешательстве в дела государства, делая вид, что греко-католиков не существует. Войтыла переживал за опасность ядерной войны, подразумевая наличие двух блоков, Громыко возмущался американским империализмом, отвергая саму мысль об империализме советском.

Вероятно, советскому министру действительно не приходило в голову, что поляк Войтыла мог смотреть на СССР иначе, чем партийная верхушка. Ведь он, министр, говорил с гражданином страны, которую Советский Союз освободил от фашизма. А Войтыла видел перед собой гражданина страны, которая убила польских офицеров и отобрала добрую половину государства. Как им было прийти к соглашению? Оба мыслили штампами своих идеологий, и каждый встраивал сказанное собеседником в уже готовые схемы, не пытаясь на самом деле понять своего визави. И каждый обвинял другого в лицемерии.

Самое интересное, что очень скоро Иоанн Павел II воплотил в жизнь то, о чем писал Громыко: собрал представителей множества религий, вплоть до африканских анимистов, и устроил Международный день молитв за мир. Это произошло 27 октября 1986 года в Ассизи. «Мистер Нет» не мог этого не помнить, когда диктовал свои мемуары. Однако он вряд ли остался доволен произошедшим, ведь участники собрания не послали дежурные проклятья по адресу американских империалистов.

Впрочем, недовольными мероприятием остались и кардиналы из римской курии. Ватиканские чиновники говорили, что подобные зрелища превращают католичество в синкретическую религию. Поначалу они даже хотели воздержаться от участия в нем, но затем передумали. Однако и здесь должны были испить чашу унижения, потому что устроитель действа, собрат Войтылы по Ангеликуму епископ Хорхе Мехия отказался сажать их на обычные места, чтобы не обижать гостей, среди которых были, например, далай-лама и архиепископ Кентерберийский. «Они не пришли от этого в восторг», — вспоминал Мехия. Но особенно сильно бушевал непокорный архиепископ Лефевр, возмущенный тем, что на алтаре одной из часовен буддисты поставили изваяние основателя своей религии.

Двадцать седьмого октября 1986 года в Ассизи, обители великого святого, впервые в истории собрались католики, индуисты, буддисты, шииты, сунниты, иудеи, православные, протестанты, джайны, сикхи, синтоисты, африканские колдуны и индейские шаманы. Были и представители Московского патриархата: митрополит киевский Филарет (главный борец с униатством в русском клире) и епископ солнечногорский Сергий (представитель РПЦ при Всемирном совете церквей). Разумеется, они приехали с позволения партийной верхушки, которая рассчитывала на то, что архиереям удастся вовлечь какие-нибудь религиозные организации в «антивоенное движение» (то есть заручиться их поддержкой против США — типичный пример советского новояза)[895].

Гости сидели прямоугольником вдоль арочных стен базилики святого Франциска, каждый по очереди подходил к пюпитру и произносил молитву на своем языке, ибо «всякая искренняя молитва пробуждает Святой Дух, загадочно присутствующий в сердцах людей», разъяснил Иоанн Павел II в речи перед римской курией 22 декабря 1986 года. Святой Дух в его восприятии стоял у истоков любого чистого устремления, Он направлял историю и вдохновлял народы; без Него не возникло бы ни культуры, ни религии[896]. Святой Дух не только оплодотворил Деву Марию, но породил все вероисповедания, какие только есть на Земле. Откуда понтифик набрался таких идей? Из «Короля-Духа», конечно. Словацкий говорил в нем в тот момент.

* * *

Римский папа загодя начал подводить паству к такому мировосприятию. Восемнадцатого мая 1986 года он издал энциклику «Dominum et Vivificantem» («Господа Животворящего»), где подробно рассмотрел роль третьего лица Троицы. Поскольку именно проблема исхождения Святого Духа в свое время рассорила восточное и западное христианство, Войтыла постарался избежать этой темы. Зато он подробнейшим образом остановился на его месте в священной истории, проведя мысль, что посредством Святого Духа Господь открывает людям глаза на их греховность, а стало быть — на необходимость спасения.

Именно в этой энциклике Войтыла наконец во всеуслышание заявил то, что ранее мелькало в его речах и работах, не будучи сформулировано четко: марксизм как крайняя разновидность материализма враждебен вере, и их сосуществование немыслимо. Однако марксизм, оговаривался автор, — не единственная форма материализма. Напротив, земная цивилизация вообще ударилась в материализм и живет так, точно после нас не будет никого. Оно и понятно, продолжал понтифик: если считать, что смерть — это полное прекращение существования, то поневоле будешь ей поклоняться. Угроза ядерной войны, громадное социальное неравенство, аборты, эвтаназия и терроризм — все это проявления знаков смерти, которые распространились с укреплением материализма. Церковь же стремится построить цивилизацию любви, где будет торжествовать жизнь[897].

О цивилизации любви понтифик упомянул и в письме национальному евхаристическому конгрессу Никарагуа, отправленном 12 ноября того же года. Ввиду развернувшихся тогда гонений на католических иерархов, о чем громко сигнализировали тамошние епископы, Иоанн Павел II призывал к примирению и согласию — как с Богом, так и друг с другом. Именно это, по его словам, должно было заложить основу цивилизации любви[898].

Он мечтал, чтобы день молитвы в Ассизи стал днем Божьего мира. Такого не произошло (например, кипели бои на ирано-иракской границе), однако само событие показало людям, сколько среди них поборников мира, а заодно дало этим поборникам чувство локтя. Да и не сказать, чтоб его призыв к миру был вовсе проигнорирован. К нему прислушались, например, никарагуанские «контрас», коммунистические боевики в Чили, тамильские террористы на Шри-Ланке, бойцы УНИТА в Анголе и другие[899].

Если бы не энергия Войтылы и не его вера в слово Божье, ничего этого не произошло бы. Другой понтифик сначала выставил бы эту идею на обсуждение в курии, где она благополучно утонула бы под спудом предложений и протестов. Но этот первосвященник решил действовать самостоятельно и не прогадал.

* * *

Однако совместная молитва римского папы с лидерами других конфессий породила новые споры о евангелизации и экуменизме. Большая часть мира по-прежнему, как и тысячу лет назад, не знала Евангелия. Разве что в Африке учение Христа имело успех: число христиан там увеличилось с двух миллионов в начале XX века почти до ста миллионов в конце. Однако в отношении к общему числу живущих на планете количество христиан даже уменьшилось — с 34,4 до 33,2% за тот же промежуток времени[900]. Язычники, мусульмане, индуисты, буддисты, даосы, конфуцианцы и атеисты размножались быстрее.

Следовало ли по-прежнему ратовать за христианизацию народов и не будет ли это выглядеть новым колониализмом? Быть может, достаточно было ограничиться межконфессиональным диалогом, а Христа признать лишь одним из Спасителей, наравне с прочими основателями великих религий?

Решать эти вопросы приходилось Конгрегации по делам евангелизации народов, которую ватиканские чиновники по привычке, как и встарь, именовали «Пропагандой» в честь ее прежнего названия — Propaganda Fide (Конгрегация распространения веры). Глава этого ведомства кардинал Йозеф Томко в начале 1988 года собрал в Папском Урбанианском университете (где готовили миссионеров) международный конгресс «Спасение сегодня», где выступил с громкой речью. В ней он поставил ряд вопросов, от ответов на которые зависела судьба не только христианизации, но и самой церкви. Есть ли смысл исповедовать учение Христа, если полагать Его не Искупителем мира? К чему нести благую весть, если считать ее лишь одной из форм Божественного вмешательства? Как вести диалог с другими религиями, не будучи убежденным в окончательной истине Евангелия? И если христианизацию сводить к борьбе за справедливость, кому тогда нужна церковь?[901]

Дискуссия о евангелизации заставила Иоанна Павла II издать по этому поводу новую энциклику — «Redemptoris missio» («Миссия Искупителя»). Она была представлена кардиналом Томко журналистам 22 января 1991 года (хотя датирована 7 декабря 1990 года, чтобы приурочить ее к 25‐й годовщине декрета Второго Ватиканского собора о миссионерской деятельности церкви «Ad gentes»)[902]. В энциклике римский папа заявил, что цель церкви — привести людей к Богу-Отцу, Который через посредство Святого Духа хоть и породил все истинное и благое, что есть в других религиях как приготовление к принятию Христа, но полноценное спасение души даровал лишь благодаря учению Иисуса. Ведь Спаситель сам говорил (а апостолы подтверждали), что прийти к Отцу можно только вместе с Ним, воплощенным Словом, сотворившим мир, поскольку лишь Он был распят и воскрес ради искупления грехов человечества. А следовательно, привести к Господу может лишь церковь, созданная Христом для миссии спасения человечества. Третье тысячелетие будет весной христианства, пророчил Войтыла. Он призывал обратить особое внимание на Азию, где христиане составляют подавляющее меньшинство. Туда должны были направить основные усилия миссионеры. Причем нести свет истинной веры может всякий, даже мирянин[903].

Но прежде чем пришла весна христианизации, как водится, наступила осень. Осень народов. Двенадцатого марта 1985 года, спустя две недели после разговора Иоанна Павла II с Громыко, был запланирован очередной раунд советско-американских переговоров по вопросу ограничения стратегических вооружений. Однако за два дня до этого скончался Константин Черненко. Политбюро при участии Громыко избрало главой партии самого молодого своего члена — Михаила Горбачева. СССР оставалось жить всего шесть лет.

Осень народов

Европа в своей истории пережила две волны революций. Первая случилась в 1848–1849 годах и получила название «Весны народов». От Лондона до Бухареста прокатились тогда выступления сторонников всеобщего избирательного права, национального самоопределения и отмены сословий. Именно тогда сложились нации в полном смысле слова, то есть бессословные сообщества граждан, говорящих на одном языке.

Вторая волна пронеслась в 1989–1991 годах: она смела советский блок и подвела черту под холодной войной. На этот раз события развернулись в Центральной и Восточной Европе. И если предыдущему цунами предшествовали революционные вспышки в Италии, Испании, Франции, Бельгии и Польше, то свержение коммунизма вызревало в берлинском и будапештском восстаниях, Пражской весне и движении «Солидарность».

Крах начинался исподволь, с безобидной вроде бы исторической годовщины. В марте 1984 года пражский кардинал Томашек отправил главе римско-католической церкви приглашение принять участие в памятных мероприятиях в честь 1100‐й годовщины со дня кончины святого Мефодия, одного из двух братьев, составивших славянскую азбуку для христианизации чехов, моравов и родственных им народов. Однако чехословацкие власти после долгого размышления отказали Войтыле в приезде — и не случайно! Религиозное торжество неожиданно вылилось в студенческие манифестации, которые предвосхищали то, что случится в Праге пятью годами позже. Понтифик хоть и не смог присутствовать, но откликнулся на юбилей энцикликой «Slavorum Apostoli» («Апостолы славян»), которая увидела свет 2 июня 1985 года[904].

Энциклика эта почти не касалась богословских вопросов, даже ссылки на Священное Писание в ней были минимальны. Скорее она напоминала краткий экскурс в историю, разбавленный размышлениями о роли создателей славянского алфавита в евангелизации народов, а заканчивалась совсем уж неожиданно — истовой молитвой Иоанна Павла II к Господу, дабы Он принял под Свою опеку славянское наследие.

Вообще юбилей послужил Войтыле удобным поводом, чтобы еще раз выразить свое отношение к некоторым принципиальным вопросам, а заодно бросить взгляд в будущее. Из всей многообразной и колоритной биографии солунских братьев римский папа выбрал то, что ему казалось важным для текущего момента: мирный характер их проповеди, терпимость к иной обрядности, приверженность Кирилла и Мефодия единой церкви (вопреки обозначившемуся уже в IX веке размежеванию между западным и восточным христианством). Для Войтылы просветители славян были ни много ни мало протагонистами экуменизма и восприемниками христианской Европы. То есть одними из творцов европейской цивилизации как таковой, ибо, как считал Иоанн Павел II, она появилась лишь с распространением учения Христа, а до того были разрозненные культуры, не способные объединить континент — античная, кельтская, германская и т. д. Перевод богослужебной литературы на славянский язык, осуществленный братьями, показался Войтыле удобным предлогом, чтобы еще раз напомнить о таком завоевании Второго Ватиканского собора, как отказ от монополии латыни в литургии. Единство в многообразии — вот что, по мнению Иоанна Павла II, завещали братья Европе. Однако это многообразие так или иначе выражается в христианстве, без которого нельзя преодолеть конфликты не только в Европе, но и в мире. Христианство — залог единой Европы. Христианство — и ничего больше![905]

Чуть ранее, в мае того же года, Иоанн Павел II подробно обосновал эту мысль в Брюсселе, выступая перед членами Европейской комиссии. Европейское единство, заявил он, обуславливалось не наличием общего рынка или политическим сближением, а духовными корнями, которые у всех европейцев одни и те же — христианство. Поэтому единая Европа возникла не в момент создания Европейского экономического сообщества, а намного раньше. Уже Средние века являли собой образ единой Европы, который, к сожалению, разрушили Великим расколом и Реформацией. Несомненно, Европа объединится вновь, независимо от реалий холодной войны. К этому ее толкает общее культурное наследие, имя которому — христианская вера[906].

* * *

Год 1985‐й — это рубеж, после которого начал рушиться старый мир, выкованный в горниле двух глобальных войн. Мир, в котором коммунизм сошелся в схватке с капитализмом, а право на частную собственность сражалось с коллективистской утопией, взявшейся железом и кровью искоренить социальную несправедливость. В этом мире Святой престол пытался играть роль третьей силы, временно находящейся на стороне одной из враждующих систем. И римские папы внимательно приглядывались к будущим победителям, скрупулезно подсчитывая их грехи. Со временем Войтыла предъявит им моральный счет.

Словно предчувствуя большие перемены, ООН объявила 1985 год годом молодежи. Понтифик живо откликнулся на это начинание. В Вербное воскресенье 1984 года, встретившись с молодыми католиками, он пригласил молодежь всего мира ровно через год приехать в Рим. На этот призыв откликнулось двести пятьдесят тысяч человек, что дало начало Всемирным дням молодежи, каждые два (затем — три) года отмечаемым римско-католической церковью[907].

Девятнадцатого февраля 1985 года Иоанн Павел II принял израильского премьера Шимона Переса, который, пользуясь случаем, пригласил его в свою страну. Государственный муж проявил изрядную терпимость — все-таки Святой престол по-прежнему требовал особого статуса для Иерусалима, а его глава незадолго перед тем встречался с Арафатом.

Всякому следившему за поступками Войтылы трудно было не заметить его особое отношение к обращенным в христианство евреям — будь то кармелитская мученица Эдит Штайн, французский журналист Андре Фроссар или парижский архиепископ Жан-Мари Люстиже. Понтифик явно благоволил этим людям, воспринимая их жизненный выбор как доказательство исторической правоты учения Христа, как шаг к спасению тех, кто долго отказывался признать Сына Божьего. Вряд ли было совпадением то, что для иллюстрации внезапного перехода от атеизма к вере понтифик в беседе с Фроссаром выбрал случай двух евреев — самого Фроссара и Альфонса Ратисбона, основателя монашеского ордена Богоматери Сионской[908].

Господь неуклонно обращал к себе сердца тех, кто когда-то отверг Его Сына — так это воспринимал римский папа. После того как в 1987 году он причислил Эдит Штайн к числу блаженных, Конгрегация по канонизации святых приняла вердикт, утверждавший, что сама Штайн видела в своем мученичестве искупление евреев за неверие в Христа. Ортодоксальные иудеи выступили с протестами, Войтыла же, словно дразня их, тогда же прочитал страстную проповедь на кельнском стадионе, в которой доказывал, что с принятием христианства Штайн не перестала быть еврейкой и, даже больше того, лишь укрепилась в своем еврейском самосознании, поскольку чувствовала себя связанной с Иисусом не только духовно, но и узами крови[909].

Стремление Войтылы сломать лед в отношениях с иудаизмом было очевидно. Оно проявилось и в отрантской речи, и в поздравлении президента Ицхака Навона с рош ха-шаной — иудейским Новым годом — в октябре 1981 года. Немалую роль в сближении сыграл Ежи Клюгер, которого правительство Менахема Бегина уполномочило выступать от его имени. Но встреча с Арафатом, кажется, испортила дело. Даже Клюгер, старый приятель, отказался понимать такой шаг друга, хотя совсем не был твердокаменным иудеем — обе его дочери были крещены[910]. Можно представить, чего стоило Пересу пригласить понтифика в свою страну.

Приглашение израильского премьера свидетельствовало о растущем международном престиже понтифика: двумя годами раньше его пригласил к себе король Марокко Хасан II, который ради визита римского папы даже убрал все ограничительные меры против церкви и освободил от налогообложения католические школы. Теперь то же самое сделал премьер государства, которое вообще не признавалось Святым престолом. А до того глава Апостольской столицы переписывался с американским президентом и смущал умы своих земляков, которые едва не снесли коммунистическую власть. Во Франции, согласно опросу 1987 года, Войтыла занял первое место среди личностей, которым доверяли жители страны[911]. Сколько танков у папы римского — этот вопрос больше никто не задавал. За Иоанном Павлом II стояло нечто такое, в сравнении с чем ракеты и танки казались неважны.

Двадцать четвертого июня ватиканская Комиссия по вопросам религиозных отношений с иудаизмом издала циркуляр для проповедников и учителей Закона Божьего о том, в каком ключе следует преподавать историю евреев и их роль в появлении христианства. Циркуляр предписывал указывать, что Иисус в своей человеческой ипостаси был евреем, а сами евреи искони несли миссию избранного народа; кроме того, циркуляр призывал всегда напоминать верующим о трагедии Холокоста и ее тяжелых последствиях. Иоанн Павел II отозвался с похвалой об этом документе, выступая 28 октября 1985 года перед членами Международного комитета по католическо-еврейским связям[912].

Наметившееся сближение несколько омрачилось из‐за конфликта вокруг здания старого австрийского театра рядом с концлагерем Аушвиц. Как раз в 1985 году здание театра выбили для себя кармелитки, чтобы молиться о прощении грехов человечества. Аналогичный монастырь, основанный тем же орденом, с 1964 года действовал на территории концлагеря Дахау. Однако польская инициатива вызвала протесты в Бельгии (где в мае 1985 года пребывал с апостольским визитом понтифик), а также в еврейских кругах. Кармелиток (а через них и римского папу) обвинили в желании присвоить католикам исключительный ореол мученичества и затереть память о геноциде евреев.

Дело о театре затянулось на несколько лет, но не сорвало поиски взаимопонимания. И первым шагом в этом направлении стало посещение Иоанном Павлом II главной римской синагоги — той самой, возле которой мусульмане атаковали евреев в 1982 году после встречи Войтылы с Арафатом. Он ступил туда 13 апреля 1986 года.

Никогда прежде глава римско-католической церкви не то что не заходил в римскую синагогу, а даже не заглядывал в район, где с 1555 по 1870 год существовало еврейское гетто. «Самое долгое путешествие в истории церкви», — так назвали этот визит в прессе. Последним римским папой, выступавшим в иудейской молельне, был святой Петр. Путешествие в две тысячи лет. Или в одну жизнь. Ведь и сам Войтыла, будто предчувствуя что-то, в детстве наведывался вместе с Клюгером в вадовицкую синагогу, а затем обновил впечатление в Кракове, на излете антисемитской кампании Гомулки.

Его встречали глава еврейской общины профессор Джакомо Сабан и главный раввин Рима Элио Тоафф. Все были взбудоражены важностью момента и не жалели громких слов. Тоафф провозгласил, что отныне недопонимание между иудеями и христианами ушло в прошлое, а Войтыла в ответ заявил, что вера евреев отнюдь не чужда христианам, ибо она пребывает внутри учения Иисуса, и вообще христиане должны взирать на иудеев как на старших братьев.

Так слова Мицкевича, некогда прочитанные учителем истории Яном Гебхардом для вадовицких гимназистов, прозвучали на весь мир из уст наместника святого Петра. Впрочем, Тулия Цеви, председатель Унии еврейских общин Италии, восприняла их как подтверждение права иудаизма на существование и обособленность от какой-либо другой религии (вряд ли понтифик вкладывал такой смысл в свою речь).

В конце визита Войтыла продекламировал на иврите строки из 117‐го псалма:

Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его.

Да скажет ныне дом Израилев: Он благ, ибо вовек милость Его.

Да скажет ныне дом Ааронов: Он благ, ибо вовек милость Его.

Да скажут ныне боящиеся Господа: Он благ, ибо вовек милость Его.

На прощание Тоафф подарил Войтыле менору, а понтифик в ответ — копию античной Торы из ватиканской библиотеки[913].

Казалось бы — вот он, переломный момент. Но нет, уже в конце июня 1987 года отношения с еврейской общественностью чуть не скатились к прежнему уровню. Причиной явилась аудиенция, которую Иоанн Павел II дал новоизбранному президенту Австрии Курту Вальдхайму, в недавнем прошлом — Генеральному секретарю ООН. Как раз в 1986 году всплыли документы о нацистском прошлом Вальдхайма и о его службе в вермахте, в связи с чем Израиль отозвал из Австрии посла, а ряд стран (США, Югославия, Греция) закрыли для политика свои двери. Ожидалось, что и Ватикан присоединится к международному бойкоту, но римский папа решил иначе. В свете планируемой поездки в США, где Войтыла хотел встретиться с лидерами еврейских общин, такой шаг выглядел по меньшей мере нетактично. Спасать репутацию Апостольской столицы пришлось Казароли, который договорился с лидерами североамериканских евреев о папской аудиенции и организовал в Риме встречу представителей Комиссии по вопросам религиозных отношений с иудаизмом и членов Международного еврейского комитета по делам межрелигиозных консультаций. Первого сентября 1987 года Иоанн Павел II принял в Кастель-Гандольфо уполномоченных от еврейских общин США и уладил вопрос[914]. Что интересно, в скандале вокруг Вальдхайма он вновь, как и в случае с Ливаном, оказался в одной лодке с Советским Союзом, который хорошо относился к австрийцу и даже издал у себя две его книги. Понтифик и в дальнейшем поддерживал с Вальдхаймом теплые отношения. Так, в июле 1994 года нунций в Вене наградил бывшего президента Рыцарским крестом ордена Пия IX, отметив его заслуги в борьбе за мир.

Спустя восемь лет визит в синагогу получил продолжение. Седьмого апреля 1994 года Войтыла пригласил в Ватикан Лондонский филармонический оркестр, чтобы вместе с Тоаффом и президентом Италии Оскаром Скальфари прослушать концерт в память о жертвах Холокоста. Дирижировал знаменитый Гилберт Левин, с которым Иоанн Павел II познакомился во время паломничества в Польшу в 1987 году, когда тот был музыкальным директором краковской филармонии (первый американец во главе оркестра из советского блока)[915].

* * *

В 1985 году Иоанн Павел II побывал в высокогорной столице Эквадора Кито и выжженном африканским солнцем Абиджане, выступил в здании Международного трибунала ООН и штаб-квартире Европейского экономического сообщества. В Риме с ним беседовал несостоявшийся убийца Али Агджа, а в Заире его проповедь слушал полковник Пьер Оломбе, раскаявшийся убийца святой Клементины Анаурите Ненгапеты. В заснеженном Саксаумане, среди древних инкских стен, понтифик вещал индейцам о солидарности и любви к ближнему, а на касабланкском стадионе потряс участников панарабских игр заявлением, что христиане и мусульмане веруют в одного бога. Неприятным сбоем на этом фоне выглядел несостоявшийся полет в Дакар: тамошний халиф суфийского ордена тиджания пригрозил лечь на летном поле, если глава римско-католической церкви ступит на мусульманскую землю[916].

В феврале 1986 года римский папа был уже в Индии: танцовщица на стадионе имени Индиры Ганди в Дели изобразила на его лбу «третий глаз Шивы», а жрец богини Кали, встречая возле хосписа, надел ему на шею цветочный венок — знак приветствия. Войтыла помолился на месте кремации Махатмы Ганди, встретился с Далай-ламой XIV — будущим лауреатом Нобелевской премии мира, а затем поспешил в Калькутту, к обладательнице этой награды — знаменитой матери Терезе[917].

Индия — серьезный вызов римско-католической церкви. Правительство страны не просто разрешило аборты, а даже поощряло их, чтобы снизить лавинообразный рост населения. Да и наличие каст — официально отмененных, но по-прежнему имеющих значение — шло вразрез с представлениями о правах человека. Журналисты в самолете спрашивали понтифика, почему он не обрушился на индийские власти по этому поводу. «Я поехал в Индию не для того, чтобы критиковать, а для того, чтобы евангелизировать, — объяснил римский папа. — <…> индусы и без того сделали большой шаг вперед благодаря Ганди и современной Индии. Нельзя искоренять тысячелетние традиции»[918].

В октябре 1986 года Иоанн Павел II был уже в Ассизи, приветствовал религиозных лидеров на Международном дне молитвы за мир. Он вновь пообщался там с далай-ламой и матерью Терезой, а еще — с Джулио Андреотти, безотказным политиком, который в который уже раз занимал пост министра иностранных дел.

Всемирный паломник — такой образ Войтылы сложился к 1986 году. Паломник и миссионер, сеющий зерна духовной революции. Апостол нового времени. Радетель за человека и глашатай слова Божьего. А еще — ретроград и доктринер, как показало паломничество в Мексику. Немалая часть клира в обеих Америках и Европе выражала недовольство догматизмом римского папы. Католическая конференция США и большинство немецкоязычного духовенства находились в почти непрерывной оппозиции к Иоанну Павлу II. Сильное недовольство проявлялось и во Франции. Тамошний епископат чувствовал себя задетым словами наместника святого Петра, сказанными в аэропорту Ле Бурже 1 июня 1980 года: «Франция, старейшая дочь Церкви, верна ли ты обетам своего крещения? <…> Франция, дочь Церкви, учительница народов, верна ли ты, ради блага человека, союзу с извечной мудростью?»[919] Войтыла говорил эти слова, конечно, памятуя о сороковых годах, но для местного клира они прозвучали обидно. Получалось, что французское духовенство, интеллектуальная элита католичества, занималось неизвестно чем. Вдвойне обидно это было потому, что сам понтифик, по мнению немалой части священников, отнюдь не демонстрировал полета мысли, когда обращался ко всякого рода архаичным образцам пастырской работы. В 1986 году, за несколько месяцев до второй поездки римского папы во Францию, двести пятьдесят лионских кюре выступили с протестом против навязывания им устаревших методов евангелизации по образцу Жана Вианнея и Антуана Шеврие, предложив задуматься, стоит ли тратить деньги на дорогостоящее паломничество в то время, когда французская церковь отнюдь не купается в золоте. «Они хотят не того пастыря, какого желал Христос, а какого-то своего», — прокомментировал этот выпад понтифик[920].

* * *

Павел VI однажды привел притчу Владимира Соловьева о человеке, который явился в монастырь обсудить духовные вопросы и, замороченный беседой, не смог найти свою комнату. А затем обнаружил, что спал у двери этой комнаты[921]. Рассказывая эту историю, первосвященник, вероятно, имел в виду, что взыскуемая нами истина может находиться под носом, просто мы не видим ее, погруженные во тьму предубеждений и невежества. Для Иоанна Павла II было очевидно, что ключ от этой двери — в руках Христа. «Не бойтесь открыть Ему души!» — взывал он на всех континентах, убежденный, что лишь страх отваживает людей от веры. Ступивший в синагогу, молившийся с мусульманами и буддистами, он тем не менее был убежден, что истину во всей полноте несет лишь церковь, а стержень церкви — Святой престол. Да и странно было бы римскому папе полагать иначе. Открытость — да, но не смешение религий! В 1985 году он показал это в диалоге с англиканами.

На восстановление единства Рима и Кентербери рассчитывали многие в обоих лагерях, поскольку англиканство не имеет таких глубоких доктринальных расхождений с католичеством, как континентальный протестантизм, да и вообще раскол произошел больше по политическим мотивам. Однако обмен посланиями между Иоанном Павлом II, Робертом Ранси и кардиналом Виллебрандсом в 1985–1986 годах обнаружил, что пропасть куда шире.

Контакты англиканского и католического духовенства уходят корнями в XIX век. К моменту восхождения Войтылы на престол наместника святого Петра уже десять лет работала Международная англиканско-католическая комиссия, представившая в 1982 году отчет, который изучался в Конгрегации вероучения.

Иоанн Павел II в декабре 1984 года отправил письмо архиепископу Ранси, где поставил ребром вопрос о рукоположении женщин. По мнению римского папы, такая практика не имела опоры в Священном Писании и нарушала апостольскую преемственность церкви. Ранси, проконсультировавшись с примасами отдельных англиканских церквей (а таковые имелись во всех бывших британских колониях), сослался на факт искупления Христом всего человечества (следовательно, и женщин тоже) — мол, если их не рукополагать, то клир не будет представлять перед Богом всего рода людского. Кардинал Виллебрандс в майском письме за 1986 год парировал, что священник представляет не людей, а Бога, который воплотился на Земле в облике мужчины.

На этом, в общем, переговоры о новом слиянии можно было считать завершенными — Иоанн Павел II признал это в декабре 1988 года, отвечая на еще одно письмо Ранси. Архиепископ пытался не доводить дело до разрыва, писал, что английский епископат не отвечает за действия клира во всех частях Британского содружества наций, но этим лишь усугубил дело, так как фактически признал, что и в организационном плане англикане ближе протестантам с их упором на автономию общин, чем к строго иерархическому и самодержавному католичеству[922].

Тогда же произошло окончательное разрешение вопроса с очередным бунтующим теологом — Чарльзом Карраном, преподавателем Американского католического университета в Вашингтоне. Этот выпускник Григорианума и Академии Альфонсиана прославился в 1968 году, когда составил протест против энциклики «Humanae vitae», подписанный 600 американскими богословами. С тех пор он неустанно критиковал практически все постулаты учения церкви, касающиеся личной жизни: от искусственного оплодотворения до гомосексуализма и даже мастурбации. Павел VI, как видно, смотрел сквозь пальцы на его фронду, удрученный и без того мощным сокращением рядов клира. Но при Войтыле Конгрегация вероучения наконец взялась за ершистого богослова — спустя почти двадцать лет после начала его бунта! Теолог был обвинен в отрицании учения церкви. Карран в ответ написал, что упомянутое учение — отнюдь не истина в последней инстанции, поскольку имеет тенденцию меняться. Из этого вывода, по меткому замечанию Вейгела, следовало, будто учение церкви в области сексуальной морали состоит из «безошибочных постановлений» либо вообще отсутствует. Между тем Второй Ватиканский собор определил, что учение церкви — это не только окончательные вердикты, но и мнение ее пастырей, коему должны подчиняться все верующие. Войтыла сверх того считал, что призыв Каррана смягчить требования к «плотской чистоте» с целью привести их в соответствие с требованиями времени лишило бы человека возможности совершить моральный подвиг. В итоге 25 июня 1986 года Ратцингер лично проинформировал прибывшего в Ватикан теолога, что отныне он лишен права выступать от имени римско-католической церкви, хотя за ним остается сан и возможность служить мессы, а также публично высказывать свои взгляды. Карран не сбросил сутану, но перешел в Южный методистский университет Далласа, где и продолжил преподавание: католик в протестантском вузе! [923]

* * *

Тем временем в мире занималась заря демократизации. На прошедшем в феврале — марте 1986 года XXVII съезде КПСС Михаил Горбачев заговорил о гласности, в Польше Ярузельский провел очередную амнистию, выпустив последних политзаключенных, а на Филиппинах рухнула диктатура Маркоса, причем не без содействия епископата и кардинала Сина. Римская курия с неодобрением смотрела на общественную деятельность манильского иерарха, подозревая в ней азиатскую версию теологии освобождения. Но сам кардинал, по его позднейшим утверждениям, чувствовал поддержку Иоанна Павла II и вдохновлялся примером «Солидарности». Он ведь не призывал браться за автомат и раздавать священникам государственные должности, а значит, оставался в рамках церковного учения[924].

В январе 1987 года Иоанн Павел II принял в Ватикане Ярузельского. Встречу готовили целый год. Еще в январе 1986 года шеф Управления по делам вероисповеданий Адам Лопатка сообщил архиепископу Домбровскому, что партийный лидер заинтересован в скорейшем разговоре с римским папой. Чтобы показать серьезность намерений польского лидера, арестовали убийц ксендза Попелушко и приговорили их к срокам от 14 до 25 лет. Ярузельский отчаянно пытался вырваться из бойкота, устроенного странами НАТО и их союзниками. Ради этого он даже позволил членам американской администрации встречаться с Валенсой, когда они посещали Польшу. Первый секретарь оставил посты в правительстве, заняв должность председателя Госсовета, при которой образовал Консультативный совет c участием католиков-мирян — как из «Знака», так и из ПАКСа. В этот совет, между прочим, вошел и режиссер Казимир Деймек, чья театральная постановка вызвала бурные события 1968 года. Стараясь придать своему режиму приемлемый вид, творец военного положения начал широко финансировать частный сектор в сельском хозяйстве, но все равно вместо социализма с человеческим лицом получался лишь «коммунизм с выбитыми зубами», по выражению Михника[925].

В отношении церкви польские власти продолжали лавировать. С одной стороны, закончились неудачей переговоры об урегулировании ее правового статуса, не выгорел и план по созданию Крестьянского фонда, окончательно похороненный осенью 1986 года. С другой стороны, расцвело церковное строительство. В том же 1986 году возводилось 3000 объектов сакрального назначения. Такой размах заставил министра Лопатку взвыть на заседании Смешанной комиссии: «Вы все хотите сделать за одну пятилетку, точно не верите в крепость церкви». Росла численность клира, расширялась католическая пресса. В 1983 году римско-католическая церковь в Польше располагала аж 29 издательствами, выходило в свет 89 журналов общим тиражом около полутора миллионов экземпляров[926]. Второго февраля 1987 года произошла вещь и вовсе неслыханная: примас Глемп впервые в истории дал интервью советскому органу прессы — «Литературной газете». Русская православная церковь готовилась отмечать тысячелетие крещения Руси, в связи с чем ожидала приезда многих сановных гостей, в том числе от римско-католической церкви. Годом раньше Глемп посетил Литву и Белоруссию, а в 1987 году во Львов и Вильнюс наведались архиепископ Хайме Син и мать Тереза.

Понтифик нужен был Ярузельскому, чтобы благословить «перезагрузку» режима, но и понтифику нужен был Ярузельский — чтобы совершить третье паломничество в Польшу. Переговоры об этом велись весь 1986 год. Первосвященник никогда не забывал о родине. Он, побывавший уже в самых отдаленных уголках планеты, встречавшийся с величайшими политиками мира, выступавший перед миллионными толпами, снова и снова рвался в Польшу, словно питался соками родной земли. Вот и сейчас, едва успев перевести дух после третьего путешествия в Азию, которое занесло его аж на Сейшельские острова и в Сингапур, он снова обратил взор на Польшу, потребовав от ее лидера наладить официальные отношения со Святым престолом, определить наконец правовой статус церкви и позволить ему, главе римско-католической церкви, съездить в Гданьск — колыбель «Солидарности». Ярузельский, со своей стороны, прибег к традиционной риторике властей ПНР: о борьбе за мир, о возрождении пангерманизма, о польско-советской дружбе, поблагодарил главу Ватикана за усилия по изменению отношения Запада к Польше и выразил готовность к диалогу с церковью, хотя не преминул уколоть епископат за игнорирование празднования 40‐й годовщины ПНР (в 1984 году) и уклонение значительной части клира от выборов в Сейм. В итоге была установлена дата визита — 8–14 июня, и маршрут, включавший Гданьск. Однако и тут не обошлось без шероховатостей: власти не позволили провести богослужение в Познани в ознаменование 30-летней годовщины тамошнего бунта. «Сделаете это на столетие», — отрезал Адам Лопатка на встрече с представителями епископата[927].

* * *

Прежде чем приехать в Польшу, Иоанн Павел II в очередной раз посетил Южную Америку. Поводом явился Второй всемирный день молодежи. За океаном ему тоже пришлось иметь дело с лукавым и прагматичным диктатором, но правого толка — Аугусто Пиночетом. Сделав однодневную остановку в Уругвае, 1 апреля Войтыла прибыл в Сантьяго.

Чили, как и вся Латинская Америка, металось между двумя крайностями — коммунистическими революционерами и военной хунтой. Левое движение, подкрепленное моральным наследием таких персон, как Пабло Неруда, Виктор Хара и Сальвадор Альенде, не допускало и мысли о каком-либо компромиссе с Пиночетом, в то время как последний представлял себя защитником христианской цивилизации от нападок безбожных марксистов. Эта уловка, однако, мало помогала: местный епископат так сильно невзлюбил своего президента, что даже не прибыл в аэропорт встречать понтифика, чтобы не оказаться в одной компании с «кровавой собакой». Нунций Анджело Содано тоже был с ним не в ладах. В начале 1984 года он предоставил убежище четырем боевикам Левого революционного движения, наотрез отказавшись выдать их чилийской полиции.

Среди южноамериканских лидеров, отнюдь не отличавшихся симпатиями к левым, Пиночет тоже считался фигурой одиозной — лишь президент Уругвая нарушил всеобщий бойкот и посетил с официальным визитом страну, протянувшуюся вдоль Анд. Впрочем, на тот момент в самом Уругвае у власти стояла военная диктатура, на пару с аргентинцами развязавшая «грязную войну» против оппозиции, особенно левого толка (в частности, против легендарной группировки «Тупамарос», придумавшей городскую герилью). Но уругвайская хунта пала в 1985 году, через два года после аргентинской, а вот Пиночет продолжал держаться за власть.

Войтыла, кажется, испытывал к Пиночету признательность за его готовность принять папский проект урегулирования в проливе Бигл. Римский папа не только стал всего лишь вторым главой государства, посетившим президентский дворец в Сантьяго за то время, пока его занимал палач чилийских коммунистов, но и всячески поддерживал его, когда Пиночет лишился власти. В 1993 году понтифик через Содано (ставшего к тому времени госсекретарем Святого престола) передал благословение генералу и его жене по случаю их золотой свадьбы, а спустя еще шесть лет просил о снисхождении к бывшему диктатору, когда того арестовали в Великобритании по запросу испанского суда. Ярузельский, которого тоже после отставки затаскали по судам, ни разу не удостоился такой чести от соотечественника, хотя крови на его руках было куда меньше.

Встреча в президентском дворце носила подчеркнуто личный характер. Никаких торжественных приемов и официальных переговоров — понтифик прибыл с пастырским визитом и не собирался обсуждать межгосударственные отношения. Но Пиночет, как и Ярузельский, не мог не использовать прибытие столь солидного гостя в своих интересах. Сразу же после рукопожатия он пригласил первосвященника выйти вместе с ним на балкон, чтобы показаться народу. Ничего подобного не было предусмотрено в программе визита, но вмешиваться было поздно. Войтыла не стал упираться и появился на балконе, где был немедленно запечатлен фотографами[928]. Эта сцена сильно подпортила репутацию Иоанна Павла II, обрушив на него обвинение в поддержке кровавой диктатуры. Обвинение вряд ли справедливое — понтифик встречался со многими лидерами, в том числе и одиозными, но такова цена паломничества. Разве мог он, будучи гостем, отказать хозяину? И разве не поступил бы он так же, если бы в роли хозяина выступал, допустим, тот же Ярузельский?

В беседе, которую два государственных мужа вели в присутствии нунция, Пиночет пытался дискутировать с понтификом насчет разнообразия политических систем: «Почему церковь все время говорит о демократии? Один метод управления ничем не хуже другого», — на что получил мягкое возражение святого отца: «Люди имеют право на гражданские свободы, даже если совершают ошибки в их применении».

Третьего апреля Войтыла посетил хоспис «Hogar de Christo» («Убежище Христа»), основанный в 1944 году иезуитом Альберто Уртадо (или просто падре Уртадо). В этом хосписе находилась одна из самых знаменитых жертв режима Пиночета — Кармен Кинтана, молодая девушка, которую годом раньше едва не убили патрульные, схватившие ее во время студенческих выступлений. Обнаружив у Кинтаны и ее спутника бутылки с зажигательной смесью, солдаты облили их обоих бензином и подпалили. Товарищ Кинтаны, американский фотограф чилийского происхождения, погиб, девушка же чудом выжила, но получила страшные ожоги. «Я знаю все», — произнес Войтыла, поцеловав ее в лоб.

Днем раньше он сделал неявный выпад против Пиночета. Во время литургии на Национальном стадионе Сантьяго — том самом, который путчисты несколько месяцев использовали как концлагерь и где убили Виктора Хару, — понтифик назвал его не только местом спортивных состязаний, но и местом боли и страданий «в минувшую эпоху».

Во время этой мессы понтифик вопрошал собравшуюся молодежь: правда ли, что она отказывается от погони за богатством и властью во имя жизни по Евангелию? «Да!» — прозвучал в ответ согласный рев. Но когда он спросил, правда ли, что молодежь отвергает идола секса во имя любви, ответом ему была тишина и разрозненные возгласы.

Впрочем, это мелочь в сравнении с тем, что ожидало его в парке имени Бернарда О’Хиггинса, где Войтыла собирался беатифицировать кармелитку Терезу Андийскую, девятнадцатилетнюю девушку, скончавшуюся от тифа в 1920 году. Еще до прибытия римского папы в парк организаторы заметили, что первые ряды собравшихся ведут себя иначе, нежели принято во время службы, — будто готовят какую-то акцию. Понтифик уже сталкивался с чем-то подобным в Никарагуа. Поставленный об этом в известность, он не стал ничего менять: «Все должно пройти так, как запланировано». Реальность, однако, оказалась еще хуже, чем предполагали. Стоило Войтыле начать литургию, с левой стороны сцены человек семьсот (активисты Компартии и Левого революционного движения) принялись швырять камни в сторону навеса с репортерами, а также жечь шины, которые принесли с собой — несомненно, с ведома полиции. Та, помедлив, вступила в дело — в ход пошли слезоточивый газ и водометы. Часть верующих разбежалась, опрокинув заграждения. Всю округу заволокло дымом. Один из чилийских чиновников заметил отцу Роберто Туччи, организатору всех зарубежных визитов понтифика: «Хорошо, что так произошло. Теперь римский папа увидит, что это за люди». Иоанн Павел II все же довел литургию до конца, хоть дым ел глаза. Затем, смахивая слезы, причастил группу детей. Отец Туччи потом скажет, что столкновения в парке О’Хиггинса научили его одной вещи: всегда надо иметь при себе лимон, потому что его дольки, завернутые в платок, позволяют дышать в облаке слезоточивого газа.

В тот же день понтифик, откликаясь на заранее высказанную просьбу, встретился в нунциатуре с представителями всех партий, включая коммунистическую. Встреча длилась всего двадцать восемь минут, чтобы не слишком раздражать Пиночета, который, разумеется, не был доволен общением первосвященника с его врагами. Войтыла призвал оппозицию отказаться от насилия, работать на общее благо и указал, что церковь не отождествляет себя ни с какой политической силой.

Пиночет, Ярузельский, Маркос… Чувствовал ли первосвященник, что все они принимали его из расчета, руководствуясь совсем не христианскими побуждениями? Конечно. «Все мои поездки кем-то используются, — сказал он в самолете, летевшем из Рима в Сантьяго. — <…> Это — не исключение, а правило». Что же толкало его принимать приглашения от политиков с подмоченной репутацией? Во-первых, стремление поддержать людей, живших под их управлением. Кто знает, быть может, месса, отслуженная римским папой, будет самым светлым воспоминанием в их жизни? А во-вторых, Войтыла проводил различие между диктатурами временными и созданными самой системой. Летя над Атлантикой, он не стал углубляться в этот вопрос, но можно предположить, что под «системными» диктатурами понтифик разумел коммунистические и фашистские, а под случайными — все остальные[929]. Видимо, в глазах Войтылы Пиночет попадал во вторую категорию и потому заслуживал снисхождения: его режим оставлял людям надежду на демократические изменения когда-нибудь в будущем. Системные диктатуры были безнадежны.

После отлета понтифика в Рим ряд консервативных священников, возмущенных приглашением на встречу с ним коммунистов, направили Иоанну Павлу II жалобу на нунция. Войтыла не остался к ней глух, но отреагировал весьма своеобразно. Он отозвал Содано и назначил его секретарем Совета по общественным делам, взвалив на епископа все международные дела.

В Аргентине, главной цели поездки римского папы, его приветствовал первый демократически избранный президент Рауль Альфонсин. В отличие от Пиночета аргентинский лидер отнюдь не стремился заработать очки на общении с первосвященником и не вышел вместе с ним на балкон президентского дворца, откуда Иоанн Павел II благословил многотысячную толпу. Зато вместе с ним там оказался архиепископ Буэнос-Айреса Хуан Карлос Арамбуру — живой символ двусмысленной позиции духовенства в период диктатуры, когда епископы в большинстве делали вид, что не знают о «грязной войне», а военные капелланы и вовсе отпускали грехи своей пастве, замешанной в этих преступлениях.

Во время путешествия Войтылы по Аргентине слово «исчезнувшие» прозвучало всего два раза: сначала из уст епископа Вьедмы в провинции Рио-Негро Мигеля Хесайна, который одним из немногих выступал против хунты, а затем его произнес сам Иоанн Павел II, обращаясь к молодежи в Буэнос-Айресе: «Пусть брат больше не воюет с братом, не будет больше ни арестованных, ни исчезнувших, пусть не будет больше места для ненависти и насилия…» В демократической Аргентине Войтыла смог более открыто говорить о правах человека, что и сделал, призывая всегда уважать достоинство личности. Кроме того, он говорил об апостольстве мирян и опасности ксенофобии, о язве потребительства и добродетели солидарности. Паства отнеслась к его словам равнодушно или даже с неприязнью: люди ждали от понтифика четкой позиции по отношению к павшему режиму, тем более что в Польше он не был так сдержан. Левая пресса вдобавок раскритиковала его за то, что он так и не нашел времени на встречу с матерями исчезнуших (зато перед визитом удостоил личной аудиенции мать Али Агджи)[930].

В целом эта поездка явно не пошла в актив Иоанну Павлу II. И как бы потом курия ни пыталась сгладить неловкость от его встречи с Пиночетом, фото с путчистом и организатором массовых расправ не украсило биографию Войтылы.

* * *

По возвращении из Южной Америки Войтыла принял Мазовецкого, выпущенного из Польши по настоянию министра иностранных дел Бельгии. Мазовецкий весь 1987 год пробыл за рубежом, несколько раз встретившись за это время с понтификом. Разумеется, деятель «Знака» укреплял Войтылу в его решимости добиваться легализации «Солидарности», особенно ввиду начавшейся в СССР перестройки.

О Горбачеве и его реформах Иоанн Павел II говорил и с Рейганом, который прибыл в Ватикан 6 июня 1987 года, за несколько дней до отлета Войтылы на родину. Согласно информации польского МВД, американский президент то и дело возвращался к теме коммунистической опасности, римский папа же отвечал, что эта опасность будет висеть над миром, пока существуют нужда и бедность. На вопрос Рейгана о Горбачеве Войтыла ушел от прямого ответа, сказав только, что советский лидер находится, конечно, в очень трудной ситуации[931].

Рейган и сам находился в трудной ситуации. Двадцать шестого февраля 1987 года сенатская комиссия Джона Тауэра огласила доклад по итогам расследования скандала «Иран-контрас», напрямую обвинив членов администрации президента и ЦРУ в тайной продаже оружия исламской республике для финансирования антиправительственных отрядов в Никарагуа. И то и другое было запрещено американским Конгрессом, так что Рейган, идя на эту аферу, нарушал не только правила морали, но и закон собственной страны. Иоанн Павел II, конечно, не питал симпатий к властям Никарагуа, но такой цинизм, пожалуй, был еще хуже действий сандинистов. Никакая цель не стоит развязывания войны. А изгоняя дьявола силой Вельзевула, сам становишься Вельзевулом. Тут уж надо выбирать: либо ты — христианин, либо — прожженный политик. Но пресвитерианин Рейган, конечно, мог иметь на этот счет другое мнение, чем глава римско-католической церкви.

Польские власти в ходе визита понтифика тоже говорили с ним об опасности, но уже со стороны НАТО, особенно США и ФРГ. Всякий раз, когда первосвященник приезжал в Польшу, от него ожидали ритуальных заклинаний о борьбе за мир и отпоре американским и западногерманским империалистам. Противостояние с ФРГ, невзирая на подписанный в декабре 1970 года договор, никуда не ушло. Партия разжигала антинемецкие настроения, поддерживая в гражданах враждебность к НАТО в целом. Именно с таким расчетом Войтыле разрешили наконец посетить Гданьск и Вестерплатте — места, где началась Вторая мировая война.

Весьма кстати пришлась тут апостольская поездка в ФРГ, которую Иоанн Павел II совершил в конце апреля — начале мая 1987 года. Словно выполняя заказ из Варшавы, понтифик на этот раз чрезвычайно остро прошелся по нацизму — благо, фоном для его поездки служили судебные процессы над ультраправыми: «лионским мясником» Клаусом Барбье во Франции и Стефано делле Кьяйе («Че Геварой антикоммунизма») в Италии. Причем у Барбье внезапно нашлось немало поклонников среди французской молодежи. История Третьего рейха вновь стала актуальной: некоторые французские и немецкие историки пытались привлечь к себе внимание скандальными книгами, в которых отрицали преступления нацизма, а пресса в преддверии визита Иоанна Павла II в ФРГ подняла вопрос о молчании церкви в период войны.

Уже в аэропорту Кельна понтифик напомнил о трех людях церкви, прославившихся своей антинацистской позицией: Терезе Бенедикта Креста (Эдит Штайн), иезуите Руперте Майере и кардинале Клеменсе фон Галене. Двух первых наместник святого Петра в ходе этой поездки беатифицировал. Кроме того, Войтыла упомянул о письме протеста нидерландских епископов в связи с депортацией евреев. Однако и это замечание было воспринято некоторыми как косвенный выпад против немецких иерархов, покорно принимавших гитлеровскую политику.

Перед германским епископатом понтифик выступил отдельно, адресовав ему слова поддержки. По его словам, германский клир быстро распознал темную сущность нацизма и его нежелание соблюдать условия конкордата. Однако что он мог сделать, кроме протестов и апелляций к Ватикану? Апостольская столица тоже не молчала: в 1937 году Пий XI выпустил на немецком (!) языке энциклику «Mit brennender Sorge» («С огромной обеспокоенностью»), в которой осуждал расизм и нарушение Германией условий соглашения. На большее Святой престол едва ли мог пойти, если не хотел навлечь репрессии на своих слуг и паству. Лучше ли стало голландским евреям после протеста тамошних епископов? Нет: именно после их письма в лагеря начали отправлять даже и крещеных евреев, как ту же Эдит Штайн. Выбор между протестом и осторожностью всегда очень труден, говорил Войтыла, хотя и служит оправданием трусам и приспособленцам[932].

Тема гитлеровских репрессий прозвучала и в Польше: Войтыла посетил Майданек и беатифицировал вроцлавского епископа-ауксилиария Михала Козала, погибшего в концлагере Дахау в январе 1943 года. Имя этого польского епископа после причисления к лику блаженных стало так популярно, что даже американский президент Дональд Трамп во время визита в Польшу в 2017 году обратился к памяти мученика, процитировав его слова: «Страшней военного поражения упадок духа»[933].

Еще громче воспоминания о нацизме прозвучали на варшавской встрече Иоанна Павла II с представителями еврейской общины. «Угроза вам была и угрозой нам», — патетично заявил Войтыла, не предполагая еще, какая буря разразится всего через две недели, когда он примет Вальдхайма.

Однако в проповедях римского папы, прочитанных в ходе той поездки, куда больше места было отведено вопросам прав человека и сохранения семьи. Собственно, сам визит состоялся под предлогом участия в евхаристическом конгрессе польских епископов, обсуждавших тему Христовой любви к людям. Иоанн Павел II отслужил в Щецине литургию для семей, а в Тарнове беатифицировал местночтимую святую Каролину Кузку, убитую в ноябре 1914 года русским солдатом, пытавшимся ее изнасиловать. Так Польша получила свою Марию Горетти — святую 1950 года, покровительницу девственниц и жертв изнасилования.

Даже на Вестерплатте, где, казалось бы, только и говорить об опасности войны, Войтыла сумел избежать созвучия с государственной пропагандой и взялся рассуждать о совсем других вещах: о моральном выборе человека и его праве бороться за этот выбор. «Каждый из вас, юные друзья, находит в жизни собственное Вестерплатте. Некий объем задач, который нужно выполнить. Какое-то доброе дело, за которое необходимо бороться. Какое-то обязательство, долг, от которого нельзя уклониться». Римский папа говорил о высшей правде, которую содержит учение Христа, о незыблемых ценностях, от которых нельзя отступать. «Ничего о нас без нас», — этот лозунг бунтующей молодежи 1956 года прозвучал вновь, но уже из уст папы-поляка[934]. Так героический эпизод польской истории (оборона военно-транзитного склада в тылу немецких войск) превратился в явление космического масштаба.

Речи папы в ходе третьего апостольского визита на родину — виртуозное смешение политических лозунгов и философских формул. В Щецине он процитировал слова капеллана «Солидарности» Юзефа Тишнера о том, что предстоит совершить еще большую «работу над работой»; там же прямым текстом напомнил о «выдающихся договоренностях между государственными властями и представителями мира труда», заключенных некогда в этом городе (указание на «Солидарность»);[935] в Гдыни уже прозвучало само слово «солидарность», но не как название профсоюза, а как нравственный императив (бескорыстная помощь ближнему) и как неотъемлемая часть защиты прав человека ненасильственным путем;[936] в Гданьске, наконец, понтифик открыто высказался в пользу независимых профсоюзов, но облек это в форму богословских рассуждений о земле, отведенной человеку для жизни и труда, и о человеке, созданном по образу и подобию Божьему, а значит, имеющем право на защиту своего достоинства[937].

Там же, в Гданьске, Иоанн Павел II снова увиделся с Валенсой, который заверил его, что запрещенный профсоюз стремился отнюдь не к революции, а к реформированию системы. Животрепещущий вопрос! Каждый понимал, что под революцией имелся в виду выход из советской сферы влияния, но об этом никто не рисковал говорить открыто. Ярузельский не зря все время поминал польско-советскую дружбу и стращал германским империализмом — это был намек Войтыле и всем «романтикам», чтобы не играли с огнем. Влиятельнейший член Политбюро Казимир Барчиковский одним из немногих откровенно заявил тогда: «В Польше есть силы, которые мечтают о независимости и черпают вдохновение в романтизме и борьбе повстанцев. Такая игра всегда сопряжена с отправкой на смерть молодых людей». Партфункционер сокрушался, что святой отец пользуется советами «однобоких людей» (читай — «Знака»), а надо бы прибегать к помощи епископата, который настроен куда более трезво.

Партийцев нервировало не только общение высокого гостя с неблагонадежными людьми, но и его пастырская деятельность, мало считавшаяся с реалиями холодной войны. Так, 5 июня 1987 года Иоанн Павел II отправил апостольское послание литовскому епископату по случаю 600-летия крещения Литвы, а 10 июня в Кракове воздал хвалу королеве Ядвиге, брак которой с Ягайло положил начало ягеллонской идее с ее кресами и Польшей от моря до моря. Для польских властей все, что хотя бы отдаленно затрагивало интересы СССР, являлось табу, и они, конечно, не могли безучастно взирать на такие эскапады главы Святого престола.

В Варшаве на встрече с участниками католических кружков при творческих сообществах первосвященник обратился к известной мысли Норвида о труде и искусстве как части спасения мира и вновь процитировал так полюбившийся ему отрывок из «Прометидиона»:

Ведь красота дана для восхищенья,

Работа же — для воскрешенья.

Он посетил могилу Ежи Попелушко при костеле Станислава Костки в польской столице и молча помолился над ней, не произнеся никакой речи, чтобы не задевать правящий режим. Зато в выступлении перед членами конференции польского епископата римский папа с невиданной резкостью обрушился на марксистов, сказав то, что уже выразил в энциклике «Dominum et Vivificantem»: диалектический материализм по своей природе враждебен вере[938].

Представители властей, разумеется, не могли остаться довольны всем этим. Однако раздражение у них вызвало не то, о чем понтифик успел сказать, а то, о чем он умолчал: смягчение режима, произведенное Ярузельским, и борьба за мир. Одиннадцатого июня новый шеф Управления по делам вероисповеданий Владислав Лоранц перечислил эти претензии заместителю секретаря епископата. «Римский папа говорит о правах человека, требует субъективации. Но никакой субъективации не будет, пока не появятся средства на обеспечение минимума цивилизованной жизни. А они не появятся, пока все уходит на вооружения»[939].

Субъективация — это наследие философских упражнений Войтылы. Понтифик имел в виду превращение общества в субъект политических действий, то есть, проще говоря, наделение людей рычагами влияния на власть. Об этой «субъективации», а также о «самосознании общества» Войтыла говорил и с Ярузельским перед отлетом в Рим. Генерал вышел к журналистам сердитый, в своей речи опять принялся рассуждать о геополитических выгодах Польши от союза с СССР, заодно попытался обратить папскую риторику против первосвященника, подняв тему солидарности с жертвами расизма и колониализма во всем мире (извечный ответ коммунистов на упреки в отсутствии демократии: «А у них негров вешают»). Польский лидер даже взялся открыто поучать земляка, о чем тому следует говорить, вызвав изумление у редакции «Оссерваторе романо», которая поначалу вообще не хотела публиковать дерзкие слова генерала, но затем все же сделала это, хотя лишь в польской версии — видимо, чтобы не ввергать в шок католический мир. Войтыла же, заранее ознакомленный с речью председателя Госсовета, еще обострил акценты в прощальном выступлении и включил в него пассаж о правах человека, которого не было в первоначальной версии текста[940].

Сразу после отлета Войтылы поляки поспешили отчитаться о его визите перед «старшим братом»: в СССР отправился Владислав Лоранц. В разговоре с советскими коллегами он держался осторожно и старался не сгущать краски, но даже из его взвешенных фраз следовало, что «визит папы, хотя и проходил в рамках сохранения общественного порядка, нанес серьезный политический урон партийному и государственному руководству страны, с далеко идущими последствиями. Признание Солидарности как явления в польском обществе, а не как организации, призыв к свободе всех народов и к активности молодежи, звучавшие в ходе визита папы, активизировали внутреннюю оппозицию»[941].

Действительно, диссиденты оживились: спустя пять месяцев окружение Валенсы образовало Общепольскую исполнительную комиссию, которая взяла на себя функции руководства нелегальным профсоюзом. Тогда же, в октябре, возобновились переговоры об урегулировании правового статуса церкви.

Однако ни о каких фундаментальных сдвигах правящая элита не помышляла. Тот же Лоранц в беседе с советскими коллегами заклинал «не допускать визита папы в Советский Союз, осуществление которого может причинить дополнительный ущерб его стране. В. Лоранц высказывался в самой негативной форме о самом папе как личности, считая его позером, актером, глубоко непорядочным и равнодушным человеком… Оценивая позицию кардинала Глемпа как реалистичную в отношениях костела и государства, В. Лоранц высказал мнение, что большинство польского епископата поддерживает его и придерживается патриотических принципов. Однако позицию епископата определяет папа, который имеет политический план, вытекающий из объединения Европы на христианской почве»[942]. Барчиковский тогда же на заседании Политбюро рубанул с плеча — мол, речь Войтылы в Гданьске являлась «поддержкой воображаемой Польши, которая может сниться, но остается недостижима»[943]. События следующего года показали, как он ошибался.

* * *

Двадцать пятого марта 1987 года Иоанн Павел II издал очередную энциклику — «Redemptoris Mater» («Матерь Искупителя»), на этот раз о культе Девы Марии и месте Богородицы в священной истории. Таким образом, «трилогия», состоявшая из текстов об Отце, Сыне и Святом Духе, превратилась в тетралогию. Войтыла подробнейшим образом остановился на всех богословских вопросах, касавшихся Богоматери, представив Деву Марию связующей нитью между человеком и Господом: Богородица произвела на свет Христа, став тем самым матерью церкви, она же предстательствует за человека перед Творцом и ведет человека к общению с Богом.

В энциклике сквозят герметические нотки, впрочем не так явно, как в пьесах Войтылы. Человек и его жизнь как отражение в миниатюре судьбы мира — эта идея, нашедшая когда-то свое выражение в культе Гермеса Трисмегиста, у Войтылы звучит скорее в символическом смысле, чем в буквальном. Но если смотреть на энциклику через призму литературных произведений понтифика, становится понятно, что для Иоанна Павла II всякое рождение — это повторение чуда творения жизни, а всякая мать — отражение Богородицы. Отсюда в том числе и проистекала его непримиримая враждебность к средствам контрацепции и тем более абортам. Искусственно вмешиваясь в таинство создания жизни, человек богохульствует, ибо отказывает другим в том праве, которое милостью Господа было предоставлено ему самому, — праве на существование. Если бы не любовь Бога, мир вообще бы не возник, ибо ничем, кроме любви, невозможно объяснить его существование. Если же люди убивают жизнь в зародыше, они отвергают любовь Господа, что выглядит гордыней и чуть ли не сатанизмом.

Войтыла писал энциклику с мыслью о двух юбилеях: двухтысячелетии со дня рождения Христа и тысячелетии крещения Руси[944]. Окончание второго тысячелетия было в его глазах подходящим моментом, чтобы преодолеть раскол 1054 года, ибо культ Девы Марии мог стать общей платформой для всех направлений христианства. Обосновывая эту мысль, он заявил 22 декабря 1987 года в речи перед сотрудниками римской курии, что «церковь Марии» предшествует «церкви Петра», то есть апостолы явились миру раньше, чем появилась организационная структура костела. И раз второе не возникло без первого, следовательно, первое важнее второго. Поэтому не святость существует для укрепления церкви, а церковь и иерархия подчинены святости и апостольству. Теоретически, как подметил Вейгел, это был серьезный удар по монархическим традициям Святого престола. На практике же такое утверждение вряд ли имело большее значение, чем регулярные заклинания партийной пропаганды стран соцлагеря о воле народа как высшей воле в государстве.

Возвеличивание Богородицы, между прочим, сподвигло Иоанна Павла II сформулировать свои взгляды на роль женщины, тем самым ответив на упреки как феминисток, так и тех протестантов (например, англикан), которые рукополагали женщин в священники. В июне 1987 года он провозгласил год Девы Марии, день окончания которого, 15 августа 1988 года (праздник Успения Богоматери), отметил апостольским посланием «Mulieris Dignitatem» («Достоинство женщины»). В этом документе опять нашлось место сравнениям супружества как союза Христа (мужчины) и Церкви (женщины). Именно в таком ключе, по утверждению Войтылы, следует понимать слова апостола Павла: «Женщины, повинуйтесь своим мужьям как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос есть глава Церкви, Он же Спаситель тела» (Еф 5: 22–23). Каждый из них несет на себе определенные обязанности, которые не следует смешивать, поэтому негоже женщинам стремиться уподобиться мужчинам — это противно Божьей воле. У женщины своя особая роль в священной истории, нередко даже более важная, чем у мужчины: достаточно вспомнить, что Христа родила Дева Мария, а когда его распинали, рядом также остались почти одни женщины. Подчиненное положение женщин явилось следствием первородного греха, который совершила женщина ради мужчины. Однако все грешат, недаром Иисус вступился за блудницу, осужденную к закидыванию камнями: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень» (Ин 8: 7). Искупление Христа исправило многовековую несправедливость. Отныне мужчины и женщины равны перед Богом[945].

Провозглашение Богородицы матерью церкви выглядело удачным ходом для сближения с восточным христианством. В рамках года Девы Марии Иоанн Павел II отслужил в Риме и окрестностях несколько униатских литургий, а в декабре 1987 года принял в Ватикане патриарха Константинопольского Димитрия — почти такого же путешествующего иерарха, как и он сам. За четыре месяца до визита в Апостольскую столицу Димитрий посетил СССР, что стало не меньшей сенсацией, чем его поездка в Рим. Два предстоятеля совместно помолились при гробе святого Петра. Однако для общего богослужения время пока не пришло — две церкви, как и раньше, делила догматика и обрядность. В декларации, подписанной гостем и хозяином, выражалась надежда на возвращение церковного единства, а Димитрий еще и вознес молитву за то, чтобы обе церкви узрели наконец «Господень день, день объединения, мира братства и единства». По мнению Д. Вейгела, в этих словах отразилось, кажется, иное восприятие патриархом пути к единению: если Войтыла торопился закончить дело к 2000 году, то Димитрий откладывал решение вопроса до Второго пришествия.

Дело тормозилось еще и тем, что в православной церкви патриарх Константинопольский — отнюдь не такой неоспоримый глава, как римский папа в католичестве, и не может указывать остальным патриархам. Впрочем, и Апостольская столица не была избавлена от внутренних раздоров по этому вопросу. Это проявилось на совместном заседании Конгрегации вероучения и Папского совета по содействию христианскому единству, состоявшемся 30 января — 1 февраля 1989 года. Сотрудники обоих департаментов набросились друг на друга с упреками касательно политики в отношении англикан. В итоге Ратцингер добился, чтобы с его ведомством обсуждали доктринальные вопросы сближения церквей, прежде чем утверждать какие-либо документы. А четыре года спустя, 8 июня 1993 года, Совет по содействию христианскому единству наконец выпустил пособие, в котором четко формулировались принципы католического экуменизма[946].

В продолжение экуменической линии Иоанн Павел II подписал 25 января 1988 года апостольское послание «Euntes in mundum» («Идите по всему миру»). Несмотря на то что послание это было полно восторга перед православием и в нем содержались традиционные для Войтылы уважительные обороты вроде «двух легких Европы» и «церквей-сестер», понтифик все же не смог избежать соблазна показать неуместность размежевания восточных патриархатов со Святым престолом. Ради этого он даже помянул такой мимолетный эпизод, как посольство великого князя Изяслава Ярославича к римскому папе в 1075 году, умолчав, что князь в то время был лишен престола и скитался по европейским дворам в поисках союзников, а его сомнительное обязательство признать верховенство первосвященника над русской церковью так и осталось пустой декларацией. «<…> все признавали, что епископ этого града (Рима. — В. В.) — возглавитель церковного общения», — написал Войтыла, явно выдавая желаемое за действительное. Брестскую унию 1596 года, этот возмутительный акт экспансии католицизма с точки зрения Русской православной церкви, он квалифицировал как восстановление полного общения с римской кафедрой[947]. Отсюда следовало, что Полоцкий собор 1839 года и Львовский собор 1946 года, на которых часть униатов присоединилась к РПЦ, явились раскольническими, хотя у Московского патриархата насчет этого обратное мнение — он считает, что на соборах всего лишь вернул, притом не полностью, отобранное у него в Бресте Святым престолом. Всего годом раньше РПЦ отметила 40-летие Львовского собора, в связи с чем митрополит киевский и галицкий Филарет в одном из интервью «выделил разное понимание единства на Востоке и на Западе и заявил, что уния не может служить церковному единству, так как не опирается на базис вероисповедного согласия, а опирается на стремление Рима подчинить православные церкви своей юрисдикции»[948].

Различие в подходах оттенилось особым посланием, которое Иоанн Павел II направил 14 февраля 1988 года украинским греко-католикам и персонально кардиналу Мирославу Любачивскому, величая его архиепископом Львовским, хотя Любачивский жил за границей, а советские власти и РПЦ по-прежнему отказывались признавать само наличие такой деноминации.

Все это, понятно, имело целью возродить христианское единство под сенью Апостольской столицы. Однако Войтыла привнес кое-что от себя в традиционную линию римских пап. Для него налаживание евхаристического общения с православием было важно не только как соединение братьев во Христе, но и как средство нового объединения Европы, ибо христианство, как он не уставал повторять, — основа европейской цивилизации.

* * *

Парадоксально, но примерно в том же духе говорил тогда и советский лидер, который еще в апреле 1987 года обосновал идею «общеевропейского дома», то есть цивилизационной общности от Атлантики до Урала. Дух перестройки способствовал взаимопониманию, а тысячелетие крещения Руси явилось удобным поводом к сближению.

Формально праздник отмечала лишь Русская православная церковь, но фактически этим занималось государство. Тогдашний председатель Совета по делам религий Константин Харчев заявил без обиняков: «Когда сегодня говорят, что именно Русская Православная Церковь провела празднование 1000-летия Крещения Руси, это не так. Все, начиная с составления планов и заканчивая их практической реализацией, проводили Совет по делам религий совместно с КГБ, курировавшим Московский Патриархат с момента его воссоздания в 1943 году, ЦК КПСС, Министерством культуры и другими профильными ведомствами. Более того, скажу прямо, Церковь в то время была и не в состоянии сама провести такой грандиозный праздник, у нее не было тогда для этого сил… Но, хотя все делали наши сотрудники, нам все время приходилось создавать впечатление, что это делает сама Церковь»[949].

Ватикан получил приглашение принять участие в торжествах. Несомненно, понтифик был бы не прочь поехать сам — ведь он изучал церковнославянский в университете, читал Флоренского, Бердяева, Франка, Флоровского, Владимира Соловьева и Сергия Булгакова. К тому же римская курия с его легкой руки то и дело проводила мероприятия, посвященные русской культуре, да и сам Войтыла не упускал случая посетить выставки, рассказывавшие о России, и пригласить к себе советских артистов, гастролировавших в Италии. Да что артисты! Он давал аудиенции советским спортсменам, космонавтам, а однажды по его просьбе в Ватикан заглянул даже московский цирк! [950]

Личное присутствие Иоанна Павла II на праздновании тысячелетия крещения Руси стало бы актом в высшей степени символичным. Но мог ли он, наведавшись в Москву, не заехать в Киев? А заехав в Киев, разве мог не увидеться с униатами? Как быть? Дилемму разрешил патриарх Пимен, который заявил, что римского папу в СССР не ждут. Тогда Войтыла оправил в Москву представительную делегацию с участием Казароли и Виллебрандса. Кроме того, он передал письмо Горбачеву, прося его обеспечить контакт ватиканских чиновников с лидерами греко-католиков[951].

В делегацию вошел и примас Глемп. Его участие также некоторое время стояло под вопросом. Лояльный польским властям католик-мирянин Казимир Моравский, который возглавлял Общество польско-советской дружбы и потому служил постоянным источником информации для московских чиновников, докладывал 11 января 1988 года заместителю председателя Совета по делам религий: «<…> в душе он (Глемп. — В. В.) очень хочет приехать, так как считает, что с соседями надо жить в согласии, но будучи человеком осторожным и опасаясь критики со стороны оппозиции как внутренней, так и внешней, скорее всего не приедет, если не будет иметь прямого указания папы». По словам Моравского участие в торжествах желал бы принять и глава украинских греко-католиков архиепископ Любачивский — если не в СССР, то хотя бы в Польше, но «<…> мы как государство не пустим кардинала Любачивского в ПНР»[952].

«Прямое указание папы», о котором говорил Моравский, судя по всему, поступило, ибо Глемп прибыл в Москву, хотя и в окружении проправительственных католических деятелей. Однако ситуация к тому времени изменилась так сильно, что теперь он мог говорить открыто все, что думает.

Советский Союз уже трещал по швам. Первым звоночком стала авария на Чернобыльской АЭС в конце апреля 1986 года, которую, в отличие от предыдущих ЧП на режимных объектах, не стали засекречивать, хотя поначалу советское руководство и пыталось скрыть масштабы катастрофы. В январе 1987 года Горбачев объявил свою знаменитую перестройку, а в мае на Красной площади вдруг приземлился нежданый гость — восемнадцатилетний немецкий пилот Матиас Руст, умудрившийся на спортивном самолете проникнуть из Хельсинки в самое сердце «империи зла» и выставить на посмешище ядерную державу. Впрочем, уже через год само это выражение — «империя зла» — утратило актуальность: Рейган отказался от него, посетив в мае 1988 года меняющийся на глазах СССР. Тогда же Горбачев начал выводить войска из Афганистана, посадив в лужу Сильвестра Сталлоне, который как раз снял третью часть приключений Джона Рэмбо, где его герой помогал душманам воевать с советскими солдатами. Крутой боевик мгновенно превратился в идеологическую рухлядь, что и отметил фонд «Золотая малина», удостоив Сталлоне звания худшего актера года. Куда больший успех снискала вышедшая одновременно «Красная жара» — фильм о советском милиционере, который приехал в США бороться с русской мафией. Главную роль сыграл другой кумир мальчишек того времени — Арнольд Шварценеггер, чья карьера находилась на самом пике. Натурные съемки частично велись на Красной площади — еще один знак новых времен. Можно ли было представить такое еще два года назад?

Кооперативы и гастроли западных групп, видеосалоны и разгуливающие по улицам панки — Советский Союз в одночасье превратился в рассадник свободы не хуже Польши. Из подполья вышла рок-музыка, и вся страна узнала имя Виктора Цоя. С ним соперничали модные диско-группы «Мираж» и «Ласковый май». Главный хит последнего — «Белые розы» — очень скоро добрался до Польши, приобретя там не менее культовый статус, чем в СССР. И уже давали о себе знать признаки грядущего распада. Народный фронт в Эстонии и армянский погром в Сумгаите показали: единый советский народ — это миф.

Тем временем в Польше власть стремительно теряла легитимность. В поисках поддержки лидер партии обратился за помощью к церкви. Но Консультативный совет, куда люди Ярузельского весь 1987 год заманивали клир, «знаковцев» и экспертов «Солидарности», так и не обрел размаха общенационального форума, хотя стенограммы его заседаний распространялись в открытой печати, а дискуссии подчас носили острый характер. Оппозиция и католики-миряне в массе своей проигнорировали приглашение, а Валенсу туда и не звали, даром что с ним как с действующим политиком успел встретиться даже американский вице-президент Джордж Буш — старший. Плебисцит, организованный властями в конце ноября 1987 года, чтобы выяснить отношение людей к ситуации в экономике и политике, не дал удовлетворительных результатов. Между тем правящая элита готовилась поднять цены и была заинтересована в том, чтобы разделить ответственность за это с частью оппозиции. В декабре партийный журнал «Политика» и «Тыгодник повшехны» опубликовали призыв авторитетного историка Ежи Хольцера к Валенсе и Ярузельскому встретиться безо всяких предварительных условий. «Ситуация хуже, чем после 13 декабря 1981 года, — сообщали Ярузельскому его советники. — Первый секретарь ЦК должен встать во главе недовольных»[953].

В марте 1988 года, уже после повышения цен, уполномоченные правительства передали архиепископу Домбровскому предложение выдвинуть кандидатами на выборах в местные советы людей, близких епископату, чтобы они выступали от лица прорежимных структур. Домбровский не поддался искусу: католики-миряне, заявил он, готовы баллотироваться от лица независимых организаций, но никак не от тех, что ходят под крылом партии[954]. Власть заискивала перед церковью. Прибывший в Щецин на праздник Божьего Тела глава Папского совета по делам культуры епископ Поль Пупар с изумлением отмечал: «<…> в этот день в христианской Италии и в Риме все работают, как в будни, а сам праздник отмечают в воскресенье. И вот я прилетаю в страну народной демократии по советскому образцу… несу в четверг по городским улицам Святые Дары, трамваи стоят, а передо мной идет коммунистическая милиция, народ же славит Иисуса Христа»[955].

С конца апреля 1988 года по стране снова покатилась волна забастовок. Епископат с согласия властей выступил посредником в переговорах, но неудачно. Правящая верхушка опять пустила в дело ZOMO. На какое-то время волну удалось сбить. В Гданьске стачка на легендарной верфи имени Ленина закончилась 10 мая походом рабочих во главе с Валенсой и Мазовецким к костелу святой Бригитты — неизменному месту сбора тамошней оппозиции. Никаких соглашений подписано не было. Зато внезапно тронулся лед в соседней Венгрии, где 22 мая ушел в отставку Янош Кадар — один из великих несменяемых, олицетворявших прочность советского блока.

В такой вот обстановке Глемп прибыл в Москву. Восьмого июня он встретился с главой Совета по делам религий Константином Харчевым и пошел в наступление, одним махом выложив наболевшее: «1. Организация католических епархий на Украине и в Белоруссии <…> католические общины в этих республиках, значительную часть верующих которых составляют лица польской национальности, не имеют организационной структуры, в рамках которой они могли бы развивать контакты <…> сотни тысяч католиков, проживающих в этих республиках, нуждаются в духовной опеке Ватикана. 2. <…> вопрос о расстреле польских офицеров в Катыни в годы Второй мировой войны <…> так как в настоящее время неизвестно, кто совершил это преступление, нельзя утверждать, что это сделали гитлеровцы… 3. <…> униатский вопрос — один из самых сложных. Существование униатов на Украине и в других странах — это факт. В Польше униаты имеют около 60 приходов, их общины имеются и во многих других странах <…> возрождение униатской церкви на Украине может создать политические трудности, однако… деятельность униатов в других странах, в том числе и в Польше, не создает проблем политического характера. Польская католическая церковь не препятствует деятельности униатов на территории ПНР и будет принимать участие в праздновании униатами 1000-летия крещения Руси в польском городе Ясная Гура…»[956]

Когда примас говорил это советскому чиновнику, он уже наверняка знал, что через месяц Горбачев приедет в Польшу. Вероятно, был в курсе и того, что с мая 1987 года действовала совместная польско-советская комиссия историков для выяснения спорных вопросов, на заседаниях которой польская сторона прямо обвиняла НКВД в катынском преступлении и требовала предоставить доступ к советским архивам (отчеты об этом будут опубликованы в феврале и марте 1989 года). Правда, в ходе июльского визита генерального секретаря в Польшу катынский вопрос не поднимался, а сам Горбачев лишь 13 апреля 1990 года передал Ярузельскому в Москве часть документов, относившихся к расстрелу польских офицеров. Но тема была, конечно, на слуху. Москва упиралась до последнего. А когда все же признала вину, попыталась уравновесить это встречным обвинением — 3 ноября 1990 года Горбачев велел собрать архивные материалы, касающиеся массовой гибели красноармейцев в польском плену в 1920–1921 годах. Так было положено начало «Анти-Катыни».

Столь же сложно шло решение униатского вопроса. Десятого июня 1988 года Виллебрандс, к неудовольствию РПЦ, встретился в Москве с вышедшими из подполья греко-католическими епископами Филимоном Курчабой и Павлом Василиком, а также тремя священниками. Месяцем позже Иоанн Павел II принял участие в двух греко-католических литургиях в Риме, причем произнес проповедь на украинском языке[957].

Однако РПЦ и власти СССР оставались непреклонны. Еще в ноябре 1988 года Совет по делам религий категорически заявлял: «Регистрация общин униатской церкви с их ориентацией на зарубежную украинскую католическую церковь — под каким бы названием ее не пытались восстановить — не имеет ни исторического, ни конституционного, ни церковно-канонического основания…»[958] А в апреле следующего года Совет запретил ввозить в страну украинский катехизис, подаренный римским папой, поскольку тот оказался греко-католическим (зато дал добро на ввоз белорусского катехизиса и Нового Завета на украинском языке)[959].

В ноябре 1989 года Совет по делам религий провел совещание с представителями Синода РПЦ: митрополитами Филаретом Киевским, Филаретом Минским, Ювеналием Крутицким и архиепископом Кириллом Смоленским (будущим патриархом). «Было предложено, если невозможно препятствовать созданию общин, не допускать возникновения униатской администрации… под руководством католического епископата. Мнение РПЦ — мы против униатов, но важно, чтобы государство за нас этот вопрос, как это хочет Ватикан, не решало. РПЦ всегда поддерживало государство и сейчас мы просим его помощи, а также не отстранять РПЦ от решения этой проблемы. „Наша позиция, — заявил митрополит Филарет (Денисенко): нельзя реанимировать УКЦ (Украинскую католическую церковь. — В. В.), она не должна носить самостоятельный характер по двум причинам — межцерковные соглашения православных церквей и решение архиерейского собора 1989 года. Мы за единство с Ватиканом, но не через униатов, поскольку это национализм на религиозной почве. Если они говорят, что они католики, то пусть действуют в рамках католической церкви и должны регистрироваться в органах власти как католические общины“, т. е. была предложена польская модель решения вопроса по униатам»[960].

Напрасные надежды. В феврале 1990 года, после второго визита Горбачева в Ватикан, Украинская греко-католическая церковь вернула себе официальный статус. А спустя шесть месяцев митрополит киевский Филарет Денисенко, проиграв выборы патриарха Московского и всея Руси, возглавил Украинскую православную церковь, которая в ноябре 1991 года, на волне распада СССР, провозгласила полную самостоятельность от РПЦ. Синод Русской православной церкви отказался признавать это решение и склонил к тому же большинство украинских архиереев. Однако митрополит Филарет оказался непреклонен и продолжил линию на отделение от Московского патриархата. В октябре 1995 года сторонники автокефалии избрали его патриархом Киевским и всея Украины, но этот титул не признал никто из предстоятелей других православных церквей. Так человек, большую часть жизни отдавший борьбе с украинским движением за независимость, нежданно-негаданно оказался одним из его лидеров.

* * *

Июльский визит Горбачева в Польшу был выкроен словно по лекалам поездки Иоанна Павла II. Начинался и заканчивался он в столице, где генеральный секретарь, в точности повторяя шаги понтифика, встретился с деятелями науки и культуры. Включал он также посещение Кракова и общение с тамошней молодежью. Потом — Закопане и Щецин (как же без заезда на западные земли?).

Встречали его тоже как римского папу — с неподдельным восторгом. Настоящая «горбимания» охватила поляков. Но советский лидер вел себя уклончиво: охотно принимая знаки внимания, избегал острых углов. К разочарованию Ярузельского, он так и не затронул катынскую проблему и проигнорировал вопросы о «доктрине Брежнева», которые ему задавали ученые в Королевском замке Варшавы.

Епископат, однако, не поддался общей эйфории. Никто из иерархов не встретился с гостем; даже в Кракове, где Горбачев зашел в собор Девы Марии на Главном рынке, его приветствовал лишь приходской священник, а не епископ, — церковное руководство помнило об отказе Иоанну Павлу II приехать в СССР месяцем раньше и отнеслось к предводителю советских коммунистов соответствующе, хотя польская верхушка и призывала отринуть обиды[961].

* * *

Иоанн Павел II в том году по обыкновению тоже много ездил. В мае он посетил четыре южноамериканские страны: Уругвай, Боливию, Перу и Парагвай. Этой поездке 19 февраля предшествовало издание очередной энциклики — «Solicitudo rei socialis» («Забота о социальных вещах»). Понтифик приурочил ее к двадцатилетию со дня издания энциклики Павла VI на аналогичную тему — «Populorum progressio» («Развитие народов»). Вопреки обыкновению, этот документ первосвященник лишь редактировал. Составлением текста занималась Папская комиссия по делам справедливости и мира (Justitia et Pax), некогда образованная тем же Павлом VI для исследования вопросов, связанных с внедрением социального учения церкви. «Solicitudo rei socialis» явилась последним большим делом этой комиссии — уже в июне 1988 года Иоанн Павел II повысил ее статус до Папского совета.

Вероятно, именно в силу коллективного творчества документ вышел на редкость сухим. В нем и следа нет от того духоподъемного настроения, которым отличались прочие энциклики Войтылы (который, правда, полюбил ее больше всех прочих своих энциклик, касавшихся общественных тем). Составители не уложились в сроки: Иоанн Павел II хотел опубликовать ее годом раньше, в марте 1987 года, ровно в двадцатый юбилей выхода «Populorum progressio», но дело затянулось. Госсекретариат разослал предварительный план энциклики в другие дикастерии, а Комиссия по делам справедливости и мира обратилась в местные епископаты за комментариями относительно экономических вопросов, затронутых в тексте. Последние штрихи накладывались в январе 1988 года, вследствие чего пришлось датировать документ задним числом — 30 декабря 1987 года — лишь бы уложиться в рамки юбилея. Это озадачило журналистов, которые не понимали причины такой задержки, ведь римский папа все время находился в Ватикане, а не путешествовал по дальним краям. «Его святейшество пребывает на экскурсии по курии», — с юмором объяснил Наварро-Вальс[962].

Зато когда долгожданный текст наконец увидел свет, то вызвал немалый переполох на Западе. Целый ряд комментаторов тут же обвинил понтифика в том, что он поставил на одну доску либеральный капитализм и «марксистский коллективизм», в равной степени обвиняя их в несправедливостях и разжигании войн[963]. Примечательная реакция! Ведь представители восточного блока, вроде Громыко, Ярузельского или Лоранца (шефа Управления по делам вероисповеданий), упрекали Святой престол в противоположном: будто тот недооценивает угрозу со стороны «империализма» (разумеется, капиталистического).

Понтифик действительно не пожалел горьких слов по поводу раскола мира на богатый север и нищий юг, правда указал, что в этом виновато не только межблоковое соперничество, но и жители самих этих стран, которые отказываются проводить структурные реформы для демократизации общества, вместо этого барахтаясь в болоте диктатур. Мнение, прямо скажем, упрощенное, поскольку не учитывает «племенное» мышление многих народов третьего мира. Даже при отсутствии диктатур тамошние партии сплошь и рядом создаются на основе не социальных, а этнических интересов, и демократия превращается в торжество одной племенной или религиозной группы над другой.

В энциклике содержалось четкое осуждение любой диктатуры: «<…> ни одна общественная группа, например партия, не имеет права узурпировать роль единственной ведущей силы, поскольку это влечет за собой… уничтожение подлинной субъективации общества и людей». В противность «Populorum progressio», в энциклике отстаивалась польза частной экономической инициативы, но при этом перебрасывался мостик к свободе как таковой — не только личной, но и государственной; не только экономической, но и политической: «<…> часто случается, что народ оказывается лишен своей субъектности или суверенитета — как экономического, так и общественно-политического».

Авторы также сочли необходимым указать, что социальное учение церкви — это не третий путь между капитализмом и социализмом. Социальное учение церкви направлено лишь на преодоление человеческой греховности, выражающейся, например, в жажде наживы и жажде власти. В который уже раз было заявлено: человек должен руководствоваться добродетелью солидарности, то есть бескорыстно помогать другим и работать на общее благо. Истинному христианину (а равно иудею и мусульманину как верующим в того же Бога) не пристало отвечать на несправедливость насилием, поскольку это лишь усугубляет эгоизм народов и подстегивает гонку вооружений, отнимая средства, которые могли бы пойти на более достойные цели (привет, Владислав Лоранц!).

Общими словами о солидарности и борьбе за мир энциклика не ограничилась. В ней перечислялись конкретные вопросы, которыми необходимо было заняться: реформа системы международной торговли, отягощенной протекционизмом и растущим билатерализмом; реформа мировой финансовой и монетарной системы; обмен технологиями; ревизия структур ООН в рамках системы международного права[964].

* * *

Латинская Америка, наряду с Африкой и советским блоком, являлась средоточием тех бед, которые описывались в энциклике. Но даже беглого взгляда на ее реалии было достаточно, чтобы посрамить диагноз, данный Ватиканом состоянию общества. Как ни хотелось понтифику верить в исцеляющее слово Христа, действительность опровергала его заявления. Уругвай, наиболее богатая из четырех южноамериканских стран, которые Иоанн Павел II собирался посетить, являлась и наиболее атеистической — целых 95% жителей полагали себя неверующими! Имя Христа, как и вообще все имена, писалось в местных газетах с маленькой буквы, а Рождество и Пасху уругвайцы переделали в праздники Семьи и Весны[965].

Зато насквозь католическая Боливия относилась к самым бедным странам континента. В момент прилета Войтылы там действовало либеральное правительство Паса Эстенсоро, проводившее реформы под зорким оком МВФ. Вообще Боливия являла собой пример удивительных шатаний от милитаристского социализма 1930‐х до неофашистского эксперимента Луиса Гарсиа Месы в начале восьмидесятых. Это был настоящий полигон, на котором отрабатывались рецепты политического устройства для всего региона.

В аэропорту Эль-Альто возле Ла-Паса перед римским папой с эмоциональной речью выступил индейский шахтер, который горячо поблагодарил гостя за его борьбу во имя социальной справедливости и за… поддержку теологии освобождения. Понтифик не стал его разубеждать, но в соседнем Перу еще раз остерег духовенство от следования идеологии классовой борьбы.

В Лиме заправляли социалисты, против которых с оружием в руках выступали маоистские экстремисты из движения «Сендеро Луминосо» («Сияющий путь»). Они истребляли чиновников и военных, а еще — духовенство, в связи с чем развернули настоящую охоту на прилетевшего понтифика. За те два дня, что Войтыла был в Перу, его дважды пытались взорвать, один раз расстрелять из автоматов, да еще успели повредить линии ЛЭП, оставив без света значительную часть столицы, куда первосвященник прибыл на закрытие евхаристического конгресса. Такое уже случалось двумя годами раньше, когда в перуанской нунциатуре погас свет во время ужина понтифика, а на склоне одного из холмов засияли огненные серп и молот. Маоисты не давали римскому папе покоя[966].

Но самый сложный этап визита ждал его в конце. Закрывать очередной латиноамериканский вояж планировалось в Парагвае, где понтифик, среди прочего, хотел встретиться с оппозиционным блоком, включавшим ряд католических организаций. В последний момент, когда Иоанн Павел II уже был в Боливии, президент Парагвая Альфредо Стресснер, руководивший страной аж с 1954 года, запретил эту встречу. Тогда Войтыла пригрозил отменить сам визит. Для Стресснера, католика и ярого антикоммуниста, это был бы удар по престижу. Он и так находился в почти полной изоляции из‐за своей репрессивной политики и настоящего геноцида, устроенного индейцам. Диктатор вынужден был уступить.

Встреча состоялась 17 мая во Дворце спорта Асунсьона. По сути это был настоящий митинг оппозиции, причем организованный не кем иным, как главой парагвайского клира архиепископом Исмаэлем Ролоном. Понтифик произнес на нем пламенную речь о демократии, используя выражения из последней энциклики. А затем, в посрамление недругам слева, упрекавшим его в снисходительности к правым режимам, в беседе со Стресснером взялся отстаивать право христиан участвовать в общественной жизни: «Нельзя ограничивать церковь стенами храма, как нельзя ограничить Бога исключительно совестью человека». Под такими словами могли бы подписаться и теологи освобождения! Вероятно, именно так это и воспринял Стресснер. Для него, служившего некогда в армии вместе с русскими белоэмигрантами, а затем давшего приют немецким нацистам, все подобные высказывания, скорее всего, попахивали коммунизмом, как бы парадоксально это ни звучало применительно к главе Апостольской столицы. Еще до отлета первосвященника Стресснер провел очередные аресты, а когда Войтыла покинул Парагвай, президент развернул наступление на церковь и правозащитников[967].

Впрочем, это были последние конвульсии режима. Уже в феврале 1989 года диктатура Стресснера разделит судьбу прочих латиноамериканских хунт. А еще раньше, в октябре 1988 года, сенсационное поражение на плебисците потерпит его собрат по убеждениям Аугусто Пиночет. Одновременно на родине понтифика, в Польше, разольется новая забастовочная волна, которая вынудит партию сесть за стол переговоров с оппозицией. Демократия победно шагала по планете.

* * *

У понтифика были свои заботы. Пятнадцатого июня 1988 года непокорный вождь церковных ультраконсерваторов архиепископ Лефевр объявил, что намерен рукоположить четырех епископов, дабы оставить после себя четкую иерархию. Так как упрямый фрондер не имел на то позволения римского папы, такой шаг организационно размежевал бы его с Апостольской столицей и вызвал бы раскол в церкви. Желая избежать этого, Иоанн Павел II еще 5 мая провел с ним встречу и вроде бы добился согласия остаться верным Святому престолу на условии обрядовой автономии. То есть превратиться в своеобразный аналог униатов. Однако уже на следующий день архиепископ отказался от своих слов. Понтифик и кардинал Ратцингер призывали его одуматься, но тщетно: архиепископ твердо был намерен выйти из повиновения «погрязшей в синкретизме» церкви. Вследствие этого 1 июля глава Конгрегации по делам епископов кардинал Бернарден Гантен объявил, что отныне Лефевр и все те, кто его поддерживает, будут преданы анафеме как раскольники[968].

Параллельно Иоанн Павел II провел косметическую реформу курии, придав ей простоту и стройность. В частности, он понизил статус Совета по общественным делам, этого МИДа Апостольской столицы. Раньше его глава считался третьим лицом в ватиканской иерархии, теперь же этот орган стал просто одним из департаментов госаппарата. По мнению советских дипломатов, ссылавшихся на «местных обозревателей», такая мера проистекала из нежелания ватиканского руководства иметь на этом посту человека со стороны (?)[969]. Отдел взаимоотношений с государствами, как стал называться новый орган, возглавил бывший нунций в Чили Анджело Содано.

Папские чиновники предлагали своему начальнику объединить все отделы, занимающиеся взаимоотношениями с некатоликами, в одну дикастерию, но Войтыла не согласился, поскольку очень рассчитывал на экуменизм в его католическом понимании, то есть на сближение с другими деноминациями. В силу этого в обновленной курии, как и раньше, за контакты с другими течениями христианства, нехристианами и атеистами по-прежнему отвечали три разных департамента. Нашлось место и для приверженцев дореформенной мессы — те из них, кто согласился оставаться под рукой римского папы, отныне должны были общаться с особой комиссией, занимавшейся вопросами единства с движением Лефевра[970]. В сущности, эти изменения мало что давали: римская курия как была, так и осталась неповоротливой структурой с мелочной регламентацией своей работы и деятельности понтифика. Несмотря на все попытки, Иоанн Павел II не смог придать ей динамизм. Грустный итог этих попыток подвел спустя тринадцать лет кардинал Лоршейдер: «Римский папа — заложник окружения, которое отрывает его от основ. Иоанн Павел II приложил много усилий, чтобы изменить такое положение вещей, но ничего не добился»[971].

Бразилец, возможно, был предвзят, ведь понтифик обманул его ожидания, когда заклеймил теологию освобождения и не пожелал разделить власть с епископами. Сам Войтыла, хоть тоже не был в восторге от своего административного аппарата, решительно взял его под защиту, когда в 1985 году, перед очередным синодом, иерархи Великобритании, США, Канады, Нидерландов, Бельгии, Франции и Испании принялись критиковать «римский централизм». Досталось тогда и персонально Ратцингеру, который годом раньше в интервью сгоряча назвал послесоборное двадцатилетие несчастливым, ибо вместо энтузиазма и сплочения рядов в католической среде произошел упадок духа, начались разброд и шатания. Против такой оценки восстал даже архиепископ Кениг, менее всего склонный критиковать окружение Иоанна Павла II. Понтифик, однако, не только отмел все мечты о расширении компетенций Всемирного синода епископов, но и пресек рассуждения о том, что курия (в частности, Ратцингер) якобы отделяет его от верующих или управляет без оглядки на римского папу[972].

* * *

В Польше в середине августа забастовали горняки и верфевики, требуя легализовать «Солидарность». Власти поначалу ответили насилием, пустив в ход милицейский спецназ, но уже 27 августа министр внутренних дел Кищак, отзываясь на призыв епископата, оглашенный днем раньше (на празднике Ченстоховской Богоматери), предложил оппозиции встретиться с представителями государственных органов за круглым столом[973]. Дело сдвинулось с мертвой точки. И вновь, как в 1956 году, этому способствовало массовое паломничество в Ясногурский монастырь. Тридцать первого августа, в восьмую годовщину гданьского соглашения, Кищак при посредничестве заместителя секретаря епископата Ежи Домбровского (к слову, многолетнего информатора госбезопасности) тайно встретился с Валенсой.

Переговоры поначалу шли со скрипом. Министр отказался регистрировать «Солидарность» и допускать к переговорам лиц, «не уважающих конституционный строй» (то есть Михника и Куроня). В этом он разделял настроения большинства сограждан, которые, если верить опросу общественного мнения, также испытывали к упомянутым деятелям неприязнь, причем даже более острую, чем к партноменклатуре (сказывалось холодное отношение двух диссидентов к вере и патриотизму)[974].

Власти попытались перехватить инициативу у оппозиции. Двадцать седьмого сентября кресло премьера занял Мечислав Раковский — бывший главный редактор авторитетного журнала «Политика», считавшегося пристанищем партийных либералов. Новый глава правительства тут же развернул смелые рыночные реформы. Программу этих реформ составил новый министр промышленности Мечислав Вильчек — партиец, владевший фабрикой по производству комбикормов (красноречивый пример отличия польского социализма от советского). Бурная деятельность кабинета Раковского наряду с неожиданным решением закрыть гданьскую верфь вызвала кое у кого в Польше и СССР подозрение, что премьер пытается внедрить китайскую модель: сохранив однопартийную систему, отпустить узду в экономике.

Раковский, однако, не ограничился экономическими преобразованиями, а пошел дальше. Семнадцатого мая 1989 года Сейм утвердил разработанный его кабинетом проект урегулирования отношений с духовенством, согласно которому епископат получил все, о чем мечтал: юридическое лицо, свободу рук, доступ на радио и телевидение, возможность создавать собственные СМИ вплоть до киностудий и телеканалов. На такие уступки клиру не пошло даже демократически избранное правительство Вацлава Клауса в соседней Чехословакии.

Это был пряник. О кнуте власти тоже не забыли, разработав план по введению чрезвычайного положения и запустив в прессе кампанию очернения «Солидарности». В ноябре 1988 года, желая устрашить противников, партийная верхушка организовала совещание «рабочего актива», на котором гремели призывы перейти к жестким мерам против оппозиции[975]. Коммунисты отчаянно цеплялись за власть, но тщетно — народ не верил им.

Тридцатого ноября 1988 года состоялись телевизионные дебаты Валенсы с председателем лояльной партии профсоюзной федерации Альфредом Мёдовичем. Само по себе это уже было сенсацией — лидер «Солидарности» не появлялся в официальных СМИ уже семь лет, и все эти семь лет правящая верхушка усиленно отправляла его на политическую пенсию. Вдвойне сенсационен оказался результат: Валенса прямо-таки уничтожил своего оппонента, за которого по итогам прений высказался лишь 1% зрителей. Для польских руководителей запахло жареным. Валенса же ковал железо пока горячо: 9–12 декабря он отправился по следам Иоанна Павла II во Францию, где увиделся с другой легендой диссидентского движения, Андреем Сахаровым. Польские СМИ вынуждены были сообщить о таком событии.

Ярузельский находился на распутье. Как поступить? Отказаться от круглого стола? Это означало признать ошибочность своей линии и потерять авторитет в партии. Продолжать идти тем же курсом? Так можно было обрушить систему. Один бывший партфункционер, наблюдая со стороны за метаниями первого секретаря, позже говорил о нем: «В наших глазах это был человек, чей несомненный ум был парализован страхом, лояльностью к большому соседу, обидами, одиночеством и недоверием к оппозиции»[976].

Так что же выбрать? Первый секретарь решил идти до конца.

В декабре 1988 — январе 1989 года, в два раунда, состоялся пленум ЦК, в ходе которого Ярузельскому пришлось выдержать настоящую битву с консерваторами, обвинявшими его в мягкотелости и капитулянтстве. В какой-то момент первый секретарь и три его ближайших соратника (Кищак, Раковский и министр обороны Флориан Сивицкий) пригрозили уйти в отставку, если партийный ареопаг не одобрит созыва круглого стола. В итоговом голосовании из 178 членов ЦК 32 выступило против, а 14 воздержалось. Ярузельский победил[977].

Со стороны оппозиции тоже раздавалось немало экстремистских голосов. Валенсу и тех же Михника с Куронем обвиняли в соглашательстве с коммунистами и отходе от идеалов независимого профсоюза, ведь они не возродили органы управления, избранные на съезде «Солидарности» осенью 1981 года, и вообще отреклись от той программы. Значительная часть активистов «Солидарности», особенно молодежь, требовали революции во имя демократии и национального суверенитета. Постулаты допущенных к участию в круглом столе диссидентов были куда скромнее: независимость судов, свобода собраний, плюрализм мнений в СМИ и реальная демократия на местном уровне[978].

Куронь говорил тогда, остужая пыл нетерпеливых: «Разные люди упрекают нас: вы поддерживаете власть, а ведь лучше немного подождать и выйти на волне забастовок, демонстраций как бы во главе вооруженного народа. Я не говорю о том, можем ли мы выиграть. Предположим, такая возможность существует. Это старая сказка: люди связывают с революцией свои надежды, а они не исполняются. И всегда наступает кризис, ненависть, первых революционеров сметают следующие, пока кто-нибудь из них не использует силу против народа… Возможно, другого пути нет. Но наша обязанность — испытать средство, когда все общество будет организовываться, и изменять порядки постепенно. Задача политиков делать все, чтобы переворот заменить процессом… То, что происходит в Польше — и происходит с согласия Горбачева, — это решающий эксперимент для лагеря. Перед Горбачевым в Литве, Латвии, Эстонии, Армении, в самой России стоит та же самая проблема: можно ли прийти к соглашению с представителями тоталитарной власти»[979]. Диссидент правых взглядов Людвик Дорн, который позже займет кресло министра внутренних дел, формулировал то же самое лаконичнее. По его мнению, все эти социал-демократы, вроде Куроня, просто-напросто боялись разгула польского национализма. В его представлении, они рассуждали следующим образом: «Ну хорошо, сначала повесят Ярузельского и Кищака, а потом… нам устроят что-то вроде келецкого погрома»[980]. Опасение может и преувеличенное, но характерное для многих. Публицист парижской «Культуры» Юлиуш Мерошевский еще в 1974 году передавал слова некоего поляка из «последней волны эмиграции» (то есть уехавшего после антисионистской кампании), что «<…> если бы Польша завоевала независимость, коммунистическая диктатура очень быстро сменилась бы националистической. Место коммунистов заняли бы неоэндеки в союзе с Церковью. В итоге независимая Польша была бы так же далека от демократии, как и современная Народная Польша»[981].

* * *

А что же понтифик? Пока на его родине кипели такие страсти, Иоанн Павел II нес евангельские истины французам и африканцам. С 10 по 19 сентября 1988 года он совершил вояж в Ботсвану, Зимбабве, Мозамбик, Лесото и Свазиленд. Чтобы посетить две последние страны, ему пришлось приземлиться в Йоханнесбурге, хотя он намеренно игнорировал ЮАР ввиду действовавшей там системы апартеида.

В самолете, по пути в Хараре, первосвященник высказался о громком фильме Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа», только что представленном на Венецианском кинофестивале и вызвавшем протесты христиан по всему миру. «Я его не видел, — сказал Войтыла. — Только читал дискуссию о нем в прессе. Полагаю, речь идет в целом о критериях оценки личности Христа — Его нельзя оскорблять. Нельзя оскорблять и чувства верующих. Но я никогда не занимался этой проблемой»[982].

Так вышло, что единственные страны региона с ощутимым процентом католического населения — Ангола и Мозамбик — находились в тот момент под управлением марксистов, утвердивших однопартийные режимы и холодно смотревших на церковь. Впрочем, в Мозамбике после гибели в 1986 году диктатора Саморы Машела его преемник Жоаким Чиссано начал искать подходы к вооруженной оппозиции и проводить рыночные реформы — совершенно как власти в Польше. Поэтому понтифик включил Мозамбик в свой маршрут, хотя и высказал озабоченность положением дел с правами человека.

С наибольшей похвалой в ходе визита Войтыла отозвался о Зимбабве. «Здесь политическое и экономическое положение стабильное, нет вооруженных конфликтов, — передавали содержание его речей советские дипломаты. — Ватикан доволен тем, что церковь в этой стране занимает сильные позиции, а правительство страны не ограничивает ее деятельности. Папа призвал и другие государства Африки брать пример с Зимбабве — страны, идущей по новому пути»[983]. Брать пример с Зимбабве! Сейчас эти слова звучат как издевка. Ведь именно Зимбабве со временем превратилось в одиозную диктатуру, тогда как остальные страны юга Африки встали на путь демократии. Конечно, в конце восьмидесятых трудно было это предвидеть. Но определенные признаки такой эволюции проглядывали уже тогда. Всего лишь годом раньше зимбабвийский лидер Роберт Мугабе ввел однопартийный режим и изменил конституцию, упразднив пост премьер-министра. А через четыре года, словно в насмешку над антикоммунистом Войтылой, Мугабе даст приют беглому эфиопскому диктатору Менгисту Хайле Мариаму, положившему огромное число жизней на алтарь социализма.

В Мозамбике же в 1988 году уже полным ходом шли реформы и процесс национального примирения. А в ЮАР, чьи войска за несколько месяцев до того потерпели поражение при Квито-Кванавале и убрались из Анголы, готовилось отстранение президента Питера Боты. Его сменщик Фредерик де Клерк в 1989 году начнет демонтаж апартеида и быстро превратится в такой же символ новых времен, как Михаил Горбачев. Да и в самой Анголе начнутся большие перемены. В том же 1989 году ее покинут кубинские войска, а еще через год правящая партия откажется от коммунистической идеологии и начнет экономические преобразования.

Один из «отцов» мозамбикских реформ Жасинту Велозу, который сначала возглавлял госбезопасность, а затем стал министром внешнеэкономического сотрудничества, указывал, что радикальные западные антикоммунисты не понимали простой вещи: марксистский выбор левых в Анголе, Мозамбике или Гвинее проистекал из геополитических раскладов, а не из идеологических установок. Как только ситуация в мире изменилась, поменялись и их программы[984]. Не видел этого и римский папа — мешали шоры европейского опыта.

Через месяц, 8–11 октября, Иоанн Павел II посетил Францию: Страсбург, Нанси и, разумеется, Лурд. Ему предоставили слово на парламентской ассамблее Европейского совета, где он, воспользовавшись случаем, вновь поведал о святости семьи, о христианских корнях единой Европы, о двух легких и о том, что Европа должна расшириться до своих географических пределов (то есть преодолеть раскол на два лагеря). Все это было уже привычно. Но теперь понтифик пошел дальше, заявив, что секуляризация ни много ни мало угрожает единству Европы. Это было уже нечто новое. По мере окончания холодной войны за человеческую душу будут бороться два гуманизма, предрекал Войтыла. Один, опирающийся на Бога, дает истинную свободу, ибо ведет человека к добру и правде. Другой же, провозглашающий индивидуальную автономию, отчуждает Бога и лишает человека понимания его сути. Не светские гуманисты придумали демократию, указывал понтифик. Ее корни — в христианской истории, поскольку именно правило «Богу — Богово, а кесарю — кесарево» позволило ограничить власть царей[985].

В этой речи — зародыш той критики ЕС, которая будет раздаваться из Ватикана в девяностые годы. Не политическое или экономическое объединение было главным в глазах Иоанна Павла II, а культурное, сиречь религиозное. Без этого теряли смысл любые слова о европейском единстве. Но у евробюрократов, исповедовавших идеалы Просвещения и буржуазных революций, был совершенно иной взгляд на вещи. Такое расхождение в дальнейшем будет сказываться все сильнее.

В ходе этого визита первосвященник позволил себе уколоть и Советский Союз, начав рассуждать в страсбургской речи о том, что европейские народы не признают доминирования одной нации или культуры над другими. Работники советского посольства в Италии, составлявшие отчет об этой поездке главы Апостольской столицы, увидели тут явный намек на довлеющую позицию СССР в социалистическом лагере[986].

Спустя два месяца, 7 декабря 1988 года, будто откликаясь на слова Иоанна Павла II, Михаил Горбачев в выступлении на Генеральной Ассамблее ООН объявил, что отныне его страна будет исходить в своей политике из общечеловеческих, а не классовых, ценностей и перестанет навязывать другим свой строй, а кроме того, в одностороннем порядке сократит военные группировки в государствах — членах ОВД и в Монголии. «Доктрина Брежнева» превратилась в дым.

* * *

Тем временем Иоанн Павел II оказался вдруг под огнем критики. В конце 1988 года увидела свет Кельнская декларация немецких, голландских, швейцарских и австрийских богословов, написанная неуемным Бернхардом Герингом. Его взгляды уже разбирала Конгрегация вероучения, и хотя теолог был оправдан, он заявлял, что этот процесс унизил его больше, чем четыре вызова в нацистский суд. Импульсом к нынешней декларации явилось назначение (после годичной проволочки) кардинала Иоахима Майснера архиепископом Кельна. Геринг осудил это назначение, а заодно выступил и против ряда других постановлений Войтылы. Наварро-Вальс постарался приуменьшить важность случившегося, назвав это «местным явлением», но итальянская пресса в целом поддержала декларацию, к которой вскоре присоединились другие теологи. Появились такие же декларации французских и испанских богословов, а 15 мая 1989 года свою декларацию опубликовали итальянские теологи. Епископаты отмалчивались, и только германские иерархи выразили свое отношение к происходящему, приняв сторону римского папы. Ситуация походила на подписную кампанию 1975 года в Польше, направленную против изменений в конституции. Иоанн Павел II не ответил критикам напрямую, но во время полета на Мадагаскар в апреле 1989 года четко заявил, что ответственность за правду веры Христос возложил на апостолов, а значит, и на римского папу. То есть именно он — конечный арбитр, а не теологи[987]. Ортодоксия не хуже марксистской! Примерно в том же духе Гомулка отвечал разного рода диссидентам, утверждая себя и партию в качестве высшей инстанции.

Наступали новые времена. Войтыла явственно чувствовал это. «Поляки сознают, что наследие, именуемое Польшей, требует разрыва с недоброй традицией последних десятилетий, — заявил он 24 декабря 1988 года, обращаясь к польской диаспоре Рима. — Это время, лишив общество субъектности и суверенитета, принесло нам огромный вред. Не только экономический, но и моральный <…> Польша не может быть собственностью привилегированной группы. Она должна быть собственностью всех»[988].

Однако скорость «разрыва» застала врасплох даже римского папу, который вообще смотрел на перспективы свержения коммунизма куда более оптимистично, чем его земляки. Первого февраля 1989 года в письме Глемпу он сообщал, что намерен прислать своего представителя для участия в переговорах с государством насчет правового положения церкви в Польше. Но открывшиеся спустя пять дней в Бельведере заседания круглого стола пошли так лихо, что вопрос отпал сам собой[989].

Переговоры длились с 6 февраля по 5 апреля 1989 года. Все понимали серьезность момента, но вряд ли представляли себе истинный масштаб события. Александр Халль, один из вожаков оппозиционной молодежи Гданьска, много позже вспоминал: «За два месяца круглого стола я не встречал никого с нашей стороны, кто верил бы в скорый переход власти к Солидарности. Мы не предвидели динамики процесса. Нашей целью являлась лишь оппозиционная деятельность на более выгодных условиях, чем раньше»[990].

Затевая игру с оппозицией, Ярузельский хотел всего лишь встроить ее часть в существующую систему — не более. Но вышло так, что оппозиция, сама того не ожидая, отстранила его и всю номенклатуру от власти. Войдя в бельведерские покои лидерами протеста или малоизвестными функционерами, обратно эти люди вышли уважаемыми политиками, вершителями судеб страны. Шутка ли, в заседаниях участвовали три будущих президента, пять премьеров, четыре вице-премьера, шесть позднейших председателей и заместителей председателя парламента, более 75 будущих министров и замминистров, около сотни депутатов, а также несколько позднейших председателей Верховного суда. Здесь-то и выковалась элита новой Польши, хотя сама она об этом еще не подозревала.

Независимый профсоюз (все еще формально распущенный!) представляли двадцать шесть человек, в том числе «знаковцы» Мазовецкий, Стомма, Турович и Велёвейский, бывшие коммунисты Геремек, Куронь и Михник, лидер «Солидарности» с варшавского тракторного Збигнев Буяк, а еще, например, глава Союза польских журналистов Стефан Братковский, с которым в 1956 году вел беседы Войтыла на предмет его революционной активности.

Со стороны партии и правительства тоже сидело несколько примечательных личностей: например, бывшие аковцы Владислав Сила-Новицкий и Александр Гейштор, жертвы сталинских репрессий, которые теперь по разным причинам защищали политику Ярузельского; были здесь и чиновники последнего коммунистического призыва Лешек Миллер и Александр Квасьневский, которым вскоре предстоит переформатировать ПОРП и ввести ее в новые, демократические, реалии. Первый секретарь ЦК от участия в переговорах устранился, предпочитая дирижировать из‐за кулис.

Своеобразным буфером между сторонами выступали три духовных лица, присутствовавшие в качестве наблюдателей: церковный куратор варшавского клуба католической интеллигенции епископ Бронислав Дембовский, глава Бюро прессы епископата ксендз Оршулик и лютеранский епископ Януш Нажиньский.

Иоанн Павел II не пытался вмешиваться в происходящее — боялся спугнуть удачу. Даже загадочная гибель двух ксендзов, тесно связанных с радикальной оппозицией (что произошло накануне открытия заседаний), не заставила его поднять голос. Лишь 19 апреля, после новой легализации «Солидарности», он не сдержался и во время генеральной аудиенции обратился по-польски с молитвой к Ясногурской Богоматери, поручая независимый профсоюз Ее заботам[991].

«Мы победили остатками сил», — признавался позже Валенса[992]. Уступки, вырванные у властей, были на первый взгляд не слишком существенны: восстанавливался Сенат как высшая палата польского парламента; на 4 июня назначались частично свободные выборы в нижнюю палату парламента — Сейм, 65% мест в котором изначально гарантировалось ПОРП и ее союзникам, а за остальные места оппозиция могла побороться с властью; возрождался пост президента, избираемого обеими палатами парламента на шесть лет; разрешалось регистрировать независимые от партии организации (прежде всего — саму «Солидарность»); оппозиция получала доступ к СМИ (специально под выборы была создана «Газета выборча» во главе с Михником, выходящая по сей день); расширялись компетенции Конституционного суда и уполномоченного по правам человека. Кроме того, было заключено джентльменское соглашение, что при любом раскладе президентом станет Ярузельский.

За это ли боролась оппозиция? У целого ряда видных диссидентов, не допущенных к участию в заседаниях, имелись на этот счет сомнения, а правительство в изгнании (да-да, оно еще существовало) выпустило коммюнике с осуждением договоренностей. Население тоже пребывало в скептицизме. Согласно апрельскому опросу 1989 года, 65,3% респондентов не верили, что круглый стол будет способствовать реальному влиянию масс на власти, а 44% совсем не считали, будто он явится преддверием слома системы[993].

Однако события нарастали лавинообразно. То, что казалось невозможным в начале 1989 года, превратилось в реальность к его концу. Яркий пример тому дала Чехословакия, где еще в январе 1989 года после разгона студенческих демонстраций лидер тамошних диссидентов Вацлав Гавел получил девять месяцев тюрьмы, а уже 29 декабря парламент избрал его президентом страны. Британский историк Тимоти Гартон-Аш выдал потом чеканную фразу, точно описывавшую скорость перемен: если в Польше они заняли десять лет, то в Венгрии — десять месяцев, в ГДР — десять недель, в Чехословакии — десять дней, а в Румынии — десять часов. Советский блок пал жертвой эффекта домино, запущенного поляками.

Войтыла держал руку на пульсе событий. После окончания переговоров он связался с председателем Сейма, затем принял у себя «штаб» оппозиции (Мазовецкого, Геремека, Михника и других). Интересовался перспективами «Солидарности». Михник позволил себе осторожный оптимизм: мол, если даже в СССР, где сторонники демократии не имеют ни политических структур, ни доступа к СМИ, народными депутатами выбрали таких людей, как Юрий Афанасьев, Андрей Сахаров и Анатолий Собчак, то в Польше и подавно должно получиться[994].

Для Войтылы это был хороший аргумент. С четой Сахаровых он встречался всего за два месяца до того, в феврале, когда те заглянули в Рим. В ходе двухчасового разговора собеседники затронули тему советских выборов: академик попросил совета у понтифика, стоит ли ему участвовать в них, как того хочет Горбачев, или лучше отказаться, чтобы не компрометировать себя? «Ваша совесть чиста, — ответил Войтыла, подумав. — Вы можете быть уверены, что не совершите ошибку… Полагаю, вы не будете там лишним»[995].

В начале августа понтифик снова пригласил к себе Геремека и Михника. Поводом стала очередная конференция, организованная в Кастель-Гандольфо венским Институтом наук о человеке. «Польша должна показать пример мирного отхода от коммунизма», — внушал римский папа гостям, вместе с тем выражая сомнение, что «Солидарность» готова взять власть. Михник вновь убеждал хозяина в обратном, заодно фонтанируя шутками. Один из присутствовавших «знаковцев» отмечал, что лишь однажды видел Иоанна Павла II хохочущим так заразительно.

В разговоре всплыла и старая тема кармелитского креста в Аушвице. Еще в 1987 году в ходе переговоров в Женеве представителей Ватикана (среди них Ежи Туровича, а также архиепископов Махарского и Люстиже) с деятелями международных еврейских организаций было решено, что возле территории концлагеря появится межрелигиозный центр, а кармелитки переберутся в другое место. Но воплощение этого проекта затягивалось. Четырнадцатого июля 1989 года раввин из США Ави Вайс с группой единомышленников, одетых в лагерные робы, пытался силой выгнать монахинь из Аушвица, а через два дня прибил к дверям резиденции краковского митрополита заявление: «<…> перестаньте молиться за евреев, погибших в Шоа, дайте упокоиться им с миром как евреям». В ответ архиепископ Франтишек Махарский, к возмущению как евреев, так и многих католиков, отказался вносить свой вклад в строительство межрелигиозного центра.

Ксендз Юзеф Тишнер заметил Иоанну Павлу II, что евреев можно понять: все-таки Аушвиц — единственный в своем роде символ Холокоста, и соседство кармелиток может их задевать. Войтыла отказывался постигать эту логику. Здесь столкнулись два несовместимых мировоззрения: для евреев Холокост невозможно было искупить ничем, ибо он — абсолютное зло; для христианина же нет такой вещи, которую невозможно искупить, ведь любовь сильнее смерти, именно она спасает мир, как написал об этом сам Войтыла в письме кармелиткам в 1993 году. Но все же 19 сентября появилось заявление кардинала Виллебрандса, не оставлявшее сомнений, что римский папа одобряет перенос кармелитского монастыря в другое место и гарантирует финансирование межрелигиозного центра[996]. «С христианами та же история, что с евреями: кто громче всех кричит о своих взглядах, тот отдаляется от Бога», — подытожил затянувшийся конфликт понтифик в одной из частных бесед[997].

Четвертого июня поляки направились к избирательным урнам. Явка для столь важного события оказалась невысокой — всего 62% (а во втором туре — и того ниже). Но результаты потрясли всех. Из 161 места в Сейме, на которые могла рассчитывать «команда Валенсы», она получила 160, а из 100 сенаторских кресел — 92. Второй тур, состоявшийся спустя две недели, только упрочил торжество антикоммунистов. Не получили мандатов первые лица страны — Ярузельский, Кищак, Раковский и другие.

Четвертое июня 1989 года явилось линией водораздела для всего социалистического лагеря. Китайские власти в этот день разогнали длительный студенческий протест на площади Тяньаньмэнь, ненароком способствовав появлению новой иконы демократического движения — неизвестного бунтаря с авоськами, вставшего на пути танковой колонны. В СССР в те же часы произошла крупнейшая железнодорожная катастрофа в истории страны — взорвался газопровод под Уфой, накрыв волной огня два проходивших мимо поезда: погибли около шестисот человек, столько же получили тяжелые ожоги. Казалось, будто там, на небесах, кто-то задался целью наполнить этот день символическими событиями. Пока одни открывали дверь в новую действительность, другие пытались эту дверь замуровать, а у третьих она просто падала с проржавевших петель.

Итоги выборов ударили по договоренностям круглого стола. Ранее предполагалось, что депутаты от провластного блока выберут Ярузельского президентом, а правительство возглавит кто-то из ПОРП. Но теперь у правящей партии не было абсолютного большинства, приходилось идти на поклон к оппозиции. Вообразить членов «Солидарности», голосующих за отца военного положения, невозможно было и в страшном сне.

Такой оборот озадачил даже американцев, которые опасались, что стремительные перемены в советском блоке приведут к падению Горбачева и свертыванию перестройки. В поддержку кандидатуры Ярузельского самолично высказался находившийся тогда в Варшаве новый президент США Джордж Буш — старший. Валенса тоже не был склонен плясать на костях коммунистов, как и Мазовецкий. «Исправить ситуацию должны те, кто довел страну до такого состояния», — заявил бывший главный редактор «Вензи» и «Тыгодника Солидарность».

Но были и другие точки зрения. «Ваш президент, наш премьер», — азартно призвал 3 июля Михник, опубликовав статью под таким заголовком в «Газете выборчей». Его вдохновляли обещания Джеффри Сакса и Джорджа Сороса, нагрянувших в Польшу как раз в день второго тура. Экономисты гарантировали полякам щедрые финансовые вливания, если они обрушат систему.

Со скрипом, но первый секретарь ЦК прошел на пост главы государства. Для этого нескольким депутатам от «союзнической» партии пришлось намеренно испортить бюллетени либо не голосовать вообще. Но даже так Ярузельский получил большинство всего в один голос — настоящие унижение! Однако дальше дело застопорилось. Кищак, которого Ярузельский прочил в премьеры, не нашел поддержки ни у кого, кроме фракции ПОРП.

И тут впервые себя проявил будущий серый кардинал польской политики Ярослав Качиньский. Новоявленный сенатор, возглавивший к тому времени печатный орган независимого профсоюза «Тыгодник Солидарность», договорился с младшими партнерами ПОРП — Объединенной крестьянской и Демократической партиями. Вместе они выдвинули кандидатуру Мазовецкого, который 24 августа и был избран премьер-министром. Так впервые за послевоенную историю Польши правительство возглавил некоммунист[998].

Дальше — больше. Невзирая на то что силовые ведомства остались в руках членов ПОРП, за экономику теперь отвечал представитель оппозиции — министр финансов Лешек Бальцерович, который уже в начале октября представил свой знаменитый план «шоковой терапии», опиравшийся на рекомендации Сакса. Теперь-то уж стало совершенно ясно, что с социализмом покончено.

Поверили в это далеко не сразу. Простые поляки, захваченные вихрем перемен, а пуще того погруженные в повседневные заботы, едва ли осознавали необратимость случившегося. Лишь в конце октября по телевидению сказали открыто: «Четвертого июня 89 года в Польше закончился коммунизм!» Но кто произнес эти слова? Ярузельский? Валенса? Нет, то была актриса Йоанна Щепковская, которая прервала свое интервью, чтобы поделиться с земляками тем, что обуревало ее. Она сказала это, смущаясь и робея, словно не верила сама себе. Да и трудно было поверить.

«Наши в Сейме, наши в правительстве, а первым президентом независимой Польши выбирают Ярузельского. Конец коммуны, но правит ПОРП», — вспоминали о том суматошном времени соратники Валенсы по диссидентскому движению супруги Гвязда[999]. И впрямь, невзирая на суету в верхах, для простых поляков если что и изменилось, то лишь к худшему. Годовая инфляция превысила 600%, внешний долг достиг почти 65% ВВП, а политики никак не могли поделить власть. Советские войска тоже никуда не делись, они по-прежнему стояли на польской земле. А это было самым важным. Не однопартийная система и не отсутствие гражданских свобод раздражало большинство (это волновало лишь горстку интеллигентов из Комитета защиты рабочих), а политическая несамостоятельность. Поляки мечтали о полноценной независимости, чтобы никто больше не смел убирать спектакль из репертуара лишь потому, что он задевает чувства русских и выпячивает роль католицизма; чтобы милиция не охотилась за списком Ченстоховской Богоматери, как за беглым преступником, чтобы в классах висели распятия, а День независимости отмечался 11 ноября, чтобы защитников Варшавы 1920 года чествовали в СМИ, а не только по костелам, и чтобы родным и близким расстрелянных в Катыни дали посетить могилы их отцов и дедов, а не затыкали рты.

Все это стало реальностью после 4 июня 1989 года. Но вместе с независимостью пришел и капитализм. Рабочие, создавшие «Солидарность», были ошарашены. Они стремились вовсе не к этому. Если соединить все их лозунги 1980–1981 годов, окажется, что забастовщики выступали за демократический социализм, а не за свободный рынок. Но к концу 1980‐х годов почти вся верхушка «Солидарности» уже считала эту программу утопией[1000]. Михник позднее откровенно признался, что смотрел на рабочих лишь как на таран против партии, отнюдь не разделяя их мечтаний об «исправленном социализме». А социолог из числа экспертной группы «Солидарности» Ядвига Станишкис спустя годы и вовсе квалифицировала взгляды рядовых членов профсоюза как рабочий фундаментализм[1001].

А тут — пожалуйста: «шоковая терапия», отпуск цен, безработица и прочие прелести либеральной экономики. Возмущены были не только рабочие. Иоанн Павел II тоже мог чувствовать себя обманутым. Совсем не о такой Польше он мечтал.

Возникла и другая проблема: как быть с верными слугами прежнего режима? Устроить над ними суд наподобие Нюрнбергского или строго следовать договоренностям круглого стола? На этой почве возникли разногласия между Валенсой и Мазовецким. Первый считал, что выборы 4 июня перечеркнули все договоренности. Премьер полагал иначе.

«Тадеуш Мазовецкий — очень достойный человек, — говорил позднее Валенса. — Но он — легалист… если бы мы еще хоть на месяц, два или полгода сохранили в силе эти договоренности, то выход из Варшавского договора и вступление в НАТО стали бы невозможны. Приходилось спешить, чтобы застать врасплох Россию, которая никогда бы не позволила нам ничего такого»[1002].

Жару поддало не слишком удачное высказывание нового премьера о «жирной черте», которой необходимо было отделить настоящее от прошлого. Мазовецкий имел в виду, что его правительство не несет ответственности за промахи коммунистов, однако Валенса воспринял эти слова как призыв отказаться от счетов за былое.

Римский папа был первым, кому позвонил Мазовецкий в день избрания главой правительства. В Ватикан же он нанес и первый международный визит, отказавшись от традиции коммунистических премьеров летать на представление в Москву. Это произошло 20 октября.

Целую минуту они сидели молча, взявшись за руки. Чудеса случаются! Когда-то они встречались в редакции «Тыгодника повшехного» — епископ и журналист, — а теперь пересеклись в Апостольской столице — наместник святого Петра и первый некоммунистический премьер. Как поверить в такое?[1003]

В Москву Мазовецкий, впрочем, тоже прилетел. Он оказался первым за пятьдесят лет главой польского правительства, никогда ранее не бывавшим в СССР. Новые времена диктовали новое поведение. Мазовецкий отступил от протокольной части и съездил в Троице-Сегиеву лавру помолиться над гробом величайшего русского святого. Это вызывало уважение, но подчеркивало его чуждость коммунистам. На переговорах с Горбачевым он обсудил экономические вопросы, добился разрешения посетить место казни польских офицеров в Катыни, однако совершенно не затронул, пожалуй, главную тему, волновавшую население, — вывод советских войск. К осторожности Мазовецкого принуждало начавшееся объединение двух Германий. Никто не знал, как поведут себя немцы. А вдруг канцлеру Колю взбредет в голову пересмотреть договор о границе 1970 года? В этом случае советские танки очень бы пригодились.

Визит Мазовецкого в СССР состоялся 22–26 ноября 1989 года — всего за несколько дней до встречи Горбачева с Иоанном Павлом II. Первого декабря московский лидер сам прибыл в Ватикан, заглянув туда по пути на Мальту, где его ждал Буш-старший.

* * *

К тому времени советский блок уже тонул. Annus mirabilis («Год чудес») за несколько месяцев преобразил Европу. В Польше, Венгрии и Чехословакии рухнули однопартийные диктатуры, в ГДР власти открыли границу, превратив Берлинскую стену в архитектурную декорацию. В Болгарии потерял свой пост Тодор Живков, руководивший страной аж с 1954 года. Двадцать третьего августа (в годовщину пакта Молотова — Риббентропа) жители Прибалтики выстроились в живую цепь от Вильнюса до Таллина, требуя независимости. На подходе было восстание против Чаушеску в Румынии и развал Югославии.

Вдохновленный переменами, Иоанн Павел II уже в июле начал восстанавливать структуры католической церкви на бывших польских землях, назначив гродненского священника Тадеуша Кондрусевича апостольским администратором Минской епархии. Тогда же были наконец установлены дипломатические отношения с Польшей. Нунцием стал руководитель польской секции госсекретариата Юзеф Ковальчик (старый ватиканский чиновник).

Двадцать шестого августа, в праздник Ченстоховской Богоматери, понтифик обратился к польским епископам по случаю 50‐й годовщины начала Второй мировой войны. На следующий день он разослал аналогичное письмо по всем епископатам мира.

Свой текст он начал с пакта Молотова — Риббентропа, который назвал четвертым разделом Польши, упомянув, что пакт приговорил к смерти также и три прибалтийские страны. По мнению понтифика, Вторая мировая явилась следствием отказа от Бога в пользу ложных идеологий — нацистского язычества и марксистского догматизма, что привело к величайшему унижению человеческой личности и моральному хаосу. Чтобы это не повторилось, люди должны научиться этично вести себя, политики — уважать Бога, а клир — эффективно проповедовать и не допускать новой атеизации[1004].

Двенадцатого ноября 1989 года Иоанн Павел II канонизировал Адама Хмелёвского. Замкнулся круг, начавшийся в сороковые годы, когда Войтыла писал «Брата нашего Бога». Брат Альберт доказал свою правоту безымянному революционеру. «Разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо», — эти слова из книги пророка Исайи (58: 6) не случайно прозвучали во время литургии. В них, по словам понтифика, заключалось «богословие христианского освобождения».

В тот же день была провозглашена святой и Анежка Чешская — принцесса XIII века, которая благам мирским предпочла жизнь в посте и молитвах. «Приезжай к нам, святой отец! — скандировали паломники из Чехословакии, прибывшие на церемонию канонизации. — Приезжай к нам в Прагу!» Некогда робкий архиепископ Томашек, воодушевленный этой церемонией, передал на родину обращение к соотечественникам с призывом свергнуть диктатуру. В Чехословакии уже вовсю бушевали студенческие волнения. Обращение Томашека зачитал митингующим пражанам священник подпольной церкви Вацлав Малый. Через четыре дня Компартия отказалась от монополии на власть[1005].

По воспоминаниям Горбачева, Казароли, с которым он встречался летом 1988 года, различал «принципы гуманного, демократического социализма» и «тоталитарную практику, именовавшуюся реальным социализмом», хотя и признавал, что Апостольская столица вообще подозрительно относится к любому социализму[1006]. Подозрительно — не то слово. Для Иоанна Павла II даже «социализм с человеческим лицом», за который вслед за Дубчеком ратовал советский генсек, являлся химерой, содержащей непреодолимое противоречие[1007]. Годом раньше, 8 мая 1988 года, отвечая журналисту на вопрос о Горбачеве, понтифик сказал, что верит в добрые намерения советского лидера, но его реформы остаются пока на бумаге. Однако есть надежда, продолжал наместник святого Петра, что Горбачеву удастся демократизировать «систему, которая по определению тоталитарна, деспотична и сводится к диктатуре одной партии»[1008].

На уровне риторики речи обоих государственных мужей удивительно совпадали, что не преминул отметить на встрече с Войтылой и сам Горбачев[1009]. Однако совпадали ли намерения?

Их разговор с глазу на глаз длился полтора часа (дольше, чем было запланировано). Иоанн Павел II достаточно предсказуемо говорил о двух легких Европы, о святых Кирилле и Мефодии, поднял вопрос прав человека и свободы вероисповедания. Все это мы знаем из воспоминаний Горбачева, который, судя по всему, близко к смыслу передавал слова Войтылы (откуда бы еще генсек мог услыхать о двух легких Европы?). Горбачев, со своей стороны, рассуждал о демократии и, пользуясь случаем, пригласил римского папу в СССР.

Хотя беседа велась тет-а-тет, польская разведка получила сведения о ее содержании. Она продолжала следить за римским папой, даром что премьером уже был представитель оппозиции. Нельзя сказать наверняка, откуда она черпала информацию. Возможно, от польского переводчика римского папы — иезуита Станислава Шловенеца (сам Войтыла по-русски говорил не очень хорошо, только читал[1010]), а может, от кого-то еще.

По утверждению разведки, Горбачев пошел навстречу понтифику в вопросе официальной регистрации униатской церкви, а Иоанн Павел II в ответ обещал, что не будет ставить на духовные посты в СССР украинских эмигрантов, но настоятельно просил, чтобы все проблемы греко-католиков улаживались в ходе прямых переговоров между Ватиканом и советским правительством, без посредничества Московского патриархата (то, против чего решительно выступал сам патриархат)[1011].

После беседы два лидера вышли к журналистам. У понтифика, когда он зачитывал свое заявление, дрожали руки (!). Поистине — annus mirabilis! Сначала — канонизация брата Альберта, затем первая в истории встреча с генсеком ЦК КПСС. Кто мог представить такое совсем недавно? Вот она, сила Провидения Господня!

Впрочем, речь его была самая обычная. Первосвященник, величая своего гостя президентом (которым он станет лишь в марте 1990 года), отдал должное перестройке, еще раз обратил внимание на судьбу верующих в СССР (особенно католиков) и порассуждал о солидарности как средстве решения споров, заодно помянув бедствия Второй мировой[1012]. В ответном выступлении Горбачев также отдал дань важности момента и заверил понтифика, что установление дипломатических отношений — дело времени.

* * *

Горбачев мог говорить какие угодно благородные слова о плюрализме и демократии, но он оставался главой государства и должен был защищать интересы этого государства. Европейский дом, права человека, «два легких Европы» — все это было приятно слушать, однако реальность пока была иной. Советский Союз на глазах терял позиции. Чтобы не остаться один на один с НАТО, советская верхушка решила помочь старым друзьям. Уже в январе 1990 года Раковский, сменивший Ярузельского на посту первого секретаря ЦК, отправил в Москву Лешека Миллера с заданием позаимствовать чуть более миллиона долларов на создание новой партии. Горбачеву пришлось залезть в секретный фонд КПСС[1013]. Двадцать седьмого января на последнем съезде ПОРП (начавшемся, как полагается, пением «Интернационала») Раковский объявил о роспуске партии и распорядился вынести из зала ее знамя. А уже через день Миллер и Квасьневский объявили, что создают новую политическую организацию — Социал-демократию Республики Польша. Ее печатным органом стала все та же «Трыбуна люду», которая теперь носила имя «Трыбуны».

Так начиналась Третья республика.

* * *

Вихрь, поднятый годовщиной смерти святого Мефодия в Чехословакии, там же и закончился. Именно эту страну из всего советского блока выбрал Иоанн Павел II для первого визита после падения «железного занавеса». Он словно отмечал свою победу над теми, кто несколько лет назад не пустил его в Прагу. Особенность момента прочувствовал и Гавел — первый демократически избранный президент послевоенной Чехословакии. «Не знаю, знаю ли я, что такое чудо, — повторял он, встречая понтифика 21 апреля 1990 года в пражском аэропорту. — И все же отважусь утверждать, что ныне стал свидетелем чуда»[1014].

Его эмоции понятны. А вот население не оценило роль учения Войтылы в свержении коммунизма: Чехия так и останется наименее религиозной страной Европы. В мае 1995 года, когда понтифик второй раз прилетит в Прагу, на его мессу соберется всего 60 тысяч человек, хотя пятью годами раньше, отмечая свержение коммунизма, пришло около миллиона. Тамошние протестанты еще и учинят скандал римскому папе, возмутившись канонизацией чешского священника Яна Саркандера, замученного в 1620 году за торжественную встречу католического войска в своем приходе[1015].

Не оценит роль понтифика и Казароли. В лекции, прочитанной им в Парме 17 марта 1990 года, а затем в речи по поводу присвоения ему почетной степени доктора Папской академии теологии в Кракове 2 июня того же года он сделает упор отнюдь не на мистических высотах, а на значении «хельсинкского процесса» и политики Горбачева, осознавшего «жгучую необходимость изменения курса». По словам кардинала, вообще всегда следует «задаваться вопросом, в какой мере человеческие события, пусть и самые невероятные, можно объяснить естественными причинами, хотя и возникшими под бдительным оком Повелителя природы и истории». Это заявление, сделанное в отчизне Войтылы, очевидно шло вразрез с романтическим запалом понтифика[1016].

Когда Казароли делал свои заявления, он, конечно, уже знал, что в конце года уйдет на покой. Ему шел семьдесят седьмой год, одиннадцать из которых он сотрудничал с экзальтированным поляком. Первого декабря 1990 года госсекретарем стал бывший нунций в Чили Анджело Содано, а пост «министра иностранных дел» (то есть секретаря по взаимоотношениям с государствами) занял епископ Жан-Луи Торан, несколько лет работавший секретарем нунциатуры в охваченном гражданской войной Ливане. Ближний Восток понемногу выходил на первый план во внешней политике Апостольской столицы.

О дивный новый мир!

На глазах сбывались самые смелые грезы. Почти без сопротивления, поддаваясь напору масс, рушилась мировая система, объявившая войну христианству. Дольше всех из лидеров стран ОВД (кроме Горбачева) продержался enfant terrible советского блока Николае Чаушеску, румынский вождь, увековечивший свое правление строительством Народного дома — самого большого административного здания в Европе. Между прочим, единственный из вождей стран «народной демократии», он запретил аборты и максимально затруднил доступ к контрацептивам, чтобы поднять рождаемость в стране[1017]. Святой престол горячо одобрил бы такие меры! Впрочем, эффективность их была невысока — в этом отношении румынский опыт предвосхитил ситуацию в демократической Польше, показав полную несостоятельность папских энциклик о семейной жизни и сексе.

Судьба Чаушеску могла бы служить предостережением всем ополчившимся на слуг Господа. «Гений Карпат» утратил власть сразу после того, как поднял руку на епископа, пусть и кальвиниста. Восстание в Тимишоаре, начавшееся 16 декабря 1989 года в защиту иерарха Венгерской реформатской церкви Ласло Текеша, которого власти хотели выселить из дома, закончилось аккурат к Рождеству поспешным расстрелом самого Чаушеску и его жены. Чем не доказательство величия Божия? Однажды Господь уже явил свою силу, заставив склониться перед словом истины величайшую империю древности. И теперь чудо повторялось, хотя и с ветхозаветным душком: все-таки кровожадность не была свойственна Сыну Человеческому. Европа впала в оторопь, узрев печальную судьбу румынского диктатора. А коммунисты советского блока наглядно убедились, какая участь ждала бы их, не откажись они вовремя от неограниченной власти.

Кто же, как не римский папа, должен был принимать лавры победителя? То, о чем говорил он, воплощалось в жизнь. То, к чему призывал, разносилось тысячеголосым эхом. Миллионы людей смотрели на него как на нового пророка, предсказавшего annus mirabilis.

А он продолжал носиться по свету, поддерживая и вдохновляя. В конце апреля — начале мая того удивительного года он был в Африке — его проповеди слушали жители Мадагаскара, Реюньона, Замбии и Малави. Он говорил им о мире и согласии, убеждал людей разной веры отказаться от вражды и начать сотрудничать во имя блага своих народов.

В начале июня, когда в Польше проходили парламентские выборы, он приземлился в Скандинавии, первым из римских первосвященников помолился за полярным кругом — в норвежском Тромсе. Число католиков в этом регионе было ничтожно, но все же его проповедь в древней шведской Уппсале собрала десять тысяч человек! С ним встретились норвежский король Олаф V и датская королева Маргрете II. Однако лютеранский епископат не позволил сановному гостю ступить под своды собора в Роскилле, место упокоения датских правителей.

Двадцатого августа, за четыре дня до избрания Мазовецкого премьером, понтифик наведался в Испанию, чтобы поучаствовать в закрытии Второго всемирного дня молодежи, проходившего на этот раз в Сантьяго-де-Компостела. А через месяц, в сентябре, он встретился с членами Комиссии по вопросам диалога римско-католической церкви с пятидесятниками, принял делегации епископатов из Индии, Лесото, Венесуэлы и Перу и опять вел трудные переговоры с архиепископом Кентерберийским Ранси, который прибыл в Рим в отчаянной надежде спасти наметившееся сближение. Увы! Второго октября оба вынуждены были признать, что выявленные разногласия делают невозможным преодоление раскола.

За день до того Иоанн Павел II беатифицировал двадцать шесть монахов ордена пассионистов, казненных республиканцами во время гражданской войны в Испании. Это тоже был знак новых времен — жертв испанских республиканцев не прославляли в ранге блаженных с 1963 года, чтобы не потворствовать режиму Франко, которого не выносил Павел VI. Но Франко скончался в 1975 году, и теперь можно было не опасаться политического резонанса.

Наконец, в первой половине октября, когда Бальцерович оглашал в Сейме свой план экономических реформ, глава Апостольской столицы устремился в Сеул на евхаристический конгресс. Южная Корея тоже переживала процесс трансформации. Президент Ро Дэ У, хоть и ставленник ушедшего на покой диктатора Чон Ду Хвана, обагрившего руки кровью студентов в Кванджу, победил на демократических выборах и существенно поправил реноме южнокорейской власти, проведя летнюю Олимпиаду 1988 года. В этой Олимпиаде, невзирая на холодные отношения между странами, участвовали и советские спортсмены. Какое удивительное время! Все словно сговорились дружить. Перестройка, «бархатные революции», крушение апартеида, падение диктатур в Южной Америке и Африке, реформы в Южной Корее — «осень народов» охватила всю планету. «Конец истории?» — задался вопросом политолог Фрэнсис Фукуяма, чье имя летом 1989 года прогремело на весь мир.

Впрочем, сеульское законодательство оставалось довольно-таки авторитарным, и понтифик по традиции не преминул напомнить Ро Дэ У о правах человека, встретившись с ним в Синем доме — резиденции главы государства[1018].

Из Сеула он передал по радио привет жителям КНДР и Китая — двух коммунистических государств, не поддерживавших контактов с Ватиканом. Вряд ли там его поняли — Войтыла обращался на английском языке. Сомнительно также, чтобы рядовые граждане Северной Кореи вообще могли принимать радиопередачи с юга: власти страны по-прежнему находились в состоянии войны с Сеулом, бойкотировали Олимпиаду 1988 года и в целом рассматривали южную часть полуострова как территорию, оккупированную США. В таких условиях привет из Сеула мог расцениваться ими сугубо как идеологическая диверсия — в Северной Корее христианство почиталось за орудие американского империализма, а иерархия была уничтожена еще в начале шестидесятых. Последний глава северокорейских католиков, апостольский викарий Хейдзе (Пхеньяна) Франциск Хан Енхо был арестован в 1949 году и пропал без вести. Ватикан долго отказывался признавать его погибшим. В 1962 году Иоанн XXIII, параллельно с повышением статуса ряда корейских епархий, произвел исчезнувшего священника в епископы Пхеньяна. Лишь тезка сгинувшего слуги Божьего римский папа Франциск официально объявил о его смерти. Для Иоанна Павла II обращение к жителям КНДР стало лишь началом долгого пути. В январе 1996 года страну посетит архиепископ Клаудио Челли. Северную Корею тогда охватит голод, и ватиканский посланник прибудет с гуманитарной миссией[1019]. Это будет первый визит представителя Святого престола в заповедник коммунизма за много-много лет.

В Китае ситуация выглядела не так определенно. Тамошние коммунисты не запретили римско-католическую церковь, а лишь вывели ее местные структуры из подчинения Святому престолу, создав Католическую патриотическую ассоциацию. По сути, это означало раскол — то, чего больше всего опасался в социалистической Польше кардинал Вышиньский. С раскольниками у Ватикана был разговор короткий: в 1958 году Пий XII отлучил от церкви весь китайский клир, подчинившийся решению правительства. Это, между прочим, привело к тому, что легальную католическую церковь в Китае не затронули соборные реформы: она сохранила архаичную обрядность (радуйся, Лефевр!), но зато признала допустимость контрацептивов и абортов, с помощью которых китайское руководство сдерживало рост населения страны. Парадокс, да и только!

Но китайская история вообще полна парадоксов, и христианство тут не исключение. Кто сказал, что лидером страны может быть лишь даос или конфуцианец? Христианин Чан Кайши и коммунист Мао Цзэдун опровергли такое мнение. Откуда убеждение, будто простому китайцу чужда и непонятна догматика Священного Писания? Тайпинское восстание, выросшее из пресвитерианской секты, говорило об обратном. Почему считается, что католичество несовместимо с буддизмом? Судьба иезуита Маттео Риччи, признанного буддистами богом-покровителем часовщиков, показала неверность и этого утверждения.

В период «культурной революции» любая религиозная деятельность в стране попала под запрет. Однако в 1978 году Компартия признала христианство одной из традиционных религий Китая, а в 1982 году объявила свободу вероисповедания. В 1988 году вышел на свободу из-под тридцатилетнего ареста епископ Шанхайский Игнатий Гун Пинмей, которого еще в 1979 году Иоанн Павел II тайно назначил кардиналом (епископ узнал об этом лишь после освобождения). Однако остаться на родине иерарху не позволили — он вынужден был уехать в США, где и скончался. Краткий период «оттепели» закончился в феврале 1989 года, когда правительство ужесточило контроль над католической организацией, разрушив надежды на легализацию подпольных общин, признающих главенство Ватикана.

Препятствием на пути соглашения римских пап с Китаем служило не только наличие Патриотической ассоциации, но и сохранение нунциатуры на Тайване, а значит, признание Ватиканом независимости острова. Крайне нервно в Пекине взирали и на периодические канонизации христианских мучеников, погибших в том числе от рук коммунистов. Не способствовали взаимопониманию и хорошие отношения Иоанна Павла II с Далай-ламой XIV, возглавлявшим движение тибетцев за независимость. В итоге «великая китайская стена» оказалась для Войтылы непреодолимой[1020].

Однако человек живет надеждой. «В первом тысячелетии крест был установлен на европейской земле, во втором — на землях Африки и обеих Америк. Будем молиться, чтобы в Третьем Тысячелетии Христианства обильный урожай веры был собран на этом великом и динамичном континенте», — напишет Войтыла в 1999 году, говоря о христианизации Азии[1021].

Еще в ноябре 1983 года он отправил личное послание Дэн Сяопину на английском языке, предлагая наладить контакт. Отец китайских реформ не ответил. Затем Войтыла обратился к китайскому народу из Филиппин — благо, примасом тамошнего епископата являлся китаец. Реакции также не последовало. Наконец, в октябре 1989 года по радио он отдал дань всем жителям страны, кто героически свидетельствовал свою верность учению Христа в минувшие годы, и призвал их работать на благо церковного единства с наместником святого Петра, «зримым источником и основой такого единства»[1022]. Излишне говорить, что подобные призывы отнюдь не способствовали преодолению разногласий с китайским руководством, которое имело совершенно отличные взгляды на то, что именно должно быть источником и основой церковного единства.

Из Сеула Иоанн Павел II вылетел в Джакарту — столицу еще одного государства, руководимого авторитарным лидером. Президент Сухарто, который уже двадцать два года держал власть в Индонезии, начал свое правление с резни коммунистов, а продолжил захватом Восточного Тимора — католического анклава среди мусульманского моря, только что освобожденного от португальского и голландского владычества. Одним из ходатаев за права восточных тиморцев являлся не кто иной, как нунций в Джакарте Карлуш Белу, который всего несколькими месяцами ранее отправил послание римскому папе, президенту Португалии и Генеральному секретарю ООН, предложив организовать под эгидой международного сообщества референдум о независимости региона. Сухарто и Войтыла понимали, что им предстоит нелегкий разговор.

Римский папа благословил новый кафедральный собор в Дили (столице Восточного Тимора) и выразил поддержку всем жертвам репрессий, хотя и не упомянул напрямую об оккупации страны. Зато в беседе с Сухарто указал, что нельзя бороться за единство государства, пренебрегая правами человека. Этот разговор стал первым и последним между ними, хотя спорадические контакты случались и позднее. В феврале 1996 года в Джакарту слетает кардинал Роже Эчегарай, наделенный полномочиями для закулисных переговоров, буде это потребуется для решения проблемы Восточного Тимора[1023].

* * *

По возвращении в Рим Войтылу ждали трудные переговоры с Москвой о легализации советских греко-католиков. Вопрос был решен лишь в марте 1990 года и увенчался водворением нунция в столице СССР. Однако, прежде чем это случилось, ватиканским представителям пришлось выслушать немало обвинений как от Московской патриархии, так и от украинских деятелей. Один из последних, помощник местоблюстителя Львовской архиепархии Юлиан Вороновский, раздраженный уступчивостью секретаря Конгрегации восточных церквей архиепископа Мирослава Марусина, в сердцах бросил, что прелат «за десять дней принес больше вреда церкви восточного обряда, чем КГБ за сорок четыре года». А диссидент Степан Хмара отправил Иоанну Павлу II протест по поводу того, что «Украинская католическая церковь стала предметом торга между Ватиканом и Московской патриархией»[1024].

Куда легче прошло восстановление греко-католических структур в Румынии, где вопрос был улажен уже в начале января 1990 года стараниями главы делегации Апостольской столицы по вопросам постоянных контактов с Польшей Франческо Коласуонно. Правда, после подписания договора румынский патриарх Феоктист отказался возвращать униатам отобранные у них святыни — этот вопрос затянется на долгие годы. Коласуонно же, так лихо расколовший румынский ребус, вскоре занялся возрождением католицизма в СССР — именно ему как главному специалисту по униатам и православным понтифик доверил место нунция в Москве.

Год 1989‐й явился вершиной успехов Иоанна Павла II. Следующее десятилетие оказалось богатым на разочарования и неудачи. Мир без холодной войны вышел совсем не таким, каким его видел Иоанн Павел II. Аборты и контрацепция, провал евангелизации Азии, религиозное безразличие евробюрократов, локальные конфликты и терроризм — все это омрачило вторую половину понтификата Войтылы. В новых реалиях его голос будет казаться многим голосом из прошлого. Даже американское руководство, прежде столь чуткое к его словам, с уходом Рейгана перестало замечать Святой престол. Новый госсекретарь Джеймс Бейкер за время своих частых поездок на Ближний Восток так и не нашел времени заехать в Рим. В воспоминаниях, которые он издаст после отставки, дипломат ни разу (!) не упомянет Иоанна Павла II — красноречивое свидетельство того, с каким пренебрежением взирали теперь на Апостольскую столицу из‐за океана[1025].

То, что душевный союз Ватикана и Соединенных Штатов разорван, Войтыле дали понять уже 20 декабря 1989 года, когда Буш-старший начал вторжение в Панаму для поимки диктатора Мануэля Норьеги, обвиненного в связях с наркомафией. Мнение понтифика о любой войне было известно. Но вряд ли он ожидал, что его моральный авторитет будет попран теми, на кого он прежде опирался. Американцы откровенно унизили Святой престол, когда бесцеремонно выкурили Норьегу из здания нунциатуры, где тот укрылся от сил вторжения. Даже Пиночет не позволял себе подобного! Третьего января 1990 года, измученный ревом рок-музыки, круглосуточно грохотавшей из расставленных вокруг динамиков, Норьега сдался американским солдатам.

«Буря в пустыне» также не нашла понимания у Иоанна Павла II, хотя Святой престол, вслед за ООН, осудил иракскую оккупацию Кувейта, случившуюся 2 августа 1990 года. Сам понтифик высказался на этот счет лишь 26 августа в молитве «Ангел Господень», упомянув о «тягостных нарушениях международного права», свидетелями которых довелось стать ему и его современникам. При этом он не произнес названия государства Кувейт, а сам конфликт в Персидском заливе поместил в один ряд с событиями в Палестине и Ливане (чувствовалось влияние отца Торана).

В Палестине к тому времени уже третий год полыхала «интифада» — арабское восстание против Израиля, в котором участвовали как мусульмане, так и христиане. Как раз в 1990 году 61-летний Ясир Арафат, прежде воевавший с маронитами в Ливане, внезапно женился на арабской католичке, принявшей ислам ради брака с председателем ООП. Случайность? Кто знает! Объяснений этому браку (некоторое время державшемуся в тайне) нет до сих пор, но факт примечательный. Говорят, у его супруги на стене висели изображения Сына Божьего и римского папы. Ближневосточные христиане вообще мало сочувствовали Израилю, плотно обложенному врагами, а палестинские приверженцы учения Христа и вовсе на время интифады объявили еврейскому государству бойкот, отказавшись платить налоги. Не случайно, видимо, итальянские политики в большинстве поддерживали арабов. А их мнение, конечно, отражалось на позиции Ватикана.

В Ливане же вообще бушевала война всех против всех: к межконфессиональной вражде добавился конфликт сторонников просирийской и антисирийской ориентации, что вызвало раскол в каждой из сражавшихся партий, в том числе и среди католиков-маронитов — в конце 1989 года главнокомандующий ливанской армией Мишель Аун вышел из подчинения президенту Ильясу Храуи, следствием чего явилась сирийская интервенция и бегство Ауна из страны в октябре 1990 года. Ливан по сути оказался под сирийским контролем, к вящему возмущению союзного Ауну иракского диктатора Саддама Хусейна, который получил некоторое моральное оправдание для своих действий в Кувейте. В самом деле, если можно Сирии, почему нельзя Ираку?

Что касается Ирака, то здесь также не все обстояло так однозначно. Десять процентов населения страны составляли христиане. Саддам Хусейн находился с ними в хороших отношениях, заинтересованный в поддержке христиан против шиитского большинства и курдских сепаратистов. В 1985 году, когда Ирак воевал с Ираном, Иоанн Павел II отправил в Багдад и Тегеран с посреднической миссией председателя Папского совета справедливости и мира кардинала Эчегарая, но не имел успеха. Однако Хусейн никогда не позволял себе таких высокомерных выпадов против римского папы, как Хомейни, и вообще заслужил в глазах арабского мира и США репутацию борца с исламским фундаментализмом. Как следствие, глава местных «униатов» Рафаэль Бидавид, носивший сан патриарха Вавилона Халдейского, ратовал за Хусейна в Риме и даже высказался с одобрением о захвате Кувейта. Иоанну Павлу II, разумеется, не хотелось подводить патриарха и подставлять под удар его паству. Но еще больше его пугала сама возможность массового убийства ради восстановления справедливости. Такой расклад ужасал понтифика. Памятуя о Второй мировой и наблюдая за другими вооруженными конфликтами (хотя бы в Ливане), он, судя по всему, представлял себе военную операцию против Хусейна как длительную схватку, сопровождаемую сухопутными сражениями и бомбардировками городов, — именно так выглядела война Ирака против Ирана. Тот факт, что у иракского диктатора накопилось больше танков, чем у США и ФРГ вместе взятых, казалось, подтверждал такой прогноз.

Несколько раз до истечения срока ультиматума, выдвинутого международной коалицией Ираку, римский папа призывал решить дело мирно, даже написал об этом самому Хусейну. А на Рождество 1990 года в обращении «городу и миру» апокалиптически разразился белым стихом:

Свет Христов

пребывает с удрученными Народами Ближнего Востока.

В регионе Залива, дрожа, ожидаем,

что рассеются угрозы войны.

Да убедятся несущие ответственность,

что война — это дорога без возврата!

Разумно, терпеливо, в рамках диалога,

уважая неотъемлемые права наций и народов,

можно встать на путь взаимопонимания и мира.

Святая Земля тоже жаждет этого мира,

мирного решения мучающих ее проблем,

с учетом законных ожиданий палестинского Народа,

а также всех живущих в государстве Израиль[1026].

«Дорога без возврата» (avventura senza ritorno) — выражение из радиовыступления Пия XII в 1939 году. Войтыла, конечно, не случайно позаимствовал его — имеющий уши да услышит. Оно действительно попало в заголовки мировой прессы. Но кому теперь было интересно мнение идеалиста в Ватикане? Против Хусейна объединился весь мир, даже его сирийские однопартийцы переметнулись на сторону международной коалиции (в качестве платы за свободу рук в Ливане). Впервые со времен Второй мировой действовали заодно и обе сверхдержавы — СССР и США. Семнадцатого января 1991 года многонациональные силы пошли в атаку, а уже через месяц иракская армия, четвертая по мощи в мире, была разбита вдребезги. Хусейн сумел ответить лишь поджогом нефтяных вышек на берегу Персидского залива. Диктатор понес наказание, закон восторжествовал. А понтифик оказался в неловком положении защитника зарвавшегося царька, пусть даже 16 января в телефонном разговоре с президентом США и пожелал коалиции победы[1027].

* * *

Ощущение неловкости возникло и от его сентябрьского путешествия в Центральную Африку. Это был второй африканский вояж наместника святого Петра за 1990 год. Первый состоялся в конце января и затронул западную часть континента: Мали, Буркина-Фасо, Кабо-Верде, Гвинею-Бисау и Чад. Тогда понтифик проверял итоги работы созданного им десять лет назад фонда помощи государствам Сахельской зоны. Итоги были неутешительны, хотя фонд и осуществил более восьмидесяти проектов, главным образом — в сельском хозяйстве[1028]. Зато первосвященника наверняка обрадовала «перестройка» в двух бывших португальских колониях, одно время строивших социализм, — Кабо-Верде и Гвинее-Бисау. И та и другая ввели многопартийность и находились в ожидании первых альтернативных выборов в парламент, хотя в случае Гвинеи-Бисау демократия так и останется на бумаге — без однопартийной системы страна погрузится в череду междоусобиц. Три остальные страны сохраняли у себя традиционную постколониальную модель управления: диктатуру одной партии с опорой на определенную этноконфессиональную группу, мятежи других групп и, как результат, нескончаемые репрессии. В Буркина-Фасо, правда, в 1989 году случилась кратковременная «оттепель», но уже в сентябре того же года президент Блэз Компаоре вернулся к казням. Мали и Чад и вовсе находились в состоянии перманентной гражданской войны, которая в Чаде усилиями местного «Пиночета» Хиссена Хабре приобрела черты геноцида.

Казалось бы, куда хуже? Но реалии Центральной Африки в скором будущем потрясут даже видавших виды жителей Черного континента. На этот раз римский папа посетил Танзанию, Бурунди, Руанду и Кот-д’Ивуар. Интервью, которое он дал в самолете, показало, что предыдущие поездки на Черный континент не прошли даром и римский папа стал лучше понимать местную специфику. «Было бы упрощением внушать африканцам, чтобы они организовали политическую жизнь в соответствии с моделью европейской демократии. Здесь другие традиции, другая общественно-политическая ситуация. В Африке нередко обществом руководит племя. Иногда позиция племен бывает столь тверда, что это создает сложности и даже ведет к внутренним войнам». Учитывая это, Войтыла даже допустил, чтобы в исключительных случаях политические посты в Африке занимали духовные особы. При этом он сослался на историю: в прошлом это была распространенная практика в Европе. Если Африка узнала слово Христа позже, значит, она еще находится на том этапе, когда функции пастыря допустимо объединить с функциями политика[1029].

Танзания могла его обнадежить — всего месяцем ранее там ушел в отставку после тридцатилетнего правления глава правящей (и единственной) партии Джулиус Ньерере, католик и социалист, пытавшийся перенести на африканскую почву колхозный опыт. Ньерере одним из немногих авторитарных лидеров континента признавал, что однопартийная система необходима для преодоления трайбализма, то есть племенного мышления жителей, в то время как большинство его африканских коллег предпочитали прикрывать свою диктатуру лицемерными рассуждениями о демократии (если ориентировались на США) или марксистскими формулами классовой борьбы (если искали помощи у соцлагеря). Именно Ньерере, между прочим, сверг неадекватного диктатора Уганды Иди Амина. Это, а также поддержка Танзанией борцов с апартеидом и программа ликвидации безграмотности сделали его одним из самых популярных политиков в Африке. Его преемник Али Хасан Мвиньи («северный Мандела», как его окрестили за внешнюю схожесть со знаменитым защитником прав чернокожих в ЮАР) начал переводить экономику на рыночные рельсы и переходить к многопартийности.

Что касается бывших бельгийских колоний Руанды и Бурунди, то они относились к странам с самым большим числом католиков в Африке (по некоторым данным — до 80% населения). Казалось бы, им-то и суждено явить собой пример терпимости, уважения прав человека и заботы о семье. Однако именно здесь и разыгрались самые ужасные события в постколониальной истории континента. Вместо евангельских истин жители этих государств усвоили случай Каина и Авеля, взяв на вооружение ветхозаветное правило «око за око, зуб за зуб». В роли обласканного небом пастуха Авеля выступали скотоводы тутси, а в роли Каина — столетиями подчиненные им земледельцы хуту. В Бурунди после завоевания независимости власть в жестокой борьбе с хуту и друг с другом удержали тутси, в Руанде же верх взяли хуту, изгнавшие тысячи своих сограждан-скотоводов из страны. Политические расклады отражались и на церковных делах. Весь руандийский епископат, большая часть клира и монахов принадлежали к хуту. Чужаков не привечали. Когда понтифик рукоположил в епископы священника-тутси, иерарха тут же опорочили и заставили подать в отставку.

Слово Божье имело вес в регионе. В 1987 году из‐за гонений на церковь соратники-тутси в Бурунди свергли президента Жана-Батиста Багазу, а в Уганде, где нашли приют беженцы-тутси из Руанды, подняли восстание сектанты, вдохновленные проповедью целительницы и визионерки Элис Лаквены. Ведомые Джозефом Кони, который объявил себя воплощением Святого Духа, они начали борьбу за создание теократического государства на основе десяти заповедей Христа.

В Руанде действовали польские миссии. Монахи пожаловались понтифику на тяжелое материальное положение, при этом ни словом не обмолвившись о межплеменных противоречиях в стране. Единственные, кто сигнализировал об этом, были беженцы-тутси, славшие в Ватикан петиции перед визитом римского папы. Но Иоанн Павел II традиционно смотрел на положение в стране глазами местного костела, а там господствовали хуту. Кто мог непредвзято поведать ему о надвигающейся катастрофе? Лишь один раз за время его пребывания в Руанде прозвучал вопрос: «Святой отец, известно ли тебе, что в Руанде свирепствуют расизм и сепаратизм, даже в церкви?» Ответом были рассуждения о том, что все равны перед Господом, а Иисус завещал любить ближнего своего без различия веры и происхождения. Понтифик, кроме того, процитировал письмо руандийского епископата «Христос — наше единство», составленное в рамках подготовки к визиту римского папы. Спустя четыре года этот самый епископат не сделает ничего для прекращения взаимной резни, а кое-кто из его членов даже примет в ней участие. И неудивительно! Ведь примас руандийской церкви четырнадцать лет возглавлял правящую партию и ушел со своего поста лишь в 1990 году под давлением Ватикана.

Странным образом наместник святого Петра проигнорировал местную Фатиму — местечко Кибехо, где в 1981–1983 годах трем девушкам несколько раз являлась Богоматерь. Иоанн Павел II даже не упомянул об этом в своих речах, хотя известия о чуде давно распространились по миру. Одна из его свидетельниц жила в Кигали, столице страны, с ней встретились журналисты, освещавшие визит римского папы, однако сам первосвященник отчего-то не пожелал увидеть счастливицу. Как это понять? Вспомним, что и Фатимское чудо (самое знаменитое в XX веке!) не вызывало у него интереса до выстрелов Агджи. А когда он прибыл туда, то уделил всего двадцать минут той, которая видела Богородицу собственными глазами. Иоанн Павел II оказывался удивительно безучастен, когда получал шанс непосредственно приобщиться к чуду. Не боязнь ли разочароваться останавливала его? Остается только гадать.

Конечной точкой поездки было Ямусукро, новая столица Кот-д’Ивуара с крупнейшей в мире католической церковью (увеличенной копией ватиканского собора Святого Петра). На открытие храма, кроме Войтылы, прибыли мэр Парижа Жак Ширак (позднейший президент), многолетний министр иностранных дел ЮАР Фредерик Бота и глава правительства Бенина Нисефор Согло. Стоивший триста миллионов долларов собор должен был явиться этаким памятником отцу ивуарийской нации Феликсу Уфуэ-Буаньи — гаранту стабильности страны и главному миротворцу в этой части света (ООН даже учредила в 1989 года премию его имени). Однако колоссальные траты вызвали недовольство как у студентов, встретивших понтифика лозунгом: «Хотим фабрики, а не базилики», так и у местного кардинала Бернара Яго, который в интервью заявил, что «это гигантское строение появилось без участия верующих». Войтыле подобная логика была чужда, но даже он, кажется, почувствовал смущение, узрев титаническую постройку. А потому при освящении собора нашел нужным подчеркнуть, что рядом с ним будут возведены также больница и центр для молодежи (понтифик тут же и заложил первый камень этой больницы)[1030].

Всего через три недели после отлета Иоанна Павла II в Рим отряды руандийской оппозиции во главе с Полем Кагаме вторглись в страну с территории Уганды и развязали войну, которая спустя четыре года закончится массовой бойней тутси и свержением правительства хуту. Самая католическая страна Африки осталась совершенно глуха к словам главы Апостольской столицы.

Святой престол, однако, не был слеп. К примеру, 15 января 1991 года, в день истечения ультиматума международной коалиции Ираку, епископ Торан встретился с американским послом в Ватикане и обсудил с ним ситуацию в Руанде и Бурунди. Оба давно интересовались этой проблемой. О кувейтском же кризисе в ходе беседы даже не упоминалось[1031]. Мы не знаем, что именно там говорилось, но можно предположить, что посол Мелади защищал позицию повстанцев тутси, которым симпатизировали Вашингтон и Лондон (в то время как Франция оказывала поддержку руандийским властям).

* * *

В Польше также происходили бурные события. Отодвинутый немного на обочину Валенса с подачи энергичных братьев Качиньских заявил о желании стать главой государства и выступил за ревизию решений круглого стола, в частности за сокращение президентского срока Ярузельского. Заодно уж принялся бичевать либералов, не желавших вернуть в школы уроки Закона Божьего и запретить аборты, как того хотел епископат. В роли либералов выступали (о ирония судьбы!) правительство католика Мазовецкого, а также редколлегии «Газеты выборчей» и «Тыгодника повшехного», в роли же патриотов — сколоченный Качиньскими партийный блок «Соглашение Центр» и местные руководящие органы «Солидарности», оккупированные в большинстве своем католическими активистами.

В разгоревшейся дискуссии обе стороны пытались опереться на авторитет Иоанна Павла II. Либералам при их нападках на клир и требованиях сохранить свободу абортов ловить тут было нечего, ведь по числу прерванных беременностей (500–700 тысяч в год) Польша конца восьмидесятых занимала второе место в Европе после СССР. Что еще хуже, на стороне либералов выступили бывшие коммунисты — союзник сомнительный, способный лишь повредить Мазовецкому и его единомышленникам. «Геббельс военного положения» Ежи Урбан (бывший пресс-секретарь Ярузельского) не щадил язвительных слов по адресу духовенства, а основанный им сатирический еженедельник «Не», полный скабрезных историй о ксендзах, в кратчайшие сроки превзошел тиражом все прочие печатные органы. Но поляки, хихикая над нуворишами и клерикалами, которых Урбан хлестал в своем журнале, продолжали исправно водить детей к причастию и благоговеть перед земляком в Ватикане. Вот и получалось, что за патриотов был Иоанн Павел II, а за либералов — циничный еврей Урбан. О чем тут говорить?

Открытое противостояние началось в мае 1990 года, когда по приглашению гданьского епископа Тадеуша Гоцловского представители сторон собрались в его резиденции. Произошел острый обмен мнениями, в котором за Валенсу высказался бывший социалист Ян Ольшевский, известный адвокат, защищавший диссидентов в ПНР, а за Мазовецкого — бывший националист, ныне министр по вопросам сотрудничества с общественно-политическими организациями Александр Халль. «Ты не подходишь, Лех», — заявил Халль лидеру «Солидарности». Кому же тогда быть президентом после Ярузельского? Мазовецкому! Кому же еще?

К полемике в прессе подтянулись авторитетные поляки из‐за рубежа. В пользу Мазовецкого выступил нобелевский лауреат Чеслав Милош, а Валенсу поддержали Бжезинский и Ян Новак-Езеранский, бывший директор польской редакции радио «Свободная Европа», чью книгу читал в госпитале Войтыла. А главный редактор «Тыгодника повшехного» Ежи Турович, к негодованию Валенсы, повадился собирать известных ученых и деятелей культуры, которые выступали с коллективными заявлениями, лившими воду на мельницу правительства.

Мазовецкий начал свою предвыборную кампанию еще летом. Двадцать восьмого июня Польское агентство прессы распространило информацию, что Иоанн Павел II прислал ему письмо, выразив восхищение деятельностью старого товарища. Однако уже 30 июня Хоакин Наварро-Вальс заявил, что письмо было всего лишь вежливым ответом премьеру на его поздравление по случаю дня рождения понтифика и что аналогичные письма получили также Ярузельский и Валенса (о чем они, в отличие от окружения премьера, не стали кричать на всю страну).

Это был серьезный удар по престижу. Валенса неумолимо брал верх, к вящей досаде «знаковцев», которые пеняли римскому папе на его «отступничество». В конце июля депутаты «Соглашения Центр» начали собирать подписи за отставку Ярузельского, а 26 августа 1990 года, в день, когда Войтыла призывал к миру на Ближнем Востоке, Валенса прибыл в Римини на съезд «обезьян папы римского» из CL, причем доставил его туда самолет, специально присланный из Италии. На следующее утро Иоанн Павел II принял Валенсу в Кастель-Гандольфо, в той самой часовне, которую по указанию Пия XI расписали героическими сценами из польской истории.

Для поляков значение этой встречи было очевидно — римский папа благословлял Валенсу «на царство». Такое впечатление превратилось в уверенность, когда 29 августа Иоанн Павел II во время генеральной аудиенции процитировал фрагмент речи лидера «Солидарности» в Конгрессе США. Однако 10 октября Войтыла, словно спохватившись, на очередной генеральной аудиенции процитировал уже Мазовецкого.

Понтифик не одобрял соперничества Валенсы с бывшими соратниками — он полагал, что Мазовецкий должен сохранить свой пост в случае избрания Валенсы президентом. Ту же линию проводил и Глемп, который 18 сентября пригласил к себе обоих политиков на «мирные переговоры». Напрасные усилия! Объективные обстоятельства оказались сильнее благородных призывов. «Солидарность» должна была развалиться после победы — слишком разные в ней собрались люди, слишком по-разному они представляли себе свободную Польшу.

Встреча у примаса, впрочем, не была бесплодной. Стороны договорились на ней в кратчайшие сроки провести новые президентские выборы. Уже на следующий день Ярузельский согласился подписать соответствующий указ. Валенса наконец официально выдвинул свою кандидатуру. Чуть позже сделал это и Мазовецкий.

Премьер пытался сыграть на поле Валенсы, перехватить симпатии его электората. Тридцатого августа по его поручению министр образования ввел уроки Закона Божьего в школах. А 29 сентября контролируемый оппозицией Сенат передал на рассмотрение Сейму предложение запретить все аборты, кроме особых случаев (например, если беременность угрожала жизни матери), и ввести уголовное наказание для врачей, делающих такие операции. Иоанн Павел II, проигравший схватку за семейные ценности в Италии и везде, где можно, понемногу брал реванш на родине![1032]

Двадцать пятого ноября состоялся первый тур президентских выборов. Их результат изумил всех. Вопреки прогнозам, основным конкурентом Валенсы явился вовсе не Мазовецкий, занявший третье место, а никому доселе не известный миллионер из Канады Станислав Тыминьский, эмигрант 1969 года, который сумел подкупить сердца поляков обещаниями быстрого успеха. Как показали опросы общественного мнения, Тыминьского в основном поддержала молодежь небольших городков, а также — внезапно — бывшие коммунисты. В свою очередь за Валенсу голосовали главным образом пенсионеры и слабо образованные люди, отличавшиеся большой преданностью церкви. Перед лицом возможной катастрофы, которой стала бы победа удачливого популиста, сплотились все сторонники «Солидарности». Телевидение и газеты наперебой принялись обвинять Тыминьского в авантюризме, финансовых аферах и семейном насилии. Миллионер попытался заручиться поддержкой левого электората, высказавшись против запрета абортов и даже допустив двусмысленное заявление о военном положении, но это добавило к списку обвинений безбожие и национальную измену. Тридцатого ноября взял слово епископат, который призвал голосовать за сторонника христианских ценностей. «Примитивный шарлатан», «преступник из джунглей» — какими только эпитетами не награждали предпринимателя. Вокруг него создалась такая атмосфера, что люди боялись признаваться в симпатиях к миллионеру. Невзирая на такое давление, он все же сумел набрать более 25% голосов (около трех с половиной миллионов избирателей), но проиграл Валенсе. Двадцать второго декабря тот принес присягу на верность народу. В тот же день эмигрантский президент Рышард Качоровский в Королевском замке Варшавы передал атрибуты власти первому президенту Третьей республики. Сложило свои полномочия и находившееся в Лондоне правительство Эдварда Щепаника. Так Валенса с помощью церкви стал президентом. Духовенство показало свою силу.

Показало оно ее и в Мексике — другом бастионе антиклерикализма. Правившая там Институционально-революционная партия, столкнувшись с тяжелейшим нефтяным кризисом 1982 года (усугубленным спустя три года страшным землетрясением), пошла на либеральные реформы в экономике и урегулировала отношения с церковью. Президент Карлос Салинас, победивший на выборах 1988 года, пригласил Иоанна Павла II на открытие одного благотворительного проекта. Слово Божье проникло даже в затверделые сердца мексиканских политиков! Понтифик откликнулся на приглашение и в мае 1990 года совершил еще одну — триумфальную! — поездку в Мексику, заодно посетив и Кюрасао. Прямым следствием этой поездки стало повышение уровня дипломатических отношений с Мексикой до нунциатуры, что произошло в сентябре 1992 года.

* * *

Реальный социализм в Европе доживал последние дни. Трещал по швам Советский Союз. Центральная власть так ослабла, что не смогла даже провести на всей территории страны мартовский референдум 1991 года о сохранении СССР: его проигнорировали прибалтийские республики, а также Грузия, Армения и Молдавия. Поднималась волна межэтнических столкновений в Нагорном Карабахе, Приднестровье, Южной Осетии, Абхазии, Ферганской долине. Сохранялась тяжелая обстановка в Риге и литовских городах, где милицейский спецназ разгонял манифестации сторонников независимости. РСФСР — и та взяла курс на обособление: 12 июня 1990 года ее Верховный совет во главе с недавно избранным председателем Борисом Ельциным принял декларацию о суверенитете.

В январе 1990 года распался Союз коммунистов Югославии. К декабрю того же года сторонники сохранения федерации остались у власти только в Сербии и Черногории. С марта 1991 года начались сербско-хорватские вооруженные стычки, вскоре переросшие в войну. Рухнула коммунистическая диктатура и в Албании — заповеднике сталинизма на берегу Адриатики. Второго июля 1990 года пятитысячная толпа прорвалась на территорию нескольких посольств, чтобы получить убежище. В декабре произошло массовое восстание в Тиране, вынудившее власти дать санкцию на создание других партий. Мотором революции здесь, как и в Польше, выступили независимые профсоюзы, образованные тогда же, в декабре 1990 года. Спустя два месяца, 20 февраля 1991 года многотысячная толпа рабочих повалила статую Энвера Ходжи на площади Скандербега в столице страны. Первые свободные выборы, прошедшие в апреле, дали победу коммунистам, но их противники заявили о подтасовках и организовали всеобщую забастовку. Вскоре под давлением масс было образовано переходное правительство.

Двадцать первого июля 1990 года на Потсдамской площади Берлина состоялся грандиозный концерт Роджера Уотерса с участием приглашенных звезд: Синди Лаупер, Шиннед О’Коннор, Брайана Адамса и группы «Скорпионс», уже прославившейся гимном в честь перестройки «Ветер перемен». Никогда еще аллегорический образ стены, придуманный рокерами из «Пинк Флойд», не выглядел столь впечатляюще. Через три месяца, 3 октября, ГДР влилась в ФРГ. На карте Европы вновь появилась единая Германия.

Скорость перемен испугала даже западных лидеров. Еще в конце 1989 года ни Маргарет Тэтчер, ни Франсуа Миттеран, ни Джулио Андреотти не помышляли об объединении Германии. Итальянский премьер, чрезвычайно чувствительный к призракам пангерманизма, даже спустя две недели после прорыва Берлинской стены заверял сограждан, что «сегодня существование немецкого народа в двух государствах является фактом, который не подлежит обсуждению». Горбачев тоже не ожидал, что поднимется такой вихрь. Во время итальянского визита он говорил Войтыле и Андреотти, что стремление к воссоединению немецких государств абсурдно[1033]. И вот, спустя неполный год, этот «абсурд» осуществился.

Восьмого ноября 1990 года свои верительные грамоты представил римскому папе посол единой Германии. Это дало повод Войтыле провозгласить в приветственной речи, что Вторая мировая наконец закончена, но христиане тем не менее должны чувствовать раскаяние перед евреями, их старшими братьями, и постоянно размышлять над этим. Таких слов от Иоанна Павла II не ожидали. Раскаяние христиан? Ведь еще недавно, посещая ФРГ, Войтыла делал акцент на мученичестве немецкого клира, страдавшего от нацистских неоязычников, а теперь вдруг заговорил о коллективной вине христиан за Холокост. Поистине, римский папа умел удивлять.

Восемнадцатого ноября состоялся второй визит Горбачева в Ватикан. На этот раз советский лидер спешил на совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (то самое, где объявят об окончании холодной войны) и по пути заглянул в Италию, чтобы обсудить с Джулио Андреотти, занимавшим тогда пост председателя Совета Европейского сообщества, конфликт в Персидском заливе. Оба политика выступали за мирное разрешение вопроса, римский папа тоже призывал к этому.

К моменту второй встречи с понтификом Горбачев уже был так подкован, что цитировал стихи из Библии[1034]. Теперь он был лауреатом Нобелевской премии мира и вдобавок мог козырнуть перед Войтылой недавно принятым в СССР законом о свободе совести и религиозных организаций. Аудиенция носила личный характер, после нее не прозвучало никаких речей для прессы. Сам генеральный секретарь в своих мемуарах не упоминает об этой встрече.

* * *

Иоанн Павел II мог чувствовать удовлетворение — исполнялось то, что он давно пророчил. Но понтифик не испытывал радости. Напротив, его терзала тревога за будущее. Ежегодное обращение к дипломатическому корпусу, с которым он выступил в середине января 1991 года, по мнению сотрудников советского МИДа, «<…> носило пессимистический и даже апокалиптический характер… Подобный подход Ватикана становится, похоже, обычным явлением… Либо европейцы… сумеют спастись вместе, либо все вместе погибнут <…> Основная установка, данная Иоанном Павлом II на 1991 год, заключается… в том, чтобы в отличие от 1990 года, ставшего годом свободы, 1991 год стал годом солидарности. Слово солидарность, судя по всему, прочно вошло в золотой фонд лексикона главы римско-католической церкви»[1035].

Похожие чувства переполняли и кардиналов. На состоявшейся 4–7 апреля 1991 года консистории они пришли к выводу, что западная культура переживает переломный момент. Однако он никак не связан с крушением социалистического лагеря. Папских чиновников беспокоило другое: аборты, эвтаназия и опасные научные эксперименты. Все это, по их мнению, ставило под угрозу ценность человеческой жизни. Ратцингер считал, что корень бед следовало искать в «равнодушной свободе» и отсутствии незыблемых моральных норм, отброшенных во имя принципа терпимости. Поэтому кардиналы настоятельно предлагали римскому папе поднять голос в защиту жизни[1036]. Войтыла не остался глух к словам пурпуроносцев. Спустя четыре года он посвятит этому вопросу очередную энциклику — «Evangelium vitae» («Евангелие жизни»). Но пока его отвлекали другие дела.

* * *

Первого мая 1991 года вышла энциклика «Centesimus annus» («Сотый год»), приуроченная к столетию со дня издания энциклики Льва XIII «Rerum novarum». Первое мая — День международной солидарности трудящихся, один из главных праздников стран соцлагеря. В этом можно было бы увидеть насмешку истории, если бы не тот факт, что Лев XIII как раз и обнародовал свою энциклику под впечатлением от первомайских демонстраций, устроенных рабочими по призыву II Интернационала. В 1890 году день 1 мая впервые отмечался как День солидарности рабочих всего мира. Спустя сто лет история замкнула кольцо.

В подготовке энциклики первосвященнику помогал все тот же Совет справедливости и мира, а точнее его вице-председатель Хорхе Мехия, который с рядом сотрудников составлял и «Sollicitudo Rei Socialis». Совет организовал 5 ноября 1990 года встречу Войтылы с видными экономистами, среди которых были нобелевский лауреат Кеннет Эрроу, экс-советник Никсона Хендрик Хутхаккер, глава Экономического совета при польском правительстве Витольд Тшецяковский и другие. Анализ взглядов этих людей, представленный Советом справедливости и мира, послужил фундаментом для экономической части энциклики. Правда, Иоанн Павел II как поклонник философской антропологии посмотрел на экономические явления через призму персонализма и интересов личности.

Ключевыми факторами падения советского социализма Иоанн Павел II видел пренебрежение правами трудящихся, экономическую неэффективность, но прежде всего — атеизм. Любая система без Бога обречена, утверждал он. Именно безудержный материализм заставляет относиться к человеку и его труду как к товару. Таким образом вместо освобождения, которое провозглашал марксизм, человек получил еще большее подчинение, только на этот раз не капиталисту, а государству. В такой системе общественная жизнь неизбежно замирает, что ведет к ослаблению самой системы. Потому-то и рухнул советский блок. Однако победители рано радуются. Многие в Европе склонны объяснять победу капитализма тем, что он сумел удовлетворить материальные потребности людей. Но такой взгляд — все то же наследие рационализма эпохи Просвещения, когда человека начали воспринимать механически, как порождение законов природы. Если победители не хотят разделить судьбу побежденных, им следует обратиться к своим духовным корням, то есть к христианству. Лишь наличие высшей, незыблемой правды дает основания для морали и нравственности, без которых невозможна устойчивая демократия. Иначе говоря, у основ демократии должно стоять христианство, а не юридические нормы — всякая конституция должна включать в себя десять заповедей, жизнь же следует регулировать библейскими установлениями. В связи с этим показательна судьба Веймарской республики — превосходно выстроенной структуры, не имевшей никаких духовных опор и потому рухнувшей. Чтобы это не повторилось, нужно неустанно прививать всем добродетель солидарности, например упразднить все военные блоки, возникшие в период холодной войны, а освободившиеся средства бросить на помощь бывшим членам соцлагеря и странам третьего мира. Третий мир страдает от пережитков колониализма, когда из‐за племенного мышления реальное управление странами находится в руках «чужих сил», а экономику контролируют иностранные компании. Все это приводит к бесконечным войнам, росту национализма и милитаризма. Ошибочно полагать, будто от этих бедствий страны третьего мира могут спасти правые диктатуры, ведь они точно так же отстраняют общество от решения своей судьбы и повторяют ошибку марксистов[1037].

Энциклика нашла большой отклик в кругах христиан (в отличие от изданной незадолго перед тем «Redemptoris missio», на которую отозвались разве что протестантские издания — впрочем, с похвалой). С одной стороны, она разочаровала сторонников христианского социализма и приверженцев «третьего пути» (ибо понтифик четко заявил: никаким третьим путем социальное учение церкви не является). С другой же — дала наконец четкое понимание позиции церкви: проповедь этики солидарности с опорой на библейские заповеди[1038]. Вместе с тем энциклика отразила глубокие противоречия между Святым престолом и европейскими политиками в понимании демократии. Принципы религиозного безразличия и «мультикультурного котла», считавшиеся достижениями западного мира, совершенно не отвечали взглядам понтифика на будущее Европы.

* * *

Даже в Польше, где на него взирали как на пророка, лозунги Иоанна Павла II не встретили понимания. Это проявилось уже в июне 1991 года, во время очередного паломничества Войтылы на родину. То, что должно было стать праздником победителей, превратилось в одно большое недоразумение.

«Ваше святейшество в этот раз держали себя прямо как Моисей», — услышал понтифик от журналистов, возвращаясь из Польши в Рим. «Да, немного», — признал Иоанн Павел II, а позже обронил в частной беседе: «Всякий раз мне мерещилось, будто я выхожу из самолета со скрижалями в руках». Кошалин, Жешув, Пшемысль, Любачув, Кельце, Радом, Ломжа, Белосток, Ольштын, Влоцлавек, Плоцк и Варшава — маршрут четвертой поездки Войтылы на родину. В основном это были небольшие городки — оплот консервативной, католической и весьма пострадавшей от либеральных реформ Польши, которая обеспечила победу Валенсе на президентских выборах.

За четыре месяца до этого, 5 февраля 1991 года, Валенса посетил Ватикан с официальным визитом (первым в должности президента). Его принимали согласно протоколу, предусмотренному для монархов католических стран, хотя бывший лидер «Солидарности» и отказался надеть фрак (решил, что он не соответствует его образу рабочего вожака)[1039]. К тому времени Валенса уже месяц как отправил в отставку кабинет Мазовецкого и поручил сформировать правительство Яну Белецкому — гданьскому экономисту и предпринимателю, тесно связанному с «Солидарностью». Белецкий был либералом в стиле Бальцеровича, на церковь смотрел косо, но поддержал Валенсу, разделяя его лозунг ускорения политических реформ. Валенса же, хоть и католик, предпочел видеть в кресле премьера равнодушного к религии, зато целиком зависимого от себя человека. Белецкого мало кто знал даже в Сейме, такой не будет вести самостоятельную игру — посчитал новый глава государства[1040]. И не ошибся. Но этот маневр испортил отношения президента с творцами его победы — братьями Качиньскими, которые не ожидали такого подвоха (хотя и получили должности в аппарате главы государства). Реалии политической борьбы и столкновения амбиций порождали странные конфигурации. Либерал Белецкий голосовал за католика Валенсу против католика Мазовецкого, чье правительство проводило либеральные реформы, а католик Валенса сделал либерала Белецкого главой нового кабинета министров, отвергнув кандидатуры идейно близких епископату деятелей.

Белецкий сохранил в своем кабинете Бальцеровича, заодно «унаследовал» от предыдущего состава и министра иностранных дел Кшиштофа Скубишевского, бывшего члена Общественного комитета при примасе, который вместе с Валенсой прибыл 5 февраля в Рим. Скубишевский принадлежал к числу аполитичных профессионалов, отнюдь не увлекался громкими лозунгами и предпочитал действовать по обстановке. Парадоксально, но именно ему, трезвому практику, выпало на долю осуществить «концепцию Гедройца» — признать независимость Украины, Белоруссии и Литвы и тем самым положить начало преодолению извечного польско-русского соперничества за господство над этими территориями. Однако это будет лишь осенью, а в первой половине 1991 года он избегал поддерживать сепаратистов в СССР.

Осторожная линия Скубишевского шла вразрез с наступательным порывом Святого престола, который 13 апреля 1991 года, к изумлению и возмущению нового патриарха Алексия II, объявил о создании на территории СССР трех апостольских администраций — в Москве, Новосибирске и Караганде, — а также одной митрополии — Минско-Могилевской. Нунций Коласуонно на майской встрече с высокопоставленным сотрудником советского МИД Валерием Кеняйкиным объяснял такое решение Апостольской столицы подготовкой визита римского папы в СССР — дескать, во время поездок Иоанн Павел II обычно останавливается не в официальных резиденциях, а в помещениях, принадлежащих римско-католической церкви. И чтобы такие помещения у церкви были, нужно сначала создать иерархию[1041].

Апостольские администрации — это не полноправные епархии, а нечто вроде временного управления, вводимого там, где исключительные условия не позволяют создавать постоянную структуру. В СССР таким исключительным условием была позиция Московской патриархии. В принципе, Ватикан не обязан ставить в известность кого-либо при утверждении епископов. Однако в отношении РПЦ Иоанн Павел II готов был отступить от этого правила: в начале апреля 1991 года он поручил госсекретариату убедиться, что патриархат проинформирован насчет намерений Апостольской столицы. Нунций Коласуонно позднее говорил, что пытался встретиться с главой РПЦ за десять дней до рокового решения, но не получил согласия от патриархии. В любом случае у Ватикана было достаточно возможностей предупредить об этом Москву. К примеру, в феврале председатель Папского совета по содействию христианскому единству Эдвард Кассиди принимал участие в собрании членов Всемирного совета церквей в Австралии, где встречался с главой Отдела внешних церковных связей Московского патриархата митрополитом смоленским Кириллом. А в конце марта того же года Кирилла тепло приняли в Ватикане сам Иоанн Павел II и архиепископ Содано, которые, однако, ни словом не обмолвились о скором создании в СССР структур католической церкви. Нетрудно понять, что такой шаг Святого престола был воспринят как еще один — после восстановления униатской церкви — акт агрессии против православия. Ответом РПЦ (и вообще всех православных патриархатов, кроме Константинопольского) был отказ участвовать в чрезвычайном заседании синода епископов римско-католической церкви осенью 1991 года — важнейшем событии, которое Войтыла рассматривал как шаг к восстановлению единства Европы[1042].

На этом фоне политика Скубишевского, который принципиально отказывался говорить с Киевом, Минском и Вильнюсом напрямую, без посредничества Москвы, выглядела чуть ли не трусостью. Вероятно, о нем вспоминал Михник, когда писал: «В 1989 году я поехал на первый съезд Руха в Киев и сказал с трибуны: „Да здравствует свободная, демократическая и справедливая Украина!“ После этого один из министров в правительстве Тадеуша Мазовецкого… два часа мне объяснял, что я совершил историческую ошибку, поскольку нельзя одновременно поддерживать демократию в России и говорить: „Да здравствует свободная Украина!“» [1043]

Вот такие разные люди прибыли 5 февраля на представление в Апостольскую столицу. В большой речи перед гостями Иоанн Павел II представил визит как возобновление союза Польши со Святым престолом, берущего начало еще в раннем Средневековье. Услышали гости и про «бастион христианства», и про Львовский обет, и про Ежи Попелушко. Резко прошелся понтифик по ялтинским соглашениям, которые назвал «утраченной победой». «Польша и другие страны очень болезненно пережили решения этой конференции, с которыми народ никогда не смирился и не сдался на милость навязанной ему идеологии и тоталитаризма <…> Пусть мир не забывает, что именно рабочие сыграли главную роль в низвержении системы, которая должна была их защищать… Облик новой Европы, общеевропейского дома, зародился в Польше благодаря „Солидарности“, и этот факт не могут обесценить никакие другие события». Затем понтифик коснулся двух проблем современной Польши: внешнего долга и абортов. По его мнению, первый вопрос следовало решать «в духе международной солидарности и в свете социального учения церкви», так как после войны Польша не смогла воспользоваться той помощью, которую получили западные страны (то есть планом Маршалла). В отношении второй проблемы первосвященник, как всегда, был категоричен, однако посчитал необходимым напомнить слова короля Сигизмунда II Августа (1530–1572) «Я не владыка вашей совести», а заодно сослался на надпись в одном из залов Ягеллонского университета: «Разум превыше силы» (Plus ratio quam vis)[1044]. Это был завуалированный ответ польским либералам, которые в кампании против абортов видели наступление мракобесия и всевластия церкви.

Валенса в свою очередь воздал хвалу этике солидарности, которую проповедовал понтифик, и заверил хозяина, что Польша будет руководствоваться ею во внешней политике. Истовый католик, приказавший отвести одно из помещений Бельведера под часовню, он отступил от протокола дипломатических визитов и вместе с женой помолился в соборе Святого Петра.

Польское телевидение противу ожидания не вело прямой трансляции приема, да и вообще ограничилось лишь кратким сообщением о нем в вечерних новостях. И только спустя пять дней, в воскресенье 10 февраля, после сигналов из Ватикана и президентского дворца, по телевидению показали полную запись аудиенции (причем позаимствованную у итальянских коллег)[1045].

Причина такого невнимания, очевидно, заключалась в том, что телевизионное руководство считало каждую копейку и предпочло скучному дипломатическому мероприятию более рейтинговые передачи. Диктат финансов оказался не менее действенен, чем государственная цензура. Иоанн Павел II очень живо почувствовал это, когда в ходе июньской поездки на родину правительство Белецкого попросило его отказаться от планов отдохнуть несколько дней в Татрах, чтобы не отягощать бюджет страны и не дразнить прессу. Войтыла был обижен[1046]. Для того ли свергали однопартийную диктатуру, чтобы либералы теперь ставили ему палки в колеса?

«Отчего не раздается гимн победителям?» — патетически вопрошал Милош, недоумевая, почему писатели словно бы и не заметили падения социализма. «За отсутствием спонсора», — иронизировал в ответ один из литераторов. Поляки, добившись открытия границ, потянулись на заработки за рубеж. Яцек Качмарский, автор главной песни «Солидарности», в 1995 году переехал в Австралию, а гданьская верфь имени Ленина, родина независимого профсоюза, через год обанкротилась. Поиск денег оказался более насущной задачей, чем рассуждения об этике солидарности двух государственных мужей. Впрочем, разве где-либо и когда-либо было иначе?

Римский папа прибыл на родину в разгар дискуссии политиков и журналистов о роли церкви в обществе. За три недели до его визита на страницах «Газеты выборчей» Чеслав Милош категорически высказался за то, чтобы церковь и впредь была отделена от государства, а вопрос абортов оставался личным делом граждан[1047]. Спустя пять дней после этой публикации Сейм, большинство в котором все еще составляли представители прежней системы, отклонил сенатский законопроект об абортах.

Все эти споры имели прямое отношение к тому, кто победит на первых свободных выборах в парламент, назначенных на конец октября. Накал страстей был велик. Водораздел проходил даже внутри правящей коалиции: в марте партия Белецкого Либерально-демократический конгресс вышла из состава «Соглашения Центр», не приняв его курса на социальное учение церкви.

«Вот матерь моя и братья мои (Мф 12: 46), — процитировал Иоанн Павел II Евангелие от Матфея на взлетном поле келецкого аэроклуба, прибыв туда 3 июня. — Может, потому я говорю то, что говорю, так как эта земля — моя мать! Эта родина — моя мать! Это мои братья и сестры. И поймите вы все, кто столь легкомысленно подходит к этим вопросам, поймите, что эти проблемы не могут меня не касаться, не могут меня не терзать. Вас они тоже должны терзать! Разрушить легко, восстановить трудно. Слишком долго разрушали! Нужно интенсивно восстанавливать! Нельзя и дальше легкомысленно рушить!» [1048]

Никогда доселе понтифика не видели в таком гневе. Его настроению вторила природа — суровые обличения римского папы гремели на фоне грозовых туч и сверкающих молний.

В каждом городе во время этой поездки Войтыла рассуждал об одной из десяти заповедей. В Кельцах он сделал акцент на Божьем предписании почитать отца своего и мать твою, «чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх. 20: 12). Бог-Отец — он Отец не только Христу, но и всему человечеству, разъяснял понтифик. Совершив первородный грех, человек отверг Его опеку, но Иисус своим искуплением восстановил эту связь. Стало быть, семья — это повторение в миниатюре отношений Господа и человека. Как же можно отбирать жизнь у собственных детей, пусть даже и зачатых случайно? Это все равно как если бы Бог отнял жизнь у своих чад. (Что, кстати, случалось не раз — достаточно вспомнить всемирный потоп. Однако об этом первосвященник умолчал.) Но аборты — не единственная язва, разъедающая современную семью, продолжал наместник святого Петра. Другая — разводы, происходящие зачастую из‐за выезда на заработки одного из супругов. Все это — признаки недостаточной любви, себялюбия и эгоизма. Власть имущие должны способствовать преодолению этих недугов общества, а не потворствовать им!

В конце этой огненной проповеди понтифик неожиданно затронул трагедию евреев, ставших жертвой местного погрома в 1946 году, и упомянул о нелегкой судьбе келецких епископов, пострадавших от коммунистического режима.

Случайно или нет, но последняя ремарка оказалась созвучна заявлению польского епископата от 2 мая 1991 года, где тот обвинил СМИ в антицерковной кампании, развязанной в стиле минувшей эпохи. И действительно, пресса не преминула укорить знаменитого земляка в консерватизме, который, мол, противопоставил его демократической и свободной Европе. Журналисты также скрупулезно подсчитали, сколько потеряла экономика страны от отсутствия на рабочих местах верующих, ушедших слушать папские мессы[1049]. Приемчики времен ПНР!

«Это правда, что сегодня в Польше СМИ определенной идеологической ориентации пытаются представить римского папу в негативном свете, — спустя два года поделился Иоанн Павел II своими мыслями с итальянским журналистом польского происхождения Ясем Гавроньским в интервью „Ла Стампе“. — С другой стороны, следует заметить, что эта стратегия польских СМИ не отражает мнения всего католического народа. Нужно понять, откуда происходит столь критический настрой. По-моему, у его истоков стоит ошибочное понимание вхождения в Европу… Естественно, я не против так называемого вхождения Польши в Европу, но не согласен делать из этого что-то вроде фетиша, ложного фетиша. Согласно сторонникам этой концепции, вхождение Польши в Европу должно означать внедрение навязанной пропагандой ультралиберальной, потребительской, лишенной всех ценностей системы… На самом деле Польше нет нужды входить в Европу, поскольку она — ее часть, находится в самом ее центре. Польше следует передать Европе свои ценности, а не слепо приспосабливаться к западным нормам, перенимая худшие из них»[1050].

Войтылу пугало, что на волне эйфории от свержения коммунизма поляки готовы сменить один материализм на другой. Не случайно именно сейчас он позволил наконец опубликовать свое интервью 1976 года, где ставил на одну доску марксизм и либерализм. Потому-то и устремился на родину со скрижалями в руках, чтобы поляки вспомнили, кому они обязаны освобождением; чтобы не вздумали, подобно немцам после Первой мировой, строить демократию, оторванную от духовных (то есть христианских) корней. И наткнулся на глухое непонимание. Оно и понятно — люди живут сегодняшним днем, а римский папа рассуждал о вечном. Раньше, когда он говорил о жизни по Евангелию, это находило отклик, поскольку воспринималось как выпад против коммунистов. Теперь же, когда он продолжал говорить то же самое, на него взирали как на оторванного от реальности резонера — коммунисты ведь больше не стояли у власти. Постичь философские глубины учения понтифика редко кому удавалось, да и мало кто к этому стремился. Поддержал его разве что министр культуры Марек Ростворовский — сын краковского драматурга Кароля Хуберта Ростворовского, прототипа одного из второстепенных персонажей «Брата нашего Бога» (и завзятого антисемита, надо сказать). Встречая Иоанна Павла II в Большом театре Варшавы, он с тревогой заявил, что ныне, когда уже нет общего врага (то есть партии), деятели культуры не так охотно черпают вдохновение в католичестве[1051].

В Радоме Иоанн Павел II помянул жертв столкновений рабочих и милиции в 1976 году, отметив, что их страданиями была вымощена дорога к справедливости. Этот пассаж послужил ему отправной точкой для вселенских обобщений на базе шестой заповеди — «Не убий». «<…> наше столетие отягощено смертью миллионов безвинных людей», — сказал римский папа. — Особенное потрясение должна вызывать судьба евреев и цыган, которых пытались уничтожить целиком. Откуда взялась такая жестокость? Из программ расовой и этнической ненависти, а те — из нарушения людьми шестой заповеди. Ибо «Не убий» — запрет абсолютный. Наделив некие общественные группы правом осуждать на смерть тех или иных лиц, люди допустили возможность убийства, вследствие чего Божье предписание «Не убий» сменилось человеческим «Можно убивать» и даже «Нужно». Это отразилось на судьбе не только живущих, но и тех, кому не позволили родиться, ибо аборт — такое же убийство (в подтверждение своих слов понтифик рассказал о некоем поразившем его фильме, где было показано, как извлекаемый из лона матери зародыш пытается бороться за жизнь).

Знак равенства между Холокостом и абортами изумил весь мир. Уже на следующий день это неоднозначное заявление комментировали за рубежом и в самой Польше[1052]. Била в набат «Газета выборча» — рупор сторонников той самой концепции вхождения в Европу, которую осуждал Иоанн Павел II. Беспокоились и левые в Италии, озабоченные суровым догматизмом понтифика. Вообще, западная пресса после этого паломничества создала новый образ Войтылы — сердитого старика, не понимающего мир, который он помогал творить[1053].

«<…> хочу помолиться с вами Пресвятой Троице, чтобы ветер Святого Духа понес слово папы римского и всей нашей общности… и заново посеял его в новой польской действительности, чтобы он оформил нашу новую независимость, чтобы утвердил нашу жизнь во всех ее измерениях и чтобы Третья республика оказалась сильна тем Божьим дыханием, тем ветром, ветром Святого Духа, который обновляет облик земли», — так закончил радомскую проповедь Иоанн Павел II, делая отсылку к своему первому паломничеству в Польшу[1054].

«Да сойдет на землю Святой Дух!» — твердил понтифик в 1991 году, как он это делал еще при Гереке. Ничего удивительного. В римской курии любят говорить: «Мы здесь мыслим в категориях столетий»[1055]. Имеющий дело с вечностью может позволить себе не менять риторику в угоду политическим расчетам.

Как обычно, в ходе апостольской поездки поднималась и тема экуменизма. Девятого июня Войтыла принял участие в лютеранской службе в варшавском соборе Пресвятой Троицы, а затем встретился c представителями еврейской общины (очень немногочисленной), в беседе с которыми вдруг с одобрением отозвался о воссоздании Израиля[1056]. Раньше понтифики избегали столь однозначных деклараций на эту тему. В Белостоке римский папа посетил православный храм святого Николая, в Пшемысле поучаствовал в греко-католическом богослужении, причем заключительную часть проповеди прочитал по-украински.

В Пшемысле ему пришлось улаживать конфликт, разгоревшийся вокруг принадлежавшей кармелитам церкви святой Терезы, которую епископат решил передать униатам. Местные католики устроили в храме оккупационную стачку, отказываясь верить, что польские иерархи действуют с одобрения Иоанна Павла II. Войтыла оказался в неловком положении, ведь он сам еще в 1989 году рукоположил здешнего греко-католического епископа, гарантировав униатам свободу богослужения. Но даже его голоса оказалось недостаточно для убеждения защитников церкви. И тогда местный архиепископ Игнацы Токарчук (который при ПНР сам захватывал пустующие униатские храмы) пожертвовал римскому папе менее значимую церковь Пресвятого Сердца Иисуса, чтобы тот передал ее униатам. Там-то и состоялась первая в Польше греко-католическая литургия с участием наместника святого Петра[1057].

Казалось бы, униаты могут чувствовать себя спокойно под крылом первосвященника, но не тут-то было. Спустя десять месяцев уже сам Войтыла нанесет им болезненный удар, когда безо всякой задней мысли, просто в рамках реорганизации польских епархий, подчинит Пшемысль варшавской католической митрополии. Греко-католиков это неимоверно оскорбит: во-первых, решение будет принято безо всяких консультаций с их синодом и даже с Конгрегацией восточных церквей Святого престола (что противоречит правилам), а во-вторых, это отделит их от львовского архипастыря, которому они привыкли подчиняться. «А я думал, так для вас будет лучше!» — простодушно разведет руками Иоанн Павел II, когда униатский епископ Пшемысля изложит ему эти претензии. Ввиду яростных протестов римскому папе придется пойти на беспрецедентный шаг — отменить собственное решение. В итоге появится пшемысльско-варшавская архиепархия католической церкви византийского обряда[1058].

В конце 1991 года года Войтыле снова достанется из‐за униатов, но теперь уже от митрополита Итальянского Спиридона Папагеоргиу, делегата Константинопольской патриархии на всеевропейском синоде епископов. Седьмого декабря, прямо во время экуменической службы в базилике Святого Петра, владыка Спиридон примется обвинять униатов в силовом захвате святынь на Украине и в Румынии, а Апостольскую столицу укорит за создание параллельных миссионерских структур в России (странное обвинение для человека, который сам возглавлял «параллельную миссионерскую структуру» на канонической территории Святого престола). В соборе повиснет неловкая пауза, а Иоанн Павел II молча подойдет к православному собрату и обнимет его в знак мира[1059]. Но проблема останется и положит предел экуменическим устремлениям Войтылы. Ситуации не изменит даже энциклика 1995 года «Ut unum sint» («Да будут все едино») — этот отчаянный призыв Иоанна Павла II ко всем христианам отринуть разногласия и объединиться в преддверии третьего тысячелетия. Православным в этой энциклике римский папа уделит особенно много места: вспомнит и «апостолов славян», и юбилей крещения Руси, и встречи с Константинопольским патриархом, и даже извинится за те действия римских пап, которые внушили иным деноминациям неприязнь к католичеству в целом (без уточнения, какие именно)[1060]. Тщетно. Даже наиболее расположенный к нему патриарх Константинопольский Варфоломей, который прибудет в Рим через месяц после оглашения документа, предпочтет не отвечать на прямое предложение наместника святого Петра восстановить единство церкви к 2000 году[1061]. Что уж говорить о Московском патриархате, который противился стремлению Войтылы посетить Россию!

Божья война

Казалось, мир вступал в новую эпоху. Двадцать восьмого июня 1991 года приказал долго жить Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), объединявший советский блок в единую хозяйственную структуру. А 1 июля на совещании в Праге была распущена Организация Варшавского договора (ОВД). Холодная война окончательно ушла в прошлое.

Иоанн Павел II полагал, что окончание глобального конфликта двух систем положит начало эре мира. Но уже война в Персидском заливе показала утопичность его надежд. За ней последовали югославские сражения, бои в Грузии, Молдавии и Азербайджане, попытка переворота в Москве, а завершился год афронтом от митрополита Спиридона — тем более красноречивым, что Константинополь вообще-то находился в натянутых отношениях с Московской патриархией из‐за спора о главенстве над православными церквами в Эстонии и Венгрии. Однако защита интересов православия перед лицом католичества оказалась важнее внутренних склок. Возможно, если бы синод прошел годом раньше, такого бы не случилось. Но понтифик нарочно перенес его на это время, чтобы успеть расставить епископов вакантных епархий в странах советского блока, иначе соотношение иерархов вышло бы 3:1 в пользу Западной Европы[1062]. Но в итоге именно это стремление уравновесить значение «двух легких» континента вышло понтифику боком.

Мир по-прежнему был расколот, но теперь, когда ушли в прошлое тоталитарные системы во многих странах, на поверхность выплеснулось то, что они держали под спудом диктатуры: этническая и конфессиональная вражда. Надо признать, что Иоанн Павел II угадал с возрождением религиозных чувств. Вот только направление они приняли совсем не то, о каком он мечтал. Вместо «Божьего мира» на планете тут и там вспыхнула Божья война. Спустя двадцать лет коллизия повторится в арабском мире, когда свержение офицерских деспотий вместо демократизации вызовет вспышку религиозных конфликтов.

Понтифик пытался этому противостоять. Четвертого — пятого марта 1991 года он собрал в Ватикане семерых патриархов восточнокатолических церквей и в присутствии делегаций от епископатов Европы, Северной Африки и США произнес речь с призывом хранить верность Святому престолу. Заодно он раскритиковал исламские страны, которые не позволяют христианам открыто исповедовать свою веру (конкретно указав на Саудовскую Аравию — главного арабского союзника США по антииракской коалиции). Целью встречи было сохранить единство ближневосточных католиков, которые жили во враждебных друг другу государствах. Поэтому в своей речи понтифик сказал не только об Ираке, но и о Ливане и Палестине. «<…> ныне уже не ведутся религиозные войны; не может быть никакой священной войны», — убеждал Иоанн Павел II. Он выступал за территориальную целостность государств региона (намек на израильскую оккупацию Южного Ливана) и предлагал им подписать договор о разоружении, а также ограничить продажу оружия[1063]. Заметим, что в изданной вскоре энциклике «Centesimus annus» он тоже настаивал на упразднении всех военно-политических блоков холодной войны, то есть не только ОВД, но и НАТО.

По Войтыле, все выглядело очень просто: крах коммунизма — это доказательство превосходства христианства над атеизмом. Следовательно, все должны обратиться лицом к Богу и усвоить этику солидарности, то есть отказаться от вражды и зависти — как в личном плане, так и в государственном. К чему здесь какое-то блоки?

Monstra te esse Matrem [Покажи, что ты — Мать],

столько раз взывали мы к Тебе!

Ныне мы здесь, чтобы отблагодарить Тебя,

ибо Ты всегда прислушивалась к нам.

Ты оказалась Матерью

Матерью Церкви, миссионеркой на пути Земли

к третьему Тысячелетию христианства;

Мать человечества, своей опекой спасшая нас

от стольких катастроф и разрушений,

Ты помогала развитию и социальным достижениям.

Мать народов! Сколько угнетенных наций обрели доверие благодаря

внезапным переменам;

Мать жизни, Ты посылала нам знаки, спасая от зла и войны.

Извечная Мать моя,

особенно же в день 13 мая 1981 года,

когда Ты обнаружила свое спасительное присутствие,

Мать всякого человека, борющаяся за жизнь, что не умирает.

Мать человечества, искупленного кровью Христовой,

Мать совершенной любви, надежды и мира, Святая Мать Спасителя… [1064]

Такими словами воззвал Иоанн Павел II к Богородице, посетив Фатимский санктуарий в десятилетнюю годовщину покушения. Мать любви, надежды и мира — всего того, с чем род людской должен был встретить третье тысячелетие благой вести.

Римский папа всеми силами ковал эту новую действительность. С 13 по 15 августа прошел очередной Всемирный день молодежи. На этот раз его принимала Ченстохова — духовное сердце Польши. Чем не знак небес? Впервые в нем участвовали молодые христиане из СССР, а еще — делегации девятнадцати армий (в том числе советской), приглашенные главным полевым капелланом Польши Славоем Глудзем. Солдаты двух враждебных блоков внимали римскому папе, говорящему о «Божьем мире», — вот он, символ новых времен!

«Ныне уже не ставят так вопрос: если Яхве — бог, идите за ним, а если Баал — за ним. Ныне стараются сделать это все неважным, — с тревогой отмечал Иоанн Павел II, обращаясь к собравшимся у подножия Ясногурского монастыря. — Человеку конца XX века предлагают программу: „Давайте жить так, словно Бога нет“. Но если Бога нет, то все позволено, как сказал еще Достоевский. Мы по ту сторону добра и зла, добавляет Ницше. Живя в конце XX века, мы видим слишком красноречивые и страшные свидетельства того, что означает воплощение ницшеанской программы. К чему мы идем, живя так, словно Бога нет?»[1065]

Двадцать восьмого ноября 1991 года собрался европейский синод епископов, куда пригласили и протестантов, и православных. Цель звучала возвышенно: заполнить духовную пустоту в душах, возникшую после краха соцлагеря. Увы, благородное начинание обернулось спорами и недопониманием. Главы православных церквей Советского Союза, Болгарии, Сербии, Греции и Румынии вообще проигнорировали мероприятие; Константинопольский патриарх прислал своего представителя, который устроил скандал на экуменической литургии. Между католическими епископами также не было согласия: иерархи из Западной Европы полагали, что им не пристало учиться чему-то у епископов из бывшего соцлагеря, где церковная жизнь долго подавлялась, а значит, не могла плодоносить. Основной проблемой в мире им виделось потребительство и отмирание религиозных чувств в условиях общества изобилия — темы, чуждые на тот момент народам, проходящим тяжелую экономическую трансформацию. К тому же епископы из бывшего соцлагеря считали себя мучениками и были уверены в моральном превосходстве над коллегами из «свободного мира». Все это не способствовало диалогу[1066].

* * *

Двадцать пятого июня 1991 года провозгласили независимость Словения и Хорватия — две католические республики в составе Югославии. Белград при поддержке сербского меньшинства в Хорватии попытался подавить мятеж, но наткнулся на яростное сопротивление. Иоанн Павел II уже 29 июня, в день святых Петра и Павла, отреагировал на эти события призывом к мирному решению конфликта, впрочем, не скрывая своих симпатий к хорватам и словенцам. Семнадцатого августа, будучи в Венгрии, понтифик уже явно поддержал сепаратистские устремления взбунтовавшихся республик. Обращаясь к прибывшим в Печ хорватским епископам во главе с митрополитом Загребским Франьо Кухаричем, папа римский сказал: «Еще раз заверяю, что мне близки ваши справедливые желания, и вновь обращаюсь к международной общественности с призывом помочь вам в сей трудный час. Верю, что смогу посетить вас в скором будущем»[1067].

По словам епископа Торана, который 8 августа срочно вылетел в Югославию, Апостольская столица поначалу видела решение проблемы в расширении полномочий республик, а отнюдь не в расколе страны. «Национальность не обязательно должна выражаться в государственности», — таково было кредо Ватикана. Однако, как заметил Торан, Югославии к тому времени по сути уже не существовало. «Когда я был в Загребе, чувствовал, будто нахожусь в Вене. А когда был в Белграде, ощутил себя как в Стамбуле». Сентябрьские атаки югославской армии на Вуковар окончательно перечеркнули в глазах Святого престола возможность сохранения единства государства. Югославская армия совершила агрессию против своего народа, а Европейское сообщество сохраняло преступное молчание, не желая называть вещи своими именами. Отныне восстановить мир можно было лишь путем признания независимости двух республик. Такую позицию отстаивал папский «министр иностранных дел», и Войтыла разделял его мнение. Мало того, под впечатлением от сербско-хорватских боев римский папа начал менять свое отношение к неприкосновенности государственного суверенитета. Девятнадцатого сентября 1991 года, принимая в Кастель-Гандольфо делегацию канадских ветеранов Второй мировой, он заявил: «Я уже обращался при случае к политическим лидерам, и в первую очередь — к европейским правительствам, чтобы они сделали все зависящее от них для прекращения убийств и разрушений, и для обеспечения диалога между заинтересованными сторонами. Подобные международные усилия для решения конфликта не могут рассматриваться как вмешательство, но как логическое внедрение духа этой конференции (ОБСЕ. — В. В.)»[1068]. Это было даже радикальнее позиции Буша-старшего, который всего лишь допускал вмешательство в югославские дела, но не настаивал на нем. И уж тем более это выходило за рамки соборной доктрины, разрешавшей «правомочную оборону с применением военной силы»[1069].

Тринадцатого января 1992 года, получив заверения правительств Словении и Хорватии в том, что они будут соблюдать демократические нормы и уважать права национальных меньшинств, Апостольская столица на пару с Германией признала независимость обеих республик. Это еще больше обострило ее отношения с православным миром: сербский патриарх Павел немедленно разослал главам всех поместных церквей письмо, в котором объяснил такой шаг Ватикана тем, что Святой престол считает Балканы своей миссионерской территорией. Как следствие, Иоанну Павлу II навсегда закрыли доступ в Сербию и Черногорию.

Ожили старые опасения перед хорватским католическим фашизмом, так ярко проявившим себя во время гитлеровской оккупации. Член руководящего триумвирата Черногории Светозар Марович в 1991 году обвинил «агрессивный католический империализм» в распаде Югославии[1070]. Того же мнения придерживался и французский президент Франсуа Миттеран, который в беседе с Тораном трижды назвал Ватикан одним из виновников развала Югославии. Торан объяснял такую позицию Миттерана, во-первых, традиционной франко-сербской дружбой, идущей еще со времен Первой мировой, а во-вторых, идеологическими симпатиями президента к югославским социалистам[1071].

В Венгрии понтифика застал и путч в СССР. Девятнадцатого августа по советскому телевидению выступили члены только что образованного Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), которые объявили, что состояние здоровья Горбачева не позволяет ему далее выполнять обязанности президента. Советское телевидение отменило все передачи: между экстренными выпусками новостей крутили балет «Лебединое озеро». Мир ответил на все это настороженным молчанием, ожидая дальнейших событий, зато перепуганный Валенса велел подготовить поздравительное письмо лидеру заговорщиков Геннадию Янаеву. Он даже снесся с Ярузельским и Кищаком, испрашивая совета, как действовать дальше (сообщение об этом сразу же появилось в польской прессе). Двадцатого августа, помолившись в бельведерской часовне, президент собрал министров. Опасения были самые разные — от потока беженцев из СССР до попытки прорыва советских войск из Германии. Бальцерович, естественно, переживал за поставки нефти и газа из Западной Сибири. Пытались связаться с послом в Москве Станиславом Чосеком, но тот, старый партийный лис, предусмотрительно оказался на отдыхе в Крыму[1072].

Иоанн Павел II высказался о происходящем раньше всех остальных государственных мужей. Двадцатого августа во время мессы в честь святого Стефана на площади Героев в Будапеште понтифик заявил: «Надеюсь, что… усилия, предпринятые в последние годы, чтобы дать голос и достоинство всему обществу, не окажутся под угрозой. С благодарностью вспоминаю я встречи с президентом Горбачевым, когда он два раза нанес мне визит. В особенности я ценил в нем искреннее желание и то вдохновение, с которым он утверждал права человека и его достоинство, а также благо своей страны и международного сообщества. Начатый им процесс не должен прерваться»[1073].

Процесс не прервался, но плоды его пожал уже не Горбачев, а его соперник Борис Ельцин, которому достались все лавры победителя в противостоянии с путчистами. В ночь с 22 на 23 августа, после капитуляции ГКЧП, ликующая толпа снесла памятник Феликсу Дзержинскому на Лубянской площади, а через два дня Горбачев сложил с себя полномочия главы партии. Началась агония союзной власти. Высшее руководство страны и армии (премьер-министр, вице-президент, министр обороны, председатель КГБ, спикер парламента, главком сухопутных войск и другие) было арестовано, министр внутренних дел покончил с собой. В ближайшие недели наложили на себя руки также заведующий Международным отделом ЦК, бывший начальник Генштаба и сразу два управделами ЦК КПСС (прежний и нынешний). Шестого ноября Ельцин запретил Компартию на территории РСФСР.

Республики одна за другой объявляли о выходе из СССР. Литва, Латвия и Эстония сделали это еще весной. Тут-то и настал звездный час министра Скубишевского. С осторожностью было покончено: уже 2 декабря — первой в мире! — Польша признала независимость Украины. Как это контрастировало с осторожным подходом Буша-старшего! Выросший в реалиях холодной войны с ее системой взаимного сдерживания, американский президент не был психологически готов к столь быстрым изменениям. Он не захотел признавать независимость Хорватии и Словении, противился и украинской самостийности. Еще 1 августа, выступая в Верховной раде, он предостерег украинцев от «самоубийственного национализма» (что понятно: никому на планете не улыбалось получить вместо одной ядерной державы две).

Но Советский Союз оказался колоссом на глиняных ногах, и даже поддержка из Вашингтона не спасла его. Крах наступил в течение нескольких месяцев. Шестого сентября Москва признала наконец независимость прибалтийских республик, а 8 декабря лидеры России, Украины и Белоруссии, не уведомив Горбачева, подписали в Беловежской пуще соглашение о преобразовании СССР в Содружество Независимых Государств (СНГ). Двадцать пятого декабря Горбачев ушел в отставку с поста президента Советского Союза.

* * *

Для Войтылы это тоже был переломный период, но совсем по другой причине. В отличие от соотечественников, он не спешил с признанием независимости советских республик (кроме прибалтийских). Его в это время занимало иное. Семнадцатого ноября 1991 года он наконец канонизировал Юзефа Калиновского. Поскольку Калиновский был родом из Вильно, на церемонию пригласили главу литовского парламента Витаутаса Ландсбергиса, лютеранина.

Радуйся, мать Польша! Радуйся, Литва!

Радуйся, Богородица, мать Кармеля!

Радуйся, Богородица-Дева, польская королева!

Мать Церкви и всех народов![1074]

Такими словами закончил Иоанн Павел II проповедь в честь канонизации кармелита, прочитанную по-итальянски, польски и литовски. Три тысячи паломников из Литвы, Белоруссии и Польши грянули гимн Богородице — самый древний из сохранившихся: «Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево, молений наших не презри в скорбех, но от бед избави нас, Едина чистая и благословенная».

Но даже в столь торжественный момент народы не могли договориться. Присутствовавшая на церемонии польская делегация во главе с Валенсой косо поглядывала на Ландсбергиса: возрождение Литовского государства возродило и довоенный взгляд на виленских поляков как на полонизированных литовцев, которых надо вернуть к культуре предков. Как следствие, при выдаче новых паспортов поляков обязали писать фамилии на литовский лад. В свою очередь поляки Виленщины еще в 1989 году попытались создать в ряде мест автономию, а в марте 1990 года при голосовании за независимость шесть из девяти польских депутатов Верховного совета республики воздержались[1075]. Ничего хорошего это не предвещало.

Тем временем Восточная Европа стремительно погружалась в омут вражды и ненависти. На волне крушения СССР начали распадаться и его республики. Шестого сентября генерал Джохар Дудаев разогнал местные органы управления в Грозном и объявил независимость Чечни. Двадцатого сентября начался 120-дневный обстрел Степанакерта — столицы Нагорного Карабаха, объявившего независимость от Азербайджана. В тот же день состоялись выборы в Верховный совет Абхазии, не признанные грузинским руководством, которое еще раньше вернулось к конституции 1918 года и отменило все автономии. Первого декабря независимость объявила Южная Осетия — другое национальное образование на территории Грузии. Одновременно проголосовали за независимость и жители Приднестровья — русскоязычного региона в составе Молдавии. Днем раньше ингуши провели референдум за отторжение у Северной Осетии Пригородного района. Двадцать второго декабря в многострадальной Грузии подняли мятеж противники президента Звиада Гамсахурдия: бои разгорелись в самом центре Тбилиси.

Тем временем война в Югославии перешла в фазу взаимного истребления. Восемнадцатого ноября югославы взяли Вуковар и устроили там резню хорватских пленных. Хорваты в декабре провели наступление в Славонии, сопроводив его очищением территории от сербского населения.

* * *

Гедройц говорил, что Польша управляется двумя гробами — Пилсудского и Дмовского. Первый дал начало великодержавному патриотизму, второй — национально-религиозному. Проще говоря, для пилсудчиков на первом месте стоит государство, для эндеков — нация, сплоченная вокруг церкви. Отсюда разные представления об идеальной Польше: пилсудчики тяготеют к разношерстной мини-империи от моря до моря (пусть и с преобладанием польского элемента), а последователи Дмовского — к мононациональному католическому государству. Конечно, эндеки тоже не прочь раздвинуть границы страны от моря до моря, но при условии, что населять ее будут только поляки и только католики. Шовинизм, свойственный довоенной эндеции, ныне изрядно притупился (хотя все еще дает о себе знать), но осталась традиционная для нее ориентация на Россию. Русским, впрочем, не должно это льстить: делая выбор в пользу России, Дмовский исходил из того, что ее «слабая» культура не способна задавить польскую, а потому следует дружить с восточным соседом против более сильного западного, то есть Германии, чей культурный багаж вполне позволяет ассимилировать поляков без остатка. Пилсудский поначалу больше тяготел к немцам (вернее, к австрийцам), но затем пошел на сближение с Францией и Великобританией. Таким образом, его последователи переняли верность союзу с западными демократиями.

В чистом виде оба эти мировоззрения уже почти не встречаются. Партии, воссозданные на их основе, быстро ушли в небытие (впрочем, как и все прочие партии, обращавшиеся к довоенной традиции). Однако взгляды, близкие Пилсудскому или Дмовскому, то и дело всплывают в высказываниях разных политиков. При коммунистах это соперничество, конечно, не могло играть большой роли, но в Третьей республике оно опять вышло на поверхность.

Качиньские, сделавшие так много для победы Валенсы, быстро разочаровались в нем, поскольку не дождались вожделенной декоммунизации. Вторым шансом для них стали парламентские выборы, назначенные на 27 октября 1991 года. Однако неожиданным конкурентом «Соглашения Центр» выступили наследники эндеков — Христианско-национальное объединение во главе с бывшим советником примаса Вышиньского Веславом Хшановским, который в правительстве Белецкого занимал пост министра юстиции. Именно структура Хшановского пользовалась расположением клира, а не христианско-демократическая коалиция Качиньских.

На первых свободных выборах в парламент неоэндеки Хшановского при поддержке духовенства завоевали третье место, а «Соглашение Центр» — лишь пятое, пропустив вперед даже крестьянскую партию, где заправляли выходцы из прорежимной молодежной структуры коммунистических времен! Не дремали и пилсудчики: созданная ими еще в 1979 году подпольная Конфедерация независимой Польши во главе с диссидентом Лешеком Мочульским на выборах 1991 года достигла наивысшего успеха, заняв четвертое место. Победителями же оказались либералы из сколоченного Мазовецким и Геремеком Демократического союза. Вслед за ними — к стыду и позору лидеров антикоммунистической революции — расположился Союз демократических левых сил, взращенный на почве ПОРП. Правда, столь удручающий для лагеря «Солидарности» итог был достигнут при довольно низкой явке избирателей — всего 43,2%. Приди на избирательные участки хотя бы еще 20% поляков, результат мог бы выглядеть совершенно иначе.

Получился следующий расклад. Демократический союз как победитель выборов имел наибольшие шансы сформировать коалиционное правительство, но этого не хотел Валенса, которому совсем не хотелось опять увидеть в кресле премьера Мазовецкого или кого-либо из его сподвижников. Посткоммунисты оказались в изоляции, а прочие не имели достаточно голосов, чтобы провести своего кандидата, тем более что Качиньские к тому времени тоже находились в конфликте с президентом. Валенса мечтал сохранить на своем посту преданного ему Белецкого, но парламент уперся. И тогда Ярослав Качиньский опять продемонстрировал свои таланты переговорщика, сформировав коалицию с крестьянской партией и неоэндеками. Шестого декабря 1991 года премьером избрали Яна Ольшевского — того самого адвоката, который на встрече в Гданьске ратовал за кандидатуру Валенсы. Свой первый визит в новом качестве Ольшевский уже традиционно нанес в Ватикан.

В его правительстве не оказалось Бальцеровича, вызывавшего изжогу у Качиньских, зато сохранил свой пост Скубишевский. Как следствие, приватизация практически остановилась, а вот политические реформы, напротив, ускорились: Ольшевский потребовал сквозной люстрации армии и полиции и провозгласил курс на вступление Польши в НАТО и ЕС. С Валенсой он быстро рассорился из‐за распределения полномочий, так что даже не поприветствовал его в своем программном выступлении. Дело дошло до того, что премьер саботировал действия президента, когда тот договорился в Москве передать бывшие базы советской армии в руки польско-российских фирм. Конфликт разгорелся нешуточный: парламентарии от «Соглашения Центр», выражая поддержку Ольшевскому, отказывались вставать, когда Валенса шел к трибуне в Сейме. В итоге уже 26 мая 1992 года президент сообщил Ольшевскому, что утратил доверие к нему. Валенса, правда, не мог его снять, но мог внести в Сейм предложение об отставке правительства. Однако, прежде чем это случилось, парламент спешно принял весьма поверхностный закон о люстрации, а 4 июня министр внутренних дел Антоний Мацеревич огласил в парламенте найденный в архиве список тайных агентов органов госбезопасности ПНР. Ко всеобщему изумлению, в этом списке фигурировали Валенса, Скубишевский и Хшановский (партийный шеф Мацеревича). «Война в верхах» достигла высшей точки. В ночь с 4 на 5 июня Ольшевский выступил по телевидению с предупреждением о том, что бывшие сексоты представляют угрозу для страны. Тем временем Сейм по предложению Валенсы отправил его в отставку, обвинив ни много ни мало в попытке переворота[1076].

Жизнь быстро показала, что полна оттенков, и разделение на черное и белое, на «плохих» коммунистов и «хороших» демократов не отражает действительности. Борцы с диктатурами нередко сами превращаются в диктаторов или погрязают во взаимных склоках, опорочивая свои идеалы. Причем подвержены этому как левые, так и правые.

В октябрьские дни 1991 года, когда в Польше бывшие диссиденты поливали друг друга помоями, соперничая за голоса избирателей, Иоанн Павел II прибыл в Бразилию, где увидел ровно ту же картину. Страну сотрясали демонстрации против первого демократически избранного президента — Фернанду Колора, христианского консерватора, обогнавшего на выборах 1989 года рабочего лидера Луиса Лулу да Силву. Против главы государства выступил даже родной брат, обвинивший его в коррупции. В итоге спустя полгода, в мае 1992 года, Колор ушел в отставку. Бразилия же, совершив длительный забег по ухабам экономических и политических реформ, истерзанная бесконечными скандалами в лагере прежних борцов с военной диктатурой, в 2018 году проголосовала за восторженного поклонника этой диктатуры, чтобы вновь обрести порядок как «в старые добрые времена».

Услышьте мой крик!

«Будущее создается нами, но не для нас», — эта фраза из романа братьев Стругацких «Гадкие лебеди» великолепно описывает положение, в котором оказался Иоанн Павел II после завершения холодной войны. И пусть поляк Войтыла не слышал этих слов, ему наверняка были знакомы другие, столь же подходящие к ситуации. Их написал мастер крылатых выражений Станислав Ежи Лец: «Вот ты пробил головой стену. Чем теперь займешься в соседней камере?» Торжествующий либерализм с его отмиранием религии, безудержным потребительством и культом материального успеха — совсем не то, к чему стремился глава Апостольской столицы. Но могло быть и хуже. При ином раскладе пришлось бы вспомнить афоризм Дантона про революцию, пожирающую своих детей.

Либерализм виделся Святому престолу не меньшей опасностью, чем коммунизм. Особенно удручало то, что его распространение пришлось на канун третьего тысячелетия от Рождества Христова — время, которое должно было, по мысли понтифика, обратить миллионы людей к Богу.

Беспокоили римского папу и дела на родине. «Святой отец, спаси Польшу!» — воззвала к нему паломница во время генеральной аудиенции 29 апреля 1992 года. Кто бы мог подумать, что теперь, когда уже не было советского блока, родину придется спасать? Но результаты парламентских выборов, а также противостояние между президентом и правительством обнаружили глубокий раскол в обществе и колеблющееся доверие к церкви. Иоанн Павел II, который месяцем ранее преобразовал польские епархии, подняв значение епископата, не мог оставаться глухим к происходящему на родине. Без подготовки, тронутый возгласом землячки, он обратился к соотечественникам с площади Святого Петра, напомнив, что Польша уже выстояла в трудные времена благодаря опеке Богородицы, а также небесных патронов страны — святых Войцеха и Станислава, — но опасность для польских душ никуда не делась, она по-прежнему висит над страной — это опасность порабощения, идущая под лозунгом свободы. Посему надо молиться ради сохранения того блага, которое поляки с таким трудом сохранили, пусть даже многим такой призыв и не по нутру.

Понтифик явно испытывал теплоту к премьеру Ольшевскому. Принимая его 30 января у себя во дворце, пожелал ему осуществить тот политический перелом, о котором говорил глава правительства. Когда же спустя пять месяцев Ольшевского со скандалом отправили в отставку, римский папа увидел в этом возрождение недоброй памяти традиций золотой шляхетской вольности с ее анархией и бессилием государства, о чем и заявил 28 июня во время мессы в римской церкви святого Станислава, отслуженной в честь 400-летия храма.

На смену Ольшевскому явилась Ханна Сухоцкая — юрист из Демократического союза. В ее правительство вошли либералы, неоэндеки, члены крестьянской партии и нескольких структур помельче. «Соглашение Центр» и посткоммунисты вновь оказались за бортом. Вернулся на прежний пост Яцек Куронь, который при Мазовецком занимал кресло министра труда и социального обеспечения; его однопартиец, тоже старый диссидент, Януш Онышкевич возглавил Министерство обороны, а юстиция, культура и экономическое планирование перешли в руки неоэндеков. При этом в правительстве нашлось место и либералу Белецкому, и непотопляемому технократу Скубишевскому. Гремучая смесь!

Сама Сухоцкая была горячей католичкой и первый свой визит в ранге премьера традиционно нанесла в Ватикан. Иоанну Павлу II она пришлась по душе. После их беседы в папском дворце 23 октября 1992 года госпожа премьер велела ускорить разработку нового конкордата. До тех пор подписать его мешали, как ни странно, теплые отношения понтифика с властями демократической Польши — считалось, что это отнюдь не срочное дело, раз уж все идет так хорошо[1077]. Теперь же за дело взялись по настоящему, и 28 июля 1993 года договор наконец был подписан. В начале января 1993 года правительство утвердило и закон об абортах, согласно которому делать их отныне позволялось лишь в случае опасности для жизни матери, тяжелых патологий плода или если беременность наступила вследствие изнасилования. Войтыла мог торжествовать!

С другой стороны, правительство Сухоцкой возобновило экономические реформы в духе Бальцеровича, которые никак не отвечали социальному учению церкви. В частности, оно закрыло треть шахт в Силезии (за что премьер-министр удостоилась сравнения с суровой Маргарет Тэтчер) и разработало программу всеобщей приватизации, напоминавшую кампанию по раздаче ваучеров в России. Правда, внедрить свою программу Сухоцкая не успела — уже 28 мая 1993 года Сейм вынес ее правительству вотум недоверия из‐за отказа пересмотреть бюджет. В ответ президент распустил парламент, продлив деятельность кабинета Сухоцкой до 23 октября, когда ее сменил лидер крестьянской партии Вальдемар Павляк — человек, начинавший политическую карьеру в одной из молодежных структур ПНР. Наследники коммунистов вернули себе власть!

Валенса не имел ничего против кандидатуры Павляка. Более того, после отставки Ольшевского именно Павляка он прочил в премьеры, но тот не смог договориться с другими партиями. Для президента люди прежней системы в обстановке нескончаемых склок, поразивших лагерь «Солидарности», выглядели более предсказуемыми и покладистыми партнерами, чем сотоварищи по антикоммунистической оппозиции. Отношения с некоторыми из них (например, с Качиньскими и Анной Валентынович) испортились настолько, что те открыто величали президента «агентом Болеком» (псевдоним, данный ему сотрудниками госбезопасности ПНР), жгли его чучело перед Бельведерским дворцом и предлагали убираться в Москву. В ответ Валенса при каждом удобном случае поносил Качиньских, не сдерживая своего пролетарского темперамента. В ноябре 1992 года глава государства продавил в Сейме принятие «малой Конституции», существенно расширявшей его полномочия, хотя и не в той степени, как ему хотелось. Тем временем страну захлестывали стачки железнодорожников, манифестации крестьян и митинги сторонников правых партий. Даже «Солидарность» отказала в поддержке бывшему лидеру. В такой обстановке досрочные выборы в Сейм, прошедшие уже по новому избирательному закону, отсекавшему мелкие объединения, дали уверенную победу посткоммунистам во главе с Квасьневским, а также крестьянской партии. «Соглашение Центр» и неоэндеки вообще не попали в парламент, Демократический союз набрал около 10% и занял третье место. Вслед за ним расположился Союз труда — партия левой ориентации, вышедшая из колыбели «Солидарности». Беспартийный блок поддержки реформ, который спешно сколотил Валенса по образцу аналогичной структуры, действовавшей при Пилсудском, провел всего шестнадцать депутатов. Это было сокрушительное фиаско всего лагеря «Солидарности» и серьезный удар по мечтам Иоанна Павла II увидеть католическую Польшу, управляемую бывшими диссидентами. И совсем не утешало, что министром культуры в новом правительстве стал Деймек, чья постановка разожгла страсти 1968 года. Главный редактор антиклерикального журнала «Не» Ежи Урбан торжествующе показал на камеру язык и откупорил бутылку шампанского. Понтифик был ошеломлен таким исходом[1078].

* * *

Не менее сильный удар получили друзья Иоанна Павла II и в Италии. Арест в феврале 1992 года второстепенного политика-социалиста Марио Кьеза за взяточничество неожиданно запустил маховик разоблачений, который перемолол едва ли не всю правящую верхушку, уличенную в коррупции и связях с мафией. Апрельские выборы закончились крупнейшей в истории неудачей хадеков, что вынудило уйти в отставку премьера Андреотти. В тот момент все думали, что это лишь временная передышка перед новым (каким уже по счету?) рывком старого интригана к власти. Но вскоре оказалось, что эти выборы были концом не только политика Андреотти, но и всей христианско-демократической партии, рухнувшей под грузом уголовных преследований ее членов. Впрочем, выигравшие выборы социалисты очень быстро последовали за хадеками. Операция «Чистые руки», затеянная вице-прокурором Милана Антонио Ди Пьетро, вызвала вторую за двенадцать лет коренную перестройку политической системы.

Мафия увидела в этом угрозу своим интересам и принялась наносить ответные удары. В мае 1992 года коза ностра взорвала в Палермо судью Джованни Фальконе с женой и тремя охранниками. Спустя два месяца погиб его коллега Паоло Борселлино. Однако уже в январе следующего года полиция схватила организатора этих убийств, «крестного отца» сицилийской мафии Тото Риину, а летом началось «дело Кузани», вскрывшее махинации при финансировании партий промышленными концернами, причем под ударом опять оказался ватиканский банк, через который, как выяснилось, передавались деньги на взятки высокопоставленным хадекам и социалистам. Это дело спустя год повлекло за собой другое, уже над политиками, которое неофициально прозвали «судом над Первой республикой»: на скамье подсудимых оказались сразу два бывших премьера (Беттино Кракси и Арнальдо Форлани), не считая министров и партийных лидеров. В 1993 году началось расследование и в отношении Андреотти по обвинению в причастности к убийству в марте 1979 года журналиста Мино Пекорелли. Это следствие затянулось аж до 2002 года. В итоге увертливого политика все-таки приговорили к длительному сроку заключения, но через год апелляционный суд снял с него обвинения за отсутствием доказательств.

Войтыла не бросал своих любимцев в беде. Посещая Польшу, неизменно встречался с Валенсой. Протянул руку помощи и Андреотти: 2 мая 1999 года, во время церемонии причисления к лику блаженных отца Пио, демонстративно допустил «божественного Юлия» к целованию папского перстня и несколько минут говорил с ним, напоследок перекрестив. Эта сцена случилась всего через два дня после того, как прокуроры в Перудже потребовали для Андреотти пожизненного срока. Иоанн Павел II, однако, верил в своего союзника. Сам он никогда не высказывался о деле бывшего премьера, зато сотрудники курии в беседах с журналистами объясняли его судебное преследование местью левых, имевших сильное влияние в органах юстиции, а также давлением США и Израиля, недовольных проарабской позицией Андреотти[1079].

* * *

Войтыле не свойственно было приходить в уныние. Да и с чего ему было унывать, когда его вел сам Господь? Ощущение этого придавало ему сил, помогая устоять на ногах в самые тяжелые моменты. И если восьмидесятые стали десятилетием его политического триумфа, то девяностые превратили в святого.

«Услышьте мой крик! Крик серого, рядового человека, сына народа, который собственную и чужую свободу полюбил больше жизни. Опомнитесь! Еще не поздно!» Это сказал не Войтыла. Это сказал 59-летний бухгалтер Рышард Сивец, который сжег себя 8 сентября 1968 года на варшавском стадионе во время праздника урожая, протестуя против ввода войск в Чехословакию. Однако слова эти, записанные им на магнитофонную пленку за несколько недель до самосожжения, поляки услышали лишь в 1991 году, когда режиссер Мацей Дрыгас снял о нем документальный фильм, получивший главную награду на фестивале в Берлине[1080].

Случайно ли, что в феврале 1992 года Иоанн Павел II тоже заговорил о крике? «Я прибыл сюда, чтобы услышать крик столетий, издаваемый поколениями черных рабов», — произнес он на сенегальском острове Горе, некогда служившем невольничьим рынком. Потрясенный тамошним музеем работорговли, понтифик экспромтом (!) произнес по-французски, наверное, самую пламенную из своих речей, которые слышал от него третий мир. «Я думаю, что Иисус Христос, как говорится, стал или, возможно, [хотел быть] рабом, слугой; он принес свет рабству. Этот свет обращен к Богу, к освобождению в Боге… в Боге любви»[1081]. Не перекличка ли это (может быть, неосознанная) со словами Сивеца: «Умираю ради того, чтобы победила правда, человечность и любовь»? [1082]

По иронии судьбы поступок Сивеца, судя по всему, был вдохновлен самосожжениями буддистских монахов в Южном Вьетнаме, выступавших против притеснений со стороны президента Нго Динь Зьема, фанатичного католика, который вешал по всей стране папские флаги, а сам Вьетнам в 1959 году поручил опеке Девы Марии (за что и был вскоре убит).

Мы не знаем, как относился Иоанн Павел II к христианизаторским потугам Нго Динь Зьема, однако тот факт, что он не включил его в число мучеников и никогда не поминал в качестве светского миссионера, достаточно красноречив. Учение любви следовало прививать любовью и убеждением, а не силой. И понтифик делал это, неустанно подыскивая ключи к сердцам людей. В Сенегале он говорил о Христе как о невольнике, в Кении — как об африканце, а при посещении варшавской тюрьмы — как о заключенном. Во всех религиях присутствует Святой Дух (в большей или меньшей степени), а Бог-Отец един для христиан, иудеев и мусульман. В том же Сенегале Войтыла ясно выразил это на встрече с имамами: «<…> совершенно естественно, что верующие в Бога встречаются по-братски в духе диалога. Христиане и мусульмане, а также последователи еврейской религии принадлежат к традиции, которую все единогласно называют авраамической. В наших традициях Авраам именуется другом Бога»[1083].

Новые времена — новые возможности. Стоило рухнуть советскому блоку, и перед римским папой открылись запертые прежде двери (правда, кое-где — просто по совпадению). В 1992 году он посетил сразу три африканские страны, куда прежде не ступала его нога: Сенегал, Гвинею и Анголу. Две из них (Сенегал и Гвинея) были населены почти сплошь мусульманами, зато Ангола на пару с Сан-Томе и Принсипи, куда также наведался в том году понтифик, относилась к числу немногих африканских государств с католическим большинством (наследие португальского колониализма). При этом в Гвинее до 1984 года строился социализм тоталитарного типа с элементами маоизма, а правившие в Анголе марксисты лишь за год до визита римского папы отказались от коммунистической идеологии и пошли на мир со своими противниками в гражданской войне.

Путешествие Войтылы проходило в грозовой обстановке: всего за три дня до его приземления в гвинейской столице было совершено покушение на президента Лансану Конте, а в Анголе приближались первые свободные выборы, которые, как покажет время, не только не примирят враждующие стороны, а, напротив, спровоцируют резню и новый виток кровавой междоусобицы — теперь уже по племенным мотивам. Оптимизм римского папы, его вера в исцеляющее слово Библии вновь сыграли с ним злую шутку. В мусульманской Гвинее власти пошли ему навстречу и позволили вернуться в страну изгнанному архиепископу Конакри Раймонду-Мари Тчидимбо, а еще легализовали оппозицию и допустили альтернативные выборы, зато христианская Ангола, подобно Руанде, осталась глуха к словам римского папы и вместо празднования 500-летия благой вести на своих землях, о чем неустанно твердил Иоанн Павел II, вновь погрузилась в пучину войны[1084].

* * *

Год 1992‐й — это еще и полутысячелетний юбилей открытия Америки, а значит, начала христианизации Нового Света. Методы, какими осуществлялось крещение индейцев, хорошо известны, но нельзя забывать, что именно люди церкви, доминиканцы Франсиско де Витория и Бартоломе де Лас Касас, первыми подняли голос в защиту коренного населения Америки и породили «черную легенду» конкисты. Войтыла знал об их заслугах — не случайно в 2000 году он начал процесс беатификации Лас Касаса. Пока же он собирался совершить большой вояж по Центральной Америке, посетить остров Гаити, Мексику, Никарагуа, Сальвадор и встретиться на Юкатане с потомками майя. Однако здоровье уже начало подводить 72-летнего понтифика — 12 июля он вынужден был лечь в клинику «Джемелли» для удаления доброкачественной опухоли в толстой кишке. Операция прошла без осложнений, но выздоровление затянулось до конца года, и хоть первосвященник полетел 9 октября через океан, ему пришлось ограничить визит одной Доминиканой, где по случаю юбилея собралась генеральная конференция епископов Латинской Америки. На большее у него не хватило сил.

Между прочим, эта операция впервые вызвала слухи о том, что курия якобы утаивает истинное состояние здоровья римского папы. Причиной тому было молчание официальных источников Святого престола. Вообще-то курия поступала так всегда в подобных случаях, но в 1981 году Казароли нарушил это правило и пригласил международную группу врачей, что на корню пресекло все домыслы. Сейчас этого не произошло, что сразу вызвало спекуляции — мол, Ватикану есть что скрывать[1085].

И в самом деле, несмотря на бодрые заверения Наварро-Вальса, здоровье понтифика серьезно пошатнулось. Одиннадцатого ноября 1993 года (в День независимости Польши) он снова попал в больницу, споткнувшись и вывихнув плечо во время встречи с руководством Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. А 28 апреля 1994 года еще и сломал бедро, поскользнувшись в ванной, после чего опять оказался в «Джемелли», где ему вставили искусственный сустав. Операция прошла неудачно, и понтифик потерял возможность свободно двигаться — невыносимое положение для папы-спортсмена! Вдобавок с 1993 года он испытывал боли в животе, что также потребовало хирургического вмешательства — в октябре 1996 года Иоанну Павлу II удалили аппендикс. «Джемелли» понемногу превращалась в Ватикан-3, как заметил с грустным юмором сам первосвященник (Ватикан-1 и 2 — это папский дворец и резиденция Кастель-Гандольфо). Наварро-Вальс, врач по образованию, все чаще вынужден был прибегать к своим профессиональным знаниям, чтобы объяснить журналистам состояние римского папы[1086]. Делал он это примерно в стиле пресс-секретарей Бориса Ельцина, которые в те же годы заверяли репортеров в «крепком рукопожатии» президента, пока тот отходил от операции на сердце.

Перед самым визитом римского папы в Доминиканскую республику там убили двух активистов, протестовавших против празднования открытия Америки. Казалось бы, вот он, повод поговорить о неоднозначных сторонах христианизации, но понтифику был чужд такой подход. Грехи совершают люди, а приобщение к Божьей благодати — дело рук Господа, действующего через своих посланцев. Пусть эти посланцы и шли плечом к плечу с алчущими золота конкистадорами, все же вела их жажда иного рода. Недаром же монах Диего Дельгадо в 1622 году покинул отряд Франсиско де Миронеса, предпочтя погибнуть на жертвеннике, чем войти в майянский Тайясаль вместе с насильниками и убийцами.

Но Войтыла все же не остался глух к недовольным — он призвал молиться за обоих павших активистов и тут же канонизировал августинца Эсекеля Морено, прославленного в сонме евангелизаторов Филиппин и Колумбии.

Мысль о том, что ровно пятьсот лет назад имя Христа узнали в Америке и черной Африке, наполняла понтифика восторгом. Стоя у подножия только что возведенного маяка Колумба в Санто-Доминго, он патетически восклицал, что Провидение, послав испанские корабли, включило Америку в «мистическое тело Христа, коим является церковь, единственная, святая, католическая и апостольская, ковчег спасения и общий дом тех, кто обращается к Богу как к Отцу». Не случайно же, продолжал понтифик, каракка Колумба носила имя «Санта-Мария», ведь Богородица — «Звезда моря, спасение мореплавателей, порт Избавления» — предшествовала Искупителю человечества и Повелителю истории.

Римский папа в который уже раз напомнил: церковь — не участница политических конфликтов, даже если кто-то ищет в католичестве оправдание своим действиям. Но СМИ, услыхав это, в который уже раз обвинили его в созерцательном отношении к жизни. Однако понтифик не был сторонним наблюдателем. Он пытался осуществить те замыслы, которые заложил в «Centesimus annus». Если Европе он предлагал распустить военные блоки, то в Доминикане призвал латиноамериканских епископов создать единую конференцию с их североамериканскими собратьями, чтобы Север постиг материальную нужду Юга, а Юг передал свою религиозность Северу. Бесполезно. Идею не приняли на на севере, ни на юге, хоть понтифик снова и снова поднимал этот вопрос в девяностые годы[1087].

* * *

Евангелизация требовала миссионеров, а с этим в церкви дела обстояли не лучшим образом. С 1970 по 1995 год количество священников сократилось на 44 000 человек, значительно уменьшилось число клириков в семинариях, и уже тогда в Ватикан начали просачиваться сведения о злоупотреблениях слуг Божьих, особенно в сексуальной области — тема, которая выйдет на первый план в начале 2000‐х годов. Как видно, писем к приходскому духовенству, которые понтифик регулярно рассылал на Великий четверг начиная с 1982 года, оказалось недостаточно, чтобы оживить деятельность клира. В октябре 1990 года проблему обсуждал Восьмой синод епископов. Его итогом стало послание «Pastores dabo vobis» («И дам вам пастырей»), опубликованное 25 марта 1992 года. Это самый обширный из всех папских документов времен Иоанна Павла II.

Понтифик в нем категоричен. Никакой отмены целибата или демократизации церкви! Не в них причина кризиса, а в воздействии масскультуры (то, что ему тщетно доказывали итальянские иерархи в начале 1980‐х годов). Это воздействие, по мнению Войтылы, приводило к следующим порокам: наивному рационализму (то есть отрицанию реальности библейских событий), узкому индивидуализму, атеизму и абсолютизации свободы личности, отвергающей высшую правду. Решение проблемы он видел в том, чтобы каждый священник как часть созданной Христом церкви стал вторым Иисусом, ибо рукоположение уже означает уподобление Христу. Забудьте о карьерных амбициях! — убеждал Иоанн Павел II. Бог призвал вас, и вы должны подчиниться Его воле!

Удивительно, но Войтыла искал выход из кадрового кризиса не в смягчении требований к добровольцам, а в ужесточении правил. Желания самого человека присоединиться к клиру мало, говорил он. Необходимо еще согласие местного епископа. Кроме того, семинариям следует установить для поступающих подготовительный курс в один или два года и повысить стандарты образования.

Первосвященника не остановило даже возражение латиноамериканских прелатов, которые говорили, что протестанты берут верх именно благодаря конвейерному выпуску пасторов, пусть и поверхностно образованных, зато эффективных в пропаганде. Понтифик требовал самоотречения и святости. Иначе и смысла нет идти в слуги Божьи! И ему удалось переломить печальную тенденцию! К октябрю 2017 года число католических священников выросло на 11 000 человек в сравнении с 1995 годом. «Это — лучший пастырь для новопризванных, какого церковь когда-либо имела», — с восхищением отозвался спустя несколько лет один из кардиналов римской курии[1088]. Впрочем, остановить неуклонное падение численности большинства монашеских орденов даже он оказался не в силах[1089].

* * *

Семнадцатого мая 1992 года Иоанн Павел II причислил к лику блаженных основоположника «Опус Деи» Хосемария Эскриву и суданскую монашку Джузеппину Бахиту — невольницу, которая приняла в Италии постриг и всячески популяризировала свой опыт прихода к Христу. Беатификация Бахиты имела политическую окраску — с 1983 года в Судане полыхало восстание черных христиан против исламского правительства. Но мировые СМИ сосредоточили внимание на Эскриве, обрушив огонь критики на римского папу за «поспешность» его решения — со дня смерти падре прошло всего семнадцать лет; к тому же были нарушены процедуры — оставлен без внимания протест одного из членов церковного суда[1090]. Истинной причиной обвинений было, конечно, не это, а сомнительная репутация «Опус Деи» в глазах части прессы и духовенства. Влияния этой организации опасался даже профессор Свежавский, который в письмах сановному другу не скрывал, что крайне озабочен проникновением «Опус Деи» в Польшу, — мол, духовенство здесь и без того ведет себя так, будто соборных реформ не было, поглядывает на «люд Божий» свысока, вмешивается в общественную жизнь, мнит себя стражем национальных интересов, а тут еще эти подозрительные фанатики из‐за границы[1091].

* * *

Призыв к святости, как известно, распространялся не только на клир, но и на мирян. Миссионером может стать любой, если живет по заветам Христа. «В истории уже случалось, что римский папа не чувствовал себя в одиночестве исключительно благодаря светским людям», — заметил как-то Иоанн Павел II в беседе с одним из бывших учеников, имея в виду период арианской ереси[1092].

Кроме миссионеров, для успешной евангелизации нужно также и популярное руководство, объясняющее основы веры, — катехизис. Предыдущий, изданный еще при Пие X, изрядно устарел — хотя бы потому, что имел своей целью побороть модернизм, который спустя полвека превратился в господствующее течение в католичестве. Новый, или Голландский, катехизис, увидевший свет в 1966 году, наоборот, слишком ударился в модернизм, уделив непомерно много места нехристианским философиям, социальным и экологическим проблемам. Его публикация породила острую полемику, в которой позиции авторов катехизиса защищал, например, знаменитый Шиллебекс[1093].

Наконец 11 октября 1992 года увидел свет первый со времен Тридентского собора официальный катехизис римско-католической церкви. Целых семь лет его составляли несколько назначенных Иоанном Павлом II епархиальных епископов во главе с преподавателем Фрайбургского университета, австрийским доминиканцем Кристофом Шенборном — соратником Ратцингера по журналу «Коммунио». Последний как раз и осуществлял надзор за работой, возглавив особую комиссию из двенадцати кардиналов и епископов. Войтыла не принимал прямого участия в написании катехизиса. Однако авторы много почерпнули из его текстов, ссылаясь на них чаще, чем на труды какого-либо другого понтифика. Как и катехизис голландцев, этот вернулся к традиции Тридентского собора излагать содержание католического вероучения последовательно, по главам, а не в виде вопросов и ответов. Новый катехизис неплохо продавался в США и Франции, очень хорошо — на Филиппинах и в Индии, а вот немецкоязычные потребители остались к нему в целом равнодушны[1094].

* * *

Голландский катехизис среди прочего обвиняли в неясности и расплывчатости, когда он затрагивал научные темы, выходившие за рамки христианского учения. Соотнесение науки и веры — эту проблему тоже пришлось решать Войтыле. Приближался юбилей смерти Галилея, и понтифик, любивший символические жесты, не мог остаться в стороне от такого события. Тридцать первого октября 1992 года в присутствии кардиналов и дипломатического корпуса Иоанн Павел II принял в Королевском зале Ватикана членов Папской академии наук, чтобы выслушать отчет кардинала Поля Пупара (председателя Папского совета по делам культуры) о казусе Галилея. Комиссия во главе с Пупаром уже одиннадцатый год работала над делом знаменитого ученого и теперь, как раз к юбилею, подготовила рапорт.

Осуждение Галилея — одна из самых щекотливых тем истории римско-католической церкви. Многое из того, о чем говорил он, оказалось правдой, а его судьи, стоявшие на страже христианской ортодоксии, ошибались. Но ведь они действовали от имени церкви! Как же так? Неужели творение Христа может выступать против правды? Грех даже и думать так! Выходит, детище Христово подвержено искусам тварного мира с его суетой и аморальностью. Вплоть до Второго Ватиканского собора ни один понтифик не мог и помыслить о чем-то подобном. Признавать ущербность церкви — почти то же самое, что признавать ущербность Сына Человеческого. Кто же пойдет на такое? Даже собор отделался туманным заявлением по этому поводу, умудрившись в своем решении по делу Галилея не упомянуть имени ученого[1095]. Но Войтыла не только пошел, но и обставил этот шаг с максимальной торжественностью.

Впрочем, комиссия постаралась спасти лицо церкви. Пупар обратил внимание собравшихся, что в ходе процесса даже кардинал Роберто Беллармин, когда-то добившийся сожжения Джордано Бруно, предлагал сохранять осторожность в вердикте и ограничиться утверждением, что «мы чего-то не понимаем», нежели что теория Коперника, защищаемая Галилеем, ложна. Однако суд решил иначе, увидев в покушении на геоцентрическую систему подрыв авторитета церкви. «Ныне, святой отец, необходимо покорно признать те ошибки», — подвел итог Пупар.

Пересмотр дела Галилея — не просто исправление старой несправедливости. Для Иоанна Павла II это был прецедент: теология не должна противоречить науке. Если что-то доказанное учеными не вписывается в богословские представления, следует пересмотреть эти представления, а не преследовать ученых. Заодно этот прецедент помог, как считал Войтыла, развенчать миф, будто церковь враждебна науке. Отнюдь нет, они должны развиваться во взаимопонимании и уважении друг к другу[1096]. Римский папа оказался смелее, чем голландские богословы! Впрочем, на то он и римский папа — высший и непогрешимый авторитет в вероисповедальных вопросах.

* * *

Первого марта 1992 года в Боснии и Герцеговине прошел референдум, поддержавший выход республики из состава Югославии. Спустя несколько дней в Сараеве начались бои мусульманских боевиков с подразделениями югославской армии, а 5 апреля город оказался в плотном кольце сербских отрядов. В республику вошли части хорватской армии, чтобы поддержать единоверцев, проживавших в Герцеговине. Бои и кровавые этнические чистки охватили всю страну. Двадцать шестого мая хорваты прорвали блокаду Дубровника, отбросив югославские части. На следующий день неизвестные обстреляли из миномета очередь за хлебом возле католического собора в Сараеве. Ответственной за преступление Совет Безопасности ООН признал сербскую сторону, вследствие чего 30 мая ввел санкции против обновленной Югославии.

Схватка между христианами и мусульманами происходила не только на Балканах. В Нагорном Карабахе полыхала не менее ожесточенная война, сопровождаемая изгнанием иноверцев с насиженных мест. Двадцать пятого — двадцать шестого февраля 1992 года армянские отряды устроили резню азербайджанцев в селе Ходжалы. Азербайджанцы не оставались в долгу — обстреливали Степанакерт из реактивных установок «Град».

В Северной Осетии в конце октября — начале ноября пять дней кипели бои между православными осетинами и мусульманами-ингушами, в результате которых почти все ингушское население бежало из Владикавказа и Пригородного района.

В Приднестровье с 1 марта шла война уже между двумя православными народами — молдаванами и русскими, за которыми стояли православные же страны: Румыния и Россия. То же самое происходило в Южной Осетии, где православные грузины пытались вернуть под свой контроль Цхинвали. Оба конфликта завершились летом того же года после вмешательства российских войск.

В Грузии весь год, то вспыхивая, то утихая, полыхала междоусобица. Она завершилась к началу ноября взятием последнего бастиона звиадистов — Зугдиди. Свергнутый президент Гамсахурдия, который некоторое время гостил в Грозном у Джохара Дудаева, 31 декабря 1992 года покончил с собой в одном из мегрельских сел. Так закончил свою жизнь человек, которого в 1978 году наравне с примасом Вышиньским выдвигали кандидатом на получение Нобелевской премии мира.

Тем временем в Абхазии образовался и вовсе дивный расклад. Православной Грузии, чьи войска в августе 1992 года вошли на территорию самопровозглашенного государства, противостояла полумусульманская-полуправославная Абхазия, которой помогали исламские отряды из Адыгеи и Чечни и православные казаки из Приднестровья, переброшенные туда при молчаливом согласии России. Два героя перестройки — Шеварнадзе и Ельцин — оказались по разные стороны баррикад, хоть и решали схожие задачи: пытались удержать свои страны от распада. В октябре абхазы при участии чеченского отряда Шамиля Басаева взяли Гагру, и фронт надолго стабилизировался.

Иоанн Павел II, естественно, больше всего был озабочен происходящим на Балканах: там проживало немало католиков, этот регион был куда ближе к Италии, да и масштаб событий несопоставим. К тому же в августе он проходил реабилитацию в Лоренцаго-ди-Кадоре, коммуне возле австрийской границы. Тамошние жители совсем недавно пережили страх приближающейся войны — артиллерийские раскаты можно было услышать в пограничном пункте Гориция, расположенном в 150 километрах от Лоренцаго. Итальянские министры-социалисты высказывались за военное вмешательство, если Югославия атакует Словению. Не добавляло оптимизма и наличие в словенском Кршко атомной электростанции — что, если ее случайно разбомбят?[1097]

Сведения о происходящем римский папа черпал, естественно, главным образом от католиков. Хорватский клир регулярно слал ему известия о концлагерях, этнических чистках и массовых убийствах своих соплеменников. Кроме того, в середине августа 1992 года ООН назначила своим спецпредставителем по правам человека в бывшей Югославии Тадеуша Мазовецкого, который, конечно, держал понтифика в курсе событий. Наконец, тогда же Святой престол отправил в Боснию кардинала Роже Эчегарая, который заявил по возвращении: «Трагическая сторона этого конфликта в том, что из него нельзя найти выход».

В такой обстановке Апостольская столица круто поменяла курс. Если раньше Иоанн Павел II выступал против любой войны, то теперь не менее твердо требовал «гуманитарного вмешательства» ООН и европейского сообщества. Об этом уже 6 августа заявил кардинал Содано после встречи с загребским архиепископом. Разумеется, Ватикану тут же припомнили его позицию во время освобождения Кувейта, на что 20 августа последовал ответ от епископа Торана: Святой престол имел в виду не военную интервенцию, а «разоружение агрессора», прекращение депортаций, закрытие концлагерей и доставку гуманитарной помощи. В тот же день Апостольская столица признала независимость Боснии и Герцеговины[1098].

Проблема необходимого вмешательства встала перед лицом международного сообщества не только ввиду ситуации в бывшей Югославии, но и в силу начавшегося голода в Сомали, где с января 1991 года, после свержения президента-марксиста Сиада Барре, наступил коллапс государственности и разгорелась война между племенными кланами. Третьего декабря 1992 года Совбез ООН позволил международным силам в Сомали применять оружие для доставки гуманитарных грузов. Девятого декабря началась операция «Возрождение надежды», которую проводила оперативная группировка сил ООН из более чем двадцати стран во главе с США. Между этими событиями, 5 декабря, Иоанн Павел II выступил в римской штаб-квартире Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных наций на тему голода и борьбы с ним. Римский папа ни словом не обмолвился о Сомали, но решительно выступил в пользу «гуманитарного вмешательства», если людям угрожает смерть от голода или геноцид. Правда, он не уточнил, кто именно должен осуществлять это вмешательство — конкретные державы или международные организации?[1099] Впрочем, в его случае это не имело значения: понтифик стоял все на той же платформе солидарности, то есть бескорыстной помощи ближнему. Какая разница, кто будет вмешиваться? Кто возьмет на себя такое бремя, тот и будет. Главное — не допустить массовой гибели людей.

Столь же глубоко первосвященник переживал трагедию народов Югославии. Двадцать третьего августа, читая в Лоренцаго молитву «Ангел Господень», он обратился к мусульманским беженцам из Боснии, которых увидел в толпе собравшихся (их приютила расквартированная поблизости бригада альпийских стрелков): «<…> настойчиво обращаюсь к тем, кто облечен доверием народов, чтобы они сделали все возможное для возвращения этой земле мира». В ноябре он написал волнующее письмо хорватскому епископату, который из‐за войны не смог прибыть с дежурным визитом «к апостольским порогам»: «Я был с вами все последние месяцы, когда начались эти ужасы, атаки на села, принудительные выселения, содержание в концлагерях, разрушение храмов и мечетей. В многочисленных воззваниях я молил сражающихся отложить оружие, а ответственных за международное сообщество — сотрудничать для установления мира в вашей стране. Тебя, возлюбленный брат Винко Пулич, архиепископ измученного города Сараево, спешу заверить, что я с тобой мыслями и молитвами, с болью слышу о резне, охватившей твой любимый город. Когда 6 января 1991 года я возлагал ладони, рукополагая тебя пастырем города Сараево, не представлял себе, что крест твой окажется так тяжек, а чаша так горька»[1100].

Девятого и десятого января 1993 года Иоанн Павел II организовал в Ассизи еще один день молитв за мир, пригласив глав европейских епископатов, одиннадцать католических иерархов с Балкан, представителей других христианских деноминаций, а также имамов и раввинов. Сараевский архиепископ Винко Пулич и верховный муфтий Югославии Якуб Селимоски подвели горестный итог прошедших месяцев, перечислив количество убитых, раненых и депортированных единоверцев. При этом, хоть уже спорадически вспыхивали сражения между хорватами и мусульманами, Селимоски обвинил в преступлениях только сербскую сторону.

На этот раз каждый из прибывших религиозных лидеров молился за мир в отдельном помещении, чтобы избежать обвинений в синкретизме, как то случилось после предыдущего собрания в Ассизи. Десятого января, когда речь держал Войтыла, в Ассизи приехали и итальянские руководители: президент-хадек Скальфаро (тот самый, что в молодости возмущался открытыми спинами женщин в кафе), председатель Сената либерал Спадолини (в юности — убежденный фашист) и спикер палаты депутатов бывший коммунист Джорджо Наполитано. Понтифик напомнил всем о печальном опыте Второй мировой, а затем, перейдя к современности, с отчаянием воскликнул: «<…> способен ли вообще европейский человек вылезти из той бездны, в которую увлекла его безумная жажда власти и господства на костях других людей и народов? Похоже, тот трагический опыт каким-то образом возрождается в последние годы и распространяется по Балканскому полуострову»[1101].

Но и этот крик не был услышан.

Крестовый поход на запад

«<…> свобода, понимаемая как произвол, свобода, оторванная от правды и блага, от Божьих заветов, становится опасной и ведет к порабощению… Свобода — это не моральный релятивизм, а ясные и прозрачные критерии морали. Поляки должны быть внутренне сильны, чтобы сопротивляться деморализации, которая катится на нас с разных сторон под видом современных трендов и освобождения. Так называемое „вхождение в Европу“ не может вестись путем отказа от совести во имя превратно понятых плюрализма и толерантности. Это означало бы добровольное подчинение тоталитарному порабощению, тем более опасному, что добровольному»[1102]. Эти слова римский папа адресовал польским епископам во главе с примасом Глемпом, которые прибыли «к апостольским порогам» 15 января 1993 года. Речь понтифика не допускала разночтений: церковь — это моральный ориентир для всех, она должна давать оценку поступкам людей и организаций, но не участвовать в политической деятельности. При этом ей следует стоять на страже жизни (то есть бороться против абортов) и помогать малоимущим.

В этих словах можно было увидеть ответ либералам и посткоммунистам, которые били в колокола, опасаясь превращения Польши в «католическое государство польского народа». Значение этих политических сил было столь велико, что даже сообщение о заключенном конкордате в вечерних теленовостях было подано в критичном духе, да еще с рядом неточностей, которые потом еще долго гуляли по Польше, несмотря на публикацию полного текста договора. Посткоммунисты, которые чувствовали себя все более уверенно, поднимали вопросы обязательности церковного брака и уроков Закона Божьего, пересмотра закона об абортах, сокращения финансирования церкви и приходских священников. Правда, за исключением журнала «Не», резко антицерковные публикации были редки, но епископат старательно собирал их и отправлял римскому папе, нагнетая атмосферу (совершенно как советские дипломаты, отмечавшие в отчетах всякий намек на крамолу в соцлагере). Противную сторону тоже заносило. Епископат вкупе с рядом сотрудников Люблинского католического университета требовал уголовной ответственности за аборты как за убийство! Борьба велась жесткая. Один из епископов сравнил ее с войной в Югославии[1103].

«Церковь не перестала быть предметом пререканий, как и ее Основатель, — сказал Войтыла 15 января. — Не только при атеистической диктатуре, но и сегодня учение церкви и ее участие в общественной жизни вызывает сопротивление определенных кругов»[1104]. Определенных кругов! Это уже какой-то коммунистический новояз! Газеты соцлагеря тоже постоянно твердили об «определенных кругах западного общества», когда им нужно было раскритиковать кого-либо, не называя имен.

«<…> боюсь, что те, кто информирует тебя о нашей ситуации, оценивают наше общество слишком односторонне и упоены ошибочным утверждением, что церковь в Польше должна быть образцом для других местных церквей. Мне же все время кажется, что директивы Vaticanum II вообще не привились…» — писал Иоанну Павлу II Стефан Свежавский 1 ноября 1991 года[1105]. «Ваше святейшество неправильно проинформировали» — обычный оборот в общении с римским папой, когда надо сказать, что он ошибается. Итальянцы усвоили его очень давно. Однако нет дыма без огня. Войтыла действительно смотрел на положение дел в той или иной стране глазами местных епископатов, а те имели свои интересы.

Хотя и в самом епископате случались идейные расхождения. К примеру, тарновский епископ Юзеф Жицинский или сосновицкий ауксилиарий Тадеуш Перонек часто говорили вещи, милые сердцу либеральных СМИ, в то время как пшемысльский митрополит Юзеф Михалик горячо ратовал за создание католической партии. Но Войтыла с большей охотой прислушивался к тем, кто сгущал краски, изображая церковь и верующих жертвами либеральных атак, чем к их оппонентам. Например, позитивно отнесся к созданному в 1991 году редемптористом Тадеушем Рыдзыком «Радио Мария», хотя оно быстро приобрело репутацию органа католических фундаменталистов, не брезгующих ксенофобскими намеками и вульгарными выпадами против недоброжелателей. Зато это радио поддерживали такие близкие римскому папе лица, как Ванда Пултавская, Анджей Дескур и Габриель Туровский[1106]. Радиостанция отца Рыдзыка не жалела гневных слов, описывая засилье посткоммунистов и либералов в свободной Польше, что не могло не прийтись по сердцу Войтыле. Неоднозначные высказывания ведущих, по всей видимости, не достигали ушей святого отца. В свою очередь набиравшая популярность радиостанция ожесточала тех, кто видел в этом наступление клерикализма.

На тему мнимых преследований верующих в Польше у Иоанна Павла II в апреле 1995 года вышел острый обмен мнениями с Ежи Туровичем, который отправил Войтыле письмо, попытавшись открыть ему глаза. В начале июня того же года уже Свежавский написал римскому папе о своих опасениях: по его словам, алтарь в Польше явно стремится к союзу с троном, а епископат водит наместника святого Петра за нос, давая ему искаженную картину происходящего. Тщетно. Понтифик, огорошенный прискорбными для лагеря «Солидарности» итогами парламентских выборов, остался в убеждении, что верующих на его родине опять ограничивают в правах, как это было в ПНР[1107]. Об этом он заявил 22 мая 1995 года во время краткого визита в силезский город Скочув[1108].

В марте 1992 года профессор Свежавский дал интервью леволиберальному журналу «Политика», снова обратив внимание на невосприимчивость польской церкви к соборным реформам. Название интервью («Все мы — грешники») перекликалось со словами апостола Павла: «Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками» (Рим. 5: 8). Это была уже не просто фронда, а почти отступничество. Католик, критикующий церковь на страницах печатного органа посткоммунистов! «Все мы — грешники, но и в этих грешниках не перестает действовать Святой Дух», — ободряюще прокомментировал Войтыла поступок товарища[1109].

Утешение со стороны римского папы, несомненно, пригодилось Свежавскому, чье интервью крайне негативно восприняли в резиденции примаса. В самой Польше Свежавского могли поддержать разве что «знаковцы», тоже опасавшиеся клерикализма и упорно не желавшие вливаться в хор католических голосов, бичующих либерализм. Духовенство же в большинстве своем ополчилось на профессора как на предателя.

В этот раз, однако, первосвященник со вниманием отнесся к словам старого друга. За три дня до январского выступления перед Глемпом он принимал другую часть польского епископата и в речи перед ней по-иному расставил акценты. Если 15 января он рассуждал о взаимоотношениях церкви с внешним миром, то здесь обратился к самой церковной организации. Церковь переживает новый этап истории, начатый Вторым Ватиканским собором, заявил римский папа, и этот этап ставит новые задачи. Одна из них — активное вовлечение в ее деятельность мирян. То есть епископы должны организовать в приходах и епархиях консультативные центры с верующими и поддерживать общественные организации католиков. Тут чувствовалось влияние Свежавского, который неустанно сигнализировал, что клир в Польше по-прежнему взирает на паству сверху вниз[1110].

Обращал внимание профессор и на еще одну тревожную вещь. «<…> в очень многих „поляках-католиках“ засели антисемитские рефлексы, кроме того, им присуща подспудная неприязнь к немцам, русским, украинцам, чехам и т. п. Не избавлена от этого и значительная часть клира и епископата»[1111]. Очень болезненный вопрос! К нацменьшинствам церковь в лучшем случае относилась равнодушно, многие же священники не скрывали враждебности к иноверцам, особенно иудеям. К числу таких священников относился, например, первый капеллан «Солидарности» Генрик Янковский, которому позже, в 1997 году, даже запретят произносить проповеди за то, что он превратит амвон в «политическую трибуну». Попал под обвинение в антисемитизме и примас Глемп, когда 26 августа 1989 года на фоне инцидента в Аушвице с раввином Вайсом заявил в Ченстохове: «Мы кое в чем виноваты перед евреями, но сегодня хотелось бы сказать: возлюбленные евреи, не обращайтесь к нам с позиции народа, стоящего выше всех остальных, и не ставьте нам условий, которые невозможно выполнить <…> Ваша сила в средствах массовой информации, которые во многих странах принадлежат вам. Пускай же они не служат разжиганию полонофобии». Эти слова вызвали бурю среди евреев и многих католиков, что склонило неуступчивого архиепископа все же утвердить перенос кармелитского монастыря в другое место[1112].

Эти и подобные высказывания подтверждали опасения либералов, что польская церковь мало изменилась с довоенных времен. Заодно они бросали тень и на Святой престол, за которым и без того тянулся шлейф обвинений в снисходительном отношении к политике Холокоста и к другим преступлениям нацистов. Припоминали по этому случаю «крысиные тропы», с помощью которых духовные лица переправляли скрывающихся фашистов в Испанию и Аргентину. Не без греха тут был и сам Войтыла, который на вопрос о помощи Ватикана беглым нацистам, заданный в феврале 1992 года, ответил: «Думаю, что нет ничего плохого, если церковь помогла людям, находившимся в трудном положении. Это следует не осуждать, а поддерживать»[1113]. Вряд ли можно подозревать поляка в сочувствии фашистам. Очевидно, он имел в виду помощь нуждающимся как таковую, но прозвучало это по меньшей мере странно.

Год 1993‐й значительно исправил подмоченную такими поступками репутацию церкви. Понтифик не только решил долго тянувшийся вопрос с межрелигиозным центром в Аушвице, но и установил, наконец, дипломатические отношения с Израилем! Год был выбран не случайно — отмечалось 50-летие восстания в Варшавском гетто. Некоторые еврейские структуры угрожали бойкотировать годовщину, если не будет положен конец спорам вокруг кармелитского монастыря в Бжезинке.

Шестого апреля понтифик сделал заявление по поводу юбилея восстания, призвав христиан и евреев отринуть взаимные предубеждения[1114]. Девятого апреля римский папа обратился с отеческим вразумлением к кармелиткам, напомнив им о словах святой Терезы из Лизье «быть любовью в сердце церкви». Именно во исполнение этого наказа, убеждал понтифик, и следует оставить здание театра. Монахини подчинились, но не успокоились. Спустя какое-то время возле бывшего концлагеря появились кармелитские кресты, что вызвало новые затяжные препирательства с евреями[1115].

В это время уже вовсю шли переговоры ватиканской делегации с представителями израильского правительства. Они открылись еще в июле 1992 года на фоне палестино-израильского потепления, увенчавшегося в сентябре 1993 года встречей Арафата с премьером Ицхаком Рабином в Вашингтоне. На этой встрече стороны наконец официально признали друг друга, за что в следующем году оба лидера получили Нобелевскую премию мира. После такого шага стало возможным и заключение израильско-ватиканского договора. Содано принципиально не хотел ничего подписывать раньше, да и израильтяне не горели желанием — в 1991 году они даже воспротивились участию делегации Святого престола в Мадридской конференции по урегулированию ближневосточного конфликта, сославшись именно на отсутствие дипотношений.

Своими представителями на переговорах Иоанн Павел II выбрал крещеного еврея Давида-Марию Йегера, преподававшего в иерусалимской семинарии францисканцев, и апостольского делегата в Иерусалиме и Палестине архиепископа Андреа Кордеро Ланца де Монтедземоло, чья семья когда-то пострадала от итальянских фашистов. Параллельно Йегер по собственной инициативе неофициально общался с сотрудником бюро замминистра иностранных дел Израиля Шломо Гуром, чтобы, как еврей еврею, растолковать некоторые вещи, которые, возможно, было бы неловко обсуждать на уровне делегаций. К примеру, для израильтян стало открытием, что государство Ватикан не тождественно Апостольской столице. Согласно международному праву, последняя — это представительство епископа Рима как главы римско-католической церкви. Ватикан же появился лишь в 1929 году, чтобы гарантировать независимость Святого престола. Отсюда возникла следующая сложность. Если переговоры ведутся с Апостольской столицей, то в каких отношениях она состоит с католической церковью на территории Израиля? До того израильтяне (как и турки в период Османской империи) имели дело с главами местных церквей, а не с церквами в целом. А тут вдруг возникает некая Апостольская столица, о которой неизвестно — отвечает она за всю католическую церковь или нет? К тому же израильтяне не слишком различали христианские деноминации и полагали, что договор определит положение всех церквей на их территории. Под церквами же они понимали те учреждения и здания, которые существовали на момент переговоров. Приходилось объяснять, что Апостольская столица не вправе решать вопросы, связанные с православными или протестантами, а римско-католическая церковь в Израиле и Палестине — это не просто совокупность неких объектов, но международная организация, проводящая многостороннюю деятельность, а значит, способная к расширению. Следовательно, договор должен касаться не только статуса конкретных территорий и зданий, но и статуса католической церкви вообще[1116].

Тридцатого декабря 1993 года в Иерусалиме стороны наконец заключили Основополагающее соглашение между Израилем и Апостольской столицей. Известие о подписанном договоре два дня не сходило с первых страниц итальянских газет. Католический патриарх Иерусалима Мишель Саббах (палестинец) впервые смог отслужить рождественскую мессу в базилике Рождества Христова. В Израиле же отношение к событию было сдержанным. Внимание граждан было приковано к переговорам с делегацией ООП в Каире и к гремевшим тут и там терактам. В добрые намерения Ватикана не верили, тем более что договор обошел стороной вопрос Иерусалима. Римский папа отнюдь не снял своего требования предоставить городу международный статус. Да и политические интересы никуда не делись. Например, в начале февраля 1993 года заведующий отделом Ближнего Востока госсекретариата Святого престола монсеньор Луиджи Гатти в беседе с сотрудником российского представительства в Ватикане говорил, что если бы Россия улучшила отношения с Сирией, это пресекло бы попытки Ирана усилить свое влияние в стране и способствовало бы делу мира. Причем Апостольская столица, якобы, благосклонно отнеслась бы к любым формам сотрудничества Москвы и Дамаска, вплоть до поставок сирийцам оружия. Странное заявление, заставляющее думать, что российский дипломат, возможно, выдал желаемое за действительное. Вряд ли работник ватиканского госсекретариата стал бы поощрять кого бы то ни было торговать оружием. Впрочем, не оставлял сомнений прежний проарабский курс Святого престола. Тот же Гатти заявил, что Ватикан не может одобрить жестких мер Израиля против палестинцев, пусть даже вызванных действиями террористической организации ХАМАС[1117].

И все же лед тронулся. Семнадцатого марта 1994 года после встречи с президентом Клинтоном Ватикан посетил премьер Рабин. В подарок понтифику он преподнес трехтысячелетнюю амфору, пожелав, чтобы она простояла в папском дворце как минимум столько же[1118].

* * *

Год 1993‐й — пожалуй, самый тяжелый для Войтылы после 1981-го. Понтифик дважды оказывался в больнице, на родине пришли к власти посткомммунисты, а в Италии приказала долго жить партия хадеков. В Боснии полыхала страшная война, а в США победил на выборах демократ Билл Клинтон, который, к невыразимому огорчению Войтылы, отменил все ограничения на аборты, введенные его предшественниками — Рейганом и Бушем-старшим. К тому же римский папа все более отдалялся от прежних друзей из «Знака». И словно этого мало, на римского папу ополчилась мафия. Удары сыпались один за другим.

В начале мая 1993 года с открытыми письмами к Иоанну Павлу II обратились вдова судьи Борселлино и сестра судьи Фальконе. Обе женщины просили понтифика, чтобы он очистил церковь от лиц, связанных с организованной преступностью. Аналогичный призыв направила первосвященнику группа левых христиан из Италии. Письма появились в преддверии визита Войтылы на Сицилию, который в свою очередь проходил на фоне уже третьего следствия по делу о покушении на римского папу. На этот раз сенсационные признания сделал бывший мафиози Винченцо Калькара: якобы решение устранить понтифика в 1981 году было принято в Риме на совещании «комиссии коза ностра» с участием Пола Марцинкуса, Сергея Антонова и некоего неизвестного кардинала. Однако и эти сведения, подобно показаниям Агджи, оказались мыльным пузырем[1119].

Тема контактов организованной преступности с людьми церкви — трудная и щекотливая. Полиция как раз вышла на след одного из беглых боссов мафии Леолуки Багареллы, который — о стыд и срам! — пользовался номером сотового, принадлежавшим секретарю монреальского епископа. Глава Апостольской столицы уже критиковал организованную преступность в Италии. Первый раз это было в 1982 году, когда римский папа посетил Палермо, а второй раз — спустя шесть лет, в Мессине. И если поначалу понтифик избегал употреблять слово «мафия», то в 1988 году уже прямо заявил, что мафия «подрывает этическое сознание и христианскую культуру сицилийского народа». Однако этого оказалось мало. Верность семье и кодекс молчания неизменно брали верх над евангельскими заповедями в душе членов коза ностра. Многие священники, особенно на юге, воспринимали это как нечто естественное — таковы обычаи, ничего тут не поделаешь. Ведь мафиози всегда демонстрировали верность клиру, и даже прием в члены Почтенного общества (как они себя называли) имел религиозный оттенок: кандидат окроплял своей кровью открытку со святым образом, которая немедленно сжигалась. Мафия не считалась паразитом на теле народа; в какой-то мере это и был народ. Понятно, что итальянцы, занимавшие Святой престол, не отваживались идти наперекор чувствам земляков. Пришлось дожидаться папы-поляка, чтобы разорвать негласный союз духовенства и коза ностра.

И вот 9 мая 1993 года возле сицилийского Агридженто, после мессы в Долине храмов, когда журналисты уже начали расходиться, но телевидение еще вело трансляцию, римский папа, стоя на фоне античного храма богини Конкордии, вдруг обрушился с обличениями на мафию: «Бог сказал: „Не убий“. Ни один человек, ни одна группа, ни одна мафия не могут изменить или растоптать этот Божий закон. Сицилийский народ любит жизнь и дарует жизнь. Он не может существовать под неустанным давлением цивилизации, противной этому духу, цивилизации смерти. Здесь нужна цивилизация жизни. Во имя Христа распятого и воскресшего, Христа, который есть Путь, Истина и Жизнь, обращаюсь к тем, кто несет ответственность за такое положение, — одумайтесь, ибо пробьет час Божьего суда!» Послание римского папы не допускало разночтений: либо верность мафии, либо спасение души. И никакие обычаи не оправдывают нарушения Божьих заветов.

Ответ мафии не заставил себя долго ждать. Двадцать девятого июля взлетела на воздух машина возле латеранской базилики святого Иоанна Крестителя, главной католической церкви мира. Именно здесь жили римские первосвященники до того, как перебрались в Ватикан. Ныне там размещается резиденция римского викария. Взрыв произошел около полуночи, никто не погиб, но в базилике выбило железные двери и снесло несколько плит с фасада, а в окрестных домах повылетали стекла. Почти сразу произошел взрыв возле Капитолийского холма, сильно повредив вход в древнюю церковь святого Георгия на Велабре. Разрушения были такие, что один из журналистов сравнил пейзаж с сараевским. И в те же часы взорвалась машина у Королевской виллы в Милане, убив четырех полицейских и одного бездомного.

Войтыла находился в тот момент в Кастель-Гандольфо. Его ждала генеральная аудиенция на площади Святого Петра, и он не стал ее отменять, только прибыл в Рим на вертолете, а не на машине. Ни он, ни кто другой еще не знали точно, кто был целью этих терактов. В Италии то и дело стреляли в журналистов, хватали коррупционеров, политики накладывали на себя руки, а 27 мая взорвалась машина возле галереи Уффици во Флоренции. Как тут угадать, в кого метит очередной теракт? Зато не возникло сомнений, кто стоит за убийством священника Пино Пуглиси, известного своей борьбой с влиянием мафии в Палермо. Пуглиси застрелили возле его дома в сентябре 1993 года. За преступлением, как выяснилось через год, стояла ячейка, подчиненная Багарелле. Аресты этих людей помогли выйти и на организаторов римских взрывов[1120]. Организованная преступность демонстрировала пренебрежение к жизням слуг Божьих не только в Италии. Двадцать четвертого мая 1993 года во время встречи нунция в аэропорту Мехико погиб в перестрелке между бойцами наркокартелей кардинал Хуан Хесус Посадас Окампо. Войтыла не успевал возносить молитвы за упокой душ своих подчиненных.

* * *

Столкнувшись с этим валом несчастий, он не падал духом. В нем, как и прежде, кипела энергия. Пока одна часть курии занималась переговорами с израильтянами, другая подписывала соглашение с православными в Баламанде. Сам же понтифик решал проблемы с исламским миром и продолжал носиться по планете, проповедуя слово Божье.

Фундамент Баламандской декларации был заложен в июне 1990 года, когда Международная смешанная комиссия по богословскому диалогу на встрече во Фрайзинге выступила с заявлением, осудившим унию как средство к сближению церквей. Спустя три года в Баламандском институте святого Иоанна Дамаскина возле ливанского Триполи собрались представители девяти православных церквей, чтобы вместе с делегатами римской курии выработать общую платформу в отношении униатства.

В итоге стороны взаимно признали сакральность друг друга, на официальном уровне зафиксировав понятие «церкви-сестры», так любимое Войтылой. Святой престол отказался от прозелитизма на канонической территории православия, а его визави обязались прекратить атаки на греко-католиков. Уния как метод экуменизма отныне отвергалась.

Договор выглядел поистине революционно, но на практике все было далеко не так блестяще. Во-первых, декларацию не подписали (и даже не приехали в Баламанд) представители семи православных церквей: Элладской, Иерусалимской, Сербской, Болгарской, Грузинской, Чехословацкой и Американской. Во-вторых, некоторые церкви представляли люди, не пользовавшиеся большим весом. Например, от Русской православной церкви вместо митрополита Смоленского Кирилла, который с 1990 года вел переговоры с католиками, прибыл всего лишь игумен Нестор Жиляев, бывший референт Отдела внешних церковных сношений Московского патриархата (через месяц после Баламандской встречи он стал постоянным представителем РПЦ во Всемирном совете церквей). Как это контрастировало с высоким уровнем делегации Святого престола! Достаточно сказать, что в Баламанд явились кардиналы Кассиди и Эчегарай, прелат Мирослав Марусин и архиепископ Мюнхенский Фридрих Веттер. В-третьих, даже и среди тех, кто подписал документ, он вызвал расколы и споры. С одной стороны, против декларации восстали подчиненные Константинопольского патриарха Варфоломея — афонские монахи, которым не понравилось словосочетание «церкви-сестры». Прежде такое понятие употреблялось лишь применительно к другим православным церквам[1121]. Осудил ее и профессор Салоникского университета пресвитер Феодор Зиссис — сам член Смешанной комиссии и активный организатор международных встреч. Для него неприемлемо было даже называть римско-католическую церковь католической, то есть вселенской. С другой стороны, отказался признавать договор глава румынских униатов епископ Георгий Гуциу, который в 1994 году отправил по этому поводу резкое послание Иоанну Павлу II. Его возмущало, что в славной компании «церквей-сестер» не нашлось места греко-католикам, хотя именно они отстаивали интересы Рима в Румынии. И вообще из декларации можно было сделать вывод, что уния — это политическая ошибка. Каково было греко-католикам чувствовать себя нежеланным пережитком прошлого? Высказал некоторые замечания и архиепископ львовский Мирослав Любачивский, который, впрочем, поддержал декларацию и даже разослал в апреле 1994 года письмо униатским епархиям Украины, сообщая пастве о том, что теперь таинства, совершаемые православным духовенством, законны и для нее тоже.

Все это свидетельствовало о том, что трудности общения с православным миром не сводились к умению найти точки соприкосновения с Константинополем и Москвой. Как раз эти столицы проявляли завидную гибкость. Зато неприятности шли из тех православных столиц, которые вроде бы куда теснее были связаны с западным миром: Афин, Бухареста и т. д. Синод Элладской православной церкви в 1995 году отверг декларацию на корню, а патриарх Румынский Феоктист, словно искупая грех многолетнего сотрудничества с коммунистами, развернул форменную войну с униатами (что и вызвало резкую реакцию епископа Гуциу)[1122].

Иоанн Павел II и сам в том году имел случай убедиться, что православные люди не ждут его с распростертыми объятиями. Шестнадцатого октября (в годовщину восшествия на папский трон!) понтифик принял у себя Александра Солженицына. Он давно хотел встретиться со знаменитым диссидентом, ради которого Апостольская столица в свое время даже нарушила правила «восточной политики» и раскритиковала его высылку из СССР. Теперь же Солженицын возвращался на родину и по пути заглянул в Рим. Как и следовало ожидать, два одинаково консервативных человека сошлись во мнениях насчет опасности либерализма, но разошлись в вопросе католического присутствия на территории бывшего СССР. Писатель вполне разделял мнение Московской патриархии на этот счет, о чем и заявил римскому папе[1123]. Счастье еще, что Солженицын не оказался таким ненавистником Европы, как Достоевский, иначе понтифику пришлось бы услышать обвинение, что папство — творение сатаны, поскольку оно поддалось третьему дьявольскому искусу — искусу земной властью.

* * *

Год 1993‐й вообще был годом оживленных межконфессиональных контактов. Никогда доселе Иоанн Павел II не успевал сделать так много для сближения вероисповеданий. В январе он молился с епископами, имамами и раввинами в Ассизи за мир в Боснии и Герцеговине, а в феврале совершил апостольскую поездку в Бенин, Уганду и Судан — государства трех религий: вуду, христианства и ислама.

С вуду он уже сталкивался на Гаити, но теперь ему довелось попасть в самое сердце этой веры. На встречу с первосвященником в Котону — город, возле которого зародилось вуду, — приехало до тридцати жрецов. Они совсем не были похожи на тех повелителей зомби, какими мерещатся массовому сознанию. Перед папой они робели, почтительно пригласили его сесть на трон из эбенового дерева, а один из жрецов взялся убеждать гостя, что вуду — добрая религия, ведь ее последователи точно так же верят в единого Бога как Творца всего сущего.

Для Войтылы, как известно, худшим грехом был атеизм. «Смерть Бога» неизбежно ведет к смерти человека, то есть к пренебрежению его жизнью, говорил он[1124]. Иоанн Павел II был твердо убежден, что легализация абортов и эвтаназии — это закономерный итог «обожествления» естественных наук и отрицания внематериального опыта, говорящего о наличии души. Но если кто-то обнаруживал чувства, хоть отдаленно похожие на христианские, будь он даже с перьями на голове или в набедренной повязке, понтифик заключал его в объятия. В Бенине он также не стал спорить с вудуистами на богословские темы, а высказался в соборном духе, что христианство принимает все хорошее, что есть в других верах, однако окончательная истина все же заключена в Евангелии.

Такая широта взглядов послужила поводом для обвинений понтифика со стороны католических и протестантских консерваторов, будто он и вудуистов объявил христианами. Ничего подобного. Римский папа рассуждал лишь об уважении к обычаям местных народов. Ему, говорившему о Христе с папуасами и индуистами, не зазорно было пообщаться и с приверженцами культа вуду, тем более что они составляли большинство населения древней Дагомеи. Христиан там была всего пятая часть населения, а мусульман и того меньше — одна восьмая.

С бенинскими мусульманами понтифик тоже встретился. Имам мечети в Параку, приветствуя наместника святого Петра, пожаловался на преследования единоверцев в Боснии, Палестине и Индии. А через день, когда римский папа служил мессу в одном из городов на севере Уганды, ему жаловался уже суданский епископ на преследования христиан в своей стране.

Судан был самым тяжелым вызовом понтифику в тот год. Исламистское правительство Омара аль-Башира воевало с христианскими сепаратистами на юге страны, и Войтыла вольно или невольно оказался участником этого конфликта, объявив блаженной Джузеппину Бахиту — явный жест в сторону мятежников! К тому же аль-Башир правил страной вполне авторитарно, что не предвещало легкого разговора со знаменитым гостем. «Демократия, не способная прокормить свой народ, недостойна существовать», — под таким лозунгом полковник захватил власть в 1989 году. Это вам не Бенин, где Иоанна Павла II радушно встречал его хороший знакомый Нисефор Согло — первый демократически избранный президент. И это не христианская Уганда, где уважали свободу вероисповедания, хоть у власти тоже стоял диктатор — Йовери Мусевени (ранее сам сражавшийся против диктатур). В Судане действовало шариатское право, туда стекались исламские экстремисты, а на юге творился сущий ад.

«В Хартуме, святой отец, тебе расстелют красную дорожку и произнесут приветственные речи. Знай, что их будут говорить те самые люди, которые ведут против нас войну», — предупредили Войтылу беженцы из Судана, и среди них — епископ Парид Табан, которого сам же понтифик и рукоположил тринадцатью годами раньше. По словам Табана, в Хартум стеклось так много беженцев с юга, что столица превратилась преимущественно в христианский город. Многие суданские иерархи советовали Войтыле не приезжать в страну, чтобы не улучшать реноме тамошнего правительства и не провоцировать христианские погромы со стороны радикалов. Римскому папе вручили два документа с описанием зверств суданских военных. Вероятно, подлил масла в огонь и Мусевени, которого аль-Башир обвинял в поддержке черных мятежников (а тот его — в помощи бунтующей народности ачоли, даром что среди последних было много христианских радикалов). Но Иоанн Павел II решил не отменять поездку, хоть и ограничил ее девятью часами. Когда еще доведется сказать слово пастыря в Судане? Любая оказия хороша, чтобы напомнить людям о заветах Господних. К тому же в Хартуме погиб Цесельский. Надо было хоть раз помянуть товарища там, где он принял смерть.

Президент аль-Башир был крайне заинтересован в визите римского папы. В свое время он допустил промах, одобрив захват Кувейта Саддамом Хусейном, вдобавок перессорился со всеми соседями: Эфиопия, Уганда и Эритрея не могли простить ему гонений на христиан, а Египет сердился за легализацию «Братьев-мусульман». США же после прихода в Белый дом Билла Клинтона и вовсе внесли Судан в список стран-изгоев. В такой ситуации аль-Башир и сделал ход конем, пригласив римского папу. Диктатор надеялся, что визит понтифика выбьет оружие из рук тех, кто обвинял его в преследованиях христиан. Президент принял Войтылу в гостинице «Дворец дружбы» — очевидный намек на миролюбивые намерения суданского лидера. В своей речи, как и следовало ожидать, аль-Башир принялся заверять, что власти терпимы к религиозным меньшинствам. Иоанн Павел II в ответ процитировал заявление суданских епископов, сделанное в октябре 1992 года: «Мир не может быть достигнут без справедливости и уважения прав человека». Фактически вся его короткая речь сводилась к завуалированным упрекам суданского президента в том, что он преследует всех, кто не мусульманин и не араб[1125]. Потом были проповеди на Зеленой площади суданской столицы и в кафедральном соборе святого Матфея, где понтифик призывал к пересмотру отношений между христианами и мусульманами, тут же прозрачно намекая, что ему прекрасно известно, как выглядят эти отношения сейчас.

В общем-то апостольская поездка в Судан не привела и не могла привести к каким-то сдвигам. Лишь в год смерти Войтылы было подписано мирное соглашение, на основании которого еще через пять лет Южный Судан обрел независимость. Но к тому времени заполыхал конфликт в Дарфуре, где против хартумского правительства восстали чернокожие мусульмане, а на юге страны принялись выяснять отношения бывшие борцы за независимость. Мир так и не пришел на суданскую землю.

Однако визит Иоанна Павла II имел неожиданное продолжение в октябре того же года. В Ватикан неожиданно нагрянул главный идеолог суданского режима Хасан ат-Тураби, «папа исламистов», как его прозвали. Ат-Тураби принадлежал к фундаменталистской организации «Братья-мусульмане», но человеком был отнюдь не узколобым. Стремление к повальной исламизации совмещал с защитой прав женщин и сомнением в правильности некоторых классических работ по исламскому богословию. Выступал за демократию и против смертной казни. Организовал лагерь исламских боевиков и приютил будущего террориста № 1 — Усаму бен Ладена. Именно под влиянием ат-Тураби в Судане была запрещена компартия, а страна перешла к законам шариата, хотя поначалу ее руководство держалось арабского социализма и дружило с Египтом, Сирией и Ливией.

Они были схожи с Войтылой. Оба завзятые антикоммунисты, оба искренне убежденные, что весь мир должен по доброй воле (!) принять их веру, поскольку лишь она дарует спасение. Ат-Тураби добивался, чтобы исламские государства жили по шариату, а понтифик требовал, чтобы европейские конституции исходили из евангельских норм. При этом оба отличались большой гибкостью в вопросах доктрины. Если Войтылу консерваторы обвиняли в синкретизме, то ат-Тураби в 2005 году получил клеймо еретика, когда осмелился заявить, что женщины могут быть муллами и что им совсем необязательно расторгать браки с немусульманами после перехода в ислам. Скандал!

По просьбе суданского посла гостю разрешили подойти к Иоанну Павлу II после окончания генеральной аудиенции. Они разговаривали три минуты. На вопросы заинтригованных журналистов ат-Тураби ответил, что предложил понтифику заключить союз против материализма. Меткий выстрел! Исламский мыслитель явно был в курсе призывов Иоанна Павла II к мусульманам оставить вражду и сплотиться во имя общего Бога. В очередной раз Войтыла говорил об этом всего за пару дней до прилета в Хартум — у ворот мечети в бенинском Параку, где разъяснял прихожанам суть этики солидарности. Так что порыв ат-Тураби возник не на пустом месте. Но какому еще исламскому мыслителю пришло бы в голову договариваться об этом с лидером католиков? Разумеется, в этом шаге присутствовал расчет (авось римский папа призовет южносуданских мятежников сложить оружие?), но сама идея чрезвычайно оригинальна.

Конечно, Войтыла не мог пойти ни на какие союзы с человеком, чьи действия привели к восстанию христиан (что, впрочем, не уберегло понтифика от атак в прессе, изумленной появлением на папской аудиенции представителя скомпрометированного режима). Однако суданскому идеологу организовали встречу с членами Папского совета по межрелигиозному диалогу во главе с кардиналом Аринзе, а община святого Эгидия, действовавшая под крылом Ватикана, связала его с предводителем христианских повстанцев Джоном Гарангом (позднее суданские власти припомнят это богослову, когда его пути с аль-Баширом разойдутся)[1126].

* * *

Спустя два месяца после африканского путешествия Иоанна Павла II пригласил в свою страну еще один мусульманский лидер — Сали Бериша, первый демократически избранный президент Албании. Он хотел прорекламировать свою страну в Европе и заодно напомнить о ее проблемах: беспросветной бедности и близости к кипящей Югославии. Нищее государство в любой момент рисковало вовлечься в тамошние конфликты: косовские албанцы уже дважды учиняли волнения, требуя автономии.

Албания являла собой живой пример победы веры над материализмом. Скончавшийся восемью годами ранее сталинист Энвер Ходжа провозгласил Албанию первым государством победившего атеизма. В правление коммунистов здесь жестоко преследовали как священников, так и мулл, а храмы и мечети переделывали в хозяйственные объекты. Однако марксистский режим пал, имя Энвера Ходжи кануло в небытие (сейчас его помнят разве что сами албанцы), а к власти пришла Демократическая партия, у истоков которой стояла истовая католичка Месила Дода, целиком разделявшая взгляды Иоанна Павла II на аборты и секс-меньшинства. Чем не символ Божьего триумфа? Ощущение это подкреплялось тем, что в Тиране понтифика встретила самая знаменитая албанка в мире, мать Тереза, принявшая это имя в честь кармелитки Терезы из Лизье — той самой, о которой вспоминал понтифик, когда призывал монахинь покинуть обитель возле Аушвица. Новейшая история албанского народа словно говорила: как ни беги от Господа, все равно к Нему вернешься.

Римский папа ясно указал на это. «Господь воскрес! Господь воистину воскрес!» — воскликнул он, рукоположив в Шкодере сразу четырех епископов[1127]. Этот город, оплот албанского католичества, по иронии судьбы стал родиной наиболее известного в XX веке теоретика салафии, Насируддина аль-Албани, чьи работы вдохновили экстремистов, захвативших в 1979 году Заповедную мечеть в Мекке. В то время шейх аль-Албани еще жил, и будь Войтыла чуть порасторопнее, он бы успел навестить его в Сирии. Такая встреча явилась бы хорошим дополнением к беседе понтифика с ат-Тураби.

Однако хоть Албания по преимуществу исламская страна, римский папа не воспользовался случаем, чтобы продолжить диалог с мусульманами. Он не встречался с имамами, не общался с последователями пророка Мухаммеда. Девятнадцати часов, в течение которых Войтыла находился в Албании, хватило лишь на то, чтобы посетить Тирану и Шкодер. В столице Войтыла выступил на площади Скандербега, воскликнув по-албански: «<…> ваша трагедия, дорогие албанцы, должна стать делом всего Европейского континента. Европа не должна этого забыть!» Под трагедией наместник святого Петра разумел насильственную атеизацию, которой сорок лет подвергались жители.

Чувства римского папы понятны, но реалии, как часто бывает, окажутся более приземленными. Спустя четыре года на волне крушения финансовых пирамид албанцы восстанут против своего демократического президента и передадут власть посткоммунистам. Причем партийные симпатии жителей распределятся в соответствии с этническим происхождением: мусульманско-католический север, населенный общностью гегерийцев, будет держаться демократов, а мусульманско-православный юг, вотчина тосков, — посткоммунистов. Настоящий трайбализм! При чем тут Бог и права человека?

* * *

В 1993 году Войтыле довелось немало говорить на редких языках. Кроме албанского, пришлось выучить несколько фраз на эстонском, латышском и даже суахили. Словарный запас папы-полиглота — живая память о его путешествиях.

В августе его ждали Ямайка, Мексика и США. Денвер принимал очередной Всемирный день молодежи. Понтифик сам выбрал его местом проведения мероприятия. Курия, да и американские епископы отнеслись к затее с большой опаской, ведь главной темой своих проповедей понтифик планировал сделать аборты, а это вряд ли могло прийтись по вкусу американцам, особенно молодым.

Аборт в глазах наместника святого Петра не мог быть делом выбора. Аборт — это убийство. Люди ведь не голосуют за то, могут они убивать или нет. То же и с абортами. Но как это воспримут в США, где личная свобода человека ставится превыше всего? Войтыла умудрился еще и распалить страсти, отправив в начале февраля 1993 года послание сараевскому архиепископу Пуличу, где высказывался в том смысле, что даже изнасилованная женщина должна сохранить зачатое таким образом дитя, ибо всякая жизнь священна.

Проблема изнасилований в охваченной войной Боснии и Герцеговине стояла остро, поэтому высказывание римского папы встретило протесты не только феминисток, но и боснийцев, живших в Италии. Впрочем, через несколько месяцев один из журналов иезуитов опубликовал мнение знатока медицинской этики Джакомо Перико, который сказал, что в случае неизбежного или очень вероятного изнасилования допустимо использовать противозачаточные таблетки — еще Иоанн XXIII молчаливо соглашался с такой практикой[1128]. Однако сам Войтыла никак не прокомментировал это заявление.

Вот с таким багажом он отправился в августе через океан. Американские епископы предрекали провал. Денвер отнюдь не располагал к религиозности: это был устремленный в будущее и полный соблазнов современный город, никак не ассоциировавшийся со словом «паломничество». Да и вообще Святой престол не пользовался большим авторитетом среди американских католиков: лишь тринадцать процентов их признавало доктрину церкви в вопросах личной жизни[1129].

Старший помощник генерального прокурора штата Колорадо сокрушался перед газетчиками, что разрешение провести мероприятие в большом парке Черри-Крик станет прецедентом для всяких сборищ, типа съезда ку-клукс-клана. Экологи и защитники животных тревожились, что массовое скопление людей повредит природе. А денверские католики, удрученные валом критики в американской прессе, собрали пресс-конференцию, предложив отозвать приглашение Иоанну Павлу II.

Римский папа знал обо всем этом. Тем больший сюрприз ждал его на американской земле. «Католический Вудсток» — так пресса США окрестила произошедшее, впечатлившись размахом действа. Более двухсот тысяч человек приветствовали папу в парке Черри-Крик, на стадионе в Майл-Хай и на Макниколс Спортс-арене, невзирая на проливной дождь в первый день и жару во все остальные. Войтыла и сам был поражен, назвав все случившееся «огромной неожиданностью». С каким-то даже злорадством (хоть оно и не было ему свойственно) он вспомнил о предостережениях американских епископов, выступая перед римской курией 21 декабря 1993 года: «Уже не в первый раз молодежь с энтузиазмом выказала желание нести Евангелие в новое тысячелетие… Как же теперь можно говорить, будто она только и твердит: Христу — да, Церкви — нет?»[1130] Они нашли друг друга: понтифик, умевший говорить с публикой, и нация, умевшая делать лучшие шоу на Земле.

Долго еще в столовой папского дворца на буфетном шкафчике стояла фотография понтифика с четками в руках, взирающего из вертолета на толпу. Это был единственный снимок, который украшал столовую. Римский папа явно воспринял события в Денвере как что-то необыкновенное.

Мы — одно тело, тело во Христе;

И мы не одиноки.

Мы — одно тело, тело во Христе,

И Он пришел, чтобы у нас была жизнь.

Я буду жить в вас, и вы будете жить в Моей любви, —

пела ирландка Дана, открывая Восьмой всемирный день молодежи[1131]. Победительница Евровидения — 1970, она уже два десятилетия была одной из ведущих исполнительниц христианской музыки, заодно агитируя против абортов и в поддержку традиционной семьи.

«Иоанн Павел II, мы любим тебя!» — как и тринадцать лет назад, скандировали собравшиеся, когда вертолет с первосвященником начал снижаться на фоне Скалистых гор. Турбулентность от десятков тысяч выкриков едва не вогнала машину в штопор, но пилот, ветеран Вьетнамской войны, сумел благополучно приземлиться.

«Willcommen», «Bienvenidos», «Benvenuti», «Welcome» — приветствовали его разноязычные транспаранты. Дюжина подростков в джинсах и футболках установила в центре стадиона Майл-Хай большой паломнический крест, врученный денверцам на Вербное воскресенье 1992 года в Риме и успевший побывать в сорока городах США. Речи понтифика транслировались с огромного экрана, на котором обычно показывали счет в играх бейсбольного клуба «Колорадо Рокиз».

Понтифик тут же перешел к делу. Аборты и эвтаназия превратились из убийств, которыми они являются, в права — загремел он по-английски, испански и итальянски. Но резня невинных не становится меньшим грехом, если совершается легально и научно! Двадцатое столетие запомнится эпохой массовых атак на жизнь, бесконечных войн и периодическим истреблением невинных людей. Ложные пророки и лидеры торжествуют!

Эти последние слова он произнес на языке Руссо и Сартра, намекая на источник зла — философию Нового времени, породившую тоталитарные режимы[1132].

Борьба с абортами — это не просто борьба за жизнь, а вселенская война добра со злом! Так ее воспринимал понтифик, сыпя цитатами из Апокалипсиса и Евангелия от Иоанна. Аборты — тот же Холокост. «В современных метрополиях человеческая жизнь часто воспринимается в лучшем случае как товар, которым можно распоряжаться, торговать и манипулировать <…> В нашем веке, как ни в каком ином, культура смерти легализована обществом и государственными учреждениями, которые тем самым оправдывают самые ужасные преступления против человечества: геноцид, „окончательные решения“, этнические чистки и массовое лишение жизни человеческих существ еще перед их рождением или до прихода естественной смерти». Эти резкие слова понтифик не произносил, но они нашлись в печатной версии его проповеди, розданной журналистам[1133]. Вряд ли Войтыла боялся шокировать собравшихся такими сравнениями. Скорее, виной такого умолчания были денверское пекло и пыль от тысяч ног, вынуждавшие сокращать мессы. Римский папа даже извинился за слишком долгую речь, когда открывал мероприятие, на что публика взревела: «Неееет!» [1134]

«Крестовый поход на запад» — так отозвалась о словах Войтылы в США туринская «Ла Стампа». Даже президент Клинтон попал под огонь папских обличений, когда 12 августа вместе с понтификом посетил католический университет святого Режи. Войтыла, который уже произнес перед президентом речь в аэропорту, еще раз обратился к Клинтону с кратким приветствием, посвятив всю свою маленькую речь недопустимости абортов[1135]. Это довольно сильно контрастировало с панегириком американской демократии, который Иоанн Павел II прочитал в денверском аэропорту утром того же дня. Впрочем, и та речь не обошлась без критических экспромтов понтифика насчет «защиты жизни»[1136]. Сотни молодых людей, принимавших участие в церемонии встречи наместника святого Петра, возгласами несколько раз прерывали его, так что в конце концов он спросил: «Вы кричите в поддержку слов римского папы или против?» — «За!» — ответили ему[1137].

Два лидера пообщались и на международные темы. Как доносил работник немецкого посольства в Ватикане Г. Линк российскому коллеге А. Б. Нуризаде, беседа высветила две основные задачи дипломатии Святого престола в текущий момент: борьба с антиисламскими настроениями (чем якобы и было вызвано острое сочувствие к боснийцам) и усиление роли ООН. По мнению германского дипломата (как его передал Нуризаде), Войтыла призвал Клинтона «оставить иллюзии», будто США «могут быть единственным арбитром и вершителем судеб в мире»[1138].

Громадные толпы, перемещающиеся между центром Денвера и парком Черри Крик, несение креста разноязыким людом, всенощное бдение — кто мог ожидать, что Колорадо увидит такое зрелище? Даже число преступлений резко снизилось, словно криминальный мир тоже ощутил некое движение души[1139]. А в центре этого действа, как чародей посреди поднятого им вихря, стоял святой отец и обличал грехи мира.

«Вы — молодой президент, а я — старый римский папа», — сказал он Клинтону в аэропорту Денвера[1140]. Может быть, и старый, но отнюдь не дряхлый. Невзирая на последствия ранения и прошлогодней операции на кишечнике Войтыла в свои семьдесят три находился в потрясающей физической форме. Мало того что сумел продержаться от начала до конца, непрерывно в течение шести дней выступая с речами на Ямайке, в Мексике и США, так еще в промежутке, после пятничной мессы в денверском соборе Непорочного Зачатия, успел совершить пешую прогулку по Скалистым горам. Архиепископ Джеймс Фрэнсис Стэффорд, встречавший его в Денвере, был уверен, что наместник святого Петра часок вздремнет в одном из туристических лагерей, прежде чем возвращаться в город, но Войтыла появился из спальни уже через двадцать минут и снова повлек утомленного иерарха в поход по горным тропкам, бодро вышагивая в кедах с золотыми шнурками — подарке местных подростков[1141].

Молодежь мира, услышь Его голос!

Услышь Его голос и последуй за Ним!

Лишь Добрый Пастырь приведет тебя к правде жизни, —

речитативом вещал глава Апостольской столицы на субботнем бдении в парке Черри-Крик[1142].

Войтыла говорил о растлевающей силе телевидения, проповедующего насилие, и молодежь отвечала ему овацией. «Вы, кажется, довольны, что римский папа осуждает американское телевидение, — отвлекся он на секунду от текста проповеди. — Но римский папа не выступал против американской цивилизации, американского общества, американского телевидения. Он говорил в защиту той вещи, которая и есть цивилизация и культура — в защиту человеческого достоинства»[1143].

Напрасные уверения! Итальянские наблюдатели увидели во всем происходящем «прозрение» Иоанна Павла II, который вдруг обнаружил, что современная западная цивилизация более опасна для христианства, чем коммунизм! Почему? Потому что под видом свободы несет ложь. Коммунизм, конечно, отрицал наличие святости в мире, но капитализм дает ложную святость; коммунизм признавал абсолютные ценности, а капитализм их вообще не знает, — так описывал чувства римского папы консервативный философ Марчелло Пера под впечатлением от апокалиптических инвектив понтифика в адрес «нового Вавилона» — Соединенных Штатов.

В самих США отношение к речам Войтылы оказалось двояким. Для сторонников Демократической партии произошедшее в Колорадо стало шабашем мракобесов и ничем больше, а вот республиканцы обратили внимание на моральную сторону папских призывов. Даже Буш-старший, хоть и прихожанин Епископальной церкви и ни разу не поклонник главы Ватикана, в интервью польскому телевидению в октябре 1993 года с одобрением отозвался о Всемирном дне молодежи в Колорадо: «Меня тревожит распад американских семей, проблема нежелательных беременностей и детей, которые рожают детей. Полагаю, что моральное послание, послание воздержания и любви, с которым прибыл к нам святой отец, было принято очень хорошо»[1144].

* * *

Уже через три недели после возвращения из Северной Америки Иоанн Павел II был в Литве. Впервые понтифик ступил на землю бывшего СССР. Для него, поляка, это была прежде всего земля Остробрамской Богоматери — святыни не менее важной, чем Черная Мадонна. Перед этой чудотворной иконой молились повстанцы 1863 года, ее, свидетельницу кровавых штурмов Вильно, благодарили за перелом в войне с Москвой бойцы Речи Посполитой в XVII веке. О ней писал Мицкевич:

Небесная царица! Ты дивно в Острой Браме

Сияешь горней славой! Ты в ченстоховском храме

И в замке новогрудском хранишь своих детей! [1145]

К ней же взывал на Великую пятницу 1981 года примас Вышиньский, прося отвратить надвигавшуюся интервенцию: «В эту страшную ночь… я проникся мукой восточных народов, три поколения страдающих под властью преступников, которые убивают СССР, Христа, Его Церковь и знаки благой вести Евангелия. Молюсь об этом ночами уже много лет… Люди без храмов, без священников, без алтарей и святой Мессы, дети без причастия и Закона Божьего, матери без поддержки в воспитании, ужасные страдания заключенных и „пациентов“ психиатрических клиник, нескончаемая угроза войны в тех странах, которым „помогает“ СССР, укрепляя преступный строй. А на нашей Родине — угроза вмешательства во внутренние дела. Обо всем этом мучительно молюсь и с болью взываю к Госпоже Остробрамской через посредство Матери Милосердия»[1146].

В год рождения Кароля Войтылы мессу перед чудотворной иконой служил нунций Акилле Ратти, а спустя семь лет ее короновал варшавский митрополит в присутствии всего польского епископата, президента Мосьцицкого и Юзефа Пилсудского. Для Войтылы остробрамская икона была вдвойне милей тем, что когда-то она принадлежала босым кармелитам. Еще в 1978 году, взойдя на трон святого Петра, он пожертвовал надвратной часовне Вильнюса, где хранится святыня, свою кардинальскую шапочку. Теперь же Иоанн Павел II самолично возложил к знаменитому образу золотую папскую розу.

В проповедях и речах, произносимых по-литовски, польски и итальянски, римский папа призывал к примирению между сторонниками старого строя и нового. «Пусть не будет среди вас ни победителей, ни побежденных, но лишь мужчины и женщины, освобождающиеся от ошибок…» Актуальный вопрос для страны, где президентом только что выбрали бывшего главу литовской компартии Альгирдаса Бразаускаса!

Говорил первосвященник также о налаживании отношений между литовцами и поляками, о двух легких Европы, а в речи перед дипломатическим корпусом в Вильнюсе обратил внимание на положение русских. Вообще, по впечатлениям польского представителя при Святом престоле Е. Салкевича, «русская тема стала главной в ходе всего визита»[1147].

Надо понимать, что в восприятии римского папы темы примирения победителей и побежденных, местных и пришлых были неразрывно связаны: диалог литовцев с нацменьшинствами, а также между собой — лишь часть общего торжества мира и правды в Европе. Почему Иоанн Павел II вдруг вспомнил об этом в Вильнюсе? Потому что именно здесь, в Литве, он впервые пересек границу бывшего СССР. Но не только поэтому. Не менее важно было и то, что здесь он ступил в старую столицу Великого княжества Литовского — некогда самой большой страны Восточной Европы, объединявшей славян и балтов, католиков и православных, Запад и Восток. И уж совсем символичным выглядел тот факт, что именно в вильнюсском соборе Святого Духа находится самый знаменитый образ Иисуса Милосердного, написанный по видениям Фаустины Ковальской, которую римский папа только что, в апреле, беатифицировал. Как раз блаженной Фаустине Иоанн Павел II и препоручил опеку над процессом примирения восточноевропейских народов. Естественно, раз уж зашла речь о «двух легких Европы», понтифик не мог забыть о Русской православной церкви: из Вильнюса он отправил братский привет всем церквам России и особенно Московскому патриархату.

Алексию II, однако, тогда было не до посланий из‐за рубежа. В Москве накалились страсти: бушевал конфликт между президентом Ельциным и Верховным советом. Патриарх пытался их примирить, усаживая за стол переговоров в Даниловом монастыре, но тщетно. Третьего — четвертого октября в столице России разразилась маленькая гражданская война, закончившаяся вводом в город танков и взятием здания парламента. Спикер Верховного совета Руслан Хасбулатов и поддержавший его вице-президент Александр Руцкой были арестованы.

Противники Верховного Совета в России заклеймили произошедшее как «красно-коричневый путч», сторонники же утверждали, что депутаты боролись против дикого капитализма и узурпации власти Ельциным. В Польше происходило нечто похожее: президент и Сейм тоже неустанно делили власть. Почему же тогда на берегах Вислы не дошло до кровопролития? Очень просто: поляки не испытали шок от потери своего государства. Напротив, трудности переходного периода сглаживались для них радостью от обретения полной независимости. В России все чувствовалось куда острее: здесь национальное унижение и экономический коллапс шли рука об руку, то и дело доводя ситуацию до точки кипения. И если даже в Польше полыхала схватка между социализмом и капитализмом, что уж говорить о России, где ностальгия по ушедшему строю ощущалась куда сильнее!

Иоанн Павел II в Прибалтике тоже прошелся по обеим системам. Поначалу, 7 сентября, он произнес речь на Горе крестов под Шауляем, почтив память всех пострадавших от советской власти. Но через два дня выступил в Рижском университете, внезапно отдав должное марксизму, в котором, по его словам, заложено «зерно правды». Это высказывание СМИ восприняли как сенсацию. «Посткоммунистическим манифестом» назвал его рижскую речь американский биограф Тед Шульц[1148].

* * *

Неужели Войтыла вдруг поменял фронт? Левые христиане так и подумали. Для них слова о «зерне правды» означали, что римский папа отказался от всех одобрительных заявлений о рыночном хозяйстве, которые позволил себе в энциклике «Centesimus annus». После громов и молний, обрушенных на западную культуру в Денвере, частичная реабилитация марксистской политэкономии выглядела логично[1149].

Но все было не совсем так. Разумеется, глава Апостольской столицы не пересмотрел своих взглядов. В той же рижской речи он еще раз осудил марксизм за его борьбу против религии и за избыточный коллективизм, лишающий человека всех прав во имя блага общества. Однако Иоанн Павел II не был слеп и видел, в чем причина популярности марксизма. Об этом он говорил еще в 1987 году президенту Рейгану. Вот и сейчас римский папа скрепя сердце признал, что «обычные люди» предпочитают коллективизм, а не индивидуализм. Он сказал об этом в интервью Ясю Гавроньскому, которое дал по следам парламентских выборов в Польше, принесших победу посткоммунистам.

Индивидуализм и антииндивидуализм — эти явления он критиковал еще в «Личности и поступке». Теперь ему пришлось сделать то же самое в политическом приложении. Опечаленный итогами парламентских выборов на родине, Иоанн Павел II сказал, что к такому грустному результату привели ссоры в лагере «Солидарности» и чрезмерный индивидуализм, вообще свойственный полякам, которые сильны в оппонировании, но слабы в управлении. Иначе, впрочем, и быть не могло, продолжал Войтыла. Ведь у тех, кто сверг однопартийную систему, отсутствует опыт руководства, зато он есть у тех, кого они свергли. И конечно, нельзя сбрасывать со счетов темные стороны капитализма, борьба с которыми в свое время возвысила марксистов. Церковь тоже борется с этими темными сторонами, заявил он, но не политически, потому что социальное учение церкви — это богословие, а не общественно-политическая доктрина[1150].

Какой грустный парадокс! «Солидарность», защищавшая права человека, скомпрометировала себя поддержкой крайнего индивидуализма, а люди, против которых она когда-то боролась, теперь оказались чуть ли не поборниками этики солидарности! Кто бы мог предвидеть такой поворот еще пару лет назад?

* * *

Разочарования, разочарования — они преследовали понтифика в тот год и в Польше, и в Италии, и по всей Европе. «Надо очень сильно любить Бога, чтобы понять, насколько для добра необходимо зло. Одному Богу это известно. И мне тоже», — говорит Джулио Андреотти в фильме Паоло Соррентино «Божественный», снятом в 2008 году. Разумеется, это фантазия сценаристов — ничего подобного многомудрый политик открыто не произносил. Однако эти слова прекрасно отражали его образ действий на протяжении примерно сорока лет. Но в 1993 году и этой блестящей карьере пришел конец.

Небесному Провидению было угодно, чтобы в том же году Иоанн Павел II написал: «Нельзя творить зло во имя добра». Он заявил это в очередной энциклике — «Veritatis splendor» («Сияние истины»), изданной 6 августа. Понтифик писал в ней о связи морали с совестью, о разграничении обычных грехов и смертельных, об ущербности атеистического гуманизма, ставящего свободу превыше Бога, об уподоблении Христу как цели духовного служения. Все это уже ранее где-то звучало — в люблинских лекциях, в «Личности и поступке», в послании «Reconciliatio et paenitentia», в энцикликах «Redemptoris missio» и «Centesimus annus». Из относительно нового — римский папа отстаивал важность деяний человеческих в спасении души[1151]. Казалось бы — банальность. Ан нет!

На самом деле это один из вечных вопросов христианства. Если человек совершает добрые поступки, нуждается ли он для своего спасения в церковных таинствах? «Нет», — заявлял галльский монах IV–V веков Пелагий. Человек по природе добр и в его воле грешить или не грешить. Церковь тут может быть помощницей, но человеку по силам обойтись и без нее.

Из этого логично следовало, что Бог не всеведущ и не всемогущ. Он сотворил человека, а что будет с ним дальше — это зависит целиком от человека. Попахивает язычеством! Против такого толкования восстал Блаженный Августин. Он максимально сузил границы человеческого своеволия, отдав спасение на откуп Божественной благодати: мол, истинно верующий и так будет совершать хорошие поступки (ибо они прописаны в Библии), а неистинно верующему Господь по милости Своей дает шанс уверовать. Но из этого уже можно было сделать вывод, что добрые поступки вообще неважны: человек изначально предназначен к спасению или гибели.

И этот вывод был сделан. Правда, не Августином, а франкским монахом IX века Готшальком из Орбе, удивительным гением, не только предвосхитившим религиозную догматику Реформации, но и обогнавшим на двести лет развитие европейской литературы — именно ему принадлежит первенство в успешном применении стихотворной рифмы. Взгляды Готшалька осудили как ересь, но спустя семьсот лет их возродили Лютер и Кальвин, для которых единственным средством к спасению стала истовая вера — и больше ничего. Католическая церковь отвергла это учение, подтвердив положения Августина, однако в середине XVII века получила новый удар от сторонников абсолютного предопределения — теперь уже в виде янсенизма. Споры с янсенистами (среди которых затесался и знаменитый Блез Паскаль) тянулись около ста лет и постепенно сошли на нет. Но в конце XX века доктрина «оправдания верой», как показалось Иоанну Павлу II, вновь набрала популярность. Это задевало не только его, но и Ратцингера, чрезвычайно чувствительного к любым «искажениям» и спекуляциям на тему доктрины Блаженного Августина.

Собственно, саму энциклику «Veritatis splendor» Войтыла задумал еще в 1987 году под влиянием двухсотлетнего юбилея со дня смерти неаполитанского святого Альфонсо Марии де Лигуори, отличившегося на ниве борьбы с янсенистами. Поэтому он вновь подробнейшим образом прошелся по тем взглядам. Мало верить, говорил он, надо еще строжайше следовать заповедям, выраженным в Нагорной проповеди, поскольку они — неотъемлемая часть веры. Если ты относишься к ним с недостаточным вниманием, то и вера твоя неполноценна, неискренна.

Энциклика вызвала огромное число откликов. Уже на стадии написания она привлекала к себе внимание, порождая разного рода слухи. Теперь же на нее обрушились немецкие и американские богословы, недоумевая, стоило ли тратить так много времени и сил на опровержение теорий, которые существуют больше в папской голове, чем в реальности. К примеру, возможность прощения нехороших поступков при наличии добрых намерений не отстаивалась ни в одной современной богословской книге. Принцип «цель оправдывает средства», выраженный в книге иезуита Германа Бузенбаума в середине XVII века, давно остался в прошлом. «Энциклика не отражает истинного облика католической теологии морали в наши дни», — категорично заявил диссидент Чарльз Карран.

Куда более теплый прием она нашла, как ни странно, в протестантских и иудейских кругах, заинтригованных вопросом о том, в какой мере свобода виновна в размывании незыблемых норм нравственности. Огромный интерес вызвала последняя работа Войтылы и в секуляризированной Франции, где за два первых дня продаж раскупили сто тысяч ее экземпляров[1152].

* * *

Догмат об оправдании верой стоял на пути соглашения с протестантами и потому стал главной темой обсуждения Папского совета по содействию христианскому единству со Всемирной лютеранской федерацией. Спустя пять лет, 25 июня 1998 года, увидела свет «Совместная декларация на тему учения об оправдании верой». Однако в тот же день ведомство Кассиди совместно с Конгрегацией вероучения опубликовало и «Ответ католической церкви на Совместную декларацию», обратив внимание на сохраняющиеся расхождения по этому вопросу. Столь противоречивая позиция вызвала недоумение протестантов, и потому 30 июля Кассиди заверил генерального секретаря Всемирной федерации лютеран Ишмаэля Ноко, что Святой престол дорожит общением с его единоверцами. После новых переговоров, которые вели Кассиди и Ратцингер с лютеранскими иерархами и богословами, решено было добавить к «Совместной декларации» приложение и объяснить, в чем две деноминации сходятся, а в чем согласия пока нет. Дату подписания документа установили на праздник Реформации, 31 октября 1999 года. Местом выбрали Аугсбург, где когда-то лютеране обнародовали свое первое исповедание веры[1153].

В «Совместной декларации» формулировался так называемый «дифференцированный консенсус»: обе церкви признавали, что люди попадут в рай исключительно по милости Божией, а не вследствие личных заслуг, однако остались при своих мнениях касательно оправдания верой[1154]. В итоге более двухсот католических епископов и теологов назвали документ «профанацией принципов Церкви в угоду сиюминутной мирской политике», а многие лютеране почувствовали себя обманутыми ввиду того, что следующий год Иоанн Павел II объявил годом индульгенций. Ведь именно вопрос об индульгенциях когда-то послужил толчком к Реформации.

* * *

Восьмого апреля 1994 года Иоанн Павел II отслужил мессу в отреставрированной Сикстинской капелле. Стоя под прекрасной росписью Микеланджело, которая буйством красок словно пела гимн телесной красоте, понтифик произнес речь о том, насколько точно великий художник передал истинно христианское отношение к человеческому телу — без ханжества, но и без распущенности, ибо фрески Микеланджело напоминают нам, что нельзя относиться к другому как к объекту, используя сексуальность, заложенную в нас Творцом[1155].

Эта проповедь стала еще одним камнем в огород сторонников свободы абортов, особенно важным в тот год, объявленный ООН Годом семьи. На сентябрь в Каире была запланирована международная конференция по народонаселению и развитию. Обе стороны воспринимали ее как решающую схватку. Предыдущая конференция на эту тему, которая прошла в Мексике десятью годами раньше, закончилась победой противников абортов: сыграли свою роль пугающий китайский опыт и давление администрации Рейгана. Но теперь расклад сил был иной.

Понтифик гнул свою линию разными способами. Еще в ноябре 1993 года епископ Торан беседовал о контроле над рождаемостью с помощником госсекретаря США Тимоти Виртом, настолько ярым поборником контрацепции, что на его столе стояло деревце с презервативами (правда, из уважения к ватиканскому чиновнику, деревце убрали). Их беседа обнажила принципиальную разницу в подходах: епископ говорил о нравственном воспитании, которое привило бы молодежи чувство ответственности за половые отношения, сенатор же — о сексуальном образовании, которое дало бы ей знания об этом («Молодые должны понимать свое тело!»). К этому примешивалось разное понимание места женщины в отношениях. Либералы видели в распространении контрацептивов продолжение женской эмансипации, церковь же, наоборот, считала это низведением женщины до простого объекта удовлетворения мужской похоти и просто-напросто убийством потенциальных детей. Свидетельством остроты противоречий было обвинение со стороны координатора Госсекретариата США по вопросам народонаселения Фейт Митчелл, брошенное в августе 1994 года Ватикану, будто он заражен сексизмом и полон стремления ограничить женщинам доступ к половому образованию. По мнению американской чиновницы, Святой престол таким образом препятствовал эмансипации.

На самом деле расхождения были еще глубже. Как выяснилось в ходе апрельской встречи в Нью-Йорке членов комиссии по подготовке конференции, сторонники абортов в сущности ратовали за новую сексуальную революцию: предлагали отойти от традиционного понимания семьи как союза двух разнополых людей, наделить подростков правом вести половую жизнь, предоставить государству полномочия воспитывать детей в духе свободы выбора, независимо от мнения родителей, и т. д. Папский делегат на этой встрече, секретарь Совета справедливости и мира Диармайд Мартин (священник из Ирландии) раскритиковал проект за моральную поверхностность, однако получил реприманд от председателя Международной федерации планирования семьи при ООН ганского врача Фреда Саи[1156]. Вот она, эра глобализации: одна международная организация сошлась в битве с другой. Иоанн Павел II, явно в пику либертарианцам из ООН и США, через два дня после окончания встречи в Нью-Йорке причислил к лику блаженных Джанну Беретту Моллу, итальянку из Милана, которая предпочла умереть при родах, но не удалять плод. Родившаяся таким образом дочь, Джанна Эммануэла, присутствовала на церемонии беатификации как живой укор всем приверженцам свободы абортов.

Апостольская столица обвиняла оппонентов в злоупотреблении понятием «права человека»: дескать, если аборт — это право, то и убийство — тоже право. Однако это не мешало Святому престолу поддерживать написанную с подачи ООН Конвенцию прав ребенка, в которой подвергался сомнению моральный авторитет родителей. Как написал один из критиков документа, если следовать букве Конвенции, то родители нарушают права ребенка, даже если велят ему выключить телевизор или лечь спать. Противоречие было настолько очевидным, что возникла версия, будто ватиканская дипломатия в ООН действовала вопреки линии Иоанна Павла II[1157].

Понтифик еще 2 февраля издал послание «Gratissimam sane» («Послание семьям»), приветствуя Год семьи. Девятнадцатого марта он разослал всем главам государств и Генеральному секретарю ООН еще одно письмо, где излагал свою позицию касательно абортов, а за два дня до того встретился с исполнительным директором Фонда ООН по народонаселению пакистанкой Нафис Садик. Разговор не получился. «Он не любит женщин. Я ожидала от него больше сочувствия страдающим и умирающим», — в раздражении бросила позднее собеседница. Утверждение спорное, вызванное, быть может, частичной неудачей сторонников свободы абортов в Каире, тем более что госпожа исполнительный секретарь (как заметил Вейгел), судя по всему, не дала себе труд внимательно прочесть проект резолюции, против которой выступал римский папа. Впрочем, сама Садик обвинила в том же Иоанна Павла II[1158].

Войтыла, конечно, не испытывал неприязни к слабому полу. Однако он невольно подтвердил такое мнение о себе, подписав 22 мая 1994 года апостольское послание «Ordinatio sacerdotalis» («Рукоположение священников»), в котором окончательно подвел черту под вопросом допуска женщин в состав клира: «Церковь не имеет полномочий, чтобы рукополагать женщин». Заметим — не римский папа, а именно церковь! Почему? Потому что Христос даровал священство сугубо мужчинам. Кто мы такие, чтобы идти наперекор Христу?[1159] А Конгрегация вероучения еще укрепила мнение о церкви как дремучей организации, огласив в августе того же года, что Святой престол не может одобрить операций по стерилизации женщин для предотвращения опасных беременностей.

Символично, что на состоявшемся спустя два месяца синоде епископов, обсуждавшем вопросы монашеской и посвященной жизни, из 348 участников было всего 59 женщин, хотя на 224 000 рукоположенных мужчин в мире приходилось 615 000 монахинь[1160]. Святой престол упрямо отказывался видеть в женщине кого-то помимо жены, матери и монахини.

В июне Войтыла начал публичную кампанию против проекта каирской резолюции. За три летних месяца он десять раз обращался к вопросу абортов, выступая с проповедями и молитвами. Параллельно проводил брифинги Наварро-Вальс, не устававший напоминать об этом вопросе международному сообществу. Гремела «Оссерваторе романо», объявившая, что наряду с политическим и экономическим империализмом существует и контрацептивный. «Риторика Ватикана невероятным образом начала повторять риторику недавно свергнутых режимов Восточной Европы», — заметил по этому поводу журналист «Нью-Йорк таймс» Тед Шульц[1161]. В Маниле архиепископ Син вывел двести тысяч человек на манифестацию в поддержку позиции Святого престола, а Торан посетил Иран и Ливию, чтобы договориться с ними о совместных действиях на Каирской конференции[1162].

Их активность принудила вице-президента США Альберта Гора 25 августа заявить, что Вашингтон не собирается продвигать международный закон о прерывании беременности. Но папский пресс-секретарь спустя шесть дней опроверг это утверждение, процитировав соответствующее место в проекте резолюции, принятое как раз по американской инициативе.

Иоанн Павел II нервничал. Его тревожили и «преступные» инициативы ООН, и нараставшие как снежный ком проблемы со здоровьем, и бойня в Боснии и Герцеговине. Вдобавок, совершенно неожиданно, вспыхнула Руанда, где хуту и тутси устроили взаимный геноцид. А ведь Руанда — один из бастионов католичества в Африке! Как тут не впасть в гнев?

Приближалось его 75-летие. Обычно в таком возрасте иерархи уходили на покой. Войтыла, конечно, помнил, какое беспокойство испытывало польское духовенство, да и партия ввиду возможного ухода на пенсию Вышиньского. Примаса тогда уговорили остаться (он и сам, впрочем, был настроен продолжить служение). Но остаться ли теперь ему самому? Травмы все сильнее донимали его. Ощутимо дрожала левая рука — верный признак болезни Паркинсона. По свидетельству его ученика Тадеуша Стыченя, работавшего в Люблинском католическом университете, летом 1994 года, во время отдыха в долине Аосты, Войтыла пережил собственную Гефсиманскую ночь, мучимый вопросом своей отставки. Стычень тогда заметил понтифику: «Епископ — он ведь как отец, и упокоить его может только смерть». Действительно, «<…> папе-пенсионеру нет места (в мире. — В. В.)», — заявил сам Иоанн Павел II лечащему врачу[1163]. Христос страдал, покоряясь воле Отца, следовательно, и ему тоже, наместнику святого Петра, следует так поступить, подчиняясь Господу[1164].

* * *

Парадоксально, но администрация Клинтона, с которой он вел борьбу за права нерожденных, оказалась его самым мощным союзником в миротворческом процессе на Балканах. Более того, в декабре 1994 года Клинтон предложил Иоанну Павлу II объединить усилия в благотворительной и миротворческой деятельности по всему миру. Понтифик согласился[1165].

«Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, даруй нам мир! — воззвал Войтыла 23 января 1994 года, на Всемирный день молитв за мир на Балканах. — Дорогие братья и сестры, сегодняшняя молитва — это и паломничество <…> Можно сказать, мы совершаем паломничество на коленях, как я это наблюдал столько раз в санктуариях — не только на моей родине, но и в Мексике, на Филиппинах и в других местах. Паломничество, паломничество ради мира, молитвенное паломничество. С этим паломничеством мы идем на измученную землю Балкан, к нашим страдающим братьям и сестрам. Пусть не чувствуют они себя одинокими и брошенными, вы не брошены, мы с вами и пребудем с вами всегда!»[1166]

Этих слов не было в тексте проповеди, розданной журналистам. Но римский папа, взбудораженный вестью о гибели от взрыва снаряда шестерых сараевских детей, опять, как в Колорадо, дал волю эмоциям.

Второго февраля столицу Боснии и Герцеговины посетили две «железные леди» исламского мира — премьер Пакистана Беназир Бхутто и премьер Турции Тансу Чиллер. На следующий день Наварро-Вальс сообщил, что и святой отец уже давно вынашивает идею такого визита.

Понтифик хотел стать посланником мира, но не хотел признавать, что война идет между религиями, а не только между народами. Сама мысль об этом ему претила. В таком же духе высказывались в начале января и приглашенные в курию эксперты (в большинстве — хорваты), говорившие о верховенстве закона над силой и отвергавшие идею обмена территорий для создания этнически чистых зон. Среди этих экспертов был и Тадеуш Мазовецкий. Война в Боснии и Герцеговине заставила римского папу изменить традиции не участвовать в рабочих встречах политиков. В октябре 1993 года он отправил в Вену на саммит глав государств и правительств членов Совета Европы госсекретаря Содано, что сразу было отмечено российскими дипломатами[1167].

Пятнадцатого января в речи перед дипломатическим корпусом Войтыла обрушился на национализм как на причину вооруженных конфликтов. «Мы стоим перед лицом нового язычества — обожествления нации», — гремел он, заодно процитировав отрывок из антинацистской энциклики Пия XI «Mit brennenger Sorge», в которой его предшественник осуждал все формы шовинизма и расизма. В своей речи понтифик старательно перечислил междоусобицы, раздиравшие в тот момент планету, но ни словом не упомянул Руанду, хотя и коснулся ситуации в соседнем Бурунди, где после убийства в октябре 1993 года заговорщиками-тутси президента-хуту Мельхиора Ндадайе разгорелся очередной конфликт между двумя народами. Прошла мимо внимания Войтылы и гражданская война в Таджикистане (как и вообще все конфликты на постсоветском пространстве). Впрочем, он коротко поведал о продолжавшемся кровопролитии в соседнем Афганистане[1168].

«Права или не права моя страна, но это моя страна», — гласит известный принцип ура-патриотизма. Своей речью понтифик лишил этот принцип морального обоснования. Вещи наконец были названы своими именами: если для тебя интересы твоего народа превыше всего, то ты — язычник, а не христианин. И действительно, чем такой подход отличается от «готтентотской морали», согласно которой «зло — это когда бушмен крадет у меня корову, а добро — это когда я краду у бушмена корову»? Войтыла взывал к общечеловеческой морали, взывал к евангельским заповедям и международному праву. Нечто подобное, по словам российских представителей в Ватикане, он заявил еще в Каунасе, когда во время мессы заклеймил националистические режимы, «которые, как и режимы коммунистической ориентации, уничтожают человеческое достоинство, апеллируя при этом к таким понятиям, как нация и традиция»[1169]. Но теперь это было произнесено куда четче и на весь мир (хотя и в Каунасе, по свидетельству российских дипломатов, его слушало до 200 000 человек). Частью «крестового похода» на национализм можно считать и концерт, организованный 7 апреля 1994 года в зале Павла VI в память жертв Холокоста.

Однако все это были слова. А где же действия? «Если Ватикан не в силах заставить отказаться от насилия даже католиков, на каком основании он призывает к этому других?» Такой вопрос задавали репортеры и аналитики, наблюдая за тщетными потугами Апостольской столицы прекратить войну в Боснии и Герцеговине. Политический консультант Министерства обороны США Эдвард Люттвак 4 февраля в интервью итальянскому новостному журналу открыто заявил, что все миротворческие усилия Ватикана в бывшей Югославии — одна показуха[1170].

Люттвак был, конечно, чересчур резок, но при сопоставлении достижений Ватикана с успехами американской дипломатии первые и впрямь выглядели более чем скромно. Двадцать третьего февраля 1994 года под давлением администрации Клинтона хорваты и боснийцы пошли на перемирие, а 18 марта в Вашингтоне президенты обеих республик подписали соглашение о слиянии католической и мусульманской частей республики в федерацию. Двадцать восьмого февраля американские самолеты начали патрулировать воздушное пространство страны, следя за соблюдением решения ООН о бесполетной зоне.

* * *

И тут подоспела Руанда. Словно в насмешку, она взорвалась как раз в те дни, когда Ватикан принимал синод африканских епископов, собравшийся впервые за более чем десять лет. Войтылу очень критиковали в прессе за то, что он решил собрать африканских иерархов в Риме, а не на Черном континенте, хотя латиноамериканские епископы, например, всегда обсуждали свои дела дома. Однако, по словам нигерийского кардинала Фрэнсиса Аринзе, понтифик всего лишь пошел навстречу желанию африканцев, которые хотели обсудить свои проблемы в присутствии Иоанна Павла II и римской курии, а кроме того, не желали соблазнять журналистов тропической экзотикой в ущерб делу. Часть прелатов, правда, настаивала на Африке как месте проведения синода, и тогда первосвященник принял соломоново решение — разделил мероприятие на две части: сам синод решено было организовать в Риме, а послание по его результатам подписать уже в Африке[1171].

Без экзотики все равно не обошлось. Синод открылся под бой барабанов, этнические мелодии и танцы фольклорных коллективов. А тем временем в колыбели человечества уже четвертый день шла резня. Толчком к ней стала гибель президентов Руанды и Бурунди, чей самолет был сбит неизвестными над Кигали при возвращении с мирной конференции в Танзании. Оба государственных мужа представляли хуту, из чего их соплеменники сделали очевидный вывод и взялись за ножи. Счет жертв сразу же пошел на тысячи. Людей убивали со скоростью, в пять раз превышавшей темпы Холокоста.

Войтыла не сразу разобрался в происходящем. Привыкший смотреть на события глазами местных епископов, он счел, что в Руанде развернулись преследования духовенства. В этом его убеждало руководство руандийской церкви, полностью состоявшее из хуту. Чтобы скрыть геноцид, творимый его соплеменниками, оно выдавало убийства священников-тутси за гонения на клир. Результатом такого покрывательства стало то, что армия тутси во главе с Полем Кагаме после взятия в июне 1994 года руандийской столицы устроила ответные расправы уже над местными иерархами, убив в том числе архипастыря Кигали и двух епископов. Пока же масла в огонь подлила «Коррьере делла сера», которая 8 апреля сообщила, что в Руанде убили семнадцать священников, пытавшихся спастись в монастыре. Слуги Божьи, как видно, происходили из тутси, что их и погубило. Но чтобы осознать это, Войтыле понадобилось время. Руандийские епископы не давали ему объективную информацию о происходящем, к тому же они не прибыли в Рим, хоть и находились на связи с Ватиканом. Вдобавок из Руанды в первые же дни бойни сбежал нунций (вместе с остальными послами).

Как и в случае с Боснией и Герцеговиной, здесь также тщетны были призывы римского папы положить конец массовым убийствам. Виновники этих убийств, будучи нередко верными католиками, в своем ослеплении полагали, будто действуют во имя Богоматери в Кибехо; Франция, имея добрые отношения с хуту, вмешиваться не собиралась, а США, уже хлебнувшие крови в Сомали за полгода до того, тоже предпочли остаться в стороне. ООН и другие международные организации, потрясенные смертью десяти бельгийских солдат от рук хуту, вообще спешили эвакуировать оттуда всех сотрудников.

Ошибившись вначале, Иоанн Павел II, однако, быстро разобрался, что к чему. Первым в мире (если не считать лидеров тутси) он произнес слово «геноцид», говоря о положении в Руанде. Это случилось уже 27 апреля на генеральной аудиенции. Но даже и сейчас его больше тревожили аборты. В разговоре с Клинтоном, состоявшемся несколькими днями ранее, тема Руанды почти не поднималась. Оба лидера продолжали думать главным образом о Каирской конференции[1172].

Впрочем, эти вопросы действительно имели связь, хоть и неочевидную для обоих. Как Руанда, так и Бурунди барахтались в «мальтузианской ловушке», проще говоря — задыхались от перенаселения, почему конфликт тутси с хуту и приобрел такую остроту. Святой престол отрицал опасность перенаселения, поскольку она была козырем сторонников свободы абортов. Сообрази оппоненты, в чем корень проблемы, насколько яростнее вышли бы споры на конференции!

Пятнадцатого мая Иоанн Павел II наконец признал, что католики разделяют ответственность за массовые убийства в Руанде. Прозрение тем более тяжкое, что наложилось на физические страдания — наместник святого Петра вновь попал в клинику «Джемелли». За месяц до этого он упал, катаясь на лыжах, и повредил правое плечо. Внимательные наблюдатели сразу отметили, что понтифик во время литургий начал брать облатку левой рукой, хотя левшой не был. Куда-то подевался и Дзивиш, который всегда маячил возле римского папы. Семнадцатого апреля на встрече Иоанна Павла II с соотечественниками секретарь появился лишь на минуту, да и то остался в углу зала. Потом выяснилось, что Дзивиш сломал руку, катаясь вместе с первосвященником, и не хотел показывать перевязь.

— Святой отец, прошу вас быть внимательным к себе, — попросил Войтылу польский журналист Яцек Москва. — Сегодня днем мы все заволновались, когда ваш голос вдруг захрипел.

— Это от злости, — ответил римский папа, уже прощаясь. Потом обернулся и добавил: — А злость голосу вредит.

Видимо, из‐за вывиха руки он и поскользнулся в ванной спустя одиннадцать дней после этой встречи, да так, что сломал шейку бедра. Это надолго выбило его из седла и навсегда подвело черту под лыжными заездами. «Только этого мне и не хватало в Год семьи», — раздраженно бросил Войтыла, выслушав диагноз.

Из-за госпитализации он не смог лично закрыть африканский синод, не смог принять бурундийских епископов, а еще ему пришлось перенести встречу с кардиналами по поводу юбилейного 2000 года и отменить поездки на Сицилию, в Бельгию и Ливан. Наконец, прошли без него и памятные мероприятия в честь взятия Монте-Кассино солдатами Андерса, ради чего в Италию слетелись ветераны сражения и польские епископы во главе с примасом Глемпом. Иоанн Павел II вынужден был ограничиться приветственным письмом, которое отправил из клиники.

Монастырь пал 18 мая, в день рождения Иоанна Павла II. Пресса отметила эту дату россыпью статей о возможной отставке понтифика. Назывались даже сроки — 13 или 14 июня, когда должна была состояться консистория. Особенно усердствовал в прогнозах испанский писатель-иезуит Педро Мигель Ламет, ранее успевший настрочить биографии Педро Аррупе (с которым дружил) и Кароля Войтылы (которого недолюбливал). Его активность заставила Святой престол добиться от руководства ордена запрета литератору-монаху публиковать статьи на эту тему без ведома начальства[1173].

Понтифик не отрекся от престола и на этот раз, но теперь вынужден был ходить с палкой. «А все-таки она вертится!» — ошарашил он сотрудников курии знаменитой цитатой Галилея, впервые пройдясь по синодальному залу после операции на бедре[1174].

* * *

К концу XX века римско-католическая церковь все отчетливее превращалась в церковь третьего мира. Каирская конференция показала это со всей очевидностью. Союзниками Святого престола в борьбе против свободы абортов выступили делегации Латинской Америки и исламских стран. Рецепт ат-Тураби все-таки сработал, хоть и частично. Пусть суданца не было на конференции, его мысль повторил авторитетный египетский проповедник и профессор Каирского университета Абдул Сабур Шахин: «У нас совпадает много пунктов. Римский папа не может нас бросить. Опасность атеизма слишком велика, чтобы не стремиться к единству».

И действительно, представители исламского мира, гости из Латинской Америки и делегат от Апостольской столицы говорили в унисон: документ в существующем виде принимать нельзя, он противоречит нормам морали — будь то католической или мусульманской. Американцам и европейцам такое единомыслие казалось доводом в пользу косности Ватикана, спевшегося с самыми дремучими режимами.

Прибывшие на конференцию Альберт Гор и премьер-министр Норвегии Гру Харлем Брунтланн вкупе с эмансипированной пакистанкой Нафис Садик напирали на права женщин, однако наткнулись на возражения других женщин: премьер-министра Пакистана Беназир Бхутто (выпускницы Гарварда, между прочим) и исполнительного директора Секретариата Католической конференции США во вопросам защиты жизни Гейл Квин. Это раздражало. «Вон идет та сука», — услышала Квин разговор двух членов американской делегации, проходя мимо них.

Иоанн Павел II на конференции не присутствовал, позицию Ватикана отстаивал наблюдатель Святого престола при ООН епископ Ренато Мартино. Он-то и поставил подпись под «Программой действий», вызвав сенсацию: неужели Апостольская столица поддержала аборты и контрацепцию? Ведь раньше Ватикан не одобрил даже более умеренную резолюцию мексиканской конференции, а что произошло теперь?

На самом деле под давлением мусульман, латиноамериканцев и Святого престола в «Программу действий» внесли, казалось бы, косметические, но принципиальные поправки. Во-первых, аборты из разряда обычных перешли в разряд вынужденных мер, и ни разу не «безопасных», как звучало изначально («Как может быть безопасным убийство детей?» — вопрошали люди из Ватикана). Во-вторых, фразу «там, где аборты легальны, их нужно проводить безопасным способом» изменили на «там, где аборты не противоречат закону». Вроде бы мелкая корректировка, но она оставляла надежду на изменение закона и не декларировала моральной приемлемости абортов[1175].

Пункт 8.25, где содержались все эти формулировки, во избежание разногласий, записали на шести языках (в то время как весь остальной текст — лишь на английском). Теперь он звучал так: «В любом случае аборт не следует поощрять как метод планирования семьи <…> В случаях, когда аборт не противоречит закону, его следует производить в адекватных условиях…» [1176]

Конференция не дала решительное преимущество ни одной из сторон. Либералы не добились свободы абортов, но зато сохранили целый ряд трудноперевариваемых консерваторами выражений, вроде «нежелательного материнства» и «необходимости прерывания беременности». Кроме того, к неудовольствию Святого престола, резолюция провозглашала пользу презервативов для борьбы со СПИДом и не осуждала половые сношения до наступления совершеннолетия (впрочем, и не одобряла их — просто констатировала). Сохранился в тексте и сомнительный для церкви пассаж о «супружеских парах и отдельных лицах», которым следует помогать «в достижении целей, связанных с деторождением». Епископ Мартино, подписав резолюцию, сделал по этому поводу оговорку, что Святой престол оставляет за собой право понимать этот термин так, что он означает «супружеские пары и отдельных мужчин и женщин, которые образуют такие пары»[1177].

* * *

Тем временем полным ходом шла организация большой поездки Иоанна Павла II по республикам бывшей Югославии. Этим занимался «серый кардинал» внешней политики Ватикана Винченцо Палья, духовный руководитель общины святого Эгидия, развернувшей экуменическую деятельность по всему миру. Члены общины считались в церкви «левыми»: Палья в свое время подарил Войтыле книгу об Оскаре Ромеро, первым из зарубежных священников побывал в Албании, а осенью 1986 года встретился в московском ресторане «Прага» с заместителем заведующего Международным отделом ЦК КПСС Вадимом Загладиным[1178]. Теперь неугомонный падре колесил по Хорватии, Сербии и Боснии, договариваясь с местными властями. Поначалу миссия Пальи имела успех: Франьо Туджман, Слободан Милошевич и Алия Изетбегович выразили согласие на визит, не ставя никаких условий. Пошел навстречу и лидер боснийских сербов Радован Караджич. Сербский патриарх Павел, двумя годами ранее обвинивший Ватикан в развале Югославии, тоже не высказал возражений. Оптимизм внушал и пример патриарха Московского Алексия II, который 17 мая встретился в боснийской столице с главой Сербской православной церкви, а также с загребским архиепископом Франьо Кухаричем и выразил надежду увидеться когда-нибудь там же с римским папой и боснийскими муфтиями. Очень вовремя подоспел и визит в Рим премьер-министра Боснии и Герцеговины Хариса Силайджича, с которым понтифик встретился 2 июля. Казалось бы, поездка наместника святого Петра — дело времени, но против нее неожиданно выступили сербские епископы. Изгнанный из Хорватии православный митрополит Загреба Йован Павлович потребовал, чтобы Иоанн Павел II осудил геноцид сербов во время нацистской оккупации. Это означало бы неминуемую ссору с хорватами, поэтому 3 августа Наварро-Вальс объявил, что в Белград римский папа не полетит.

Оставались Загреб и Сараево. Поездка в боснийскую столицу имела такую важность для римского папы, что он готов был даже пожертвовать наблюдением за ходом Каирской конференции. Первого сентября Наварро-Вальс пошел на беспрецедентный шаг, упомянув среди «заинтересованных сторон», с которыми велись переговоры о визите, «президента боснийских сербов Караджича». Таким образом Апостольская столица фактически признала государственное образование сербов внутри Боснии и Герцеговины, чего не сделала ни одна страна в мире, даже обновленная Югославия.

Прилет в Сараево планировался на 8 сентября. Программа выглядела внушительно. Римский папа хотел встретиться не только с президентом Боснии и Герцеговины Изетбеговичем и командованием миротворческих сил, но еще с Караджичем и Генеральным секретарем ООН Бутросом Бутросом-Гали. Поистине, это должен был стать день всеобщего примирения. На городском стадионе уже монтировали алтарь, а самолет ООН доставил знаменитый папамобиль. Однако переговоры с Караджичем затягивались. Камнем преткновения стала не столько безопасность Иоанна Павла II, сколько безопасность верующих, которые собрались бы на мессу. Как аэропорт, так и стадион обстреливали снайперы. Караджич опасался, что мусульмане совершат провокацию, а вину свалят на сербов. Третьего сентября глава гражданского контингента ООН в Боснии и Герцеговине Виктор Андреев, используя добрые отношения России с сербами, доставил на БТР в столицу боснийских сербов Пале нунция Франческо Монтеризи. Но и тот ничего не смог добиться от Караджича. Шестого сентября итальянское телевидение передало, что поездка Иоанна Павла II в Боснию и Герцеговину откладывается[1179].

Все же заочно римский папа пообщался со своей боснийской паствой. В день, когда он должен был прибыть в Сараево, Иоанн Павел II отслужил в Кастель-Гандольфо мессу за мир в Боснии и Герцеговине. Одновременно в сараевском соборе под звон колоколов (первый раз за два с половиной года) служили мессу архиепископ Пулич и нунций Монтеризи.

«От ветра, голода, огня и войны спаси нас, Боже!» — воззвал первосвященник словами старой латинской молитвы, которую читали в Польше во время эпидемий. Служба транслировалась в прямом эфире. Собравшиеся в сараевском храме услышали, как понтифик обратился к ним по-сербохорватски: «Римский папа, который сегодня с вами, духовно всегда будет рядом, поддерживая усилия по восстановлению на этой земле братского и солидарного общества».

Больше всего Войтыла опасался, что окажется по одну сторону конфликта. Ему, пастырю вселенской церкви, следовало быть выше человеческих дрязг. Именно поэтому в ходе службы он передал слова ободрения не только католическому клиру, но и «сербскому народу», а еще послал поцелуй мира патриарху Павлу и всем епископам Сербской православной церкви. Паства Пулича, слушавшая речь наместника святого Петра, не выказала восторга — мириться с теми, кто обстреливал их на улицах города, никто не хотел.

Римский папа был взволнован. На его лице читались страдание и гнев, дрожала левая рука. Недавняя операция и обилие тревожных вестей с Балкан, из Каира и Руанды совершенно подкосили его здоровье. Вдобавок взбунтовался немецкий клир, возмущенный сентябрьским письмом Конгрегации вероучения, в котором новая «инквизиция» категорически запрещала допускать к причастию разведенных, если те вновь связали себя после этого семейными узами — мол, таким образом нарушается таинство брака и неразрывная связь Христа с церковью, его невестой. Из Германии, где началось движение за пересмотр таких взглядов, посыпались петиции священников, осуждавших Иоанна Павла II за то, что гонит «заблудших овец» прямиком в пропасть[1180]. Понтифик опять оказался под перекрестным огнем. Десятого сентября, прилетев в Загреб, Войтыла с трудом сошел по трапу и не смог опуститься на колени, чтобы по обычаю поцеловать землю.

Хорваты ждали его с таким же нетерпением, как поляки в 1979 году. Президент Туджман говорил, что надеется на моральную поддержку их борьбы за независимость. Надежда эта имела под собой основания — все-таки Апостольская столица первой признала суверенитет Хорватии. Однако в этот раз гость разочаровал. Вместо слов ободрения он заговорил о прощении врагов, а когда приветствовал верующих из других стран, приехавших на встречу с ним, не забыл упомянуть и загребских сербов. Хорваты были огорошены. Войтыле почти не хлопали. Что ж, «<…> иногда лучший понтифик — тот, которому не аплодирует толпа», — подытожил журналист Луиджи Аккатоли[1181].

* * *

Иоанну Павлу II не привыкать было идти против течения. Когда-то он порвал с Театром рапсодов, навсегда изменив свою жизнь, затем вместе с собратьями по епископату протянул руку немцам, подписав знаменитое «Обращение». А что такое его понтификат, как не сплошной вызов общественному мнению? В свободной Польше он ополчился на либерализм, в США осудил аборты, в Западной Европе клеймил секуляризацию, в Латвии встал на защиту русских, а в Хорватии призвал к дружбе с сербами. Истинный предмет пререканий!

То же и внутри церкви. Экуменические молитвы в Ассизи и визит в синагогу, цитаты из Корана и суровость к священникам — Войтыла словно задался целью дразнить клир. На исходе XX века, когда церковные нормы жизни все больше превращались в пережиток прошлого, а Евангелие повсеместно толковали аллегорически, как поступил бы обычный римский папа, озабоченный судьбой вверенной ему организации? Скорее всего, постарался бы свести к минимуму эффект от соборных реформ и взялся бы беспощадно подавлять инакомыслие, чтобы церковь предстала неприступным бастионом, этаким Ноевым ковчегом в пучине модернистского потопа. Пример Пия XII показывает, как это могло выглядеть. Не таков был Войтыла.

«Правда — это конец света. А мы не можем допустить конца света во имя одной только правды», — говорит Джулио Андреотти в фильме «Божественный». Войтыла и здесь пошел наперекор. Его кредо звучало совершенно иначе: правда превыше всего![1182] Именно в 1994 году он выступил в защиту этой правды, затеяв величайшее предприятие своей жизни.

«То, что было допустимо и даже обязательно для средневековых пап, ныне, когда мы соотнесем это с Евангелием и нашей совестью, выглядит непростительной виной и даже тяжким грехом, — написал тридцатью годами раньше швейцарский теолог-иезуит Ханс Урс фон Бальтазар. — Так или иначе, это нечто такое, что искажает дух учения Христа и его заветы»[1183]. Войтыла высоко ставил труды этого богослова. В 1988 году он намеревался присвоить ему кардинальское достоинство, но не успел — фон Бальтазар умер за несколько дней до церемонии.

И вот, 10 ноября 1994 года, увидел свет самый громкий документ понтификата Иоанна Павла II: апостольское послание «Tertio millenio adveniente» («Приближается третье тысячелетие»). В нем понтифик очертил схему будущего юбилея христианства и обозначил программу подготовки к нему. Исходя из того, что юбилей — это покаяние и прощение, Иоанн Павел II указал, что к двухтысячелетию христианства церковь должна подойти очищенной от грехов. А раз на носу не просто юбилей, но очередное тысячелетие благой вести, то и очищение должно быть капитальным. Катарсис — вот как это можно было назвать. Сколько минуло бед и страданий, сколько пролито крови и слез — все до последней капли следовало сосчитать и взвесить на весах справедливости. Войтыла написал это, сам страдая физически и душевно. Может быть, именно оттого и пошел до конца.

Но покаянием дело не ограничивалось. Римский папа, кроме того, поставил задачу усиления борьбы с атеизмом, составления полного мартиролога мучеников за веру и поиска подходов к азиатским религиям, чтобы нащупать наконец путь для наставления их приверженцев в истине, то есть в учении Христа.

На все это отводился первый этап подготовки — 1994–1996 годы. Второй этап (1997–1999) папа планировал посвятить молитвам и размышлениям об ипостасях Троицы, причем идти, так сказать, снизу вверх: от Христа через Святого Духа к Богу-Отцу. По его замыслу в апогее 2000 года Троица как бы вновь вступала в свои права, а лидеры всех деноминаций встречались в Иерусалиме, чтобы возродить единую церковь[1184]. План, на первый взгляд, утопический, но если Бог за нас, то кто против нас? Грандиозные идеи, как и встарь, обуревали его. Преодоление расколов вообще-то было программой-минимум. В перспективе ему грезилось объединение всех авраамических религий — естественно, под эгидой наместника святого Петра. Одному из итальянских епископов, скончавшихся в начале 1990‐х, он якобы признался, что хотел бы совершить паломничество не только в Иерусалим, но и в Мекку! [1185]

Призыв к людям церкви покаяться в грехах предшественников мгновенно приковал к себе внимание наблюдателей и клира. Ни один римский папа еще не говорил ничего подобного. Войтыла уточнил, в чем именно следует каяться: во-первых, следовало признать вину за церковные расколы, а во-вторых, за использование негодных методов при защите истины (то есть позиции Святого престола).

Понимая, насколько огромное дело он затеял, Иоанн Павел II еще в конце 1993 года представил на рассмотрение кардиналов свои «Размышления о великом юбилее двухтысячного года», которые легли в основу позднейшего апостольского послания. Сведения об этом документе и о бурной дискуссии, им вызванной, предал огласке журналист Луиджи Аккатоли, сама же римская курия не только не опубликовала «Размышлений», но даже не признала их существования.

В январе 1994 года миланский архиепископ Мартини в одном интервью обмолвился, что среди кардиналов нет согласия касательно того, следует ли церкви каяться в грехах. По его словам, особенно сильно возражали выходцы из стран бывшего соцлагеря, где церковь и без того долгое время бомбардировали обвинениями. Из этого можно заключить, что против выступили и соотечественники Войтылы.

«Размышления» обсуждались на консистории, заседавшей 13–14 июня 1994 года. Наиболее остро в защиту «доброго имени церкви» говорил архиепископ Болоньи Джакомо Биффи, ему оппонировали кардиналы Кассиди и Эчегарай. Следствием этого обмена мнениями, как можно предполагать, стали смягчающие пассажи в апостольском послании, говорившие, что надо делать скидку на нравы тех времен, когда совершались грехи[1186]. Обращает на себя внимание также разница в отношении к мученикам за веру и к жертвам церковных преследований. Этих вторых мучениками не объявили, хотя они (нередко тоже духовные особы или по крайней мере искренне верующие) не менее прочих страдали за то, что считали истиной. Однако церковная иерархия при всем уважении не могла поставить знак равенства между теми, кто умирал в защиту правды (то есть официального учения церкви), и теми, кто погиб, упорствуя в заблуждениях. То же самое, к слову, в свое время разъединило и русское духовенство. Как ни сочувствуй протопопу Аввакуму, на костер он взошел не во имя Русской православной церкви, а во имя ее осуждения. Как же можно равнять этого «пустосвята» с новомучениками, расстрелянными в период большевистского террора?

И все же, с оглядками и оговорками, главное было сказано: церкви следует покаяться в грехах. Начинание Войтылы не имело себе равных в истории клира. Пятьюстами годами ранее, на заре Реформации, папа Адриан VI тоже выражал готовность признать грехи духовенства, но тогда Святой престол стоял перед лицом второго великого раскола, и понтифик отчаянно пытался спасти единство. Ныне же ничто не угрожало положению Апостольской столицы — тем искреннее был порыв наместника святого Петра. Не обстоятельства заставляли его смиренно склонить выю перед карой Божьей, а сам он спешил очистить совесть церкви, чтобы та обновленной вступила в третье тысячелетие.

Жестокая судьба, правда, тут же и подвергла его начинание проверке, которую, надо признать, римский папа не прошел. Ему так и не хватило духа поднять вопрос о вине руандийского епископата за разразившуюся катастрофу. Ни в 1994 году, ни позже Иоанн Павел II не касался этого вопроса, явно боясь скомпрометировать церковь и всю христианизацию Африки. Ватиканской дипломатии тоже нечем было тут похвастаться.

В изданном осенью 1995 года послании по итогам синода африканских епископов содержалось осуждение расизма, межплеменной розни и так далее, но не было ни слова о конкретных прегрешениях церковной иерархии в Руанде. Иначе говоря, римский папа готов был признать прошлые грехи (Аккатоли насчитал целых 94 его текста с извинениями[1187]), но оказался не в силах признать нынешние. Эту черту он так и не переступил[1188]. И мы не можем оправдать его неведением. Он прекрасно понимал, насколько неблаговидную роль сыграли руандийские прелаты. В противном случае, наверное, объявил бы мучениками архиепископа Кигали Винсента Нсенгьюмву, епископов Тадде Нсенгьюмву и Жозефа Рузиндану, а также еще десять священников, убитых повстанцами-тутси. Но он не сделал этого, а значит, отдавал себе отчет, что церковников застрелили не за благовидные поступки. Геноцид в Руанде оказался тем явлением, которое просто не вмещалось в сознание Войтылы. Как могли слуги Божьи творить злые дела? Видимо, он так и не смог ответить себе на этот вопрос. Вторично он споткнется о него в начале 2000‐х, когда в США всплывут похождения священников-педофилов.

* * *

Руанда стала одной из самых горьких неудач Иоанна Павла II. Это отметил журналист «Тайм» Пол Грей в статье, объяснявшей, почему же все-таки редколлегия издания признала римского папу человеком года. Причины были весомые. Пусть Войтыла уклонился от осуждения руандийского епископата, пусть он не захотел рукополагать женщин, воспротивился легализации абортов и не добрался до Сараево и Бейрута, зато установил дипломатические отношения с Израилем, принял новый Катехизис и написал книгу, которая стала бестселлером в двенадцати странах, — «Переступить порог надежды». Этот понтифик обладает невиданной харизмой, писал Грей. Его изображения можно встретить в трущобах и в кабинетах интеллектуалов. Диск с записью его молитвы розария, сопровождаемой музыкой Баха и Генделя, приобрел популярность, сравнимую с пластинками поп-идолов. При такой силе воздействия на души людей неудивительно, что он отваживался идти наперекор принятым в современном мире точкам зрения — будь то в вопросе свободы воли или неизбежности разделения общества на богатых и бедных. «Иоанн Павел II видит свою обязанность в противостоянии живому потоку современности. Он твердо отрицает многое из того, что светский мир считает прогрессивным <…> Идеи Человека года насчет того, как все должно быть устроено, отличаются от мнения большинства смертных. Они куда глубже и столь же обширны, сколь велика решимость их продвигать. В третьем веке до Рождества Христова Архимед сказал: „Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю“. У Иоанна Павла такая точка опоры есть»[1189].

Переступить порог надежды

В 1982 году главный редактор газеты «Фигаро» Андре Фроссар издал книгу на основе бесед с Иоанном Павлом II. Атеист и еврей, сын основателя французской компартии, Фроссар пережил христианское озарение в один год с Тырановским. В 1969 году он описал свой опыт в книге «Бог существует. Я встретил Его». Разумеется, такой документ не мог пройти мимо внимания Войтылы. Между ним и французским журналистом завязалась дружба.

«В тот октябрьский день, — писал Фроссар, — когда он впервые показался на лестнице базилики Святого Петра, с огромным крестом, который держал перед собой как двуручный меч, когда над площадью раздались его первые слова: „Non abbiate paura“, „Не бойтесь!“, в то самое мгновение мир понял, что в небе произошло нечто важное и что после человека доброй воли, который открыл собор, после человека великой духовности, который собор закрыл, и после интермедии, короткой и легкой как пролет голубя, Бог послал нам свидетеля. Мы узнали, что он пришел из Польши. Но я ощутил, будто он явился прямиком из Галилеи, след в след за апостолом Петром, оставив свои сети на берегу озера»[1190].

Книга Фроссара получила название «Не бойтесь!». Одновременно с ней вышла другая работа, раскрывавшая внутренний мир понтифика, — «Мысль Кароля Войтылы», которую написал молодой католический философ Рокко Буттильоне (позднейший министр культуры Италии и кандидат на должность еврокомиссара юстиции). Обе они — одна с позиции веры, другая с позиции философии — рассказывали, о чем думает наместник святого Петра, что его заботит и что радует, к чему он стремится и как смотрит на свое служение.

Книга Фроссара прозвучала в среде ватиканистов, но не более. Работа же Буттильоне изначально была рассчитана на узких специалистов и не могла получить резонанс (хотя и стала лучшим пособием по философии Войтылы). Иное дело «Переступить порог надежды». Этот текст 1994 года внезапно вызвал фурор. Виной тому — умелые формулировки вопросов, которые задавал понтифику журналист Витторио Мессори, прославившийся в 1984 году большим интервью с кардиналом Ратцингером. Мессори, даром что консервативный католик, спрашивал понтифика так, как мог бы это сделать неверующий или слабо разбирающийся в теме человек: «Почему прячется Бог?», «Правда ли, что Иисус — Сын Божий?», «Почему религий так много?». Если работа Фроссара заглядывала, так сказать, в голову римскому папе, размышляя о его жизни, то здесь сам понтифик по большей части рассуждал о насущных проблемах церкви и всего христианства[1191].

Изначально Войтыла намеревался (впервые в истории) дать интервью перед телекамерами, но в силу занятости решил изменить формат и ответил репортеру письменно. Так и родилась эта уникальная книга.

Какой порог надежды предлагалось пересечь читателю? Порог той надежды, которую дает вера. А точнее, тот порог, за которым стоит Спаситель. Иоанн Павел II процитировал отрывок из письма своего любимого Норвида: «И… если бы шли не с крестом Спасителя за собой, а со своим — за Спасителем»[1192]. То есть не бойтесь наложить на себя бремя обязательств перед Богом и пойти за Его Сыном со своим крестом — впереди вас ждет спасение.

Книга Мессори, в общем, мало что добавляла к тому образу римского папы, который был обрисован в работе Фроссара. Те же рассуждения об опасности раскола мира на богатый Север и бедный Юг, те же экуменические акценты, те же молитвенные заклинания о Христе как Искупителе мира. Разве что на этот раз Войтыла куда мощнее прошелся по рационализму и породившей его эпохе Просвещения. Если в тексте Фроссара этому был посвящен один абзац, то здесь понтифик раз за разом возвращался к угрозе торжества материализма. Даже удивительно: падение социалистического лагеря лишь сильнее разожгло в Иоанне Павле II страх перед безверием.

«Примерно через сто пятьдесят лет после Декарта, — писал Войтыла, — мы постигаем, каким образом все сущностно христианское в традиции европейской мысли оказалось вынесенным за скобки. Главную роль сыграла здесь эпоха французского Просвещения, когда окончательно утвердился чистый рационализм. Французская революция во времена террора разрушала алтари, посвященные Христу, валила придорожные кресты, вводила культ богини разума. На его основе и провозгласила она свободу, равенство и братство. Духовное и особенно нравственное наследие христианства было вырвано из евангельской почвы. Чтобы восстановить христианство во всей его жизненной силе, необходимо его туда возвратить»[1193]. Даже холодный прием римского папы на родине тремя годами раньше в таком контексте оказался следствием победы «просвещенческой программы» — дескать, ее приверженцам неинтересно было слушать про заповеди, ибо они не приемлют греха: «Папа, который пытается убедить мир в человеческой греховности, для таких людей — persona non grata. Возмущает их как раз то, что выразил Евангелист Иоанн словами Самого Христа: Христос предвозвестил пришествие Святого Духа, который «обличит мир о грехе» (Ин 16: 8)»[1194]. Как видно, досада от той поездки не отпускала понтифика.

Досталось и всей цивилизации в целом: «Падение коммунизма позволяет нам увидеть в обратной перспективе типичные пути мышления и действий современной цивилизации, особенно европейской, которая коммунизм породила. Конечно, она многого достигла во многих областях, но вместе с тем совершила много ошибок, особенно же способствовала несправедливости по отношению к человеку, эксплуатируя его разными способами. Эта цивилизация постоянно создает структуры, связанные с насилием, с подавлением и в политике, и в культуре (особенно в средствах массовой информации), чтобы эти заблуждения и злоупотребления навязать всему человечеству. Как же иначе объяснить, что постоянно растет пропасть между богатым Севером и нищающим Югом? Кто ответственен за это? Человек ответственен — люди, идеологии, философские системы. Я бы сказал, он ответственен за свою борьбу с Богом, за систематическое уничтожение всего христианского. Борьба эта у нас, на Западе, в значительной мере определила мышление и жизнь трех последних столетий. Марксистский коллективизм — лишь более опасный вариант именно этой программы. Можно сказать, что сегодня эта программа обнаружила себя во всей своей пагубности и вместе с тем во всей своей слабости»[1195].

Казалось бы — просто очередной пример папского ретроградства. Громить в конце XX века эпоху Просвещения и ставить на одну доску коммунизм и либерализм — это ли не признак сумеречного сознания? Однако в более поздней книге «Память и идентичность», созданной на основе бесед Иоанна Павла II с ксендзом Тишнером, содержится и похвала Просвещению: «Европейское Просвещение не только породило жестокости французской революции, но и принесло добрые плоды, такие как идеи свободы, равенства и братства, которые, как известно, укоренены в Евангелии. Хотя идеи эти провозглашались отдельно от него, но сами по себе они выдавали свое происхождение. Таким образом французское просвещение подготовило почву для лучшего понимания прав человека. На самом деле революция сама же нарушила эти права. Однако с тех пор началось движение за признание этих прав и разрушение феодальных традиций. Следует подчеркнуть, что эти права уже были известны, поскольку они укоренены в природе человека, созданной Богом по Его образу, и вписаны в первые строки Книги Бытия. Часто к ним обращался и Христос, который между прочим говорит в Евангелии, что „суббота для человека, а не человек для субботы“ (Мк 2: 27)»[1196].

Даже и для коммунизма в книге Мессори нашлись добрые слова, впрочем, уже сказанные понтификом во время визита в Прибалтику: «У того, что мы называем коммунизмом, есть своя история. Это — протест против человеческой несправедливости, о чем я напомнил в энциклике „Laborem exercens“, протест огромного мира людей труда. Протест, который стал идеологией. Но стал он и частью церковного учения. Достаточно вспомнить „Rerum novarum“ в конце минувшего столетия. Добавим, учение это не ограничилось протестом, оно провидело далекое будущее. Ведь именно Лев XIII в определенном смысле предсказал падение коммунизма, которое дорого обойдется человечеству и Европе, поскольку лекарство — как писал он в своей энциклике 1891 года — может оказаться опаснее самой болезни!» [1197]

Поразил Войтыла откровенностью и при ответе на вопрос о других религиях. Интервью Мессори еще раз показало, что в наместнике святого Петра сидела гремучая смесь идей. В очередной раз воспев католический экуменизм и Второй Ватиканский собор, он с уважением высказался о конфуцианстве, даосизме и даже австралийском язычестве: «История австралийских туземцев, безусловно, исчисляется десятками тысяч лет, а их этническая и религиозная традиция древней Авраама и Моисея»[1198]. То есть для наместника святого Петра не существовало глубокой разницы между многобожием и единобожием — и там и там действует Святой Дух, опираясь на то, что в них есть истинного.

Мало того, наиболее близкой католичеству верой римский папа вообще назвал первобытный культ предков. Именно с его приверженцами, говорил Войтыла, «легче всего находит общий язык Церковь в своей миссионерской деятельности. Разве этот культ предков не приготовляет к христианской вере и общению святых, благодаря которому все верующие — живые или мертвые — составляют единую общность, единое тело? А вера в общение святых — это, собственно, вера во Христа, Единственный Источник жизни и святости. Не стоит удивляться, что африканцы и азиатские анимисты легче становятся приверженцами Христа, чем представители великих религий Дальнего Востока»[1199]. Тут стоит заметить, что подход Войтылы совершенно неисторичен, так как религии с разработанной догматикой вообще почти всегда берут верх над первобытными культами, если те никак не привязаны к этике. Буддизм и ислам показывают это вполне убедительно. Однако какова широта взглядов! Понятно, отчего он с такой легкостью согласился на встречу с вудуистами.

Войтыла зашел так далеко, что признал возможность нравственной жизни даже за атеистами! «Церковь, собственно, никогда не отрицала, что и неверующий человек может поступать достойно и благородно. Впрочем, каждый сам может в этом убедиться <…> если жизнь действительно честная, то потому, что Евангелие, не известное этому человеку или отвергнутое им сознательно, уже действует в человеке. Поскольку он честно ищет истину и готов ее принять, как только познает. Эта готовность, в сущности — знак благодати, действующей в душе»[1200].

С другой стороны, римский папа отметил, что истиной в полной мере обладает только Святой престол (даже не все христианство), а если говорить о других авраамических вероисповеданиях (иудаизме и исламе), то они, хоть растут из одного корня, остановились в своем развитии там, где нужно было признать вочеловечивание Сына Божьего. «Разве не стал Христос „для Иудеев соблазном, а для Еллинов безумием“ (1 Кор. 1: 23)? Именно потому, что Он называл Бога Своим Отцом, потому, что так полно явил Собою этого Бога, и возникало ощущение: «Это уж слишком!..» Люди не могли вынести такой близости и начали протестовать. У этого могучего протеста есть названия: сначала — иудаизм, позже — ислам. И те и другие не могут принять такого человечного Бога. Они возмущаются: «Это не подобает Богу! Он должен остаться совершенно трансцендентным, быть чистым Величием — разумеется, исполненным милосердия, но не настолько, чтобы Самому платить за вину Своего творения, за его грех»[1201].

Буддизм же, по словам главы Апостольской столицы, и вовсе противоположен христианству, хотя это тоже — религия спасения. «Просветление, которое испытал Будда, приводит к убеждению, что мир — это зло, источник зла и страдания. Чтобы освободить человека от этого зла, нужно освободить его от мира, разорвать те связи, которые связывают нас с внешней реальностью, хотя они существуют в самой человеческой конституции, в нашей психике и соматике… Но приближаемся ли мы к Богу? В „просветлении“, о котором поведал нам Будда, об этом речи нет. Буддизм, в значительной мере, — система атеистическая. Мы не освобождаемся от зла через благо, которое исходит от Бога; мы освобождаемся только от мира, который есть зло. Полнота этого разрыва — не соединение с Богом, а так называемая нирвана, или состояние полного безразличия к миру. Спастись — значит прежде всего освободиться от зла, стать равнодушным к миру, источнику зла. На этом и кончается весь духовный процесс. Порой здесь пытаются обратиться к христианским мистикам, будь то мистики Северной Европы (Экхарт, Таулер, Сузо, Руйсбрук) или же более поздние испанские мистики (св. Тереза Авильская и св. Иоанн Креста). Да, св. Иоанн Креста в „Восхождении на Гору Кармель“ и в „Темной ночи“ говорит о том, что необходимо очиститься, оторваться от чувственного мира, но это все-таки не самоцель. „Чтобы дойти до того, в чем не находишь удовольствия, ты должен пройти через то, в чем не находишь удовольствия. Чтобы дойти до того, чего не знаешь, ты должен идти через то, чего не знаешь. Чтобы дойти до того, чем не обладаешь, ты должен идти через то, чем не обладаешь“ („Восхождение на Гору Кармель“, I, 13, 11). Эти классические тексты Иоанна Креста порой понимают на азиатском Востоке как подтверждение тамошних аскетических методов. Однако Учитель Церкви не предлагает только оторваться от мира. Он предлагает оторваться от мира, чтобы соединиться с надмирным, а надмирное — не „нирвана“, но Личность, Бог. Мы соединяемся с Ним не только на пути очищения, но и через любовь. Кармелитская мистика начинается там, где кончаются размышления Будды и его поучения о духовной жизни»[1202].

Отдельно понтифик заклеймил New Age. «Нельзя обольщаться тем, что движение это хочет обновить религию. Это лишь новый способ исповедания гностицизма, то есть такого образа духа, который во имя глубокого познания Бога отвергает Его Слово, заменяя его тем, что измыслил сам человек. Гностицизм никогда не уходил с поля христианства, всегда как бы сосуществовал с ним и под видом определенных философских течений, и, чаще всего, — под видом тайной псевдорелигиозной практики, очень глубоко порывающей с тем, что сущностно важно для христиан, но не выражающей этого открыто»[1203].

Если же говорить о христианских деноминациях, то понтифику милее всех было православие. У протестантов, по его словам, «нарушены некоторые основополагающие элементы Христова установления»[1204], зато с восточными церквами Святой престол не имеет таких расхождений. В книге Мессори Иоанн Павел II цитировал Владимира Соловьева и Серафима Саровского, с одобрением высказался о подходе восточной церкви к проблеме свободы воли и благодати: «<…> спасения нельзя достигнуть без содействия благодати. Один лишь Бог может окончательно спасти человека, ожидая, однако, его сотрудничества. Человек может стать соработником Бога, и в этом — его величие. Истина, что человек призван сотрудничать с Богом во всем, стремясь к конечной цели своей жизни, то есть спасению и обожению, выразилась у восточных христиан в так называемом синергизме. Человек вместе с Богом — „сотворец“ мира; человек вместе с Богом — „сотворец“ своего спасения. Обóжение человека исходит от Бога. Но и в этом человек должен быть соработником Божиим»[1205].

Книга Мессори и Войтылы оказалась так популярна, что в первый месяц продаж в Италии, Нью-Йорке, Париже, Дублине и Барселоне обошла другой хит той осени — «Остров накануне» Умберто Эко. За четыре года книгу перевели на сорок языков. Американцы скупили миллион двести тысяч ее экземпляров, итальянцы — 957 тысяч, испанцы — 300 тысяч, французы — 250 тысяч, немцы — 200 тысяч, британцы — 145 тысяч[1206]. Гонорар, не смущаясь опять возникшим дефицитом ватиканского бюджета, Иоанн Павел II перечислил на восстановление храмов в бывшей Югославии, где война кипела с неослабевающей силой.

* * *

В середине декабря Европу поразило известие о новом военном конфликте — теперь уже на Северном Кавказе. Президент Ельцин направил армию в Чечню, лукаво поименовав начавшуюся операцию «восстановлением конституционного порядка». Очень быстро стало ясно, что в маленькой республике разразилось побоище не хуже югославского, разве что без этнических чисток. Всякая война ранила сердце понтифика. А уж кровопролитие в Европе, ранее пережившей две страшных резни, и подавно.

Огорчали понтифика и события на родине. Победившие левые отказывались ратифицировать конкордат, хотя премьер Павляк торжественно обещал это римскому папе 19 мая 1994 года, посетив его в клинике «Джемелли». Валенса тоже клялся в верности святому отцу, но не мог преодолеть сопротивление Сейма, где заправляли посткоммунисты. Последние образовали парламентскую комиссию, чтобы изучить вопрос, не противоречит ли конкордат польскому законодательству. Президент со своей стороны обратился в Конституционный суд, дабы тот рассмотрел вопрос уже о самой комиссии — имел ли право Сейм ее создавать? Склокам не было конца. Их жертвой в марте 1995 года стал Павляк, потерявший пост премьер-министра. Его сменил бывший секретарь воеводского комитета ПОРП Юзеф Олексы, представлявший партию Квасьневского. На носу были президентские выборы, которые, как вскоре окажется, лишь закрепят преимущество левых[1207].

В Италии тоже все бурлило. После тотального обрушения политической системы победу на парламентских выборах в мае 1994 года одержал медиамагнат Сильвио Берлускони, всего лишь за пару месяцев до того (мировой рекорд!) создавший партию «Вперед, Италия!». Успешный демагог, этакий второй Тыминьский, он в равной степени плохо относился к хадекам и коммунистам, а потому сколотил коалицию с неофашистами. Однако уже в конце ноября 1994 года этот баловень судьбы угодил под обвинение в уходе от уплаты налогов. Вызов в прокуратуру, ко всеобщей потехе, глава правительства получил прямо во время саммита ООН в Неаполе. Уже в декабре правящая коалиция распалась, а в январе 1995 года Берлускони подал в отставку.

Евангелие жизни

Девятнадцатого апреля 1993 года агенты ФБР после двухмесячной осады, используя танки и артиллерию, ворвались в техасское поместье «Гора Кармель», которое защищали члены адвентистской секты «Ветвь Давидова». В начавшемся пожаре погибли 75 сектантов во главе с проповедником Верноном Хоуэллом, взявшим себе имя Дэвид Кореш (в честь царей Давида и Кира). Так на американской земле повторилась трагедия, подобная тем, что случались в России тремя веками раньше, когда староверы устраивали гари, спасаясь от солдат. И хоть в данном случае вина за пожар лежала не на сектантах, сгорели в нем они по собственной воле. Выйти с поднятыми руками решились всего девять человек.

Гора Кармель — место, где пророк Илья одолел жрецов Баала, чем доказал могущество Яхве. Монахи-отшельники, которые осели у подножия этой горы в XII веке, видели свое предназначение в неустанной молитве для соединения с Богом. Дэвид Кореш, провозгласивший себя новым Христом, поставил иную цель — подготовка к концу света.

Апокалиптические ожидания — постоянный спутник христианства и благодатная почва для тоталитарных сект. Упор на эсхатологию временами приводит к массовым самоубийствам — поступок, который могли бы одобрить язычники, но никак не правоверные христиане. Поэтому сектанты всегда враждебно настроены ко всякой церкви и уверены в собственной избранности. Самое кровавое дело такого рода произошло в ноябре 1978 года, когда в Гайане наложили на себя руки сразу 909 членов организации «Храм народов».

В начале девяностых годов сектантство захлестнуло бывший СССР. Люди, воспитанные в атеизме, утратив идеологический фундамент, бросились искать его в религии. Отсутствие знаний в этой области часто приводило недавних строителей коммунизма в ряды адептов самых экзотических культов. «Церковь последнего завета», «Богородичный центр», «ивановцы» и тому подобные сообщества приобрели невероятный успех, не говоря уже об иностранных организациях, давно поднаторевших в вербовке членов — мунитах, кришнаитах, саентологах или последователях «Аум Синрикё». В один год со штурмом «Горы Кармель» сектанты из «Белого братства» ворвались в Софийский собор Киева, чтобы устроить там массовый молебен — естественно, в преддверии очередного конца света. Своего лидера они прозвали Иоанном-Петром II, а Бога считали женщиной. Психиатрам потом долго пришлось выводить сектантов из странного сомнамбулического состояния.

В середине девяностых эстафету агрессивного сектантства перехватили мусульмане. Если для христианских экстремистов довлеющей идеей был Армагеддон и Второе пришествие, то для исламских таковой стала священная война. Исламистский террор, от которого ранее страдали главным образом израильтяне, стремительно распространился по миру. Атаки фундаменталистов в Алжире, два кровавых теракта в Аргентине, нападение боевиков на российскую погранзаставу в Таджикистане, подрыв террориста-смертника возле Нетании, массовые захваты заложников в Буденновске и Кизляре, взрывы рядом с посольствами США в Кении и Танзании, взятие Кабула движением «Талибан» знаменовали собой начало эры «всемирного джихада»[1208].

Вину за это частично несли бывшие противники в холодной войне, которые использовали «бойцов ислама» в своих целях. Американцы помогали Усаме бен Ладену и будущим «талибам» воевать с советской армией в Афганистане, Израиль собственными руками взрастил ХАМАС, чтобы противопоставить его организации Арафата, а Россия сквозь пальцы смотрела на действия Шамиля Басаева, пока тот воевал с грузинами на стороне Абхазии.

Войтыла не понаслышке был знаком с исламским террором — неудавшийся убийца Али Агджа покушался на него как раз из религиозных соображений. Вторично римский папа столкнулся с этим явлением в январе 1995 года, посещая Манилу. Прямо перед его визитом в квартире дома, находившегося рядом с нунциатурой, вспыхнул пожар. Когда его потушили, в помещении обнаружили взрывчатые вещества и дискету с планом покушения на Иоанна Павла II и подрыва дюжины самолетов над Тихим океаном. Квартиру снимали двое членов террористической сети «Аль-Каида» Рамзи Юсеф и Вали Хан Амин Шах. Спустя месяц их схватили в Пакистане и передали в руки американских спецслужб — Юсеф разыскивался за подрыв машины в подвале одной из башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке двумя годами раньше.

В Манилу понтифик прибыл по случаю X Международного дня молодежи. На встречу с ним, по разным оценкам, собралось от пяти до семи миллионов человек. Очередной парадокс (сколько их уже было в жизни римского папы?): наименее христианизированная часть света дала наиболее массовую литургию в истории. Никогда еще Войтыла не служил перед таким скоплением людей. «Папамобиль» оказался бессилен доставить первосвященника к алтарю, пришлось воспользоваться вертолетом. «Единственный настоящий лидер мира», — написала об Иоанне Павле II британская газета «Индепендент» под впечатлением от происходящего[1209].

В 1995 году Войтыла уже не мог ходить без палки. Папа-спортсмен на глазах превращался в папу-инвалида. Но он все равно продолжал колесить по свету. Спутники замечали, что в таких путешествиях понтифик словно молодел. Мессы перед многотысячными толпами вдохновляли его.

Помахивая палкой, точно Чарли Чаплин, он легко переходил от возвышенных слов проповеди к шутливому диалогу. «Лёлек! Лёлек!» — скандировала толпа в Маниле, приветствуя его сокращенным именем, как популярного политика (мода, которую ввел Джимми Картер). «Слишком несерьезно», — одернул молодежь понтифик. «Иоанн Павел II», — тут же исправились прибывшие. «Называйте меня Кароль».

И вновь он говорил о моральном кризисе и цинизме, порожденных отказом от Бога, клеймил «ложных учителей», проповедующих «антиевангелие», напоминал о верности Святому престолу. Последнее было явно адресовано католикам из Китая, делегация которых прибыла на Филиппины по приглашению неуемного архиепископа Манилы Хайме Сина.

* * *

Хайме Син заставил Святой престол смягчить свою линию в отношении Китая. С разрешения китайских властей (но к неудовольствию римской курии) он посетил родину предков, а еще раньше создал в Маниле Институт имени св. Лоренсо Руиса, где получали теологическое образование китайцы, жившие на Филиппинах. В 1993 году Китай посетил и кардинал Эчегарай. Впечатления обоих иерархов оказались схожи: нельзя упрощенно делить тамошних католиков на лояльных Ватикану и Пекину. Даже среди членов Католической патриотической ассоциации наблюдалась массовая приверженность Святому престолу, нередки были случаи публичных молебнов за римского папу.

Курс на экуменизм заставил и курию изменить отношение к китайскому культу предков. В XVIII и XIX веках этот культ считался суеверием и бесовством, что ограничивало возможности евангелизации. Ныне же, когда сам римский папа называл почитание предков близким христианству, прежнее неприятие его рассматривалось как проявление невежества и фанатизма.

В Апостольской столице решили наконец внимательнее приглядеться к китайской культуре. Кардинал Томко и заместитель епископа Торана Клаудио Челли составили доклад, в котором указывали, что для китайских властей заниматься вопросами религии — самое обычное дело, просто теперь место императора заняла партия. А потому подчинение воле государства в восприятии многих китайских католиков совсем не означает разрыв с Апостольской столицей. Неудивительно, что члены лояльной партии католической организации сплошь и рядом признают авторитет Ватикана — в их понимании одно другому не противоречит.

Однако на пути соглашения Ватикана с Пекином стояла еще и проблема Тайваня. КНР наотрез отказывалась начинать переговоры, пока Апостольская столица признавала независимость острова. Войтыла же был не менее тверд в своей позиции: нельзя делать вид, будто Тайваня не существует, там тоже есть католики, и бросать их недопустимо. Спустя семь месяцев после азиатского вояжа он встретился в Риме с десятью тайваньскими епископами. Ответом пекинских властей был запрет участвовать в азиатском синоде двум иерархам, лично приглашенным римским папой. Холодная война с Китаем продолжалась[1210].

Отношения с Китаем в тот год приобрели особую важность, поскольку на сентябрь в Пекине была запланирована IV Всемирная конференция о положении женщин. Ватикан рассматривал ее как очередное сражение в защиту традиционных ценностей. Как и в случае с каирским мероприятием, Иоанн Павел II загодя провел «артподготовку», обстреливая противников речами и воззваниями. Уже 1 января 1995 года, во Всемирный день мира, он обратился к верующим с посланием «Женщина — воспитательница мирной жизни». В феврале начал ежевоскресный цикл рассуждений о роли женщин, используя для этого молитву «Ангел Господень» — квинтэссенцию культа Богородицы со знаменитым рефреном:

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между женами,

и благословен плод чрева Твоего Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия,

молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей.

Аминь!

Наконец, 29 июня первосвященник издал «Письмо к женщинам», переведенное среди прочих на китайский язык (крайне редкий случай для папских документов). Все эти тексты неожиданно раскрывали понтифика как заядлого сторонника женской эмансипации. Встретившаяся с ним 26 мая танзанийка Гертруда Монгелла, которая с 1985 года работала в структурах ООН, занимавшихся проблемами женщин, была поражена: «Если бы все вели себя как святой отец, возможно, и не нужны были бы такие конференции»[1211].

* * *

В эту линию вписалась и очередная энциклика, «Evangelium vitae» («Евангелие жизни»), увидевшая свет 25 марта 1995 года. Понтифик готовил ее несколько лет — с тех пор как консистория в 1991 году предложила ему поднять голос в защиту человеческой жизни. К тому же самому склонял его и соотечественник, ксендз Ян Зея, в предсмертном послании, отправленном в 1991 году[1212].

«Особое внимание хочу уделить вам, женщины, прервавшие беременность, — писал наместник святого Петра. — Церковь знает, как много факторов могло повлиять на ваше решение, и не сомневается, что во многих случаях это было болезненное решение, возможно даже драматичное. Наверняка рана в ваших сердцах еще не зарубцевалась. В сущности то, что произошло, глубоко подло. Но не поддавайтесь апатии и не тратьте надежды. Постарайтесь понять этот опыт и воспринять его в духе правды. В покорности и доверии откройтесь — если вы этого еще не сделали — покаянию: Отец милосердия ждет вас, чтобы пожертвовать вам свое прощение и мир в Таинстве Примирения»[1213].

Сколько неожиданны были эти слова в устах человека, равнявшего аборт и убийство! И сколько естественны они были для того, кто жил по заповедям Христа. «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лк 15: 6–7) — этот завет, столь редко исполняемый, для понтифика был не пустым звуком. Право на надежду имеет всякий, даже мать, убившая своего ребенка. Господь не отвергает никого.

Человеку стороннему это могло бы показаться пустословием, но тем, кто следил за речами Иоанна Павла II, было понятно, каких сил ему стоило написать такое. Особенно на фоне литании о Каиновом грехе, которой сопровождалось начало энциклики.

В этом документе понтифик наконец четко определил свое отношение к насильственной смерти. До тех пор его выступления на эту тему можно было понять в толстовском духе, как абсолютный запрет на отнятие жизни. Однако бывают моменты, когда этого трудно избежать — к примеру, на войне или в схватке с вооруженным противником. А как быть с войной оборонительной? Допустима она или нет? А со смертной казнью и эвтаназией? Войтыле пришлось коснуться всех этих тем. В отличие от традиционной линии церкви, римский папа решительно осудил смертную казнь, что вынудило изменить текст изданного недавно катехизиса[1214]. Впрочем, он не выступил за полный ее запрет, а лишь заявил, что с развитием пенитенциарной системы нужда в такой мере уменьшается.

В энциклике Иоанн Павел II одобрил оборонительную войну, сославшись на мнение Фомы Аквинского, который говорил, что в случае вооруженного нападения злоумышленник сам виноват в своей судьбе. Такое признание, скорее всего, тоже стоило Войтыле немалых усилий — прежде он предпочитал не высказываться на эту тему.

В остальном же Иоанн Павел II повторил то, о чем многократно говорил ранее: о размывании моральных границ, о «цивилизации смерти», допускающей эвтаназию, аборты и опыты над эмбрионами, об опасности материализма и неприемлемости самоубийства и пр. Еще раз прошелся по демократическим государствам, обвинив их в двуличии: с одной стороны, там провозглашается свобода совести, с другой же — человека принуждают подчиняться мнению большинства. Такое лицемерие, по словам Войтылы, проистекало опять же из того, что евангельские нормы жизни подменены юридическими. Поэтому граждане легко идут на аморальные поступки (тот же аборт, например), если те не запрещены законом. В своем неистовом походе против абортов Войтыла даже думал прибегнуть к догмату о папской непогрешимости, однако, выслушав мнение Конгрегации вероучения, отказался от этого намерения[1215].

Надо признать, что в сравнении с обличениями абортов все остальные темы прозвучали в энциклике слабо. К примеру, фраза о том, что необходимость в смертной казни ныне свелась почти к нулю, выглядела бледно на фоне требований итальянского правительства запретить эту кару повсеместно. Смертную казнь отменили уже во всем Европейском сообществе, что не мешало римскому папе неустанно критиковать единую Европу за последовательное строительство «цивилизации смерти». Зато он вовсе не коснулся проблемы торговли оружием[1216].

Ханс Кюнг назвал энциклику «голосом духовного диктатора». Однако католический диссидент на этот раз оказался в явном меньшинстве. Папский текст одобрило большинство богословов, даже те, кто резко отозвался о «Veritatis splendor». Благожелательно его прокомментировали протестантские и иудейские вероучители, а американский «Ньюсуик» посвятил энциклике главную статью в очередном номере. Текст Войтылы продавался даже в супемаркетах[1217].

* * *

Борясь с легализацией абортов, Ватикан обвинял оппонентов в расширительном толковании прав человека и отказе от незыблемых нравственных норм. При этом сам подобным же образом подходил к вопросу о жизни и смерти, называя грехом использование контрацептивов. Такая позиция лишила его на Пекинской конференции поддержки стран третьего мира, озабоченных распространением СПИДа[1218]. Настойчивое же требование равенства полов привело к распаду сложившейся в Каире коалиции с рядом исламских государств. В Пекин ватиканская делегация отправилась фактически без союзников.

Делегация насчитывала двадцать два человека, в том числе четырнадцать женщин. В ее состав входили, например, министр здравоохранения Нигерии Кэтрин Хава Хумкамп, профессор международных отношений университета в Осло Янне Холанд Матлари, папский пресс-секретарь Хоакин Наварро-Вальс, а возглавляла представителей Святого престола профессор права из Гарварда Мэри Энн Глендон (позже — посол США в Апостольской столице).

Как водится, обе стороны обращались к правам человека, вот только трактовали их по-разному. Если для феминисток аборты были частью их неотъемлемой свободы, то для Святого престола они перечеркивали чье-то право на жизнь. Оппоненты Ватикана (Европейский союз, Канада, ЮАР и др.) пытались сузить понятие «человеческого достоинства», чтобы контрацепция не выглядела убийством; кроме того, они стремились убрать из резолюции любые упоминания о религии и расширить рамки понятия «семья» (очевидно, подготавливая почву для признания гражданских браков, а в перспективе и однополых), представители же понтифика видели в этом покушение на декларацию ООН о правах человека, где все эти термины содержались. Наконец, ватиканская делегация, в противность ватиканским же дипломатам, добивалась четкого определения прав и обязанностей родителей по отношению к детям, в то время как их оппоненты старались максимально сократить в тексте резолюции фразы о материнстве и родительской опеке. Налицо был принципиальный конфликт: либералы избегали перечислять семейные обязанности, поскольку те традиционно ограничивали карьерные возможности женщин, Ватикан же подозревал своих визави в желании отменить семью как таковую. В итоге конференция приняла декларацию, где провозглашалось «четкое признание и подтверждение права всех женщин на контроль за всеми аспектами своего здоровья, в частности их собственной фертильностью»[1219]. Это было поражение Святого престола. Госпоже Глендон ничего не оставалось, как с горечью отметить «чрезмерный индивидуализм» итогового документа[1220].

* * *

Одиннадцатого июля 1995 года сербы учинили резню мусульман в Сребренице. Это была самая массовая расправа в Европе со времен Второй мировой. Голландский контингент войск ООН, который охранял тамошнюю «зону безопасности», предпочел не вмешиваться. Двадцать пятого июля сербы вошли в Жепу, покинутую местным населением. Спустя два дня Тадеуш Мазовецкий подал в отставку с поста председателя Комиссии ООН по правам человека в бывшей Югославии в знак протеста против бездействия мирового сообщества[1221]. Он явно поторопился, потому что 30 августа НАТО начал военную операцию против боснийских сербов, обвинив их в обстреле сараевского рынка Маркале, совершенном двумя днями раньше. Это немедленно возымело действие. Пятого октября противники по Боснийской войне сели за стол переговоров, а 21 ноября на американской базе в Дейтоне (штат Огайо) подписали мирное соглашение. Кровавая каша на Балканах закончилась. И вновь решающий вклад в это внесли западные либералы — те самые, которых Войтыла клеймил за потворство «цивилизации смерти»: Клинтон, Миттеран и другие. Одним из гарантов соглашения выступила Россия, сама в то время утюжившая бомбежками и обстрелами чеченские села. Чуждая эмоций политика, как обычно, оказалась эффективнее пламенных речей во имя мира и справедливости.

* * *

Кровопролитие в бывшей Югославии ухудшило и без того непростые отношения римско-католической церкви с православными. А ведь именно православие представлялось Иоанну Павлу II наиболее близким католичеству течением христианства. Второго мая 1995 года, в столетнюю годовщину энциклики Льва XIII «Orientalium dignitas» (в которой тот высоко отозвался о Восточной церкви), понтифик издал апостольское послание «Orientale lumen» («Свет Востока»), где призвал паству обратить внимание на православную традицию. «Никогда еще католический Рим не описывал так вдумчиво мистическое и монастырское наследие православного Востока, как это имело место в „Orientale lumen“», — заметил по этому поводу польский исследователь русской философии Гжегож Пшебинда[1222]. Спустя три недели тема получила свое развитие в энциклике об экуменизме — «Ut unum sint» («Да будут все едино»). Заглавие было взято из Евангелия от Иоанна — эти слова, умирая, процитировал папа Ронкалли[1223].

За месяц до издания энциклики генеральный секретарь Всемирного совета церквей Конрад Райзер прочел доклад в основанной римскими францисканцами экуменической организации «Centro pro Unione». Райзер предлагал христианам отодвинуть на второй план догматические расхождения и взяться за совместную работу над насущными проблемами человечества: общественным расслоением и загрязнением среды. Однако Войтыла не подхватил этот призыв. Его энциклика главным образом исследовала именно доктринальные вопросы: суть причастия, роль Священного предания, место Девы Марии в учении Христа и т. д. Впрочем, он проявил немалую гибкость. К примеру, не стал касаться постулата о спасении верой (главного предмета вероисповедальных расхождений с протестантами) и предложил главам других деноминаций обсудить с ним вопрос о статусе римского папы — основном препятствии на пути воссоединения разных направлений христианства. Заодно попросил прощения за те действия папства, которые способствовали размежеванию[1224].

Обнародование энциклики совпало (случайно ли?) с визитом в Рим патриарха Константинопольского Варфоломея. Глава «церкви-сестры» впервые в истории остановился в ватиканской башне святого Иоанна, которую в свое время переоборудовал для себя Иоанн XXIII. На литургии в честь святых Петра и Павла оба иерарха зачитали никео-константинопольский символ веры, без пресловутого добавления об исхождении Святого Духа от Сына, из‐за которого некогда рассорились Восток и Запад. Патриарх не остался глух к папскому воззванию касательно примата римского первосвященника и осторожно заметил, что этот примат относится к служению, а не к людям. Примерно в том же духе рассуждал об этом в своей энциклике и сам Иоанн Павел II. Однако таинство евхаристии Войтыла все же отслужил отдельно. Да и сам Варфоломей тут же сдал назад, сказав в интервью итальянскому журналу Il Regno, что его по-прежнему беспокоят патернализм и прозелитизм католиков на чужих канонических территориях (читай — православия).

Но даже это не уберегло его от колких замечаний единоверцев. Казалось бы, первой голос недовольства должна была подать Москва, на чью «каноническую территорию» в основном и покушался Ватикан, поддерживая униатов, однако окрик пришел из Болгарии. Секретарь тамошнего синода митрополит Гелазий заявил, что Варфоломей не вправе высказываться о сближении с католиками от лица всех православных. А болгарские богословы и вовсе обвинили патриарха в отступлении от канонов, решив, будто архиерей отслужил таинство причастия совместно с римским папой (чего не было). В преддверии общеправославного собора на острове Патмос, запланированного на осень 1995 года, все это не сулило ничего хорошего[1225].

Варфоломей оказался неожиданным препятствием и в организации встречи Иоанна Павла II с патриархом Московским Алексием II, которую планировалось провести в июне 1997 года, воспользовавшись для этого Вторым европейским экуменическим собранием в австрийском Граце. Встречу готовили в тайне, однако обе стороны не сохранили секрета. Сначала проболтался кто-то из сотрудников патриархии, что вызвало неудовольствие Варфоломея, который считал себя первым среди равных и потому требовал, чтобы Иоанн Павел II прежде встретился с ним, хотя бы на пятнадцать минут раньше Алексия. Курия заявила, что это просто смешно, и тогда Варфоломей, вспылив, отказался прислать делегацию на день святых Петра и Павла в Рим — впервые за четверть века (потом, правда, остыл, и делегация все же прилетела). Такой демарш поставил в неловкое положение не только Ватикан, но и американских епископов, которые в октябре 1997 года собирались принимать у себя норовистого иерарха и служить вместе с ним экуменические литургии. Запрошенный по этому поводу римский папа велел им действовать так, будто ничего не случилось. Однако встреча с Алексием II, из‐за которой разгорелись такие страсти, все же сорвалась, теперь уже по вине префекта Конгрегации восточных церквей Акилле Сильвестрини, который поторопился сообщить о ней прессе на закрытии Международного евхаристического конгресса во Вроцлаве 1 июня 1997 года, хотя римская курия обещала патриарху никого не информировать заранее. Стороны обменялись упреками: Алексий II в телеинтервью возложил всю ответственность за провал встречи на Святой престол, а глава Папского совета по содействию христианскому единству кардинал Кассиди в ответ дал понять, что патриарх, по-видимому, не нашел поддержки у собственного синода и воспользовался предлогом, чтобы сохранить лицо. Впрочем, несмотря на это, в начале июля 1997 года Алексий II отправил учтивое письмо Иоанну Павлу II, заверив, что по-прежнему лелеет надежду на встречу. Однако в пасхальном обращении 1998 года он снова атаковал римско-католическую церковь за «прозелитизм» и «агрессивный триумфализм», сказав, что пока не решатся эти проблемы, о встрече с понтификом нечего и думать.

Еще дальше пошел патриарх Варфоломей. В речи перед студентами Джорджтаунского университета 21 октября 1997 года он объяснил продолжающийся раскол между католичеством и православием «онтологически разным» образом их бытия. То есть, по сути, расписался, что воссоединение церквей невозможно, так как они расходятся в вопросах доктрины. Иоанн Павел II в «Ut unum sint» смотрел на вещи куда более оптимистично[1226].

В противность Московской патриархии государственные власти России ничего не имели против приезда понтифика. В свое время Горбачев звал Иоанна Павла II в СССР. Затем приглашение повторил Борис Ельцин, который встретился с Войтылой 10 февраля 1998 года. Это была его вторая аудиенция у Иоанна Павла II. Первая состоялась 20 декабря 1991 года, в переломный момент между подписанием Беловежского соглашения и отставкой Горбачева.

По свидетельству главного редактора эмигрантского журнала «Русская мысль» Ирины Иловайской-Альберти, дружившей с Войтылой, римский папа прямо-таки очаровал российского президента[1227]. Действительно, в поздравительной телеграмме, которую Ельцин отправил первосвященнику на 20-летие понтификата 15 октября 1998 года, содержатся очень необычные для протокольного жеста строки: «С теплотой вспоминаю наши встречи, в ходе которых мы много говорили о философии мироздания и той ответственной роли, которую в наше бурное время судьба отвела мировым политикам»[1228].

Однако не стоит переоценивать значение этих слов. Взаимоотношения с Апостольской столицей явно не были для Москвы в приоритете. Когда в мае 1995 года Ельцин отправил своего бывшего пресс-секретаря Вячеслава Костикова послом в Ватикан, это воспринималось как конец политической карьеры (что в итоге и случилось).

Вряд ли Ельцин, приглашая Иоанна Павла II в Россию, не знал о позиции Священного синода РПЦ на этот счет. Во всяком случае, МИДу России она была известна, он даже делился с патриархией информацией о действиях Святого престола в отношении Русской православной церкви. Именно благодаря предусмотрительности МИДа Иоанн Павел II стал чуть ли не единственным лидером государства, не получившим приглашение на празднование 50-летия Победы — вместо него таковое отправили Содано. Причину указал заместитель министра иностранных дел России Игорь Иванов в записке для президентского помощника по международным вопросам Дмитрия Рюрикова: чтобы не будоражить российскую общественность и русский епископат[1229]. Так что для Ельцина гипотетический визит Иоанна Павла II в Россию не играл большой роли, в отличие от Горбачева, который мог бы таким образом подкрепить свою идею общеевропейского дома.

Невзирая на неудачи, Иоанн Павел II упрямо пытался слепить заново то, что распалось тысячу лет назад. Еще в 1994 году по его просьбе патриарх Варфоломей написал текст размышлений для крестного пути на Великую пятницу, проходившего вокруг Колизея. Неслыханный шаг! Православный священник такого уровня еще никогда не писал текст для католического епископа. Дальше — больше. В 1995 году то же самое сделала уже голландская протестантка из экуменической общины Граншам в Швейцарии Минке де Фрис, а спустя еще два года — католикос всех армян Гарегин I (не менее активный экуменист, чем Иоанн Павел II). Наконец, сам понтифик летом 1995 года, посетив Чехию, попросил прощения за всех католиков, причинивших зло протестантам, а в словацком Прешове даже помянул кальвинистов, убитых за преданность своей вере (правда, одновременно канонизировал там же католических священников, погибших от рук протестантов)[1230]. Не забыл и про униатов. Двенадцатого ноября 1995 года, в 400-летнюю годовщину Брестской унии, Иоанн Павел II разразился апостольским посланием греко-католикам, в котором призывал их трудиться во имя вожделенного единства церквей[1231]. Не очень ясно, правда, что подразумевал понтифик — то ли хотел поощрить их к расширению рядов за счет православных, то ли, наоборот, просил умерить пыл, чтобы не ссориться с восточными патриархами.

* * *

Тем временем Африка все глубже увязала в болоте межэтнических столкновений. Забытая великими державами, которые утратили к ней интерес после окончания холодной войны, колыбель человечества погрузилась в такой омут бесконечных войн, что зазвучало предложение возродить колониализм для спасения африканцев от них самих[1232]. Демократизация, накрыв Африку одновременно с Восточной Европой, лишь обострила межплеменную рознь. На Черном континенте правила бал первобытная жестокость, вооруженная современными технологиями: когда в 1990 году повстанцы свергли очередного либерийского диктатора, они опубликовали видеозапись пыток, которым подвергли его, прежде чем казнить.

Продолжались бои в Анголе и Сомали. В Западной Сахаре марроканцы возвели полосу оборонительных сооружений против сепаратистов из фронта ПОЛИСАРИО. В Алжире подняли мятеж исламисты. Закончились спокойные времена для Кот-д’Ивуара и Конго, балансировала на грани хаоса Центральноафриканская республика, в которую то и дело приходилось вводить французские и международные контингенты. Тлели территориальные споры: Нигерия делила куски земли с Камеруном и Экваториальной Гвинеей, Намибия — с Ботсваной. Дело усугублялось ужасными засухами, которые поразили Судан и Эфиопию, и без того охваченные восстаниями борцов за независимость. Но хуже всего пришлось Либерии, Сьерра-Леоне и Заиру. В этих государствах разыгрались региональные войны, в которые оказались вовлечены сопредельные страны. Заирский диктатор Мобуту, державшийся главным образом благодаря американской поддержке и лавированию между враждующими племенами, начал терять позиции, когда в его страну перекинулись столкновения хуту и тутси. Последних поддержали Руанда, Бурунди, Ангола, Уганда, Замбия, Намибия и Зимбабве, и в мае 1997 года экстравагантный деспот бежал в Марокко. Однако новый лидер, Лоран Кабила, повернул оружие против бывших союзников, и в конголезских джунглях вспыхнула еще более масштабная бойня, которую позже назвали Великой африканской войной. Ни о каких правах человека не было и речи.

Иоанн Павел II оставался одним из немногих мировых лидеров, кто продолжал пристально следить за делами к югу от Сахары. Как раз в дни, когда его представители сражались с приверженцами свободной любви в Пекине, он подписывал в камерунской столице послание по итогам африканского синода епископов. В этом невероятно длинном даже по меркам Войтылы документе понтифик поручал местным иерархам образовать совместные комиссии с вузами и церковными учреждениями для изучения вопросов семейной жизни, культа предков и анимизма, чтобы более доходчиво разъяснять туземцам суть евангелия, не ударяясь при этом в синкретизм[1233].

Страны, которые посетил римский папа во время очередного африканского вояжа, казались островами мира и спокойствия в бушующем море местной политики. Тот же Камерун хоть и находился на грани войны с Нигерией из‐за богатого нефтью полуострова Бакасси, являл собой уникальный пример мирной передачи власти от мусульманина Ахмаду Ахиджо католику Полю Бийя (который, правда, затем обвинил предшественника в попытке государственного переворота). Подобно многим африканским деспотиям, в начале девяностых страна пережила краткий период «оттепели», когда действующий президент чуть не потерял свой пост на свободных выборах. Иоанну Павлу II повезло застать излет той недолгой эпохи. Очень скоро Бийя снова закрутил гайки, а в 2009 году даже попал в список «худших диктаторов мира» по версии американского журнала «Парад».

Примерно та же ситуация наблюдалась и в Кении, еще одном пункте апостольской поездки. Правда, тамошний бессменный президент Дэниэл арап Мои побеждал своих соперников на выборах не со скандальным результатом в 90%, что позволяло ему выглядеть достаточно демократично. Однако экономика страны, которую в прежние времена субсидировали как бастион против социализма, в отсутствие постоянных вливаний пришла в упадок. После ухода арап Мои из власти в 2002 году Кения тоже стала ареной межэтнических столкновений, хоть и далеко не таких по размаху, как в Заире.

Зато ЮАР, которую также посетил в тот раз понтифик, выглядела образцово-показательной страной в смысле решения проблемы межэтнических и межрасовых столкновений. Фредерика де Клерка, демонтировавшего систему апартеида, к тому времени сменил Нельсон Мандела, икона правозащитников и легенда мировой политики. Главной проблемой здесь были не межплеменные распри, а чудовищно быстрое распространение СПИДа, нелегальная иммиграция и неспособность огромного числа чернокожих, ранее живших в условиях апартеида, приспособиться к реалиям индустриального общества. Но на фоне того, что творилось в сердце Африканского континента, ЮАР выглядела лучом надежды в царстве насилия и варварства.

Это была последняя большая поездка Войтылы по Африке. В дальнейшем он посетит только Нигерию и Египет. Проблемы со здоровьем и опасность полетов над районами боевых действий вынудят понтифика отныне взирать на события лишь со стороны.

* * *

Пятого октября Иоанн Павел II произнес речь на Генеральной Ассамблее ООН. В прошлый раз, когда он выступал там, людей впечатлили его напор и энергия. Теперь дипломаты увидели старика с дрожащей левой рукой, который, ссутулившись, тяжело поднимался на трибуну. Но разум его оставался ясным, как и раньше. Спустя шестнадцать лет после предыдущей речи в Нью-Йорке, римский папа все так же верил в права человека, хотя теперь угрозу им видел не только в диктаторских режимах (это — скорее частный случай), а в самой природе человека, в том, что люди всегда воспринимают себя как часть семьи и народа, а не как часть всего человечества. Конечно, своя рубашка ближе к телу, но что делать, если это ведет к бесконечным конфликтам? Очень просто. Во-первых, взять на вооружение пресловутую этику солидарности, то есть, в данном случае, начать уважать другие национальности и их культуру. А во-вторых, превратить ООН в «моральный центр» мира. Способ, каким следует воплотить в жизнь этот второй пункт, Иоанн Павел II, правда, не назвал. Зато раскрыл первый: всем нам пора усвоить евангельские истины и построить цивилизацию любви — благо, на носу третье тысячелетие христианства, время искупления грехов и прощения врагам.

Интересно, что в качестве примеров насилия одного народа над другим в своей речи Войтыла назвал Вторую мировую войну, а также присоединение к СССР Прибалтики, части Польши и закавказских республик. При этом он даже не заикнулся о Чеченской войне, хотя та, наряду с Боснийской, не сходила тогда с первых страниц газет. Это не могло быть случайностью, ведь о Боснии и Герцеговине он упомянул, вспомнив заодно и события в Центральной Африке. Наместник святого Петра явно не хотел дразнить Москву, особенно Русскую православную церковь, вместе с которой все еще надеялся отметить в Иерусалиме великий юбилей[1234].

Призывы первосвященника могли показаться утопичными, да таковыми и были — для политиков и прессы. Но Иоанн Павел II прибыл не в качестве политика, а в качестве свидетеля надежды. Надежды на то, что всякий человек увидит в другом такого же человека. Войтыла не сам придумал это, он лишь следовал пути, намеченному другими людьми. Уже в XV веке ту же точку зрения отстаивал Павел Влодковиц на соборе в Констанце, а в следующем столетии об этом говорили участники дискуссии о правах индейцев, организованной в Саламанкском университете. Во время Первой мировой с аналогичным призывом обращался к воюющим сторонам Бенедикт XV. Таким образом, доказывал Иоанн Павел II, он лишь продолжает давнюю традицию.

О речи главы Апостольской столицы с похвалой отозвались такие разные по направленности американские издания, как «Уолл-стрит джорнэл» и «Балтимор Сан», наконец-то заметившие моральное послание Иоанна Павла II, а не только его крестовый поход против абортов. Но в целом она не получила резонанса в мире. Бывший пророк антикоммунизма теперь в глазах СМИ и лидеров государств выглядел брюзгливым старцем, выступающим с отвлеченными нравоучениями[1235].

В присутствии президента Клинтона понтифик отслужил мессу в Ньюарке. Потом была литургия перед семьюдесятью тысячами верующих на стадионе «Нью-Йоркских гигантов» (команды по американскому футболу) и проповедь в Центральном парке Нью-Йорка. Рассуждая в этой проповеди о Благовещении, Иоанн Павел II вдруг отошел от текста и пропел пару строчек из польской колядки. Публика взорвалась овацией. «Подумать только! — удивился Войтыла. — Вы же не знаете польского». Ответом ему был еще более бурный восторг. Как потом объяснили понтифику, своим поведением он напомнил знаменитого конферансье Джека Бенни, непревзойденного мастера коротких острот и неожиданных замечаний. Закончилась поездка в Балтиморе. Вейгел назвал ее самой успешной из всех поездок Войтылы в США[1236].

Культ Божий перед лицом масскульта

В начале восьмидесятых итальянские иерархи пеняли римскому папе, что он не понимает западного общества — думает, будто отход людей от церкви вызван левой пропагандой, а на самом деле это результат воздействия общества потребления. Прошло время, и понтифик осознал правоту аппенинских собратьев. Однако он лелеял надежду, что страны, сбросившие ярмо коммунистов, не поддадутся искусу. Об этом он говорил 12 января 1991 года дипломатам, аккредитованным при Святом престоле: «<…> для того, чтобы построить что-то, недостаточно отказаться от монополии одной партии, надо понять смысл жизни»[1237]. Смысл жизни, по римскому папе, сводился к тому, чтобы открыть душу Христу и жить по евангельским заповедям.

Однако, к вящему огорчению первосвященника, бывшие члены соцлагеря, встав на ноги, тоже ударились в бездумное потребительство. Теперь Войтыле пришлось бросить вызов уже не политическому строю, а самому мироустройству и человеческой природе. Эту борьбу римский папа неуклонно проигрывал. Гамбургер в глазах широких масс оказался куда привлекательней облатки. Символ этого времени — обложка альбома «Nevermind» («Не грузись») группы «Нирвана»: обнаженный младенец в бассейне, пытающийся схватить доллар. В мире без холодной войны удачливый режиссер мог позволить себе снять художественный фильм о гибели «Титаника», затратив на него больше, чем стоил сам «Титаник».

Нежданно-негаданно Святой престол оказался в одной лодке с соцлагерем, также сломленным не западными ценностями, а его материальным успехом. «Какая разница, какого цвета курица, если она несет золотые яйца?» — это крылатое выражение Дэн Сяопина открыло эпоху коммерциализации коммунизма. Скоро никто уже не удивлялся партийным миллионерам из Поднебесной и тому, что фотограф Альберто Корда, автор знаменитого снимка Че Гевары, во время папского визита на Остров свободы брал с американских журналистов по триста долларов за подписанные копии своего шедевра[1238]. Требования рынка изрядно притушили огонь революции. На самой Кубе, по-прежнему бившейся в тисках американского эмбарго, доллар практически вытеснил песету, а на улицах вблизи туристических кварталов опять завелись проститутки, как во времена Батисты.

Массовая культура, зародившись с изобретением синематографа и радио, теперь извергалась с экранов телевизоров и дисплеев компьютеров. Если в «ревущие двадцатые» Эллочка-людоедка соперничала с Вандербильдихой в моде, то в девяностые и двухтысячные девушки пытались копировать супермоделей, вгоняя себя в ад анорексии. Стандартизированные идеалы в кино, музыке, быту навязывались глянцевыми журналами и рекламными баннерами, ими полнились передачи по радио и телевидению.

Девяностые — это клонирование и ГМО, Международная космическая станция и операционная система Windows, создание Евросоюза и Всемирной торговой организации, туннель под Ла-Маншем и расширение НАТО, Киотский протокол и первые выступления антиглобалистов. А еще — стремительное распространение новых технологий. Никогда доселе человечество с такой скоростью не переходило от внедрения новинки к массовому производству. Интернет, созданный в 1991 году, уже через десятилетие опутал всю планету (Ватикан завел веб-страничку в начале апреля 1997 года). Такими же темпами завоевали мир персональные компьютеры и мобильные телефоны. Параллельно, после отката в восьмидесятые, на новый виток вышла сексуальная революция: в странах западной культуры нормой стали парады секс-меньшинств. Добившись легализации, геи и лесбиянки требовали теперь признать и однополые браки. В 1994 году вершины чартов покорила песня группы Army of lovers «Sexual revolution».

* * *

Само собой так сложилось, что Войтыла посещал родину каждые четыре года. Всякий раз эти поездки вызывали всплеск эмоций в Польше. Однако в середине девяностых поляки словно отвернулись от него. Как ни поддерживал римский папа лагерь «Солидарности», соотечественники упорно голосовали за посткоммунистов. Да и что такое был этот лагерь «Солидарности»? Миф, прекрасное воспоминание! Лех Качиньский, к примеру, говорил, что поддержит любого кандидата, который свалит Валенсу. А разве Качиньский — не та же «Солидарность»? Столь же расколота была и церковь.

Понтифик, разумеется, не одобрял участие клира в политике, но не мог запретить ксендзам выражать политические взгляды. Да и сам их не скрывал. Поэтому, когда в ноябре 1995 года состоялись президентские выборы, все понимали, кому сочувствует римский папа. «Ноябрь — опасный месяц для поляков», — процитировал Иоанн Павел II Выспяньского в беседе с министром иностранных дел Польши Владиславом Бартошевским, прилетевшим в Рим за несколько дней до выборов.

Бартошевский — легенда диссидентского движения в ПНР. Боец Сопротивления, он успел отсидеть и в Аушвице, и в коммунистической тюрьме. За свою помощь евреям при нацистской оккупации получил от Израиля звание Праведника народов мира, а от Гомулки — орден Возрождения Польши. В шестидесятые работал в редколлегии журнала «Столица», рупоре патриотов всех мастей. Заодно писал тексты в «Тыгодник повшехны» и возглавлял польский Пен-клуб. Потом связался с радио «Свободная Европа» и попал под цензурный запрет.

Его назначение было личным делом Валенсы, который имел право ставить главу МИДа независимо от мнения правительства. Однако уже в декабре 1995 Бартошевский потерял свой пост, равно как и Валенса. В Бельведер триумфально вошел Квасьневский, набравший больше голосов, чем герой антикоммунистической революции, хоть за последнего и агитировали почти все СМИ («Кандидатов много — Лех Валенса один!»). Что самое прискорбное, бывший коммунистический министр обошел своего главного конкурента даже в его вотчине, Гданьске. Все перевернулось с ног на голову. Теперь уже Валенса с агрессивным отчаянием атаковал Квасьневского на дебатах, а тот непринужденно осаживал его, как некогда сам Валенса в подобном стиле издевался над Мёдовичем[1239]. А если вспомнить, что премьером в 1995 году стал однопартиец Квасьневского Юзеф Олексы (между прочим, выпускник католической школы и бывший алтарник), впору было схватиться за голову. Узнав об итогах выборов, первосвященник в сердцах бросил, что, наверное, больше не приедет в Польшу.

Последний раз он навещал родину в мае 1995 года, когда заглянул в Цешинскую Силезию и Бельско-Бялу, воспользовавшись визитом в соседнюю Чехию. Два маленьких городка на окраине страны — разве можно было сравнить эту мимолетную поездку с прежними? Впрочем, еще Пилсудский говорил, что Польша — как баранка: все лучшее находится с краю.

В тот раз Иоанн Павел II призывал земляков встать на защиту свободы совести, а точнее свободы религии, которую, по его мнению, ущемляли, как во времена ПНР. Источник такой информации понятен: епископат и «Радио Мария». Тщетны были убеждения соратников по «Тыгоднику повшехному», что все не так трагично. Понтифик не хотел их слушать. Как не захотела услышать его страна, выбравшая президентом посткоммуниста.

Когда победил Валенса, из Ватикана в тот же день пришла поздравительная телеграмма. Квасьневский таковой не дождался. «Апостольская столица не комментирует выборы в других странах», — сухо заявил Наварро-Вальс, отвечая на вопрос журналиста.

Квасьневский демонстрировал добрые намерения. Говорил, что ратифицирует конкордат сразу после того, как Сейм утвердит новую конституцию. Попросил Гедройца посредничать в организации президентского визита в Ватикан. Но в то же время отозвал из нижней палаты парламента проект договора с Апостольской столицей, внесенный его предшественником, и отменил президентское вето на изменение закона об абортах. Как следствие, уже 30 июня 1996 года Сейм опять частично легализовал аборты, позволив прерывать беременность женщинам, которые находятся в стесненных материальных условиях. Сенат наложил вето, но нижняя палата преодолела его. Епископат негодовал.

Понтифик в этот драматический период снова находился в больнице. Он почувствовал себя плохо на Рождество 1995 года, когда оглашал послание «Городу и миру». В октябре следующего года ему пришлось лечь в «Джемелли», чтобы вырезать аппендицит. Польские паломники вместе с журналистами дежурили у клиники, молясь за здоровье римского папы. «Солидарность хранить и не отступать», — призвал их Войтыла из окна больницы, увидев плакаты с названием профсоюза.

В июне 1996 года бывшие диссиденты образовали политический блок «Предвыборная акция Солидарность». Шок от победы Квасьневского заставил сплотиться недавних врагов: Ярослав Качиньский привел в блок свою партию, а Валенса выразил новой структуре моральную поддержку. Более десяти тысяч сторонников «Солидарности» в ноябре слетелось в Рим на празднование восемнадцатой годовщины понтификата. Одиннадцатого ноября, в День независимости, под слаженное пение гимна «Боже, что Польшу», они стройными рядами ступили под своды базилики Святого Петра. Ни дать ни взять — гусары гетмана Собеского прибыли на погребение пана Володыевского. Их приветствовал архиепископ Тадеуш Гоцловский — главный капеллан польских рабочих. «Солидарность — это не пустой лозунг и потому, борясь за права человека, всегда будет защищать тех, кому грозит опасность», — провозгласил он, имея в виду закон об абортах[1240].

Выглядело внушительно, однако реальность оказалась прозаичнее. Какие бы скандалы ни сотрясали лагерь левых, это не слишком сказывалось на их влиянии. Даже прямые обвинения в сотрудничестве с российской разведкой, из‐за которых в марте 1996 года ушел в отставку Олексы, не смогли им сильно повредить. Их противники пытались бить опосредованно, компрометируя президента Квасьневского. В августе 1997 года его, как и Олексы, обвинили в связях с российским резидентом Владимиром Алгановым, а в 2000 году, незадолго перед новыми выборами главы государства, телевидение распространило видеозапись трехлетней давности, на которой руководитель контрразведки, выходя из вертолета, шутливо перекрестил встречающих по образцу Иоанна Павла II, а затем, подбадриваемый Квасьневским (который вышел вслед за ним), еще и поцеловал землю. Бесполезно. Бывший коммунистический министр все равно обошел конкурентов, переизбравшись на второй срок, а его партия заняла на выборах 1997 года второе место, став наиболее влиятельной оппозиционной силой. «Предвыборная акция Солидарность» хоть и победила, но вынуждена была сформировать коалиционное правительство с ненавистными либералами. Ценой этого союза стало возвращение в Совет министров Бальцеровича, который занял привычный для себя пост заместителя премьера. Возглавил же правительство лютеранин Ежи Бузек. Не слишком отрадный итог для друзей католической церкви.

* * *

Аналогично было и в Италии. После краха правительства Берлускони левые проголосовали за «технический» кабинет министров, а в мае 1996 года и вовсе сколотили собственное правительство — впервые в послевоенной истории страны. Возглавил его Романо Проди, бывший хадек, спевшийся с посткоммунистами. Правда, последние в 1998 году рассорились с премьером, но лишь для того, чтобы сразу же привести к власти своего человека — Массимо Д’Алема. Посткоммунист возглавил правительство Италии! Какой афронт для римского папы! Пропала втуне его кампания по евангелизации страны.

А как обнадеживающе все выглядело! В марте 1994 года понтифик вместе с членами Главного совета итальянского епископата отслужил мессу над гробом святого Петра, начав тем самым программу Великой новенны, вроде той, что осуществил в Польше Вышиньский. Целых девять месяцев клир усиленно молился за возвращение веры в сердца итальянцев. Завершилась программа в декабре литургией в Лорето, а уже в следующем году столичный викарий Камилло Руини развернул комплекс мероприятий «Миссии для Рима». Сам же Иоанн Павел II в сентябре 1997 года произнес речь перед тысячами молодых итальянцев, собравшихся в Болонье на общенациональный евхаристический конгресс. Причем речи этой предшествовал небольшой концерт Боба Дилана, который еще в начале 1980‐х отдал дань христианскому року, выпустив два альбома в этом жанре.

Сколько дорог должен пройти человек

Для того, чтобы ты назвал его человеком?..

Сколько раз человек отвернется,

Прикинувшись, будто не видит?..

Сколько ушей ему надо иметь,

Чтобы услышать, как плачут люди?[1241] —

пел Дилан, переиначивая слова Иезекииля. Понтифик подхватил этот мотив: «Вы спрашиваете меня, сколько дорог надо пройти человеку, дабы понять, что он — человек? Отвечу вам: лишь одну! Лишь одна есть дорога, и это — Христос, который сказал: „Я есмь путь“ (Ин 14: 6). Он — путь правды, путь жизни»[1242].

А итальянцы все равно голосовали за антиклерикалов и сторонников абортов. Впрочем, здешние левые, как и в Польше, были не чужды влияния церкви. Если бывшего секретаря воеводского парткома Юзефа Олексы можно было увидеть молящимся в часовне, то новоявленный премьер Д’Алема держал на столе книгу «Переступить порог надежды». Главу итальянского правительства интриговало папское объяснение краха советского коммунизма, а также его рассуждения о человечестве будущего. Иоанн Павел II располагал бóльшим влиянием, чем возглавляемая им церковь, подметил Д’Алема[1243].

Очень верное замечание! В той же Польше, согласно опросу 1993 года, 52% назвали себя регулярно практикующими католиками и еще 31% — нерегулярно практикующими. Причем среди лиц с высшим образованием регулярно практикующих оказалось на 2% больше, чем среди тех, кто не имел такового[1244]. Невероятные показатели по европейским меркам! Но они меркли на фоне опросов о том, кому поляки доверяют больше всего. Здесь Иоанн Павел II оставался неоспоримым лидером. И разве это как-то влияло на итоги выборов?

Да и в Италии народ не шарахался от веры, нет! Люди отходили от церкви, но не от религии. Иерархия на глазах теряла авторитет, уступая место «народной вере» с сильным налетом язычества — тут тебе и погоня за приметами, и стремление по любому поводу заручиться поддержкой святых. Даже антиклерикалы не брезговали этим. Когда в мае 1999 года Войтыла беатифицировал отца Пио, на церемонию собралось до шестисот тысяч человек, прибыли президент, премьер, спикеры обеих палат парламента и председатель Верховного суда. Отец Пио в одиночку перевешивал весь итальянский епископат. Футболисты молились ему перед важными матчами, а актеры просили помочь в получении роли. Его благодарил перед телекамерами лидер одной из музыкальных групп, неожиданно победившей на конкурсе в Сан-Ремо[1245]. Войтыла и сам был из той когорты людей, что апулийский капуцин. Люди чувствовали его близость народной вере и оттого так тянулись к нему. Но переносилась ли эта любовь на церковь? Ничуть.

Это явление подметил в 2002 году обозреватель миланской «Аввенире» Джованни Бенси: «<…> в Соединенных Штатах, по шкале от 1 до 70, Иоанн Павел II получил самый высокий рейтинг: 65, на пять баллов выше президента Джорджа Буша… Но сколько католиков регулярно посещают воскресные богослужения? В Германии — 17%, в одной из итальянских епархий Терни-Нарни-Амелия, в 150 км от Рима, где население провинции считается особенно набожным, регулярно в церковь ходят только 13,7% верующих. Нет сомнений, Папа Иоанн Павел II несравненно более популярен, чем Католическая Церковь, которую он возглавляет. Создается впечатление, что Папа — это одно, а Церковь — совсем другое»[1246].

И понтифик не раз имел случай в этом убедиться. Не только паства, но и само духовенство будто бы отделяло церковную иерархию от ее главы, периодически устраивая фронды. То теология освобождения, то строптивый орден иезуитов, то вечно недовольный немецкий епископат — слуги Божьи словно задались целью показать, что церковь — это не римский папа, а они.

* * *

Первого ноября 1996 года исполнилось 50 лет со дня рукоположения Войтылы в ксендзы. Понтифик отметил юбилей выпуском очередной книги, на этот раз посвященной его пастырскому опыту: «Дар и тайна». Дар от Бога служить Ему и тайна призвания. Священник — это привратник Божий, писал Иоанн Павел II. Он избран Господом нести Христову истину, а потому сам должен быть как Христос.

Эту мысль, уже не раз выраженную им ранее, здесь он облек в форму воспоминаний. Шаг за шагом Войтыла проследил, как зародилось в нем стремление надеть сутану, какие люди повлияли на его выбор (начиная от отца и заканчивая Вианнеем), что он ощущал на разных этапах жизни. Заканчивалась книга словами ободрения тем, кто тоже решил посвятить себя Богу[1247].

Каков же результат? Ответ на этот вопрос содержится у того же Бенси: «В 1998 г. в мире было 158 486 католических священников, 75 892 монаха, 990 768 монахинь. Сегодня, всего лишь три года спустя, священников 140 124 человека (минус 11,4%), монахов — 57 813 (минус 23,73%), монахинь — 814 779 (минус 17,76%). Смысл этих цифр однозначен: духовенство состоит главным образом из пожилых людей, которые постепенно умирают, а на смену им никто не приходит». Это было написано вскоре после грандиозных торжеств в честь великого юбилея христианства, которые, по идее, должны были привлечь в ряды клира множество новобранцев. Однако этого не произошло. «Невольно возникает вопрос: куда делись два миллиона молодых людей, собравшихся в Риме в 2000 году?» — вопрошал Бенси[1248].

Ответ прост: они прибыли в Рим за эмоциональной разгрузкой и порцией адреналина, как другие отправляются за тем же самым на Гоа. Многие ли среди последних ушли после этого в джунгли, чтобы в подвиге аскезы приблизиться к Брахме, как предписывает индуизм? Вряд ли. Так же и с молодыми католиками.

* * *

Однако Войтыла не падал духом и продолжал свою миссию проповеди слова Божьего, насколько хватало сил. Апостольские визиты 1996 года начались с Центральной Америки. В феврале он побывал в Никарагуа, Гватемале, Сальвадоре и Венесуэле. Как и черная Африка, этот регион после окончания холодной войны утратил свое значение, однако лишь выиграл от изменившейся обстановки. Если Африка погрузилась в пучину межплеменных войн, то в Центральной Америке, избавленной от такой проблемы, наступила эра примирения. В Гватемале, с которой понтифик начал свою поездку, как раз подходили к концу переговоры с левыми партизанами. Двадцать девятого декабря 1996 года в присутствии Генерального секретаря ООН Бутроса Бутроса-Гали стороны объявили о завершении 36-летней гражданской войны. В Сальвадоре, которым руководили соратники «закоренелого убийцы» д’Обюссона, война закончилась еще в 1992 году. Либеральные реформы быстро превратили сальвадорскую экономику в самую стабильную среди стран региона, однако вызвали взрывной рост преступности и безработицы. Правящая партия, вопреки убеждениям своего основателя, демонстрировала уважение к католической церкви и противилась легализации абортов. Сама церковь, однако, в лице недавно рукоположенного архиепископа Сан-Сальвадора Фернандо Санца Лакалле не собиралась прощать им убийство Ромеро, духовником которого когда-то Лакалле и был. Архиепископ осмелился даже критиковать Ватикан за молчание в деле Ромеро. Когда Иоанна Павла II спросили об этом в самолете, он отделался ничего не значащим ответом, что в случае начала процесса беатификации тот будет вестись как все прочие. Однако несколько месяцев спустя сам же инициировал его, назначив постулатором Винченцо Палью. Правда, в понтификат Войтылы Ромеро так и не стал блаженным. Сказалось холодное отношение к нему многих центральноамериканских коллег (выдвиженцев Иоанна Павла II), а также осторожность самого понтифика, не проявившего в этом деле настойчивости.

В Никарагуа демократическая волна конца 1980‐х лишила власти сандинистов, но неукротимый Даниэль Ортега в 1996 году вновь замахнулся на власть, выдвинув свою кандидатуру на президентских выборах. Ради победы он даже предал забвению прежние разногласия с понтификом и вывесил по дороге из аэропорта в столицу баннер с приветствием святому отцу[1249]. Логика политической борьбы в дальнейшем заведет его так далеко, что он начнет дружить с бывшими контрас, а на свое второе бракосочетание в 2005 году пригласит кардинала Мигеля Обандо-и-Браво — непримиримого оппонента сандинистского режима. Министр культуры в его правительстве, расстриженный иезуит Эрнесто Карденаль, к моменту прилета Иоанна Павла II вернулся в лоно церкви, присоединившись к ордену траппистов. Он сохранил коммунистические убеждения, но размежевался с Ортегой. Не стоит искать в этом противоречие — никарагуанская компартия входила в оппозиционный блок, сваливший в 1990 году сандинистов. Фернандо Карденаль, бывший министр просвещения, в 1996 году воссоединился с иезуитами, пройдя испытательный срок. Мигель д’Эското, занимавший пост министра иностранных дел при Ортеге, так и остался в руководстве сандинистской партии. Но незадолго до смерти, в 2014 году, вновь надел сутану, чтобы с позволения папы Франциска в последний раз отслужить мессу.

Если в Центральной Америке левые теряли позиции, то в Венесуэле, наоборот, приобретали. Основатель местной христианско-демократической партии Рафаэль Кальдера в 1993 году с помощью социалистов выиграл президентские выборы. Заняв пост, он ради спасения экономики взялся проводить либеральные реформы по рекомендациям Международного валютного фонда, что вообще-то противоречило и его обещаниям, и его убеждениям. Как следствие, возмущенный народ в 1999 году проголосовал за левого радикала Уго Чавеса, который объявил «боливарианскую революцию».

Имя Чавеса уже давно гремело в Венесуэле — в 1992 году он возглавлял военный путч против предшественника Кальдеры. Торжеству либерализма Чавес противопоставил старую добрую кубинскую модель, сдобренную теологией освобождения.

Фидель Кастро, кумир Чавеса, и сам в то время пошел на сближение с католичеством, хотя ранее не слишком его жаловал. Девятнадцатого ноября 1996 года он встретился в Риме с Иоанном Павлом II, прилетев в столицу Италии на совещание Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. «Надеемся вскоре увидеть ваше святейшество на Кубе», — сказал он понтифику на прощание, поразив Войтылу хорошим знанием его энциклик и поэзии[1250].

Кубинский режим, некогда жестоко преследовавший духовенство, больше не шарахался от церкви, напротив, регулярно принимал у себя гостей из Апостольской столицы. Почин дал Бернарден Гантен, тогдашний глава Комиссии справедливости и мира, который посетил Гавану еще в 1977 году, застав самый разгар борьбы с религией. В 1988 году на Кубе гостил архиепископ Нью-Йорка Джон О’Коннор, принявший участие в поминовении слуги Божьего Феликса Варелы-и-Моралеса, лидера кубинского движения за независимость первой половины XIX века. В том же году с Кастро общался Роже Эчегарай, обсуждавший возможность приезда римского папы.

Теперь же, после аудиенции у главы Апостольской столицы, сам Кастро устроил прием для папских чиновников, причем сделал это в гостинице «Колумбус», принадлежавшей как раз Ватикану и католическому братству «Рыцари Колумба». Стало ясно, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки. В октябре 1997 года на Кубу прилетел Наварро-Вальс, чтобы утрясти последние детали. Власти пошли на уступки церкви: единоразово вернули праздник Рождества, выдали 57 виз священникам, участвовавшим в организации папских поездок, и гарантировали, что все желающие увидеть знаменитого гостя получат выходной. Однако просьба разрешить католические школы и пустить духовенство на телевидение уважена не была.

Кастро лавировал, как когда-то Ярузельский. Он надеялся использовать визит первосвященника в своих интересах, но боялся, что его строй постигнет судьба социалистической Польши. А потому с одной стороны расшаркивался перед польским патриотизмом, коря Россию за недоброе отношение к родине понтифика, с другой же устроил торжественное перезахоронение останков Че Гевары, недавно обнаруженных в Боливии. Апостольская поездка Иоанна Павла II должна была проверить на прочность кубинскую власть[1251].

В октябре 1996 года после полуторалетнего перерыва возобновились переговоры с другой коммунистической страной, Вьетнамом. Этот ребус был позаковыристее кубинского. Несмотря на ощутимый процент католиков в стране, их вера воспринималась большинством как наследие империализма — французского и американского. «Но ведь мы не бомбили вас», — заметил архиепископ Челли во время очередного раунда переговоров с вьетнамским Министерством по делам вероисповеданий. «Просто у вас нет самолетов», — услышал он в ответ.

Тамошние власти по чехословацкому образцу создали лояльный им Католический комитет солидарности, не подчинявшийся Святому престолу. Священники, отказавшиеся туда войти, подвергались гонениям. Перестройка в СССР заставила и вьетнамские власти пойти на некоторые послабления. В 1991 году, после тринадцатилетнего заключения, из страны выпустили кардинала Ксавье Нгуен Ван Тхуана, который вскоре занял в Апостольской столице должность вице-председателя Совета справедливости и мира. В том же году Иоанн Павел II канонизировал 117 вьетнамских мучеников, отдавших свои жизни за веру на протяжении трех веков. В 1989–1990 годах Эчегарай трижды посещал Вьетнам, зондируя почву для переговоров с властями. В 1990 году переговоры начались, но шли с большим скрипом. Вьетнамцы поначалу не проявляли заинтересованности в установлении дипломатических отношений со Святым престолом и упирались в вопросе назначения новых епископов архиепархий Хюэ и Хошимина. В декабре 1996 года нескольким вьетнамским иерархам запретили выехать «к апостольским порогам», а на следующий год во Вьетнам не пустили кардинала Нгуена Ван Тхуана, который собирался рукоположить двух прелатов. К тому времени позиция вьетнамских властей изменилась: теперь они обуславливали приезд в страну римского папы размещением в Ханое нунция. Переговоры продолжались без особого толка. Нунций в Ханой так и не приехал, вследствие чего вьетнамские власти не дали добро на визит Иоанна Павла II, когда тот в октябре 1999 года хотел включить страну в очередной азиатский вояж[1252].

* * *

В 1996 году наместник святого Петра, слетав на один день в Тунис, возобновил поездки по Европе. Словения, Германия, Венгрия, Франция — страны, которые он посетил в тот год. Объединяла эти визиты тема христианства как основы европейского единства. В Германии понтифик вспоминал судьбоносную встречу Карла Великого с римским папой Львом III в 799 году, во Франции — крещение Хлодвига, в Словении — деятельность Кирилла и Мефодия.

Посещение Германии, естественно, не обошлось без антинацистских акцентов. Иоанн Павел II причислил к лику блаженных двух немецких священников, попавших в концлагерь Дахау за свои взгляды, а заодно поднял голос в защиту Пия XII, процитировав письмо римского папы к одному из вышеназванных слуг Божьих, в котором тот с похвалой отзывался о его выступлениях против политики Гитлера.

Традиционные, казалось бы, заявления на этот раз приобрели особенное звучание. Дело в том, что годом раньше немецкий епископат выпустил коммюнике в память о Холокосте, где признал, что несет долю ответственности за эту ужасную трагедию. На этом фоне слова Иоанна Павла II выглядели попыткой «сдать назад», особенно в Германии, где образ Пия XII связывался больше с обличительной пьесой 1963 года «Наместник» авторства Рольфа Хоххута, чем с работами историков.

Немецкий епископат, как обычно, доставлял Войтыле множество хлопот. Местный клир был взбудоражен спором насчет того, можно ли допускать второбрачных к причастию, и ждал слова понтифика. Но Иоанн Павел II предпочел вообще не поднимать скользкую тему.

Население, привыкшее к паломничествам Войтылы в свою страну, не проявляло большого энтузиазма, а скинхеды и секс-меньшинства устроили митинги протеста в преддверии визита. Зато канцлер Гельмут Коль был прямо-таки восхищен Войтылой. «Это — величайший человек второй половины столетия, а может, и всего века», — поделился он своими впечатлениями в телефонной беседе с Рокко Бутильоне[1253].

Во Франции вышло наоборот: правоцентристский президент Жак Ширак и его однопартиец премьер Ален Жюппе ограничились короткими протокольными встречами с приехавшим понтификом (хотя Ширак глубоко уважал Войтылу), а целый ряд СМИ и политиков обвинили церковь в том, будто она пытается «присвоить себе национальную историю» — точь-в-точь как это было в Польше тридцатью годами ранее[1254]. Зато народ массами стекался в места, где римский папа обращался к верующим. Папская месса в Реймсе собрала у экранов 40% телезрителей — результат, о котором никто и не мечтал[1255]. Казалось, повторилась ситуация 1980 года, о которой вспоминал Фроссар: «<…> первый раз я видел парижских водителей, которые не впадают в бешенство от 15‐минутной пробки. Если когда-нибудь начнутся разговоры о беатификации Иоанна Павла II, думаю, это чудо найдет свое место в документах»[1256].

Триумфально прошел и Всемирный день молодежи, который на следующий год принимал Париж. Войтыла воспользовался этим случаем, чтобы навестить могилу Лежена, соратника по борьбе с абортами, за что удостоился обвинения от победивших на выборах социалистов, будто таким образом он давит на общественное мнение в вопросе о прерывании беременности[1257].

Иоанн Павел II, видимо, чувствовал обиду на французов. Когда в начале октября 1997 года французский журналист спросил его, не собирается ли вся римско-католическая церковь последовать примеру французских епископов и попросить прощения за свою деятельность во время войны, Войтыла огрызнулся: «Мы уже много много раз просили прощения — как за прошлое, так и за последние годы. Любопытно, однако, что прощения всегда просит римский папа и католическая церковь, а все остальные хранят молчание. Но, может, так и должно быть»[1258]. Угнетенный болезнью Паркинсона, он уже не всегда мог сдержать раздражение.

* * *

Двадцать четвертого августа 1997 года понтифик вернулся из Парижа в Рим, а уже через неделю французская столица вновь оказалась в заголовках мировых новостей: в туннеле у моста Альма погибла принцесса Уэльская Диана, «королева сердец», снискавшая это звание в бытность супругой наследника британского престола принца Чарльза. Ее жизнь и особенно скандальный развод в августе 1996 года находились в центре внимания СМИ: «желтая пресса» устроила настоящую охоту за принцессой, днюя и ночуя возле ее дома. Внезапная гибель в автокатастрофе вызвала настоящую истерию на Британских островах. Гора цветов у ее лондонского дома быстро выросла до полутора метров, превратив нижний слой в перегной. Скорбящие днем и ночью стояли в очереди, чтобы оставить запись в книге соболезнований. Даже мать Тереза выразила желание произнести молитву за упокой души принцессы в калькуттском соборе святого Фомы, но за день до этого, 5 сентября, не стало и ее.

Знаменитую монахиню похоронили с почестями, которых удостаивались только главы государства: гроб, покрытый флагом Индии, везли на том же орудийном лафете, что когда-то тела Махатмы Ганди и Джавахарлала Неру. Премьер-министр Индер Кумар Гуджрал сочинил в ее честь стихи. «Мы потеряли женщину, которая пребывала в ореоле святости, как никто другой», — сказал кардинал О’Коннор. Спустя всего полтора года, не дожидаясь истечения обычного пятилетнего срока, калькуттская епархия с одобрения римского папы начала процесс причисления матери Терезы к лику блаженных[1259].

При других обстоятельствах кончина албанской монахини, несомненно, стала бы одной из главных мировых новостей. Но сейчас человечество сходило с ума от скорби по Диане. Ее похороны прошли как вся ее жизнь — грандиозное зрелище с участием звезд политики и эстрады. В последний путь «английскую розу» провожали до трех миллионов человек, а всего за церемонией прощания наблюдала по телевидению почти половина населения планеты.

Мне кажется, что ты прожила свою жизнь,

Как свеча на ветру,

Никогда не зная, к кому прильнуть,

Когда идет дождь.

И мне хотелось бы узнать тебя,

Но я был ребенком.

Твоя свеча сгорела задолго до того,

Как ты стала легендой[1260], —

перепел Элтон Джон песню, некогда посвященную Мэрилин Монро.

Синхронную смерть двух всемирно известных женщин понтифик счел «волей Провидения», а кое-кто из его окружения — ясным знаком, который послан нам, чтобы показать разницу между подлинной святостью и тем, что лишь представляется таковой с подачи легковесных репортеров.

* * *

Между тем забрезжили первые признаки новых потрясений. В сентябре 1995 года со скандалом покинул свою кафедру венский архиепископ Ханс Герман Гроэр, обвиненный в растлении малолетних. Ему как раз исполнилось 75 лет, и формально это выглядело как уход на пенсию. Дело Гроэра породило в Австрии и Германии мощное движение католиков-мирян под лозунгом демократизации церкви, допуска женщин в клир и смены семейной политики Святого престола. В 1996 году участники движения съехались в Рим и образовали там международную организацию «Церковь — это мы», которая постепенно распространилась на двадцать стран.

Гроэр так и не признал вину. Однако его преемник Кристоф Шенборн в феврале 1998 года вместе с тремя австрийскими епископами объявил, что отставной иерарх все же виновен. Спустя два месяца по настоянию Иоанна Павла II тот прервал служение и отказался от привилегий кардинала и архиепископа. Однако дальнейшему расследованию, по словам Шенборна, помешал госсекретарь Содано. Даже Ратцингер, который якобы тоже не сомневался в моральном падении Гроэра, не смог добиться церковного суда над ним. Иоанн Павел II просто отправил проштрафившегося иерарха в один из монастырей[1261].

Смена венского архипастыря была частью очередной — уже третьей — кампании замены кадров, которую затеял римский папа за время своего понтификата. В этот раз наместник святого Петра, среди прочего, назначил новое руководство Папского дома: его главой (впервые в истории) стал уроженец США Джеймс Харви, а помощником — незаменимый Дзивиш. Прекрасно зная, какое впечатление это произведет на курию, Войтыла однажды в присутствии своих выдвиженцев тихо передразнил реакцию ватиканских чиновников, пробормотав по-итальянски: «Префект… Американец… Недопустимо!.. Заместитель префекта… Поляк… Еще хуже!»[1262] При всем своем идеализме Войтыла понимал, в каком мире живет.

Двадцать второго февраля 1996 года, в праздник Кафедры святого Петра, Иоанн Павел II огласил апостольскую конституцию «Universi Dominici gregis» («Всего Господнего стада»), в которой объявил об изменении процедуры избрания римского папы. Отныне кардиналы должны были проживать во время конклава в только что возведенном доме святой Марты и делать свой выбор исключительно в ходе всеобщего тайного голосования. Два других способа — аккламации и делегации — которые и без того давно не применялись, теперь были упразднены окончательно. Войтыла также постановил, что главу Апостольской столицы следует выбирать двумя третями голосов, если число кардиналов делится на три, и двумя третями плюс один — если не делится. Допускалось и решение простым большинством — если конклав заседает не менее тринадцати дней.

Тут же возникло опасение, что эта процедура позволит кардиналам, твердо намеренным продвинуть определенную кандидатуру, искусственно затягивать конклав, пока не подойдет время простого большинства. Иоанн Павел II не верил в такую перспективу, предлагая положиться на Святого Духа.

Комментаторы не обратили внимания на оговорку в тексте конституции, которая в свете позднейших событий приобрела чуть ли не пророческое звучание. По словам Войтылы, утвержденный им порядок голосования сохранялся также и в том случае, если римский папа отречется от престола сам. Поскольку ни один легальный понтифик после 1415 года не уходил в отставку, эти слова сочли, должно быть, пустой формальностью. Не таковой они были для Иоанна Павла II, чье здоровье заставляло его задумываться над подобным исходом. Сам он так и не прибег к такому решению, но его наследник, Бенедикт XVI, как известно, воспользовался шансом сполна[1263].

* * *

В 1997 году сбылось сразу две мечты Войтылы: он посетил Боснию и Ливан. Недавние войны в обеих странах живо напоминали о себе. В Сараеве прямо перед визитом римского папы обнаружили мощную бомбу, заложенную недалеко от трассы, по которой он должен был проехать. В случае взрыва понтифик бы не пострадал, но среди зрителей жертв было бы немало. Впрочем, привычных толп вдоль маршрута его следования не наблюдалось. Война превратила Сараево почти исключительно в мусульманский город.

Реалии междоусобного конфликта дали о себе знать уже на летном поле Сараева. Среди встречавших отсутствовал член президиума Боснии и Герцеговины от сербов Момчило Краишник, не звучал национальный гимн, не развевались флаги. Понтифик, как видно, ожидал чего-то подобного. Поэтому лейтмотивом своих речей сделал известный призыв польского епископата немецкому: «Мы прощаем и сами просим прощения». Он использовал его в семи боснийских проповедях из девяти[1264].

В Ливане сохранялась хрупкая стабильность. Горячая фаза войны закончилась здесь в октябре 1990 года, когда государство фактически утратило суверенитет: большую его часть теперь контролировали просирийские силы (признаваемые за официальное правительство страны), а юг находился под властью произраильских группировок. И там и там жили христиане, правда, разных деноминаций. То и дело вспыхивали конфликты, грозившие разжечь новую войну. В июле 1993 года Израиль провел военную операцию против шиитского движения «Хизбалла», чтобы прекратить обстрелы своей территории со стороны Ливана. А в 1994 году бейрутские власти обрушили гонения на правохристианский блок «Ливанские силы», приговорив его лидера Самира Джааджаа к нескольким пожизненным заключениям.

Для мирового сообщества (за исключением правозащитных организаций) все эти события остались на периферии внимания. Главным было то, что в стране больше не грохотали пушки. Но Иоанн Павел II продолжал следить за происходящим. В конце 1995 года он созвал в Риме синод епископов, целиком посвященный положению в Ливане. Заключительная декларация синода призывала вернуть государству независимость и прекратить междоусобицу[1265]. В глазах международного сообщества Ливан и так был независим — открыто заявлять о его несуверенности, кроме римского папы, позволяли себе разве что лидеры исламских государств, враждовавших с Ираном и Сирией. Понтифик и здесь шел против течения.

Один из журналистов, летевших в папском самолете, шутливо предложил понтифику заранее отпустить всем присутствующим грехи, если вдруг произойдет теракт. «В реальной опасности я нахожусь только на площади святого Петра», — заметил позднее первосвященник, вспомнив об этой реплике.

В отличие от Боснии, где к гостю из Ватикана отнеслись скорее равнодушно, Ливан, наоборот, охватило невиданное ликование. На 9-километровой трассе из аэропорта в президентский дворец его встречало до полумиллиона человек. В толпе можно было увидеть женщин в паранджах, махавших пластиковыми флажками — ливанским и ватиканским. Портреты Иоанна Павла II красовались даже на фасадах мечетей.

Во дворце главы государства, маронита Ильяса Храуи, Войтылу встретили представители шиитов, суннитов и друзов, а сам президент преподнес гостю праздничный торт в честь дня его рождения, не смущаясь тем, что он должен был отмечаться лишь через неделю. Улемы и муфтии присутствовали на мессе в Бейруте, на которую также собралось невероятное количество зрителей. Неудивительно: римский папа открыто говорил о том, что местные жители могли обсуждать лишь между собой, — об оккупации юга страны, о присутствии иностранных (сирийских) войск, о не лучшем состоянии экономики и т. д. Правда, в послании по результатам синода епископов, которое Иоанн Павел II доставил в Бейрут, не упоминались Израиль и Сирия (как их не упомянул и президент Храуи в приветственной речи), но постоянный акцент папских речей на вопросе суверенитета не оставлял сомнений, на чьей стороне его симпатии[1266].

В апрельском Сараеве было неожиданно морозно, падал снег, и Войтылу трясло от холода. В майском Бейруте, напротив, стояла жара. Будь на месте римского папы человек со слабым здоровьем, такой перепад мог бы его подкосить. Но первосвященник, хоть уже пожилой и с трудом передвигавший ноги, за годы спортивных занятий хорошо укрепил иммунитет[1267].

* * *

Аналогичный перепад температур ждал его и в конце мая, когда он из раскаленного Рима прилетел в студеный Вроцлав, где столбик термометра поднялся всего до девяти градусов. Долгожданному паломничеству на родину предшествовала апрельская встреча в Ватикане с президентом Квасьневским, а ту в свою очередь предварял польский референдум о новой конституции, в которой среди прочего содержался конкордат со Святым престолом. Конституцию утвердили, но это нисколько не помешало депутатам продолжать спорить насчет договора с Апостольской столицей.

Поводом для паломничества в Польшу было закрытие Международного евхаристического конгресса во Вроцлаве. В заключительной мессе наряду с римским папой участвовало до трехсот епископов и около тысячи священников со всего мира, а также православные, протестанты, иудеи и мусульмане.

Наместник святого Петра использовал эту поездку для пропаганды своего видения Европы как бастиона христианства. Маршрут его пролегал по следам святого Войцеха и королевы Ядвиги, которую он тут же и канонизировал. Готовясь к визиту, Войтыла месяцем ранее посетил Чехию — страну, с которой Войцех начал свою христианизаторскую миссию.

В Чехии, как и вообще в Европе, власть понемногу забирали левые. Правоцентристский премьер Вацлав Клаус, этот чешский Бальцерович, который при поддержке христианских демократов осуществил либеральные реформы, терял почву под ногами. Сначала его невзлюбили словаки, сильно пострадавшие от экономической трансформации, — это привело в конце 1992 года к распаду страны. Потом, в обстановке внутриблоковых свар и коррупционных скандалов, от Клауса отвернулись и чехи. Конец 1997 года подвел черту под деятельностью его кабинета. Совершенно как в Италии, на смену правоцентристу явился банкир-технократ, а затем настала очередь социалистов, хотя главой государства остался старый диссидент Гавел.

Чуть ранее тем же путем, хотя и более драматично, пошла Албания. С января по март в стране полыхал настоящий бунт, вызванный обрушением финансовых пирамид. В итоге утратили власть победители коммунистической диктатуры, а в стране на некоторое время разместился международный миротворческий контингент во главе с Италией.

Этот взрыв недовольства сильно подействовал на Иоанна Павла II. Третьего июня он заявил в проповеди, прочитанной в Гнезно: «Нередко мы с болью отмечаем, что возвращения права на независимость и расширения экономических и политических свобод недостаточно для выстраивания европейского единства. Как тут не вспомнить о трагедии народов бывшей Югославии, драме албанского народа и огромном бремени, возложенном на все общества, которые сбросили ярмо тоталитарной коммунистической системы». Из этого он делал традиционный для себя вывод: «Основа европейского самосознания — христианство. А нынешнее отсутствие ее духовного единства вытекает из кризиса именно христианского самосознания»[1268].

Эту речь среди прочих слушали президенты Германии, Чехии, Венгрии, Словакии, Украины, Польши и Литвы, прибывшие на папскую мессу. Кто мог представить такое восемнадцать лет назад, когда Иоанн Павел II впервые обратился здесь с призывом к христианскому единству?

Без сомнения, эта поездка, хоть и случилась на пике успехов посткоммунистов, оказалась куда более удачной, чем визит шестилетней давности. Евхаристический конгресс, именитые гости и, как всегда, восторженные толпы земляков — все это придавало сил. «Поможем! Поможем!» — скандировали поляки в Гожове Великопольском в ответ на просьбу Войтылы молиться за него, чтобы он сумел ввести церковь в третье тысячелетие. «Знаю этот возглас, — откликнулся римский папа. — Может, на этот раз выйдет лучше». Шуточки для посвященных, отголосок ушедших времен. Партийная пропаганда семидесятых на все лады склоняла это «Поможем», выдавая его за единодушный ответ гданьских рабочих Гереку, когда тот в январе 1971 года обратился к ним с призывом помочь властям исправить ситуацию[1269].

На этот раз власти не чинили римскому папе препятствий, да и католические деятели провели хорошую подготовку. Целый год перед приездом Войтылы краковский общественный институт Tertio Millenio организовывал встречи интеллигенции, епископов и журналистов для обсуждения ситуации в стране. Государственное телевидение на протяжении трех месяцев транслировало интервью с директором института доминиканцем Мацеем Зембой, который разъяснял нюансы учения Иоанна Павла II. Католическое информагентство, основанное епископатом в 1993 году, накануне прилета первосвященника издало путеводитель для журналистов, в котором описывало состояние религиозных дел в Польше и помогало сориентироваться в идеях наместника святого Петра. В ходе самого паломничества сотрудники агентства, во всеоружии новейших технологий, регулярно публиковали коммюнике о перипетиях визита.

Кроме Вроцлава, Гнезно и Гожова Великопольского, Иоанн Павел II заглянул в Легницу, Познань, Калиш, Ченстохову, Закопане, Людзмеж, Краков, Дуклю и Кросно. Как обычно, он избегал говорить о политике, делая упор на культуре как становом хребте народа. Впрочем, его политические симпатии ни для кого не были секретом. «Благодарим тебя, святой отец, что ты вытянул нас из красной неволи, а ныне учишь, как наш родной польский дом очистить от всего, что его позорит и губит», — обратился к нему, преклонив колени, градоначальник Закопан.

Для Войтылы это была еще и очень личная поездка. Многие считали, что она вообще станет последней и что римский папа приехал прощаться с родиной. Он действительно попрощался, но не с родиной, а с Ежи Туровичем, которого доставили во дворец краковских архиепископов прямиком из больницы. В последнее десятилетие они все больше отдалялись друг от друга, тем важнее была эта встреча — последняя в их жизни. Словно не желая огорчать умирающего друга, Иоанн Павел II ни разу во время визита не упомянул о ненавистном Туровичу «Радио Мария», при этом не упуская случая похвалить другие католические структуры в стране. А Наварро-Вальс 5 июня заявил, что речи основателя этой радиостанции, отца Тадеуша Рыдзыка, не выражают мнение ни римского папы, ни польских епископов. Это был, можно сказать, прощальный «подарок» Войтылы старому товарищу. Двадцать первого января 1999 года того не стало[1270].

* * *

В начале октября 1997 года Иоанн Павел II был уже в Бразилии. Государство по ту сторону океана переживало похожую эволюцию: у власти там находился талантливый экономист Фернанду Кардозу, бывший социал-демократ, стремительно перековавшийся в либерала (впрочем, с налетом левизны). Ему удалось обуздать инфляцию и внедрить программу приватизации, сделав страну привлекательной для внешних инвесторов. В молодости увлекавшийся марксизмом и экзистенциализмом, Кардозу принадлежал к поколению тех самых бунтарей 1968 года, которые пытались вырваться из буржуазной трясины, бросая камни во французскую полицию. Теперь, подобно лидеру «майской революции» Даниэлю Кон-Бендиту, он превратился в респектабельного политика, который держался в стороне от левых радикалов. C учением Святого престола его деятельность никак не соотносилась, что и вызывало озабоченность у понтифика. Крупнейшая католическая страна мира постепенно дрейфовала в сторону секуляризации и протестантизма. Иоанн Павел II, невзирая на частые поездки в Южную Америку, так и не смог переломить эту тенденцию. Если в 1960 году число бразильских протестантов составляло всего 4%, то в 1991 году — уже 9%, в 2000‐м — 15,4%, а в 2012‐м — 22,2%. Виновником такого положения был он сам. Осудив теологию освобождения, римский папа вместо «исправления» латиноамериканской церкви подорвал к ней доверие паствы. Видя, как духовенство под давлением Ватикана отказывает в поддержке борцам за социальную справедливость, люди массово кинулись в объятия протестантов, которые не увязывали веру с общественной деятельностью[1271].

* * *

Во исполнение объявленного наместником святого Петра покаяния в грехах людей церкви, в конце октября того же года Святой престол организовал международный симпозиум «Корни антииудаизма в христианских сообществах». Председательствовал на заседаниях богослов Папского дома Жорж Коттье, объявивший, что цель собрания — «<…> понять, каким образом епископы, римские папы и святые оправдывали преследования»[1272]. Тридцать первого октября перед участниками симпозиума выступил Иоанн Павел II. Он, кажется, был настроен более осторожно, чем его главный теолог. Понтифик постарался перенаправить обвинения от церкви на отдельных лиц, но при этом напомнил о еврейском происхождении Христа и объявил, что те, кто забывает об этом, суть наследники еретиков-маркионитов, которые в эпоху раннего христианства тщились доказать, что Бог Нового Завета не имеет ничего общего с Яхве[1273].

Примерно в том же духе было выдержано итоговое заявление Комиссии по вопросам религиозных отношений с иудаизмом, носившее название «Мы помним: размышления о Шоа». Оно увидело свет 16 марта 1998 года. Документ готовился в тайне и с длительной проволочкой, вызванной ожиданием подобных заявлений от заинтересованных епископатов. Заявления последовали: от немцев — в 1995 году, от французов — в 1997‐м. Когда же вышла декларация, суммирующая работу римской курии на протяжении десяти лет, многих постигло разочарование.

Холокост — это порождение нацизма, который в свою очередь складывался из трех частей: атеизма, расизма и крайнего национализма, говорилось в ватиканском тексте. Все эти составляющие столь же враждебны христианству, как и евреям. Поэтому ни в коем случае нельзя выводить национал-социализм из того антисемитизма, который на протяжении веков отличал многих христиан. Впрочем, это не снимает ответственности с христиан, немалая часть которых либо участвовала в геноциде евреев, либо равнодушно взирала на него. Церковь чувствует свою вину за их поведение и кается за этот грех.

К документу было приложено дополнение, в котором авторы брали под защиту доброе имя Пия XII. Это вызвало возмущение многих комментаторов, и без того огорошенных «половинчатостью» заявления курии, особенно после куда более однозначных слов немецких и французских епископов. Недовольство выразили, в частности, исполнительный директор Всемирного еврейского конгресса Элейн Штейнберг, историк Эфраим Зурофф из Центра Симона Визенталя, глава израильского отделения Антидиффамационной лиги Израиля Давид Розен. «Слишком мало и слишком поздно», — высказался о ватиканском тексте главный ашкеназский раввин Израиля Меир Лау, уроженец Польши, сам переживший Холокост. А бывший председатель Американского еврейского конгресса Артур Херцберг (также родом из Польши) вообще пустился рассказывать, с какой отстраненностью взирал на страдания евреев сам Иоанн Павел II. Одним из редких еврейских деятелей, кто одобрил заявление Святого престола, был американский раввин Джек Бемпорад, основатель Центра взаимопонимания религий, назвавший текст курии «блестящим»[1274].

Разочарование многих еврейских деятелей еще усилилось, когда 11 октября того же года Иоанн Павел II причислил к лику святых Эдит Штайн (Терезу Бенедикта Креста). Опять зазвучали обвинения, что церковь хочет «крестить Холокост», а римский папа своими действиями якобы поддерживает скандальное поведение кармелиток и их сторонников, установивших кресты возле Аушвица. Отношение к последним в Италии было однозначным. Даже связанный с епископатом журнал «Авенире» называл их антисемитами. Многие иудеи отказывались воспринимать фигуру Терезы Бенедикта Креста как символ единения народов в Боге, хотя понтифик всячески это подчеркивал: на церемонии присутствовали премьер-министр Бузек, канцлер Коль и делегация Израиля. Еще более отчетливо он показал это 1 октября 1999 года, когда провозгласил Эдит Штайн небесной покровительницей Европы (наряду с Екатериной Сиенской и Бригитой Шведской)[1275].

* * *

Как бы то ни было, главное прозвучало: церковь разделяет ответственность за своих недостойных чад и кается в грехах. При обсуждении наследия инквизиции — другой трудной проблемы церковной истории — не было и этого. Октябрьская конференция историков, прошедшая в 1998 году в Ватикане, мало того что состоялась при закрытых дверях, так еще и не удостоилась какой-либо резолюции. В сообщении об ее итогах было лишь заявлено, что она не ставила цели обсудить вопрос покаяния, а касалась сугубо исторических тем. Это не означало, что церковь хочет умолчать о собственных ошибках или дистанцироваться от спорных моментов. Открывший конференцию кардинал Эчегарай ясно указал, что нельзя разделять римскую и испанскую инквизиции (как пытались сделать иные «обелители» и «защитники доброго имени»), поскольку это была одна организация, действовавшая по поручению Апостольской столицы. Однако всеобъемлющего суда над инквизицией так и не случилось. Святой престол ограничился пересмотром ряда наиболее громких дел. Причем сам по себе такой пересмотр не относился к инновациям Войтылы. В свое время уже реабилитировали основателей ордена босых кармелитов, оправдали и сожженного по приговору римского первосвященника Савонаролу. А после канонизации Жанны д’Арк, произведенной Бенедиктом XV в 1920 году, выяснилось, что даже сама церковь может приложить руку к страстям святых. Иоанн Павел II так далеко не заходил, однако он восстановил доброе имя Галилео Галилея, а также выразил сожаление судьбой Яна Гуса. Устраивать процесс над всей инквизицией означало устроить процесс над самой церковью. Люди могут ошибаться, а церковь — никогда. В связи с этим на упомянутой конференции говорилось и о положительных чертах инквизиции. В частности, о том, что она не выходила за рамки принятых в то или иное время юридических норм и даже сама способствовала повышению стандартов. Не случайно же в Италии, которую Святой престол контролировал особенно тщательно, не случилось массовой охоты на ведьм[1276].

* * *

Еще не отгремел гимн «Te Deum» Кшиштофа Пендерецкого, завершивший церемонию канонизации Эдит Штайн, а Войтыла уже обнародовал очередную энциклику, на этот раз посвященную взаимоотношениям науки и веры, — «Fides et ratio» («Вера и разум»). О науке, правда, понтифик не написал в ней почти ничего, сосредоточившись на вопросах философского характера. День был выбран не случайно: 15 октября отмечалась память Терезы Авильской, доктора церкви. За этой Терезой маячила тень другой, только что причисленной к лику святых, ведь она тоже сочетала в себе веру и разум: училась у Гуссерля, а затем ушла в монастырь. Подпись же под энцикликой Иоанн Павел II поставил месяцем раньше, в праздник Крестовоздвижения.

Понтифик писал, что философия, к сожалению, давно уже переключилась с изучения бытия на изучение процесса мышления, тем самым усомнившись в возможности разума постичь реальность. Это привело к разрыву связей рассудка с религией: многие теперь считают, что вера не нуждается в подпорках науки, а наука (вернее, философия) для свободного развития якобы должна быть избавлена от влияния веры, поскольку вера настаивает на существовании незыблемых истин, философия же таковые отвергает. В результате мы получили размывание морали и нравственности в обществе, которое не понимает цели своего существования (ибо цель дается верой). Таким образом человечество, с одной стороны, получает безграмотных фанатиков, не признающих ценности разума, с другой же — циничных интеллектуалов, презирающих общечеловеческую мораль. Это очень опасно, так как ведет к распространению всякого рода порочных явлений и угрожает самому существованию цивилизации: безнравственные политики, имея в своих руках ядерное оружие, запросто могут погубить планету. Чтобы этого не случилось, вера и разум должны идти рука об руку, как это завещали Отцы церкви, а также мыслители Востока и Запада: Жак Маритен, Эдит Штайн, Петр Чаадаев, Владимир Соловьев, Павел Флоренский, Владимир Лосский. В средневековом католичестве ту же линию проводили Ансельм Кентерберийский, святой Бонавентура и Фома Аквинский[1277]. Вывод был прост: науку следует подчинить вере, как это было в Средние века.

Двадцатый год понтификата Иоанна Павла II ознаменовался изданием еще нескольких важных документов. Причем все они увидели свет в течение одного месяца — июля. Некоторые католики шутили, что благодаря Войтыле они попали в клуб «ежемесячной энциклики» и «еженедельного апостольского послания».

Итак, 30 июня 1998 года было обнародовано апостольское послание «Ad tuendam fidem» («В защиту веры»), где определялись наказания для тех преподавателей семинарий, которые нарушат присягу и примутся учить тому, что не вписывается в рамки церковной доктрины (сама присяга была введена в 1989 году). Конгрегация вероучения в тот же день выпустила комментарий, в котором объясняла, что именно можно считать учением церкви. Сотрудники Ратцингера разделили таковое на три уровня: высший — это истина, явленная Господом; средний — истина, основанная на логичном умозаключении или вытекающая из исторической необходимости; низший — разнообразные заявления римского папы и епископов, даже те, что не имеют официального характера. Каждый уровень был проиллюстрирован примером из истории. В частности, истина, вытекающая из исторической необходимости, пояснялась на примере декларации Льва XIII от 1896 года, провозглашавшей ничтожность рукоположения англиканских священников. Это немедленно вызвало новое столкновение с англиканами и недоумение многих католиков.

Шестого июля 1998 года курия издала апостольское послание «Dies Domini» («День Господень»), в котором Иоанн Павел II напоминал пастве, что каждый правоверный католик обязан ходить на воскресную мессу. Не потому, что так велит церковь, а потому, что это — неотъемлемая часть христианского сознания. По сути, это послание дополняло энциклику 1981 года «Laborem exercens»: если первая говорила о том, как трудиться, то новый документ — о том, как использовать выходной.

Наконец, третье апостольское послание, опубликованное в июле, — «Apostolos suos» («Своих апостолов») — определяло прерогативы местных конференций епископов и вводило правило, согласно которому их решения обязательны к исполнению лишь после одобрения римским папой[1278].

* * *

Когда в 1987 году Иоанн Павел II был в Польше, Ярузельский парировал его обвинения в нарушении прав человека рассказом о германском и американском империализме. В устах польского лидера это звучало как оправдание, попытка смягчить удар, но на Кубе, куда Войтыла прилетел в январе 1998 года, слова об ответственности империалистов за истребление индейцев, эксплуатацию негров и захватническую политику выглядели очень даже к месту, чем не преминул воспользоваться Фидель Кастро, который в своей приветственной речи провел параллель между мученичеством первых христиан и эмбарго, наложенным США на Кубу. «Революция, как и церковь, тоже имеет своих мучеников…» — подытожил лидер кубинской компартии, некогда обучавшийся в школе иезуитов. Иоанн Павел II, со своей стороны, постарался быть любезным с хозяевами: в интервью над Атлантическим океаном назвал Че Гевару искренним борцом за права бедных, и заявил, что благодаря марксистам Куба за последние сорок лет существенно повысила уровень школьного образования и улучшила систему здравоохранения. «В советском блоке было так же»[1279].

Куба была всего лишь второй социалистической страной, которую посещал Войтыла. Параллели напрашивались сами собой. Понтифик и сам по возвращении в Рим высказал надежду, чтобы «плоды этого паломничества для наших братьев и сестер на этом прекрасном острове оказались такими же, как плоды паломничеств в Польшу». Но «Куба — это не Польша», — заранее предостерег его посол Острова свободы в Италии. В самом деле, если уж сравнивать Кубу с какой-то страной, то скорее с Мексикой. Здесь тоже революция куда полнее выражала национальный дух, чем клир. Последний хоть и пользовался уважением, но не мог соперничать с партией. Иоанн Павел II живо почувствовал это на воскресной мессе в Центральном парке Гаваны, состоявшейся 25 января. Четырехсоттысячная толпа с безразличием отнеслась к его словам о недопустимости «государственного атеизма», зато встретила овацией критику неолиберализма, за которой все распознали выпад против внешней политики США. Именно американское эмбарго, введенное в 1960 году, по всеобщему убеждению не позволяло Кубе вырваться из бедности.

Отношение римского папы к экономическим санкциям было известно. Он выступал против санкций, наложенных на Польшу в 1981 году, против санкций, под которые попал Ирак десятилетием позже, и против санкций, от которых страдала Куба.

За восемь лет до визита понтифика, весной 1990 года, когда Иоанн Павел II собирался посетить Мексику, на Остров свободы неожиданно нагрянул архиепископ Бостонский Бернард Лоу — известный правозащитник, экуменист и борец с абортами, человек, высоко ценимый римским папой, который возвел его в ранг кардинала. Идеалист наподобие Войтылы, он вообразил, что настал подходящий момент для вывода Кубы из изоляции, благо его хорошие отношения с Бушем-старшим позволяли рассчитывать на успех.

Визит Лоу явился неожиданностью как для местной церкви, так и для нунциатуры. Судя по всему, архиепископ действовал по собственной инициативе, не проконсультировавшись с римской курией. Оптимизмом его наполняло приглашение, которое Фидель Кастро отправил в январе 1987 года Иоанну Павлу II. Перед поездкой Лоу встретился с Бушем-старшим и получил от него ряд условий, выполнение которых гарантировало бы снятие санкций с Кубы: сокращение армии, проведение свободных выборов и внедрение рыночных отношений. Разумеется, эти условия показались кубинскому руководству неприемлемыми, хотя Лоу согласился даже не поднимать вопрос о политзаключенных. Миссия провалилась, а Фидель воспринял ее как присоединение Ватикана к антикубинской линии США. Он немедленно закрыл для понтифика двери в страну и заявил, что после такого шага вопрос о визите римского папы на ближайшие несколько лет снят с повестки дня[1280].

И вот Иоанн Павел II все-таки добрался до Кубы. Вопрос о санкциях не мог не всплыть снова. Дело было лишь в акцентах. Для кубинского руководства это была основная причина бедности кубинцев, для римского папы же порочен был сам строй, отвергающий учение Иисуса. Войтыла, разумеется, не умолчал о санкциях, однако включил эту проблему в широкий контекст ограничений прав человека. Поэтому его проповеди звучали как выпады и против либерализма, и против марксизма — стиль, уже привычный понтифику и всем ватиканистам. Американский историк Майкл Шон Уинтерс, следя за поездкой, написал: «Подсудимый здесь не Маркс или Адам Смит, а Декарт <…> визит римского папы на Кубу — это не часть битвы с коммунизмом, а часть многолетнего крестового похода против самой современности. Это нечто куда большее, чем конфронтация с Фиделем Кастро»[1281].

Как и в социалистической Польше, Иоанн Павел II в своих выступлениях сделал акцент на свободе вероисповедания. Он был подчеркнуто внимателен к местному епископату, что не могло понравиться властям, с которыми у иерархов, в точности как в ПНР, шла холодная война. Так, на встрече в Гаванском университете с деятелями науки и культуры первосвященник демонстративно поставил по правую руку от себя кубинского кардинала Хайме Лукаса Ортегу-и-Аламино, хотя обычно там стоял ватиканский госсекретарь. И опять же как в Польше, здесь тоже прозвучал призыв к Святому Духу сойти на землю. Правда, на этот раз понтифик объяснил свои слова тем, что 1998 год он посвятил именно Святому Духу в рамках подготовки великого юбилея.

Во время второго паломничества на родину Войтыла вспоминал о политзаключенных. Кубинские власти опасались, что он сделает это и у них. Войтыла действительно сказал об узниках совести, но лишь единожды — при посещении лепрозория в Эль Ринконе. Там его не могли услышать многотысячные толпы, а телевидение передавало картинку исключительно для пресс-центра в Гаване и кубинского правительства. Выбор места проистекал не из робости понтифика, а из нежелания служить орудием давления на Кастро в интересах противников кубинского вождя. Грань между политической и общественной деятельностью подчас очень тонка, и Войтыла постарался ее не переступить. Речью дело не ограничилось. Госсекретарь Содано передал Кастро список из более чем трехсот политзаключенных, томившихся в кубинских застенках. После отлета римского папы Кастро освободил двести пятьдесят человек, но оставшихся семьдесят оставил за решеткой, мотивируя это тем, что врагам государства нет прощения.

Не обошлось и без исторических отсылок (опять же как в Польше): Войтыла напомнил, что герои кубинской борьбы за независимость Игнасио Аграмонте и Карлос де Сеспедес оставались верны Святому престолу, а их предшественник Феликс Варела и вовсе был священником. Фигура последнего послужила Иоанну Павлу II поводом, чтобы подвести под кубинский патриотизм религиозную подоплеку. Не забыл он и самого знаменитого деятеля освободительной борьбы, Хосе Марти, который, правда, был масоном. А вот о Че Геваре понтифик не обмолвился ни словом, хотя выступал в Санта-Кларе — месте его погребения. Как водится, римский папа заглянул и в местный санктуарий Девы Марии Милосердной в Эль-Кобре, ради чего впервые за сорок лет статую Богородицы вынесли на всеобщее обозрение.

Риторика первосвященника не изменилась, но изменился он сам — теперь это был согбенный старик с дрожащим голосом. Он уже не мог произносить пламенных речей и быстро уставал под палящим карибским солнцем. И все же это был римский папа, один из самых узнаваемых в мире людей, и он впервые прилетел на Остров свободы. Неудивительно, что его встречали с куда большим восторгом, чем прибывших на гаванскую мессу Фиделя Кастро и Габриэля Гарсия Маркеса. Все-таки Кастро или Маркеса местные жители лицезрели уже неоднократно, а вот Иоанн Павел II явился впервые.

СМИ поначалу с чрезвычайным интересом следили за подготовкой визита. Постигнет ли социалистический режим на Кубе судьба ПНР? — задавались они вопросом. Однако в первый же день пребывания Войтылы на острове случилось событие, сразу отодвинувшее визит понтифика в тень: газета «Вашингтон пост» рассказала читателям о расследовании адвоката Кеннета Старра касательно адюльтера президента Клинтона с практиканткой Белого дома Моникой Левински. Журналисты, слетевшиеся освещать поездку Иоанна Павла II, потянулись в Вашингтон. Грязные тайны Овального кабинета и тучи, сгущавшиеся над главой самого мощного государства в мире, занимали человечество куда больше, чем очередное паломничество римского папы[1282].

* * *

Пока наблюдатели гадали над судьбой кубинской диктатуры, неожиданно рухнул другой авторитарный режим. В мае 1998 года на волне массовых выступлений, вызванных обесцениванием национальной валюты, ушел в отставку индонезийский лидер Сухарто. Его смыли за борт волны азиатского финансового кризиса, бушевавшего с июля прошлого года. Падение Сухарто и экономический коллапс заставили новые власти дать добро на референдум о самоопределении Восточного Тимора — держать там армию стало слишком накладно.

Так еще один призыв римского папы воплотился в жизнь. Но как обычно, если где-то война затухает, в другом месте она вспыхивает. С января 1998 года полыхало восстание косовских албанцев против сербских властей. Война вызвала массовый исход беженцев в Албанию и Северную Македонию. В октябре стороны подписали перемирие, но встреча в Рамбуйе, организованная странами НАТО и Россией, закончилась безрезультатно. В марте 1999 года НАТО приступил к бомбежкам стратегических объектов в Сербии, чтобы заставить президента Милошевича вывести войска из Косова. В июне цель была достигнута.

Для понтифика 1998 год омрачился неутихавшим скандалом вокруг архиепископа Гроэра, а еще — шокирующей гибелью командира швейцарской гвардии Алоиза Эстерманна. Тот успел провести в этой должности всего один день и 4 мая вместе с женой пал от руки своего подчиненного Седрика Торнэя, который сразу же покончил с собой. Именно Эстерманн восемнадцатью годами раньше первым заслонил собой раненого понтифика. Ходили разные слухи о мотивах, заставивших Торнэя пойти на преступление, — от борьбы масонов с «Опус Деи» до его мнимой гомосексуальной связи с самим Эстерманном. В итоге трибунал склонился к версии психологического срыва, вызванного, очевидно, неудовлетворенными карьерными амбициями.

Уже на следующий день после убийства немецкая газета «Берлинер курьер» выступила с сенсационной новостью, будто Эстерманн в период холодной войны работал на Штази под псевдонимом Вердер. Спустя два года эту версию подтвердил бывший агент итальянских спецслужб Антонино Арконте: якобы Вердер за несколько дней до своей гибели встречался с ним, обсуждая возможность эмиграции в США, поскольку чувствовал опасность. В качестве «платы» за помощь он сулил отставному контрразведчику некие доказательства причастности Москвы к покушению на Иоанна Павла II. Арконте, по его словам, не знал, кто перед ним, и, лишь увидев его фотографию в статье о тройном убийстве в Ватикане, понял, с кем имел дело.

Не стоит слепо доверять признаниям этого бойца невидимого фронта. Как многие ушедшие на покой работники тайных структур Италии, он долгое время вращался в сомнительных кругах — достаточно сказать, что начальники всех итальянских разведок принадлежали к «Пропаганде 2», а потому, косвенно или прямо, имели выходы на организованную преступность. Кроме того, Арконте работал на международную антикоммунистическую сеть «Гладио», о которой впервые стало известно из завещания Альдо Моро. Причастность к явным или мнимым секретам многим кружит голову, распирая ощущением собственной значимости. Отсюда берется склонность к фантазированию — болезнь, от которой в наиболее острой форме страдал Агджа. Апостольская столица, а также семья Эстерманна, да и бывший директор Штази Маркус Вольф отрицали возможность его работы на Восточный Берлин, а бывшие коллеги по «Гладио» отказывали в доверии и самому Арконте[1283].

* * *

В 1998 году Конгрегация вероучения впервые рассмотрела дело основателя мексиканского ордена «Легионеры Христа» Марсиаля Масиэля Деголладо, обвиненного восемью бывшими семинаристами в сексуальных домогательствах. Разбирательство закончилось ничем: за энергичного священника вступились госсекретарь Содано и кардинал Сомало, глава Конгрегации по делам институтов посвященной жизни и обществ апостольской жизни (в ведении которой находился орден). Волну против харизматичного слуги Божьего годом раньше подняла крупнейшая газета Коннектикута «Хартфорд Курант», но куда ей было тягаться с главой организации, ворочавшей миллиардами евро, которой к тому же симпатизировал целый сонм влиятельных американских католиков: публицист Ричард Джон Нойхаус, биограф Войтылы Джордж Вейгел, бывшая посол в Апостольской столице Мэри Энн Глендон и губернатор Флориды Джеб Буш (сын Буша-старшего). Да и сам понтифик не скрывал восхищения перед этим деятелем, сумевшим в насквозь секулярной Мексике, где священникам запрещено было даже появляться на улице в сутане, создать массовую структуру и основать в Риме один из крупнейших католических вузов (Regina Apostolorum), которому тогда же, словно в пику недоброжелателям, Войтыла придал статус папского университета[1284].

Не стоит, пожалуй, усматривать причину такой снисходительности к разоблаченному позже развратнику в цинизме и бессердечии. Взгляды Войтылы были известны. Он просто не мог поверить, что этот символ святости вел двойную жизнь. Прочие защитники Масиэля тоже были людьми достойными. Например, Нойхаус в свое время выступал против Вьетнамской войны, а Содано, как известно, вынужден был уехать из Чили, выдавленный оттуда Пиночетом и лояльным ему клиром. Быть может, они сочли дело Масиэля аферой, вдохновленной гремевшим тогда же процессом против Далласской епархии, который закончился первым обвинительным приговором: церковь выплатила 23,4 миллиона долларов техасским министрантам, пострадавшим от ксендза Рудольфа Коса. Одновременно в Бостоне началось дело священника Джона Джегана, результат которого спустя несколько лет потрясет весь американский католицизм, запустив маховик разоблачений[1285]. Придется ждать восшествия на Святой престол чуждого сантиментов панцеркардинала Ратцингера, чтобы мексиканского комбинатора все-таки постигла кара.

* * *

В декабре 1998 года, когда еще не умерла надежда на мирное разрешение косовского кризиса, вновь напомнил о себе Ирак. Саддам Хусейн выслал из страны международных инспекторов, получив в ответ удары англо-американской авиации по своим военным объектам. Поскольку эти объекты нередко находились в городах, удары привели к большим жертвам среди мирного населения, а кроме того, спровоцировали острый кризис в отношениях США и Великобритании с Россией и Китаем (первая даже отозвала на время послов из Вашингтона и Лондона). Святой престол также присоединился к противникам жестких мер. Еще в феврале римский папа просил Генерального секретаря ООН Кофи Аннана сделать все для предотвращения военной интервенции, а 20 декабря в молитве «Ангел Господень» Иоанн Павел II заявил, что испытывает боль «ввиду происходящего с иракским народом, к чему никто не может остаться равнодушным»[1286]. Остро выступил и кардинал Содано, который обвинил США и Великобританию в двойных стандартах — мол, в то время как Ирак карают бомбардировками за несоблюдение резолюций ООН, другим государствам (то есть Израилю) лишь ставят это на вид[1287].

Год 1998‐й явил и примеры торжества римского папы, которые суеверные люди могли бы счесть за вмешательство Божие. В марте Войтыла посетил Нигерию, где у власти стоял очередной военный диктатор — Сани Абача. В отличие от предыдущих нигерийских тиранов, этот вел себя так вызывающе, что Британское содружество наций приостановило членство Нигерии в своих рядах, а США ввели экономические санкции. На руках у Абачи была кровь правозащитника Каро Сен-Вивы, организовавшего ненасильственное сопротивление произволу нефтедобывающей компании «Шелл». К смертной казни приговорили и бывшего начальника Генштаба Олусегуна Обасанджо, героя Биафрской войны и политического противника Абачи. Однако затем казнь заменили 15-летним сроком заключения.

Понтифик, как водится, призвал Абачу выпустить политзаключенных, а всем жителям страны внушал необходимость отринуть национальные предубеждения. Вряд ли мусульманин Абача всерьез воспринял его слова: он готовился к переизбранию, но в начале июня внезапно умер. Новым президентом стал выпущенный из тюрьмы баптист Обасанджо. Чем не чудо?

В августе произошло и вовсе невероятное событие, заставлявшее вспомнить истории о том, как приходили к Богу закоренелые грешники. Католичество приняла Норма Маккорви, бывший идол феминисток, первая жительница США, добившаяся (в далеком 1973 году) права на аборт. С тех пор Маккорви успела проклясть своих адвокатов и перековаться в противницу прерывания беременности. И словно по заказу, месяцем ранее португальцы проголосовали против свободы абортов, хотя исследования общественного мнения пророчили другой исход[1288].

Казалось, сам Господь посылает сигналы человечеству в преддверии 2000-летия христианства. Однако военная операция НАТО против Югославии разрушила даже ту хрупкую надежду на общую молитву всех христианских лидеров в Иерусалиме, которую еще вынашивал Иоанн Павел II. И случилось это, как назло, прямо перед великим юбилеем. Поневоле заподозришь козни дьявола.

Понтифик вновь оказался перед выбором: бессильно взирать на массовые убийства в Косове или поддержать войну за прекращение этого безумия. На этот раз Войтыла занял позицию, аналогичную той, которую он отстаивал в период «Бури в пустыне» 1991 года: решительно осудив действия сербов, он одновременно выступил против роли США как мирового жандарма. В конце апреля 1999 года первосвященник направил письмо патриарху Алексию II, который как раз прилетел в бомбардируемый самолетами НАТО Белград. Понтифик предлагал совместно помолиться в сербской столице за мир и солидарность между народами. Понимания у двух православных архиереев (Алексия II и Павла) такой подход найти не мог. Московский патриарх прилетел не посредничать в мирных переговорах с НАТО, а выразить сочувствие сербам. На фоне антинатовской волны, поднявшейся в России после начала бомбежек, нейтральность воспринималась как поддержка «агрессии». Да и можно ли было поверить в нейтральность самого Войтылы, когда несколькими месяцами ранее он беатифицировал загребского архиепископа Алоизие Степинаца, которого в Сербии считают соучастником усташеского террора? После такого в высшей мере спорного шага речи Иоанна Павла II изрядно потеряли в глазах многих православных на Балканах.

Против беатификации Степинаца, к слову, протестовали и еврейские организации, в ответ на что ватиканское Бюро прессы выпустило целую брошюру, в которой со ссылками на документы перечисляло все случаи, когда архиепископ не соглашался с политикой лидера усташей Анте Павелича и брал под защиту иудеев и православных. Иоанн Павел II назвал его мучеником, который хоть и не пролил своей крови, но страдал за веру пятнадцать лет, пока находился под арестом в коммунистической Югославии[1289].

И тем не менее в Сербии у Степинаца сложилась однозначная репутация. Беатифицировав его, Войтыла сам закрыл дверь к любым контактам с Белградом. Тем более что Святой престол явно склонялся в пользу косовских албанцев в разгоревшемся конфликте, хотя и выступал против бесцеремонных действий НАТО. По мнению Апостольской столицы, решать проблему должны были международные организации — ОБСЕ и ООН, — а не военно-политический блок, поддерживающий одну сторону в конфликте. С такой программой летал тогда же в Белград архиепископ Торан. В Ватикане с тревогой отмечали, что у НАТО нет никакого плана в отношении судьбы Югославии, а лишь расчет на отставку Милошевича. Что будет после этой отставки (если она случится), никто не задумывался[1290].

Алексий II и Павел проигнорировали призыв Войтылы, зато с теплотой к нему отнесся румынский патриарх Феоктист. Внезапное изменение курса румынского предстоятеля, который еще недавно с таким задором громил униатов, по всей видимости, было вызвано экономическим кризисом, из которого находившиеся у власти правоцентристы надеялись выйти за счет интеграции с Западом. Столкнувшись с массовыми шахтерскими волнениями, румынское правительство начало переговоры с МВФ, одновременно пытаясь усилить свои позиции в Европе: оно предоставило воздушное пространство страны самолетам НАТО, ввело санкции против Югославии и начало заигрывать со свергнутым когда-то королем Михаем II, рассчитывая, что тот станет его эмиссаром при монарших дворах. Председателю Папского совета по делам культуры кардиналу Полю Пупару, который в июне 1999 года прилетел в Бухарест получить звание почетного доктора наук, устроили прием на высшем уровне. Изумленного иерарха приветствовали президент, глава правительства и министр культуры с двумя заместителями, а на банкете в честь гостя, кроме ректора университета, присутствовали патриарх Феоктист и три министра — образования, иностранных дел и культуры[1291]. В преддверии очередных президентских выборов тема сближения с ЕС и НАТО стала так популярна, что даже бывший глава государства Ион Илиеску, представлявший посткоммунистические силы, в мае 1999 года на страницах «Вашингтон пост» опубликовал статью «Не пускайте русских за Дунай!», перепечатанную всеми румынскими газетами[1292]. Визит римского папы пришелся тут как нельзя кстати.

* * *

В мае 1999 года понтифик приземлился в Бухаресте. Это был первый его визит в православную страну, и он оказался сверхудачным. Мало того что иерархи поприсутствовали на богослужении друг у друга (время для совместной мессы пока не пришло), они еще и подписали декларацию, выдержанную в духе ватиканского взгляда на события в Югославии, хотя и составленную в патриархии[1293]. Румынам, непосредственно не вовлеченным в конфликт, конечно, было куда легче отнестись к происходящему с философской отстраненностью, чем сербам, переживавшим третью за век катастрофу (после двух мировых войн).

Двадцатое столетие уходило под грохот пушек. Не успел завершиться косовский конфликт, как в Европе уже кипел новый: в августе 1999 года исламисты Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан. В те же дни по России прокатилась волна взрывов многоквартирных домов. Началась Вторая чеченская война.

Остальной мир тоже жил предчувствием войн, только не реальных, а кинематографических. Джордж Лукас вернулся к своей космической саге и выпустил ее предысторию — Эпизод I, ставший самым кассовым фильмом 1999 года. Он, однако, не смог повторить рекорд «Титаника», культурного явления конца девяностых, которое не только собрало больше всего денег за всю историю кинематографа, но и породило глобальную «дикаприоманию» — ее отголоски чувствовались даже два года спустя. Кроме того, в 1999 году вышла третья книга из серии о Гарри Поттере, закрепившая статус Хогвартса как новой страны детских грез. Тогда же в музыкальные чарты ворвались Бритни Спирс и Рики Мартин. «Livin la vida loca» («Жить безумной жизнью») — главный хит того года, запустивший моду на латиноамериканские ритмы. И наконец, в предпоследнем году второго тысячелетия началась эра гольфиста Тайгера Вудса и исполнителя рэпа Эминема. И впрямь безумная жизнь! Все перевернулось с ног на голову. «Лучший рэпер — белый, а лучший гольфист — черный. Евреи воюют, а немцы борются за мир. Куда катится планета?» — вопрошали друг друга жители разных стран на рубеже тысячелетий.

Мир бурлил, меняя обычаи и людей. Но ни одно из этих изменений не приближало мечту римского папы — отметить великий юбилей вместе с главами других церквей. Даже планам повторить путь Авраама из Месопотамии в Палестину не суждено было сбыться. Хозяин Ирака Саддам Хусейн настаивал, чтобы римский папа прилетел прямо в его страну, без пересадок. Но это нарушило бы запрет ООН на прямые рейсы в Ирак. И паломничество не состоялось. Осуждала намерения святого отца и госсекретарь США Мадлен Олбрайт, которая на встрече с Тораном удивлялась, как это понтифик готов пожать руку «уголовнику» Хусейну. Критические голоса звучали и на страницах американской прессы. Представителю Апостольской столицы в ООН архиепископу Ренато Мартино пришлось в июне 1999 года выступать с опровержениями, указывая на сугубо религиозный характер предполагаемой поездки. Заодно ватиканский дипломат еще раз осудил санкции против Ирака[1294].

Все более призрачной становилась и мечта о сближении с Россией. Чеченский и косовский конфликты вызвали новые заморозки в отношениях. Два легких Европы никак не хотели дышать в унисон.

«Добрый день», — приветствовала зрителей по-польски Марина Буттильоне, открывая 16 октября 1998 года утренний выпуск новостей на итальянском телевидении. В 20-ю годовщину избрания на папский трон Войтыла служил мессу по-итальянски, хотя на площади Святого Петра собралось немало поляков. Съехался почти весь епископат, большое количество священников, верхушка политического бомонда: президент Квасьневский, премьер Бузек, председатели обеих палат парламента, депутаты, главы воеводств, мэры Варшавы и Кракова. В 18:44, когда кардинал-протодьякон двадцать лет назад огласил имя нового понтифика, над площадью Святого Петра разлился звон «Сигизмунда» — телемост передавал картинку прямиком из Вавельского собора[1295].

* * *

Чудны дела Твои, Господи! Когда у власти в Польше находились единомышленники Войтылы, он не мог найти общий язык с земляками. Теперь же, когда тон задавали посткоммунисты, соотечественники вновь смотрели на понтифика как на духовного учителя. Огромной популярностью пользовалось его поэтическое творчество. «Ренессансный псалтырь», сборник юношеских стихотворений, над которым так потешались однокурсники в Ягеллонском университете, наконец увидел свет и стал бестселлером в Польше[1296].

Либералы не дали ему посетить Татры, зато наследники марксистов организовали едва ли не лучший прием римского папы за все время. Они же ввели Польшу в европейские структуры: 12 марта 1999 года (за двенадцать дней до начала бомбежек Югославии) Польша вместе с Венгрией и Чехией вступила в НАТО, а 1 мая 2004 года бывший член Политбюро ЦК ПОРП Лешек Миллер поставил подпись под договором о присоединении Польши к ЕС.

С той же чуткостью, с какой ранее прислушивались к голосу Москвы, бывшие коммунисты теперь ловили сигналы из Вашингтона. Квасьневский и Миллер не только поддержали вторую операцию США в Ираке (против которой выступили даже Германия с Францией), но и дали добро на размещение в стране тайных тюрем ЦРУ, где сотрудники американских спецслужб пытали подозреваемых в сотрудничестве с террористами. Взгляды взглядами, а реалии политики брали свое. Даже Ярузельский говорил, что Польша не может быть свободным электроном. Так чего требовать от коммунистических технократов, выпестованных в школе Герека?

Великий адвент

Год 1999‐й как бы замыкал кольцо событий, начатое двадцатью годами раньше, когда поляк взошел на Святой престол. В январе, как и тогда, Иоанн Павел II вновь отправился в Мексику и США. В позапрошлый раз понтифик развернул латиноамериканскую церковь спиной к теологии освобождения. Теперь он намеревался пожать плоды своей деятельности и закрыть первый в истории общеамериканский синод епископов.

В девяностые церковь в Мексике чувствовала себя куда вольготней, чем раньше, хотя у власти по-прежнему стояла Институционно-революционная партия. Страна барахталась в пучине экономического кризиса, куда ее низвергнул президент Карлос Салинас — тот самый, что установил дипломатические отношения с Апостольской столицей. Новый глава государства Эрнесто Седилья прилагал титанические усилия, чтобы выправить ситуацию. Положение усугублялось мятежом левых партизан в штате Чьяпас, где действовал знаменитый и таинственный Субкоманданте Маркос — икона зарождавшегося антиглобалистского движения и один из символов эпохи виртуальной реальности.

Все-таки не случайно Войтыла пенял современной философии, что вместо бытия она увлеклась сознанием и заставила сомневаться в нашей действительности. Этот тренд, некогда бывший уделом мыслителей, в середине девяностых проник и в массовую культуру. Его манифестом стала первая часть фильма «Матрица», вышедшая на экраны в том же 1999 году. К тому времени на вершинах хит-парадов уже целый год находилась не существующая в реальности группа Gorillaz, а стены бристольских зданий разукрашивал своими граффити загадочный гений, скрывавшийся под именем Бэнкси. Жан Бодрийяр, придумавший слово «симулякры», еще восемью годами раньше обозначил и первую виртуальную войну — операцию «Буря в пустыне». Насколько картинка, подаваемая в СМИ, соответствует действительности? — задавался он вопросом. Откликаясь на это, Голливуд спустя шесть лет снял фильм «Плутовство» — о том, как телевидение ради политических выгод придумывает военный конфликт. «Фабрика грез», кроме того, взялась штамповать фильмы по книгам Филиппа Дика, много раз обращавшегося в своем творчестве к теме иллюзорности мира. В начале 2000‐х его произведения, не очень востребованные при жизни, оказались вдруг популярны как никогда.

Двадцать четвертого января два миллиона человек внимали словам Иоанна Павла II на самой грандиозной мессе в истории Мехико. На следующий день римский папа отслужил литургию на стадионе «Ацтека» — самом большом в Латинской Америке. Благодаря телемостам он смог обратиться не только к собравшимся на стадионе, но и к жителям Буэнос-Айреса, Лос-Анджелеса и других американских городов. А между этими событиями понтифик успел посетить больницу имени Адольфо Лопеса Матеоса и заглянуть в ее онкологическое отделение. Этот визит тронул сердца мексиканцев едва ли не сильнее, чем папские проповеди. Страна носила понтифика на руках. Он отвечал ей взаимностью, назвав Мехико духовной столицей обеих Америк.

Здесь, в санктуарии Девы Марии Гваделупской (крупнейшем на свете центре почитания Богородицы), закрывая синод епископов, Иоанн Павел II обнародовал итоговое послание «Ecclesia in America» («Церковь в Америке»), заявив в нем: демократия победно шагает по планете, но это не снимает тревогу за судьбу мира, пораженного такими болезнями, как бесконтрольная урбанизация, растущий внешний долг и эксцессы глобализации экономики. Никуда не делись и наркоторговля с коррупцией. Причина этого — в эгоизме людей, корпораций и государств, которые думают лишь о собственной выгоде, вместо того чтобы взять на вооружение этику солидарности.

Двадцать четвертого января понтифик произнес проповедь на тему социальной несправедливости и ущемления прав индейцев (это был реверанс в сторону угнетенных жителей Чьяпаса, впрочем, без упоминания тамошних партизан). А на следующий день, пользуясь теми возможностями, которые давала ему современная техника, он обратился к молодежи обеих Америк с традиционным призывом вести евангелизацию своих земель, то есть отдаться всей душой Христу и следовать христианской морали во всех областях жизни. В качестве образцов для подражания, кроме Христа, Иоанн Павел II назвал Кетцалькоатля — белобородого бога, выступавшего против насилия и умершего с крестом в руках — тольтекским символом вселенского равновесия.

Отсюда же, из Мексики, Войтыла послал очередной сигнал России и Китаю, заявив, что отнюдь не расстался с надеждой посетить эти страны. Китайский МИД услышал призыв: в ответном заявлении ведомство указало, что не имеет ничего против, при условии что понтифик разорвет отношения с Тайванем. Россия же просто проигнорировала намек. Властям в Москве, только что пережившим дефолт и острый политический кризис, было не до папских желаний[1297].

Не до бесед с Войтылой было и президенту Клинтону, который стоял на пороге импичмента. Однако глава США все же сподобился на встречу понтифика в аэропорту Сент-Луиса, да не просто на встречу, а еще и на пламенную речь в духе баптиста Картера, которую совсем уж неожиданно закончил выражением из польской песенки, исполняемой в день рождения: «Сто лет!»

«Не так быстро!» — с иронией откликнулся гость, разразившись в ответ горькими словами об абортах. А чтобы его речь выглядела доходчивее, Войтыла сравнил вытравленных детей с чернокожими невольниками. Место для таких сравнений было выбрано удачное: именно там, в штате Миссури, некогда проживал знаменитый Дред Скотт, чернокожий раб, чье дело и стало юридическим обоснованием для бесправного положения невольников (правда, римский папа не стал уточнять, что приговор Скотту вынес Роджер Тони — первый католик среди верховных судей США).

Однако, при всей резкости такого сравнения, Войтыла опустил фрагмент из своей речи, где говорилось о недопустимости насилия при решении проблем, — его оставили лишь для печатной версии. Под насилием Иоанн Павел II понимал широкий комплекс явлений: «<…> насилие нуждой и голодом… насилие военного конфликта, которое не снимает, а лишь усиливает напряженность; насилие самых отвратительных видов вооружений, например противопехотных мин; насилие наркоторговли и вреда естественной среде». Как минимум два пункта из перечисленных относились напрямую к США: Вашингтон не подписал договор о запрете противопехотных мин, а незадолго перед визитом отбомбился по Ираку, карая его за нарушение режима санкций. Полным ходом шла подготовка и к бомбардировкам Югославии, чего Ватикан опять же не мог приветствовать. А если заглянуть на несколько лет назад, то можно вспомнить, что именно американская интервенция в октябре 1994 года вернула на пост президента Гаити Жана-Бертрана Аристида — бывшего священника, изгнанного из церкви за приверженность теологии освобождения. Короче говоря, у Святого престола накопился длинный список претензий к Вашингтону.

Клинтон не услышал этих слов, но они присутствовали в заранее розданном журналистам тексте папской речи. Возникла проблема: ссылаться на этот фрагмент или нет? В итоге большинство решило использовать именно печатный вариант. Никто при этом не сомневался, что Войтыла намеренно опустил этот абзац. Очевидно, не хотел отвлекать внимание президента от проблемы прерывания беременности — самого важного из вопросов, в котором Святой престол расходился с Белым домом.

Лейтмотивом папских выступлений в Сент-Луисе прозвучала тема роли США как единственной сверхдержавы. Такой статус, убеждал римский папа, накладывает огромную ответственность и отнюдь не дает права вести себя как слон в посудной лавке. Римский папа будто выговаривал средневековому императору за гордыню, о чем не преминули написать местные газеты, назвавшие Клинтона и Иоанна Павла II (не без преувеличения) самыми могущественными людьми в мире.

Исторические параллели напрашивались и при общении сановного гостя с молодежью, собравшейся на спортивной арене города. Понтифик прямо-таки помолодел лет на двадцать и сыпал спортивными терминами, взывая молодых отдаться без остатка Господу. Его приветствовали, словно рок-звезду, а капитан местного бейсбольного клуба, рекордсмен по хоум-ранам Марк Макгвайр, поцеловал папский перстень. «Папа и кардинал», — броско прокомментировали этот момент в «Ю-Эс-Эй тудей», отсылая к названию команды — «Сент-Луис Кардиналс».

Темой последней проповеди на американской земле стала смертная казнь. Прежние колебания были отброшены. Теперь Иоанн Павел II однозначно выступал против такой меры, идя наперекор собственной пастве. Что греха таить, за смертную казнь обычно ратуют люди консервативного склада, чаще всего верующие. А вот отменить ее требуют те, кто нередко допускает возможность аборта. Свобода — не синоним нравственности, и страх перед властным произволом совсем не тождественен общечеловеческой морали. С другой стороны, и приверженность обычаю не означает верности этике солидарности, хоть за обычай и стоит большинство. Римский папа не следовал стереотипам. Лидер крупнейшей религиозной организации мира, веками допускавшей лишения жизни преступников, теперь рвал с этой традицией. По его просьбе губернатор Миссури отменил казнь наркоторговца, приговоренного к смерти за убийство напарника, его жены и сына-инвалида[1298].

В эту линию, в принципе, вписывалось и ходатайство о пощаде Пиночета, с которым тогда обратился римский папа к британским властям, задержавшим бывшего главу чилийской хунты после запроса испанского судьи Бальтазара Гарсона. Пиночет был уже не тем грозным солдафоном в черных очках, который позировал фотографам, а всего лишь немощным стариком. Но и в таком виде он продолжать вызывать ненависть у многих. «Матери площади Мая», чьи дети исчезли во время «грязной войны» в Аргентине, в открытом письме сравнили Войтылу с иудеями, распявшими Христа, и взмолились, чтобы Бог не простил Иоанну Павлу II его равнодушия к страданиям жертв правых диктатур в Латинской Америке[1299].

* * *

В июне Иоанн Павел II снова приземлился в Польше. Стояла такая жара, что во время мессы в Сандомире люди из папского окружения выпили даже воду из чаши для омовения рук. Понтифик в тяжелых одеждах, да еще под пластмассовыми навесами, которые только сгущали пекло, обливался потом. Вдобавок он постоянно находился в свете телевизионных софитов, которые действовали как второе солнце[1300]. А ведь ему было уже семьдесят девять лет!

Двенадцатидневное паломничество смахивало на инспекторскую поездку, подводившую итоги работ за последние два десятка лет. Никогда еще исторические отсылки в устах понтифика не были столь часты. Рассуждая о новейших событиях, он то и дело вспоминал дела давно минувших дней, а заодно и собственное детство. Пророк вернулся попрощаться с родиной — такое чувство одолевало всех.

Войтыла преклонил колени перед варшавским памятником погибшим в СССР и монументом в честь защитников родины, поставленным в Радзымине — месте польского контрнаступления в 1920 году; на площади Пилсудского в центре столицы он беатифицировал сто восемь жертв нацистской оккупации и причислил к лику блаженных основателей двух женских конгрегаций — Регину Протманн (1551–1613) и Эдмунда Бояновского (1814–1871).

Первым пунктом его путешествия на этот раз стал Гданьск. Шаг символический! Очередное паломничество начиналось там, откуда пошло освобождение от коммунизма. Однако встречал его не вождь революции, а выходец из той самой партии, против которой и бунтовала «Солидарность». Какая грустная ирония судьбы! Слова, что должен был сказать Валенса, — о ценностях независимого профсоюза и вкладе римского папы в дело национального освобождения — прозвучали из уст бывшего члена ЦК ПОРП Квасьневского, который выступил перед гостем с приветственной речью в аэропорту Гданьска[1301].

С Валенсой, впрочем, Иоанн Павел II тоже встретился, даже дважды: сначала в резиденции гданьского митрополита, а потом в Сейме, куда первосвященник ступил впервые. Его встречали там четыре главы государства: Ярузельский, Валенса, Квасьневский и Качоровский.

Марш, марш, Домбровский, из Италии в Польшу,

Под знаменем твоим народ освободим![1302] —

пропели депутаты обеих палат в честь визита выдающегося земляка. «Никто, правда, не предполагал, что в таком обмундировании», — ответил со смехом римский папа. Он был в хорошем настроении. «Виват король! Виват народ! Виват все сословия!» — повторил он с трибуны возгласы варшавян после принятия Конституции 1791 года.

Вот он, миг единения! В зале сидели самые разные люди, многие из которых при других обстоятельствах, возможно, не подали бы друг другу руки. Но сейчас они внимали тому, перед кем преклонялась вся нация. Его встречали овацией депутаты-либералы из Унии свободы и враги либерализма из крестьянской партии, старые номенклатурщики из Союза демократических левых сил и ветераны диссидентского движения из «Предвыборной акции Солидарность». И каждый слышал то, что хотел услышать[1303].

«Сколько всего случилось!» — воскликнул Иоанн Павел II, словно сам не верил в это. Он говорил о правах человека и принципе солидарности, о верховенстве морали и служении на благо отчизны, об интеграции Европы и «двух легких»; с одобрением отозвался о сближении Польши с Евросоюзом, зато ни словом (в продолжение всей поездки) не обмолвился о вступлении страны в НАТО.

Политики должны работать во имя общих, а не партийных интересов, заклинал понтифик, раз за разом возвращаясь к этой мысли в ходе поездки. Ни в коем случае нельзя поднимать экономику ценой обнищания людей![1304] Особенно остро этот последний призыв прозвучал в Сосновце, шахтерском городе на западе Польши, одном из тех мест, которые заплатили наиболее высокую цену за внедрение плана Бальцеровича. Увы и ах, логика экономического развития сплошь и рядом оказывается сильнее социального учения церкви: либеральные реформы внедрили как раз те люди, которые неизменно заверяли Ватикан в своей преданности, — Мазовецкий и Сухоцкая. В их компании невольно оказался и лютеранин Бузек, напрасно обещавший избирателям «социально ориентированное рыночное хозяйство»[1305].

В Гданьске Войтыла открыл Экуменический центр, в Элке (на северо-востоке страны) встретился с литовским президентом Валдасом Адамкусом, прибывшим в компании тысяч своих сограждан; в Дрогичине общался с главой Польской православной церкви митрополитом Саввой и принял участие в экуменической литургии, отслуженной протестантским епископом Яном Шареком; в Седльцах, где раньше проживало немало греко-католиков, понтифик вспомнил о подвиге тринадцати пратулинских крестьян-униатов, убитых царскими солдатами за верность Святому престолу; в Старом Сонче в присутствии венгерского епископата и президента Арпада Генча он причислил к лику святых принцессу XIII века Кунигунду; в Варшаве посетил монастырь василиан и помолился возле памятника жертвам Холокоста Умшлагплац, открытого двадцатью годами раньше в ознаменование годовщины восстания в еврейском гетто.

«Земля! Не закрой моей крови, и да не будет места воплю моему» (Иов 16: 18), — такие слова выбиты на памятнике. Слова из книги, в равной степени почитаемой христианами и иудеями. Но даже здесь, перед лицом общей культуры и общей скорби, не удалось избежать конфликтов. В здании Сейма к Иоанну Павлу II подошел главный раввин Польши Пинхас Менахем Йоскович. Величая его «господином папой», он попросил убрать из Аушвица единственный оставшийся в концлагере крест. «Там еще слышна последняя молитва „Внемли, Израиль“. Это еще кружится в воздухе. Это последняя молитва перед смертью», — пытался объяснить понтифику раввин, сам переживший ужас лодзинского гетто. «Мы и сами ее читаем ежедневно», — возразил первосвященник, а стоявший рядом нунций Юзеф Ковальчик добавил: «Как последнюю молитву дня».

Беспардонность раввина изумила присутствующих, а падкие на жареные темы репортеры не замедлили во время молитвы римского папы у Умшлагплаца накинуться с вопросами на председателя Союза религиозных еврейских общин Ежи Кихлера. Кихлер, находившийся с главным раввином в натянутых отношениях, заверил, что Йоскович все равно через два дня уходит в отставку, но так или иначе его просьба «скандальна по форме и не имеет оправданий». [1306]

Путешествие было проникнуто ностальгией. В здании Сейма Войтыла вновь встретился с соратниками по «Тыгоднику повшехному» — Кшиштофом Козловским и Тадеушем Мазовецким. В Кракове он посетил могилу родителей, в Вадовицах, сидя спиной к собору и отчему дому, пустился в воспоминания о гимназических годах, заодно вздохнув по кремовым пирожным, которые с этих пор получили определение «папских»[1307].

Ностальгия по прошлому — признак угасания. Сам понтифик еще держался, а вот друзья и соратники его уходили. В прошлый раз он попрощался с Туровичем, теперь наступил черед Тишнера. Ксендза-профессора, уже смертельно больного раком и потерявшего волосы после химиотерапии, доставили 17 июня в Вавельский собор на встречу с Войтылой. Священник уже не мог ни говорить, ни ходить. Их встреча, вынужденно недолгая, оставила у римского папы тягостное чувство. Третьего июля он написал из Рима старому товарищу прочувствованное письмо, в котором именовал его Иовом. Важный жест для обоих! Тишнер имел твердую репутацию церковного вольнодумца, печатался на страницах «Газеты выборчей» и «Тыгодника повшехного», поддерживал партии либеральной ориентации, критиковал консерваторов в клире и около него[1308]. Линия, прямо скажем, не очень совпадавшая с политикой епископата и самого главы Апостольской столицы. И все же Войтыла пренебрег идейными расхождениями ради старой дружбы и памяти о тех временах, когда работы Тишнера вдохновляли «Солидарность».

По возвращении из паломничества он намеревался лететь в Ереван, где его ждал еще один умиравший — католикос Гарегин I. Но поездка сорвалась из‐за проблем со здоровьем у самого римского папы. Двенадцатого июня он упал и расшиб голову, выходя из варшавской нунциатуры. Рану заклеили большим пластырем, который не снимали уже до самого конца поездки, вызвав очередной всплеск спекуляций на тему самочувствия римского папы. А через два дня Иоанн Павел II подхватил простуду и не смог отслужить мессу в Кракове. Вместо него это сделали Анджело Содано и местный митрополит Франтишек Махарский. Горожане, собравшиеся возле дворца архиепископа, умолили понтифика показаться в окне и сказать несколько слов в микрофон. Войтыла произнес что-то о кардинале Сапеге, чей памятник, поставленный его трудами, возвышался напротив. Потом затянул вечернюю молитву Деве Марии, которую обычно пели члены Марианской конгрегации. Тяжелое зрелище! Не один журналист, наблюдая это, мысленно уже хоронил Войтылу. Тем удивительнее было то, что уже на следующий день понтифик устремился на вертолете в Гливице и Ченстохову. Римский папа вновь был бодр и свеж, словно и не было вчерашнего печального вида. И уж совершенно изумил он поляков, когда при отлете с краковского аэродрома Балице вдруг пригласил в «папамобиль» Квасьневского с женой.

— Останься с нами! — скандировал провожающие. — Останься с нами!

— У меня есть еще один дом. Вы же сами туда меня послали[1309].

* * *

С Гарегином I римскому папе увидеться так и не довелось — тот скончался 29 июня. Зато в ноябре Войтыла посетил Грузию — вторую православную страну после Румынии и четвертую республику бывшего СССР после стран Прибалтики. Туда его настойчиво звал президент Шеварнадзе, бывший министр иностранных дел Советского Союза и один из архитекторов перестройки. Теперь, будучи во главе сотрясаемой мятежами страны, он отчаянно пытался сблизиться с Западом, но так, чтобы не испортить отношения с Россией. Задача, прямо скажем, трудновыполнимая, учитывая присутствие российских миротворцев в Абхазии и Южной Осетии, а также регулярные просачивания исламских боевиков в Чечню и обратно через Панкисское ущелье (Россия подозревала, что грузинский президент смотрит на это сквозь пальцы, мстя ей за моральную поддержку Сухуми и Цхинвали в их стремлении добиться международного признания). Ради визита понтифика Шеварнадзе пошел на конфликт с грузинским патриархом Илией II — консерватором похлеще московского собрата. В 1997 году глава грузинского епископата даже вывел свою церковь из состава Всемирного совета церквей (хотя при советской власти некоторое время был его председателем). Алексий II тоже нервно реагировал на прилет римского папы, заявив, что Грузинская православная церковь должна осознать последствия своего шага.

Как и следовало ожидать, прием со стороны грузинского предстоятеля вышел холодным, под стать погоде в Тбилиси, где столбик термометра едва поднялся до десяти градусов. Римского папу, который только что прибыл из индийского пекла, непроизвольно затрясло, когда он уселся в приготовленном для него на летном поле кресле. Дзивиш поспешно положил ему руку на предплечье, а затем накрыл красным покрывалом. Дрожь в теле можно было бы списать на студеный день, но она повторилась, когда Войтыла вместе с патриархом вошел в собор Светицховели, чтобы возжечь там свечи. Илие II пришлось даже подхватить гостя и помочь ему подойти к месту, где горели свечи, чтобы он не упал. Этот мимолетный эпизод, казалось, растопил лед между ними, однако на следующий день патриарх проигнорировал мессу, которую отслужил Иоанн Павел II в тбилисском Дворце спорта. Зато туда неожиданно прибыл Шеварнадзе, и не просто прибыл, а обратился к понтифику с импровизированной речью, поблагодарив его за визит. Вещь неслыханная для папских богослужений! Первосвященник не разочаровал его, дважды (в аэропорту и во Дворце спорта) подчеркнув, что Грузия традиционно была связана с западной культурой. Заодно он обратил внимание на то, что его прилет совпал с годовщиной падения Берлинской стены, в чем видел немалую заслугу Шеварнадзе. Войтыла в который раз продемонстрировал умение быстро учить языки: во время мессы он сыпал фразами на грузинском, армянском, русском, айсорском, азербайджанском и английском[1310].

Мультикультурность — неформальный лозунг Ватикана в тот год. Четырнадцатого мая, готовясь к заветному путешествию в древний Ур, римский папа принял делегацию из Ирака. В нее входили халдейский патриарх Рафаэль Бидавид, имам шиитской мечети Аль-Хадум в Багдаде, суннитский президент административного совета Иракского банка и чиновник Министерства по делам религий. Они преподнесли главе Апостольской столицы Коран. Снимок римского папы со священной книгой мусульман облетел весь мир.

А 28 октября, в тринадцатую годовщину Дня молитвы за мир, Ватикан организовал Межрелигиозное собрание. Это была очередная попытка Иоанна Павла II отметить двухтысячелетие христианства общей молитвой со всеми духовными лидерами. На этот раз в Рим слетелись приверженцы девятнадцати вероисповеданий, в том числе четырнадцать иудеев и сорок два мусульманина. Правда, среди них не было ни одного деятеля с Ближнего Востока и из Египта, что в немалой степени обесценивало мероприятие.

* * *

В начале ноября председатель Папского совета по межрелигиозному диалогу Фрэнсис Аринзе обратился с поздравлением к индуистам по случаю их величайшего праздника Дивали. Поздравление появилось в преддверии визита Иоанна Павла II в Индию и имело целью снизить накал страстей. У власти в стране стояли правые из Индийской народной партии, настроенные негативно как к христианам, так и к мусульманам. Отношения с последними особенно обострились после одновременных испытаний ядерного оружия в Пакистане и Индии в 1998 году. Мир замер в ужасе, опять обнаружив себя на грани атомной войны. Ситуация усугубилась в мае — июле 1999 года, когда в Джамму и Кашмире закипели настоящие сражения с боевиками, вторгшимися со стороны Пакистана. Индийские власти видели в этих боевиках регулярную армию мусульманского соседа.

Христианам тоже доставалось. За один только 1999 год в стране произошло до ста нападений на них. Активисты правящей партии требовали неукоснительно выполнять запрет на смену веры. Из-за этого власти запретили возвращаться в страну Регине Воронецкой, «польской матери Терезе», которая еще в 1977 году основала здесь небольшой монашеский орден для работы с семьями. Националисты, кроме того, настаивали на извинениях Ватикана за преступления колонизаторов, главным образом — португальцев, которые в свое время насильно приводили туземцев к крещению. Вопрос крайне неудобный для римского первосвященника, ведь среди этих португальцев находился святой Франциск Ксаверий, ретивый христианизатор и первый миссионер в Японии. Его нетленные мощи до сих пор хранятся на Гоа.

«Ни одна культура не выживет, если претендует на исключительность», — написал римский папа по-английски в книге почетных гостей, посетив мавзолей Махатмы Ганди. Это — слова самого Ганди, и они как нельзя лучше вписывались в экуменическую линию Святого престола. Там же, в мавзолее, Войтыла имел возможность узреть слияние культур во всей красе: среди встречавших его была Соня Ганди, итальянская католичка и вдова премьера Раджива Ганди, только что избранная лидером оппозиции в нижней палате парламента. Этот факт красноречиво показывал, что Индию нельзя воспринимать упрощенно. Как в любой стране, там имелись свои фанатики и свои умеренные. К римскому папе здешние лидеры относились с подчеркнутым уважением. Премьер-министр Атал Бихари Ваджпаи, ярый индуист, заверил его на встрече в президентском дворце, что Индия — светское государство и не оказывает предпочтения никакой вере. Это можно было бы счесть за пустой жест вежливости, когда бы там же, в Дели, Иоанну Павлу II не организовали встречу с лидерами самых разных религий: христианами, индуистами, мусульманами, джайнами, иудеями, сикхами. Встреча проходила в помпезном комплексе Виджиян Бхаван, используемом правительством для важнейших мероприятий. Один из индуистских святителей Уттар-Прадеша (штата, где, между прочим, находится крупнейший в Азии исламский университет) Свами Мадхавананда Сарасвати, бритый наголо, в оранжевой накидке, взял римского папу за руку и поднял ее над головой: «Ты святой, святой, святой понтифик, прибывший к нам из Рима!» А представитель джайнов предложил создать религиозную ООН для решения вероисповедальных конфликтов[1311].

Индия не укладывалась ни в какие стереотипы. В то время как силу в ней набирали традиционалисты (среди которых встречались даже поклонники Натхурама Гондзе — убийцы Махатмы Ганди), президентом стал выходец из касты неприкасаемых Кочерил Раман Нараянан, первый представитель народа малаяли на этом посту. А ядерными испытаниями 1998 года руководил мусульманин Авул Пакир Джайнулабдин Абдул Калам, «ракетный человек Индии», который в 2002 году еще и занял кресло главы государства. Население этого субконтинента, вмещавшего в себя языки и религии со всего света, демонстрировало невероятную гибкость и способность к диалогу. Здесь тоже случались кровавые теракты и массовые столкновения, но разве можно это было сравнить с пятнадцатилетним побоищем, учиненным в столь же многоконфессиональном Ливане?

* * *

Экуменическая деятельность римского папы не оттеснила на второй план другой принципиальной проблемы — места церкви в современном мире. Одиннадцатого июня, закрывая в Варшаве заседания Второго пленарного синода польских епископов, Иоанн Павел II призвал активно нести в массы слово Божие, а не ограничиваться частной жизнью паствы. Если вы воспринимаете церковь как обычное учреждение, а веру — как вопрос личных убеждений, говорил понтифик, вы продолжаете традиции тоталитаризма[1312]. Оно и понятно. Для римского папы церковь была творением Христа, созданным для спасения человечества. Отказываться от этой роли означало для Войтылы предать ту миссию, ради которой церковь и была создана.

В том же духе высказывались и участники Второго синода епископов Европы, собравшиеся 1 октября 1999 года. Иерархи (и понтифик в том числе) с горечью отмечали, что победа духа над материей, свершившаяся в 1989 году, в значительной мере растрачена. Диктатуры уступили место мафиям, а экономики стран Центральной и Восточной Европы так и не сравнялись с западными. Зато они разделили общую беду — растущую безработицу. Вместо единения налицо всплеск национализма и государственного эгоизма. Причина же этого в том, что «бархатные» революции не помогли преодолеть порочную версию гуманизма, при которой пунктом отсчета является человек, а не Бог. Радикальный либерализм в этом смысле ничем не лучше марксизма, как указывал, например, архиепископ Мадрида Антонио Мария Роуко Варела. Опольский епископ Альфонс Носсоль, развивая эту логику, взялся отстаивать право церкви вмешиваться в политику, чтобы не оставлять ее на откуп посткоммунистам[1313]. Но это уже был явный перехлест (хотя вполне согласный с традициями духовенства в Польше). Войтыла напирал на другое: церковь должна быть моральным ориентиром и способствовать объединению Европы вокруг христианских ценностей. Эту свою идею-фикс он в который уже раз повторил в сентябре, посетив Словению, где беатифицировал первого уроженца тех мест — Антония Мартина Сломшека, основоположника братства святых Кирилла и Мефодия, известного своей экуменической деятельностью. Посещение Словении заодно дало повод еще раз напомнить о том, что патриотизм и национализм — не одно и то же[1314].

* * *

Неутихавшие войны в бывшей Югославии прямо-таки физически ранили понтифика, на корню разрушая работу по консолидации Европы. Весь май 1999 года католический клир по его поручению возносил молитвы за мир на Балканах. В июне бомбежки Сербии закончились, как закончились и боевые действия в Косово. Вспыхнувшая очень скоро война в Чечне, как и операция индийских войск против кашмирских сепаратистов, не нашла такого горячего отклика в Ватикане. Оно и понятно — эти конфликты разгорелись не на европейской земле, и хоть заслуживали осуждения (как всякое кровопролитие), не препятствовали наметившемуся сближению христианских стран.

Иногда народы отказывались уважать и любить

своих сестер и братьев иной расы и веры;

они отрицали фундаментальные права людей и наций.

Но ты по-прежнему предлагал всем приобщиться величия спасительной Истины.

Мы взираем на тебя, о Христос, Врата Жизни,

и мы благодарим тебя за чудеса,

посылаемые каждому поколению[1315].

Это речитатив из рождественского послания Иоанна Павла II «Городу и миру» в 1999 году. Открытие Святых врат ватиканской базилики в тот год впервые сопровождалось прямой трансляцией из пяти городов в разных частях света — Дублина, Вашингтона, Гаваны, Вифлеема и Веллингтона. Итальянское телевидение ради такого случая бесплатно вело эфир.

Журналисты из ватиканского пула тревожились, справится ли римский папа с напряжением. С 24 декабря по 6 января ему предстояло участвовать в 130 церемониях и встречах. А ведь он едва осилил визит в Грузию. У многих замерло сердце, когда согбенный понтифик под рев африканских рогов (заменявших иудейские трубы шофар) с трудом распахнул Святые врата.

Войтыла справился. Но наблюдала за этим не столь многочисленная аудитория, как надеялись организаторы. Всего полтора миллиарда — обычное дело для рождественской службы в Ватикане. Зрителей перед телевизорами не прибавилось нисколько, а вашингтонский собор и ботанический сад в Веллингтоне, откуда велась трансляция, зияли пустыми местами. Зато оправдали надежды кубинцы, заполнившие храм в Гаване.

В послании «Городу и миру» Иоанн Павел II вновь призвал отказаться от насилия, но на этот раз не упомянул ни одного конкретного конфликта. Между тем на окраине географической Европы как раз начался штурм Грозного. А в последний день года президент России Борис Ельцин потряс весь мир, добровольно оставив свой пост. «Я устал, я ухожу», — эти слова потом долгие годы повторяли его сограждане, удивляясь неожиданному поступку.

Пример Ельцина подстегнул неугомонного диссидента Ханса Кюнга порассуждать на тему отставки Иоанна Павла II. Как ни странно, немецкий богослов высказался решительно против такой перспективы, боясь, что живой Войтыла сумеет возвести на папский трон продолжателя своей политики, как это сделал Ельцин, поставив вместо себя Владимира Путина.

Интервью Кюнга увидело свет 11 января 2000 года на страницах «Ла Стампы». Днем раньше та же газета опубликовала мнение Витторио Мессори, по словам которого Войтыла переживал настоящую драму и всерьез размышлял, не удалиться ли ему ради блага церкви в какой-нибудь польский монастырь.

Оба интервью вышли на фоне скандала с высказываниями председателя Конференции немецкого епископата Карла Леманна на волнах германского радио, а вернее, с их интерпретацией падкими на горячие темы журналистами. Леманн осторожно допустил возможность добровольной отставки понтифика, хотя и оговорился, что не располагает на этот счет никакими точными данными. Слова майнцского епископа, который буквально только что, в 1999 году, уже навлек на себя гнев римского папы, поддержав участие католических консультативных центров в процедуре прерывания беременности, вызвали волну комментариев и протест итальянского духовенства[1316].

Войтыла, должно быть, завидовал Ельцину. Он тоже устал. Но уйти не мог. Ведь Господь выбрал его, чтобы он ввел церковь в третье тысячелетие. Эти слова Вышиньского никогда не выходили у него из головы.

Великое покаяние

Сотрудник парижской «Культуры» Юзеф Чапский в своих воспоминаниях о нацистском вторжении описал одного немецкого офицера, который брался пропустить его сестру с детьми через закрытую зону при условии, что мать воспитает своих отпрысков как верных граждан Третьего рейха. При этом офицер искренне полагал, что совершает акт милосердия: переводит «недолюдей» в разряд «высшей расы»[1317].

Примерно так же римско-католическая церковь смотрит на экуменизм. Апостольская столица безусловно готова слиться в объятиях хоть с мусульманами, хоть с буддистами, если те признают, что лишь под сенью Святого престола люди обретут спасение. В юбилейный год Войтыле как никогда часто приходилось наступать на эти грабли.

Восемнадцатого января 2000 года он пригласил архиепископа Кентерберийского Джорджа Кэри и митрополита Афанасия (представлявшего Константинопольский патриархат) совместно распахнуть юбилейные врата базилики Святого Павла вне Стен. В последовавшей затем литургии слова приняли участие иерархи двадцати двух деноминаций: православные, старокатолики, лютеране, англикане, армяне, методисты, пятидесятники и прочие. Во время мессы, кроме библейских текстов, звучали фрагменты сочинений Георгия Флоровского и Дитриха Бонхеффера. Впечатляющее событие! Однако в нем не принял участия ни один из православных патриархов — все они вкупе с только что ушедшим в отставку Ельциным как раз съехались в Иерусалим, разрушив надежду римского папы на совместное празднование великого юбилея[1318].

Апостольская столица, как выше сказано, и сама в этом смысле была не без греха. Уже 23 января Иоанн Павел II принял членов Конгрегации вероучения во главе с Ратцингером, поручив им как можно скорее написать декларацию, в которой бы подчеркивалась исключительная роль Христа и католической церкви в спасении душ. Торопиться заставляли как критика экуменических жестов со стороны консервативных кругов, так и слишком вольные трактовки экуменизма католическими либералами. Не далее как в 1999 году ведомство Ратцингера взялось за иезуита Жака Дюпюи, который, преподавая в Григорианском университете Рима нехристианские религии, издал книгу «В сторону теологии христианского религиозного плюрализма», где допустил несколько крамольных фраз насчет перспективы спасения азиатскими вероисповеданиями. Нажим «инквизиции» оказался столь груб, что даже Кениг, один из самых близких Войтыле людей, 16 января вступился за Дюпюи, опубликовав на страницах лондонского католического еженедельника «Таблет» («Скрижаль») письмо в его защиту[1319].

Пятого сентября того же года искомая декларация, названная «Dominus Iesus» («Господь Иисус»), увидела свет. Ее безапелляционный тон настолько разнился с деликатным подходом Иоанна Павла II к диалогу религий, что итальянская пресса начала строить догадки о недопонимании между понтификом и Конгрегацией вероучения. Даже кардинал Кассиди, отвечавший за взаимоотношения с другими направлениями христианства, дистанцировался от документа, предложив ориентироваться на энциклику «Ut unum sint». Вознегодовали протестанты, которым ватиканская бумага вообще отказала в праве именоваться церквами, поскольку они упразднили иерархию и не считали причастие таинством[1320]. Последователи Моисея также оказались недовольны декларацией, причем до такой степени, что после ее обнародования из программы юбилейных торжеств исчез День диалога с иудаизмом. Не имели причин радоваться и православные, даром что их — единственных среди христиан-некатоликов — документ признал церковью. По мнению ватиканской курии, православные не располагали всей полнотой истины, так как не хотели признавать верховенство римского первосвященника — наследника того «камня», на котором Христос основал свою церковь. В декларации, правда, оговаривалось, что Христос искупил грехи всего человечества, независимо от религиозной принадлежности людей, и что «отблеск истины» присутствует в самых разных конфессиях, просто католическая церковь содержит ее в наиболее полном виде, но это не спасло текст от жесткой критики. Войтыла, не смутившись этим, 1 октября заявил, что одобряет документ, и тем самым лишил прогрессистов всяких надежд[1321].

* * *

Доктринальные сложности усугублялись международными конфликтами. Только что закончились войны на развалинах Югославии, истекал кровью Ближний Восток. Склонить противоборствующие стороны к примирению просто ради круглой даты, которая к тому же была круглой отнюдь не для всех (иудеи, мусульмане и буддисты, как известно, живут по другому календарю), оказалось нереально. Войтыла, конечно, и не рассчитывал на это. Но он мог надеяться, что противники хотя бы отложат топоры войны на время больших церковных торжеств, вспомнив, что все они вышли из одной колыбели и почитают праотца Авраама. Потому-то и хотел он начать свое паломничество с Ура, родины патриарха. И уже на первом этапе потерпел неудачу.

Невзирая на это, римский папа еще раз попытался напомнить жителям Ближнего Востока об общих корнях. Двадцать третьего февраля, в преддверии визита в Египет, в зале Павла VI понтифик отслужил грандиозную мессу в честь Авраама. Действо прошло на фоне декораций, изображавших палестинский пейзаж: в окружении дубов, символизировавших рощу Мамре возле Хеврона, где поставил свой шатер Авраам, устроители мероприятия положили шершавый валун, игравший роль камня, на котором отец едва не заклал Исаака. Налево от него установили три медные чаши с горящими свечами, а с другой стороны — репродукцию рублевской «Троицы», рядом с которой располагался трон Иоанна Павла II. Зал заполняли тысячи паломников, а для тех, кто остался снаружи, службу передавали на огромном экране. Перед началом литургии собравшимся показали документальный фильм об Уре, Ханаане и Земле обетованной, затем начались чтения. Читали из книги Бытия, посланий апостола Павла римлянам и евреям, из Евангелия от Иоанна, а еще — сенсационно! — из сочинения исламского богослова Ибн Джарира ат-Табари «История пророков и царей» — в общем, собрали все, что так или иначе касалось судьбы Авраама. После папской проповеди на валуне воскурили фимиам в память о прославлении истинного Бога[1322].

Православная икона на католической мессе — это был очередной поклон «церкви-сестре». Хоть восточные патриархи и предпочли отметить юбилей в своем кругу, Иоанн Павел II не терял надежды восстановить утраченное единство. Ранее в том же году, принимая у себя участников американо-европейского семинара, посвященного социальному учению церкви, он показал им икону Казанской Богоматери — один из самых почитаемых образов в России, с которым, между прочим, связывают изгнание из Москвы польско-литовских интервентов в 1612 году. Ватиканский список, правда, имеет неясное происхождение (согласно заключению комиссии католической церкви в 2003 году, это — копия XVIII века, сделанная под оклад, то есть хорошо прописаны только лицо и руки)[1323], однако это не помешало русским католикам при участии американской организации мирян «Голубая армия» в 1970 году выкупить его из частной коллекции и поместить в специально построенную церковь в Фатиме. Оттуда в марте 1993 года образ перекочевал в личные покои римского папы. Демонстрируя его участникам семинара, Иоанн Павел II сказал, что мечтает лично вернуть икону в Москву[1324]. Сигнал был услышан, правда не совсем теми, к кому обращался Войтыла: в конце года мэр Казани Камиль Исхаков, посещая Апостольскую столицу, от имени президента Татарстана Минтимера Шаймиева пригласил римского папу на празднование тысячелетия города, которое должно было состояться через пять лет[1325].

* * *

Пока же Иоанну Павлу II не удалось договориться даже с парой десятков православных монахов древнего монастыря святой Екатерины на Синае, который понтифик посетил 26 февраля 2000 года в рамках поездки в Египет. Отказ братии допустить папскую мессу внутри монастыря вполне можно было объяснить его небольшими размерами, но нежелание вознести совместную молитву на литургии слова, отслуженной в ближайшем оливковом саду, свидетельствовало, что монахи отнюдь не разделяют экуменический порыв гостя. Впрочем, монахи позволили Войтыле преклонить колени в часовне Неопалимой купины, на том самом месте, где Моисей узрел Господа. Понтифик в знак дружбы подарил им копию Ватиканского кодекса — драгоценной греческой Библии середины IV века.

Стоит заметить, что для Иоанна Павла II (как и для многих других верующих) история Моисея отнюдь не выглядела преданием. Явление Иеговы ветхозаветному пророку произошло на самом деле, и произошло оно именно там, где указано — в этом римский папа был твердо убежден[1326]. Эта оговорка важна для понимания его путешествия на Святую землю, случившегося месяц спустя. Никаких аллегорий — живой Бог действительно ходил по этим камням и действительно искупил Своей кровью первородный грех. Оттого Войтыле было особенно больно, что именно там, в месте рождения Спасителя, потомки Авраама проливали кровь друг друга, не в силах поделить святыни. Что это как не отрицание самой сути Христовой жертвы? Но иноверцы, конечно, совсем не обязаны разделять папскую философию, что и показали события ближневосточного вояжа.

В преддверии исторической поездки хватало тех, кто скептически взирал на это мероприятие и даже осуждал его. «Мы готовим римскому папе не слишком теплый прием, — предупредил шейх Мухаммад Джамал, второе лицо среди палестинских исламистов. — Здесь, у нас дома, ему придется выслушать наши доводы». В Израиле более двух тысяч раввинов подписали обращение к первосвященнику не служить мессу в субботу. Кроме того, от римского папы требовали гарантий, что он не собирается обращать в христианство евреев. На одной из вертолетных площадок иудейские экстремисты вообще вывели кресты и свастики, поставив между ними знаки равенства[1327].

Ватикан, словно дразня их, 15 февраля 2000 года подписал договор с Организацией освобождения Палестины, тем самым установив официальные отношения с правительством Арафата. В преамбуле договора прописали международный статус Иерусалима, что вызвало протест израильтян, считавших город своей столицей. Израильтяне надеялись, что как раз визит римского папы подтвердит их претензии на колыбель трех религий. Министр по делам Иерусалима Хаим Рамон в беседе с Тораном назвал паломничество Иоанна Павла II «важнейшим визитом в страну со времен создания государства»[1328]. Поэтому договор с палестинской администрацией не мог не вызвать возмущение в Тель-Авиве.

Впрочем, понтифик не поскупился и на широкие жесты в отношении иудеев. Двенадцатого марта, в первое воскресенье Великого поста, он устроил День покаяния за грехи церкви, в ходе которого кардинал Кассиди от имени римско-католической церкви попросил прощения у Бога за проступки христиан в отношении еврейского народа. Устами других куриальных кардиналов Святой престол просил также прощения за недостойные методы своих слуг при защите евангельской истины (то есть за пресловутые костры инквизиции), за преступления против иных религий и культур, за разрыв единства церкви, за проступки против женщин и детей, за нарушения прав человека и за аборты. Тот факт, что грехи, совершенные христианами против евреев, были упомянуты отдельно, а не включены в состав преступлений против иных религий и культур, ясно свидетельствовал о глубоком чувстве вины, которое испытывала церковная верхушка и лично понтифик за эту темную страницу истории.

Правда, Иоанна Павла II опять чуть не подвело ведомство Ратцингера. В декларации «Память и примирение: Церковь и вины прошлого», которую Конгрегация вероучения представила за пять дней до покаянной мессы, проблема католического антисемитизма удостоилась куда меньшего внимания, чем, например, в «Размышлениях о Шоа». Зато эту проблему, наряду с вопросами о причинах церковных расколов и допустимости суровых мер при защите учения, авторы декларации привели в качестве примеров «очищения памяти» со стороны Святого престола[1329].

Документ, очевидно, был составлен для подведения богословской базы под действия Иоанна Павла II, что само по себе говорит о трудностях, на которые натолкнулась эта инициатива понтифика. Даже болонский архиепископ Джакомо Биффи, который обычно поддерживал Войтылу, выражал сомнения в такой форме расчета с прошлым, опасаясь, что верующие начнут сомневаться в святости церкви. Под его влиянием римский папа в «Tertio millenio adveniente» поменял выражение «Церковь всегда признает грехи своих детей» на «Церковь <…> не отрицает греховности своих детей», то есть перенес акцент с грехов на природу человеческую. Но даже и после этого Биффи остался недоволен. Уже после смерти Иоанна Павла II он написал, что «к сожалению, римский папа не обдумал этого в достаточной мере»[1330].

«Мы прощаем и сами просим прощения», — объявил Войтыла в проповеди на День покаяния и обнял ноги Христа на деревянном распятии XV века, принесенном в собор Святого Петра из римской церкви Сан-Марчело-аль-Корсо. Затем семь кардиналов последовательно зажгли семь свечей возле распятия, перечислив семь главных грехов, за которые церковь и все верующие должны нести ответственность. Паства ответила на каждое из этих признаний троекратным «Kyrie eleison» («Помилуй нас, Боже!»)[1331]. Небывалое свершилось: впервые в истории римско-католическая церковь каялась в грехах.

* * *

Понтифик постарался превратить свою поездку на Ближний Восток в проповедь мира и потому не щадил теплых слов для иудеев и мусульман. Еще в ходе египетского паломничества он посетил исламский университет Аль-Азхар и встретился там с преподавателями и муфтиями во главе с великим шейхом одноименной мечети Мухаммадом Саидом Тантави (большим прогрессистом по части исламских обычаев).

Мартовское паломничество на Святую землю Иоанн Павел II начал с Аммана, где его приветствовал иорданский король Абдалла II. После мессы на столичном стадионе и посещения Вади эль-Харрара — одного из предполагаемых мест крещения Иисуса Иоанном Предтечей — понтифик на самолете прилетел в Тель-Авив, успев по дороге отправить приветственные телеграммы главам Израиля и Палестины Эзеру Вейцману и Ясиру Арафату, причем второго он назвал президентом, тем самым подтвердив официальный статус Палестинского государства. «Мир палестинскому народу! — воззвал Иоанн Павел II в аль-Махтасе рядом с Иерихоном, резиденцией Арафата. — Мир всем народам региона! Никто не может игнорировать тех страданий, которые пережил палестинский народ за последние десятилетия. Вас терзают на глазах всего мира. И терзают слишком долго». Арафат в ответ выдал пассаж, ввергший в растерянность ватиканскую дипломатию: «Ваше присутствие в Вифлееме, в оккупированном Иерусалиме, в окрестностях Иерихона и в лагере беженцев Дехейше… — это свидетельство того, что Бог един. Оно показывает, что между людьми нет различий, пока они верны Богу». Слова про оккупированный Иерусалим явно были призваны уравновесить заявление президента Вейцмана об Иерусалиме как столице Израиля, сделанное днем раньше. Власти Палестины, выкручиваясь из неловкой ситуации, сослались на ошибку в переводе с арабского — дежурная отговорка, когда политиков заносит. Но никакой ошибки не было — фраза прозвучала отчетливо[1332].

Ответ последовал незамедлительно. Двадцать третьего марта на встрече представителей трех религий в Папском центре Нотр-Дам в Иерусалиме ашкеназский раввин Израиля Меир Лау заявил, что посещение Иоанном Павлом II Иерусалима можно считать признанием города столицей Израиля. Представлявший исламскую сторону верховный судья Палестины шейх Таизир Тамими немедленно пошел в атаку, разразившись потоком обвинений против Израиля, а затем и вовсе покинул собрание, сославшись на срочную встречу. Так погибла идея римского папы заставить противников подать друг другу руки. Оливковое дерево, которое, согласно программе мероприятия, должны были посадить все три участника встречи, в итоге посадил один римский папа[1333].

Согласно опросу, проведенному в Израиле перед прилетом Иоанна Павла II, 56% респондентов не подозревали, что Святой престол осудил антисемитизм[1334]. Войтыла постарался довести этот факт до сведения местного населения.

Бог наших отцов,

что выбрал Авраама и его потомство,

дабы разнести Твое имя всем народам:

скорбим по поступкам тех,

кто в ходе истории

умножили страдания Твоих сыновей.

Прося Тебя о прощении, хотим утвердить крепкую связь

истинного братства

с народом завета.

Аминь, —

написал он в записке, оставленной в Стене плача[1335].

На встрече в Главном совете раввината Израиля «Гейхал Шломо» понтифик еще раз заклеймил юдофобию, затем в тот же день посетил мемориальный комплекс Яд Вашем, где его приветствовали глава правительства Эхуд Барак и группа людей, переживших Холокост, в том числе два одноклассника Войтылы — Ежи Клюгер и Юзеф Бененсток. «Это — великий день для понтифика из Польши, который за двадцать лет сделал для налаживания отношений с еврейским народом больше, чем его предшественники за две тысячи лет», — сказал Клюгер в интервью польскому телевидению. «Я смотрел и видел пророка, ступающего по этой земле, — заявил Хаим Рамон, ответственный за организацию поездки. — Иоанн Павел II — это первый римский папа, который зашел в синагогу, первый, кто назвал антисемитизм грехом, и первый, кто посетил Яд Вашем». А бывшая заключенная нацистского лагеря в Скаржиско-Каменной Эдит Цирер, которую в январе 1945 года спас некий ксендз, пустила в обиход легенду, будто этим священником был не кто иной, как Войтыла. Пусть выдумка (Войтыла никогда не был в этом городке), она отражала изменявшееся отношение евреев к наместнику святого Петра. Ложку дегтя, правда, подлил неугомонный Меир Лау, который сказал, что ожидал от главы Апостольской столицы извинений за молчание духовенства в годы Холокоста[1336].

Несомненно, ближневосточный вояж способствовал перемене отношения израильтян к римско-католической церкви, и в этом смысле он принес плоды. Однако главной цели римского папы — общей молитвы во имя мира и взаимопонимания — достичь не удалось. Да и в целом мечта понтифика пройти следами Авраама, Моисея и Христа обернулась провалом. Он не попал в Ур, православные монахи не стали молиться с ним на горе Синай, власти Израиля отказались устроить ему встречу с главными раввинами возле Стены плача, а сами раввины, когда Войтыла явился к ним в «Гейхал Шломо», взялись убеждать гостя, что Иерусалим — это Сион, столица земли обетованной, и потому не может принадлежать никому, кроме иудеев. Наконец, и православный патриарх Иерусалима Диодор по примеру синайских единоверцев не захотел вознести общую молитву с понтификом, хотя и согласился встретиться с ним (что тоже вызвало неодобрение части греческого клира)[1337]. Право слово, Святая земля смахивала на огромную коммуналку, где каждый претендовал на место ответственного квартиросъемщика. Впору было воскликнуть вслед за Христом: «<…> горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись, но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам» (Мф 11: 20–22). Впрочем, как раз в Хоразине, месте многих Иисусовых чудес, сердце понтифика должно было ненадолго утешиться: 24 марта 2000 года там прошло едва ли не крупнейшее собрание христиан в истории Израиля — на мессу для молодежи съехалось до ста тысяч человек.

Молодежь еще никогда не подводила Войтылу. Оправдала она надежды и на этот раз. Литургия в Хоразине, сочетавшая в себе латинский, греческий, маронитский и сирийско-антиохийский обряды, явилась как бы репетицией перед Всемирным днем молодежи в Риме, запланированным на август того же года. Заодно она еще раз показала роль харизматических течений, которые так неистово поддерживал римский папа: территорию под мероприятие отвел Неокатехуменат — рожденное в Испании движение католиков-мирян, направленное на обращение взрослых к вере[1338]. Закончилось паломничество на оптимистической ноте: Иоанн Павел II отслужил литургию в храме Гроба Господня в присутствии православного и армянского патриархов, а также представителей лютеранского и англиканского духовенства. Отобедав у католического патриарха Иерусалима, на обратном пути в нунциатуру понтифик неожиданно попросил вернуться к храму. Там, в часовне Распятия, выстроенной на месте мученичества Христа, он еще раз помолился, теперь уже в одиночестве[1339].

* * *

Великий юбилей — это совокупность юбилеев малых. В течение года Иоанн Павел II обращался с проповедями к деятелям культуры, рабочим, мигрантам, священникам, полицейским, спортсменам, пожилым, инвалидам и многим другим; на юбилее с участием семей заклеймил однополые браки, на мероприятии с учеными осудил клонирование. А еще он канонизировал Фаустину Ковальскую, причислил к лику блаженных Пия IX и Иоанна XXIII, благословил выпущенного из римской тюрьмы Али Агджу и обнародовал третью фатимскую тайну.

Как известно, вторая из фатимских тайн касалась передачи России под опеку Богоматери. Русский мотив несколько раз звучал в ходе юбилейных торжеств. Поначалу — больше в негативном смысле, когда Кюнг провел параллель между уходом Ельцина и возможной отставкой Войтылы. Сам первосвященник в речи перед дипломатическим корпусом, произнесенной 11 января 2000 года, впервые упомянул войну в Чечне как пример того, что Европа пока не избавилась от «ужасных форм насилия»[1340]. Седьмого мая, во время мессы в память новомучеников, которая прошла в Колизее (месте страстей ранних христиан), Войтыла процитировал митрополита Петроградского Вениамина, расстрелянного в 1922 году: «<…> времена изменились, и появилась возможность претерпеть муку ради любви Христовой»[1341]. Наконец, 4 ноября (в день Казанской иконы Божьей Матери), когда в Ватикане собрались на юбилей руководители государств и депутаты парламентов, с речью выступил Горбачев — единственный неитальянский политик, которому дали слово в присутствии римского папы. Бывший генсек осудил «либеральный фундаментализм», пришедший на смену коммунистическому — мнение, созвучное мыслям Войтылы[1342].

Что за удивительная прихоть судьбы! Два столь разных человека уже более десяти лет твердили одно и то же, хотя один был атеистом, а другой — врагом атеизма. Впрочем, так ли это странно? Ведь Советский Союз тоже делал ставку на поддержку семьи и борьбу с неравенством. Просто раньше его разделяла с Ватиканом идеологическая стена, а теперь, когда социалистический лагерь рухнул, на первый план вышло то, что их сближало.

* * *

«Мы увидели в бесконечно ярком свете, что есть Бог, нечто подобное тому, как изображения людей появляются в зеркале, когда они проходят перед ним: епископа, одетого в белое, — нам показалось, что это был Святой Отец. Там были и другие епископы, священники, верующие мужчины и женщины. Они поднимались по крутой горе, на вершине которой был большой крест из неотесанных стволов пробкового дерева. Прежде чем попасть туда, Святой Отец прошел через большой город, наполовину в руинах, наполовину сотрясающийся. Он шел, останавливаясь, страдая от боли и горя и молясь за души тех, чьи трупы он встречал на пути. Достигнув вершины горы, на коленях у подножия Креста, он был убит группой солдат, которые стреляли в него пулями и стрелами. И таким же образом погибли другие епископы, священники и верующие, и миряне различных чинов и сословий»[1343]. Этот текст третьей фатимской тайны увидел свет 26 июня 2000 года, когда его обнародовала Конгрегация вероучения, предпослав богословский комментарий, в котором призвала понимать содержание не буквально, а аллегорически, как изображение всех гонений на христиан, случившихся в двадцатом столетии. Ранее, 13 мая, в день очередного паломничества Иоанна Павла II в Фатиму, подобным же образом прокомментировал его кардинал Содано, объявивший о скорой публикации третьей тайны: по словам иерарха, она иллюстрировала борьбу атеистических режимов с церковью[1344]. Сенсационная новость о скором обнародовании третьей фатимской тайны, среди прочего, взбодрила Агджу, который сделал из этого вывод, что был, оказывается, всего лишь орудием Бога, а значит, невиновен. Знаменитый террорист получил амнистию 13 июня, правда на свободе не ходил ни дня: итальянцы просто передали его Турции, где он опять сел, теперь уже за убийство Абди Ипекчи[1345]. Понтифик же, повторяя жест Пия XII, вновь поручил человечество опеке Девы Марии. Он совершил этот акт 8 октября, в день, объявленный им юбилеем епископов. До полутора тысяч иерархов церкви собралось тогда на площади Святого Петра. Рядом с алтарем возвышалось изваяние Мадонны, в корону которой вставили пулю — одну из двух, выпущенных в первосвященника девятнадцать лет назад[1346].

* * *

Юбилейный год — это еще и год восьмидесятилетия римского папы. В день своего рождения, 18 мая, понтифик отслужил мессу в компании пяти тысяч священников, съехавшихся на юбилей пресвитеров. Торжество слуг Божьих естественным образом превратилось в чествование главного из них. «Мы чувствуем, что нас ведет Божий человек, завоевавший любовь и уважение всего мира, невзирая на границы», — обратился к понтифику глава Конгрегации по делам духовенства кардинал Дарио Кастрильон Ойос[1347]. В тот день благодарственные молебны возносились по всей Польше, а сам понтифик с помощью телемоста обратился к землякам-вадовичанам, украсившим свой город папскими и национальными флагами, а также транспарантами с поздравлениями Войтыле. В Варшаве торжества с участием политического бомонда прошли в Королевском замке. Милош разразился одой в честь юбиляра:

Мы приходим к тебе, люди шаткой веры,

Дабы ты укрепил нас примером своей жизни

И освободил от беспокойства

За грядущие день и год. Твой-то век двадцатый

Прогремел именами могучих тиранов

И крушением их хищных государств.

Ты знал, что так будет. Ты учил нас надежде:

Ибо лишь Христос — хозяин истории[1348].

Итальянская пресса, некогда столь скептичная к римскому папе из Польши, в едином порыве расписывала феномен понтификата Иоанна Павла II. «Коррьере делла Сера» предоставила свои страницы для поздравлений политикам и артистам со всего мира. На круглую дату тепло откликнулась пресса в Германии и России — странах, от которых поляки традиционно не ждут ничего хорошего.

После праздничной мессы на площади Святого Петра Иоанн Павел II удалился на обед с ровесниками — двенадцатью кардиналами и несколькими десятками священников. Вечером в честь понтифика и его гостей в зале Павла VI Лондонский симфонический оркестр сыграл ораторию Гайдна «Сотворение мира»[1349].

Тремя месяцами ранее, перед паломничеством на Ближний Восток, Войтыла вновь задумался, не пора ли ему оставить служение, ведь он выполнил то, к чему был призван, — ввел церковь в третье тысячелетие. Об этом он написал в последнем дополнении к завещанию, вспомнив строки из Евангелия от Луки: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром» (Лк 2: 29). И пришел к выводу — нет, не пора. Коли Бог поставил его на это место и спас от руки убийцы, значит, надо пронести свой крест до конца. В том же тексте Войтыла вкратце подвел итоги своей жизни, вознеся хвалу Господу за Второй Ватиканский собор и благополучное окончание холодной войны[1350].

* * *

«Не бойтесь стать святыми!» — в очередной раз воззвал он на конгрессе католиков-мирян, собравшемся в Риме в рамках юбилея апостольства светских лиц 20 ноября 2000 года. Этот призыв, ставший девизом его жизни, прозвучал и в апостольском послании «Novo millennio ineunte» («В начале нового тысячелетия»), обнародованном 6 января 2001 года, в день закрытия великого юбилея: «<…> если крест — это истинное вовлечение в святость Бога путем привития к Христу и наполнения Святым Духом, то с ним несовместима позиция человека, смирившегося с собственной слабостью, довольного минималистической этикой и поверхностной религиозностью. Задать оглашенному вопрос: „Желаешь ли принять крещение?“ означает то же самое, что спросить его: „Желаешь ли стать святым?“ Это означает обратить к нему радикальный призыв Нагорной проповеди: „Итак будьте совершенны как совершенен Отец ваш Небесный“ (Мф 5: 48)»[1351].

Римский папа, обнимающий ноги распятого Христа в День покаяния, римский папа, взирающий на ханаанские холмы с вершины горы Нево, римский папа, вставляющий записку с молитвой в Стену плача, римский папа, коронующий Богоматерь на площади Святого Петра, римский папа, держащий речь перед молодежью в университетском городке Тор Вергата, — кадры с главой Апостольской столицы в тот год не раз украшали первые страницы газет. Безусловно, то был эмоциональный пик великого понтификата. Но стал ли 2000 год триумфом Иоанна Павла II? Едва ли. Его ближневосточный вояж, правда, позволил наладить диалог с мусульманами, но ничего не дал региону. Начавшиеся в июле при посредничестве Клинтона переговоры Арафата и Барака провалились, и уже в конце сентября в Палестине заполыхала новая интифада. Огорчили Войтылу и власти Рима, которые не стали отменять гей-парад, выпавший как раз на дни массового паломничества поляков в итальянскую столицу. Из-за этого пришлось отказаться от мистерии Креста, которую польские епископы хотели провести в Колизее. Сорвалась и попытка туринского митрополита Северино Полетто свести вместе Иоанна Павла II и патриарха московского, соблазнив последнего возможностью взглянуть на туринскую плащаницу, которую открыли взорам посетителей по случаю Всемирного дня молодежи. «Верю в чудо», — заявил митрополит на пресс-конференции, отправляясь в Москву. Но и на этот раз устроить встречу глав двух церквей не удалось[1352].

Впрочем, эти неудачи не слишком омрачили впечатление от великого юбилея, отклик на который, по словам римского папы, «превзошел все его ожидания»[1353]. Это ощущение отразилось и на послании «Novo millennio ineunte», которое исполнено прямо-таки молодецкого задора. Если не знать, когда оно написано, можно подумать, будто этот документ вышел из-под пера римского папы в самом начале понтификата — такой экстаз бушует в нем. «Отплыви на глубину!» — раз за разом повторял он в тексте слова Христа из Евангелия от Луки, обращенные к рыбаку Симону (Лк 5: 4). Теперь римский папа обращал их к священникам и пастве, призывая идти в мир и нести слово Божье.

В апостольском послании Иоанн Павел II вновь поднял тему коллегиальности в клире, однако не в духе парламентской демократии, а скорее в смысле привлечения верующих к соучастию в судьбе церкви, а приходского духовенства и монахов — к обсуждению епархиальных проблем с епископом. Все это укладывалось в старую концепцию «народа Божьего», которую провозгласил Второй Ватиканский собор.

Между тем юбилейные торжества невольно способствовали резкому возрастанию значения римской курии, поскольку та отвечала за их организацию. Западноевропейские и американские иерархи принялись критиковать ватиканский аппарат. «Хороший папа — плохая курия» — этот мотив, так знакомый русским («Добрый царь — плохие бояре»), раз за разом появлялся в репортажах ватиканистов на протяжении всего понтификата Иоанна Павла II и особенно часто — в юбилейный год[1354].

Для решения назревших проблем, в том числе вновь вспыхнувшего спора относительно взаимоотношений центральной и местной власти в церкви, миланский архиепископ Карло Мария Мартини на последней перед юбилеем сессии синода по делам Европы осторожно предложил созвать новый собор. Но его слова даже не удостоились ответа[1355].

Тем примечательнее, что, когда 30 сентября 2001 года все-таки собрался очередной всемирный синод епископов, немедленно разгорелась дискуссия насчет «эффективной коллегиальности». Некоторые иерархи напирали на то, что если церковь провозглашает принцип «субсидиарности», то есть принятия решений на как можно более низком уровне, то Святой престол должен сам подчиниться этому принципу и поделиться властью с местными епископами. Им возражали, что власть римского папы охраняет непререкаемость учения. Последнюю точку зрения отстаивал, в частности, Ратцингер, посоветовавший братьям-епископам больше думать о защите чистоты веры и меньше — о дележе полномочий. Его высказывание встретили овацией[1356].

Иоанн Павел II вообще-то созывал синод не для этого. Он хотел обсудить с иерархами, как им всем «плыть на глубину» в новом столетии. По его наблюдениям епископы просто не ориентировались в социальном учении церкви. Ряд выступлений подтвердил такое мнение, обнаружив, в частности, что далеко не все пастыри знакомы с энцикликой «Centesimus annus». Что еще более огорчительно, многие собравшиеся весьма легкомысленно отнеслись к самому мероприятию. Например, один из американских кардиналов так отзывался о свеженазначенном коллеге Карле Леманне: «Леманн сидит за мной и храпит. Вопрос не в том, что он спит, потому что все спят. Но он еще и храпит!» [1357]

В ходе этого синода понтифик, между прочим, впервые в истории беатифицировал супружескую пару — Луиджи и Марию Кватроччи, причем на церемонии присутствовало трое их детей. Это событие создало прецедент. Конгрегация по делам святых, следуя букве канона, требовала, чтобы постулатор отыскал два чуда, раз уж к лику блаженных причисляют двух человек. На это постулатор возразил: «Если требуются два чуда, то выходит, что мы беатифицируем не супружескую пару, а просто двух человек. В таком случае все, что нами сделано [для поддержки семьи], оказывается не нужно». Римский папа, очевидно, склонился к тому же мнению, потому что через месяц конгрегация отозвала свое требование[1358].

* * *

Год 2001‐й стал прямым продолжением юбилейных торжеств. Вновь римский папа каялся в грехах представителей церкви и проповедовал мир. Но если весной прошлого года Иоанн Павел II ходил по следам Авраама, Моисея и Христа, то теперь настала очередь посетить места, где проповедовал апостол Павел — первый христианизатор язычников. Задача не менее сложная, чем визит в иракский Ур, ибо путь апостола пролегал через Грецию и Сирию — страны, где отношение к католикам оставляло желать лучшего. Особенно неистовствовали афонские монахи, которые, правда, находились в юрисдикции Константинопольского патриарха, но жили на территории Греции. Президент Стефанопулос хоть и пригласил римского папу в свою страну, но в качестве главы государства, а не церкви[1359]. Ситуация, аналогичная российской: еще Горбачев (а за ним — Ельцин) предлагал Войтыле нанести официальный визит в Москву. Иоанн Павел II воздержался, не желая дразнить Московскую патриархию. В Греции он решил не быть столь щепетильным — в конце концов, другого случая побывать на Ареопаге, где апостол Павел благовествовал афинянам, ему бы уже не представилось.

Майское путешествие 2001 года оказалось богато впечатлениями. Понтифика, должно быть, бросало то в жар, то в холод. Если в Афинах президент и глава синода даже не удостоили его чести встретить в аэропорту, то в Дамаске молодой лидер Башар Асад, напротив, всячески обхаживал, рассчитывая использовать пропалестинские симпатии Войтылы для нападок на Израиль, в руках которого находились стратегически важные Голанские высоты. Башар Асад менее года возглавлял Сирию, унаследовав страну от своего отца Хафеза, который находился на вершине власти около тридцати лет. Видимо, по неопытности и желая завоевать авторитет у сограждан, он произнес на встрече с римским папой пламенную речь, полную грубых выпадов против евреев, которым досталось и за идею избранного народа, и за распятие Христа, и за попытки обмануть пророка Мухаммеда. При этом сирийский лидер умудрился ни разу не произнести название государства Израиль. Первосвященник, слушая все это, не выдержал — в явном раздражении захлопнул папку с текстом своей речи. Большего он сделать не мог — дипломатический этикет не предусматривает полемики. Однако это не спасло его от нападок мировой прессы. Наварро-Вальсу пришлось разъяснять на брифинге, что наместник святого Петра не разделяет мнение сирийского президента. Впрочем, и сам президент отверг обвинение в антисемитизме, напомнив, что арабы — тоже семиты.

Если в Греции, по словам афинского архиепископа римско-католической церкви Николаоса Фосколоса, «экуменизм вовсе не существует», то Сирия напротив, оказалась благодатным полем для экуменической деятельности римского папы. Ислам всегда привлекал его мистической традицией, близкой опыту босых кармелитов[1360]. И вот настала пора сделать решающий шаг навстречу этой религии — ступить в мечеть.

Мечеть Омейядов в Дамаске — это бывший собор Иоанна Предтечи. По легенде, именно там он и похоронен. Поскольку Иоанна Крестителя почитают также и мусульмане (под именем Яхъи), это позволило Иоанну Павлу II порассуждать о нем как примере для представителей обеих религий посвящения себя Богу. В мечети римскому папе преподнесли Коран. Снимки Войтылы со священной книгой мусульман уже были, поэтому на этот раз понтифик пошел дальше и поцеловал ее, вызвав пересуды и кривотолки, не утихающие по сей день. Вдобавок верховный муфтий Ахмед Куфтаро вслед за своим президентом тоже разразился антиизраильской речью, еще раз поставив первосвященника в неловкое положение. Благоразумный политик в таких обстоятельствах изменил бы маршрут своей поездки, включавший посещение разрушенной израильтянами православной церкви в Кунейтре, но Войтыла был не политиком, а пастырем. Не смущаясь возможной реакцией еврейской общественности, которая и без того кипела ввиду заявлений Асада и Куфтаро, он помолился в заброшенном храме рядом с израильскими позициями, призвав к миру обе стороны конфликта. Сирийские власти подготовились к событию — свезли окрестных жителей, некогда бежавших из Кунейтры. В собравшейся толпе реяли палестинские и сирийские флаги, и даже одно полотнище движения ХАМАС, а с ближайшего холма за происходящим следили израильские солдаты, охранявшие радиолокационную станцию. Несомненно, для сирийцев поездка римского папы в Кунейтру была важна исключительно с пропагандистской точки зрения. В свое время Клинтон отказался посетить этот город, чтобы не плясать под дудку Асада и не портить отношения со своими избирателями[1361]. Иоанн Павел II не был связан политическими расчетами — ему ведь не нужно было заботиться о будущем своей партии. В этом заключается преимущество Апостольской столицы: она стоит над интересами людей и народов, а потому может обращаться к вечным ценностям.

Молитва в разрушенном православном храме была полезна и для улучшения отношений с «церковью-сестрой». За три дня до этого, 4 мая, Иоанн Павел II в очередной раз покаялся в грехах католиков, теперь уже перед православными. Это произошло в резиденции афинского митрополита, где понтифик попросил прощения за Четвертый крестовый поход, закончившийся разгромом Константинополя. «Как же можем мы не увидеть в этом тайну беззакония (2 Фес. 2: 7), засевшую в сердце человеческом? Лишь Бог вправе судить, а потому отдаем тяжелое бремя прошлого Его бесконечному милосердию…»[1362] Когда наместник святого Петра замолчал, архиепископ Христодул захлопал в ладоши. Красноречивый жест! Глава греческого духовенства принадлежал к числу наиболее рьяных ревнителей старины и критиков Запада: годом раньше он протестовал против удаления графы «вероисповедание» из удостоверений личности, а до того осуждал действия НАТО на Балканах. Доставалось от него и властям за их курс в рамках Североатлантического альянса. Впрочем, и на этот раз архиерей не удержался от шпилек по адресу Ватикана: в ответной речи он назвал существование униатских церквей препятствием на пути диалога, и выразил сожаление, что Святой престол не встал на защиту интересов Греции в кипрском вопросе[1363].

В тот же день на Ареопаге оба иерарха подписали совместную декларацию, в которой отметили, что социальный и научный прогресс в мире, к сожалению, не сопровождается таким же прогрессом в области уважения ценности жизни, а укрепление европейской солидарности привело в ряде стран к отказу от религиозных корней, что грозит утратой национального самосознания и духовного наследия. Также декларация осудила религиозные насилие, прозелитизм и фанатизм[1364]. Вставка о прозелитизме, несомненно, появилась по настоянию греческой стороны, озабоченной католическим наступлением в православной среде. «Лед тронулся», — прокомментировала событие местная пресса[1365].

* * *

Проблема униатов и взаимоотношений с православием в полный рост встала перед наместником святого Петра уже через месяц, когда он прибыл на Украину. Острый обмен мнениями на эту тему между Ватиканом, Киевом и Москвой начался еще в январе 2001 года, когда связанное с Конгрегацией евангелизации народов итальянское агентство новостей «Фидес» передало сообщение из неназванных источников в патриархии, что русский епископат выступает решительно против визита и что следует ждать обращения киевского митрополита Владимира к Святому престолу с соответствующим письмом. Через неделю такое письмо было готово. В нем украинский синод, ссылаясь на неурегулированные отношения с греко-католиками, просил римского папу отложить поездку, а если она все же состоится, то не встречаться с представителями неканонических ветвей местного православия (то есть не подчинявшихся Московскому патриархату). Войтыла два месяца размышлял над ответом. Лишь в конце марта кардинал Роберто Туччи привез митрополиту Владимиру ответное послание, в котором Иоанн Павел II подтверждал свое решение приехать на Украину, апеллируя к приглашению президента Леонида Кучмы и католических епископов. Тогда еще через месяц патриарх Алексий II в интервью самому популярному католическому изданию Италии еженедельнику «Фамилия Кристиана» (органу левых хадеков) перечислил все претензии своей организации к Ватикану и заметил, что российские власти требуют от него, патриарха, согласия на паломничество понтифика в Россию. В следующем номере московский корреспондент журнала подробно обговорил содержание письма митрополита Владимира и повторил всю аргументацию против приезда римского папы. Кроме того, в самой Украине, как и в Греции, православные активисты вышли на улицы с протестом против визита римского папы. Их процессии ежедневно ходили под окнами киевской нунциатуры, молясь о недопущении наместника святого Петра на украинскую землю[1366]. Короче говоря, повторялась ситуация, знакомая Иоанну Павлу II по Грузии, Греции и той же России: государственные мужи звали его к себе, а православные иерархи выступали категорически против[1367].

На Украине дело усугублялось еще и тем, что поляки исторически имеют там не лучшую репутацию, поэтому, между прочим, к протестам православных присоединились и националисты из УНА-УНСО. С другой стороны, у поляков тоже накопился изрядный счет памяти к украинцам: это и убийство министра Перацкого, и волынская резня, и государственная принадлежность Львова, не говоря уже о временах более отдаленных. Таким образом, паломничество Иоанна Павла II с одной стороны задевало интересы РПЦ, с другой же могло стать замковым камнем в здание польско-украинского примирения.

Как часто случается в истории, благородное деяние стало возможным благодаря не слишком благородным обстоятельствам. Президент Леонид Кучма, подобно Шеварнадзе, пытался лавировать между ЕС и Россией, но почти утратил шансы на переизбрание после громкого скандала осенью 2000 года, вызванного убийством неизвестными оппозиционного журналиста Георгия Гонгадзе. В конце ноября свет увидели пленки с записями разговоров в президентском кабинете, из которых стало ясно, что Кучма и его окружение были как минимум не против исчезновения Гонгадзе. Страну захлестнули массовые протесты под лозунгом «Украина без Кучмы», продолжавшиеся до апреля 2001 года. Своих постов лишились министр внутренних дел и глава Службы безопасности, однако и некоторые лидеры протеста тоже получили тюремные сроки за нападения на стражей порядка. Тогдашний премьер-министр Виктор Ющенко вместе с президентом и спикером парламента обратился к соотечественникам с заявлением, где сравнил участников акций протеста с нацистами (среди них действительно было немало правых радикалов). А уже в апреле парламент отправил в отставку и правительство Ющенко. Понятно, что на фоне всеобщего раздрая Кучма ухватился за возможность спасти тонущую политическую карьеру. В который уже раз политики пытались очистить свою репутацию за счет понтифика! Впрочем, это говорило кое-что и о престиже самого первосвященника. Какие бы обвинения в консерватизме и мракобесии ни сыпались на него, в восприятии человечества он оставался святым человеком, совестью мира. Не было другого такого религиозного лидера, который сочетал бы такую известность со столь незыблемым моральным авторитетом.

Для Иоанна Павла II это была еще и личная поездка. Во-первых, тамошнюю кафедру занимал его старый товарищ Марьян Яворский, бывший секретарь Базяка. Во-вторых, именно там когда-то король Ян II Казимир принес свой знаменитый обет Деве Марии. Львов — город польской славы и польской боли. Главный предмет раздора с украинцами.

Оттого и митинговали против его визита националисты — видели в папском визите стимул для польского реваншизма. Глава униатов кардинал Любомир Гузар тоже не выказывал восторга. Для него восстановление латинской иерархии на Украине представляло такое же неудобство, как и для православной церкви. Он надеялся получить от понтифика моральную поддержку своей духовной миссии и крайне ревниво отнесся к тому, что первую мессу Войтыла отслужил по латинскому обряду[1368].

Зато горячо в поддержку паломничества римского папы выступил глава не признанной никем Украинской православной церкви Киевского патриархата Филарет, который в советское время был суровым гонителем униатов, а теперь нежданно-негаданно оказался поборником украинской автокефалии. Архиерей лелеял надежду, что встреча с наместником святого Петра придаст ему официальный статус. В свою очередь, Московская патриархия категорически требовала, чтобы понтифик даже и не думал пересекаться с «самозваным патриархом».

Приветственная речь первосвященника в аэропорту Борисполь продолжила линию великого юбилея на очищение совести церкви. Иоанн Павел II заверил, что прибыл не ради прозелитизма, а для совместной молитвы со всеми христианами; вспомнил об Андрее Первозванном и о двух римских папах-мучениках, скончавшихся в Крыму, традиционно попросил прощения за вины католиков перед православными, заранее простив и православных за их прегрешения перед католиками. Кроме того, понтифик выразил сочувствие жертвам нацизма, коммунизма, а также Чернобыльской аварии, заверил украинцев в их принадлежности к европейской культуре (в силу исповедания христианства) и процитировал Тараса Шевченко:

На вновь родившейся земле

Врага не будет, властелина,

А счастье матери и сына,

И люди будут на земле[1369].

Мотив покаяния спустя несколько дней неожиданно подхватил архиепископ Любомир Гузар, который на совместной с понтификом литургии на львовском ипподроме попросил у Бога прощения за тех духовных чад греко-католической церкви, которые «к сожалению, сознательно и добровольно» причиняли зло своим соотечественникам и другим народам. Одновременно, как повелось, иерарх простил тех, кто заставил страдать и его паству. И хоть архиепископ не уточнил, за кого он извинился перед Всевышним, было достаточно ясно, что прелат имел в виду прежде всего виновников волынской резни. Слова, необычайные в своей важности! Когда еще их произносить, как не во время паломничества во Львов папы-поляка?[1370]

Это была очередная нить, протянутая между поляками и украинцами после распада СССР. Гедройц умер, но дело его жило. Казалось, два народа наконец обретут взаимопонимание и начнут строить общий европейский дом, как это сделали французы и немцы. Случившаяся вскоре Оранжевая революция вроде бы подтверждала такое предположение. Однако все оказалось куда сложнее. Украина, разрываясь между православным Востоком и униатским Западом, озаботилась поиском национальной идеи и ударилась в ура-патриотизм. Период роста всегда сопряжен с перегибами и ухарством — молодым ведь море по колено. И вот вчерашний триумфатор Ющенко, начавший свое президентство с открытия польско-украинского кладбища во Львове, закончил его прославлением Бандеры и УПА (какой плевок в душу полякам!). Два народа, готовые уже слиться в объятиях, вновь разошлись, увлеченные тем самым новым язычеством, о котором предупреждал понтифик, — преступным обожествлением нации. Не случайно, наверное, тот же Гедройц отказался в свое время и от польского ордена Белого орла, и от украинского ордена «За заслуги» — не хотел своим авторитетом подкреплять амбиции политиканов, захвативших бразды правления в обеих странах. Войтыла, скажем прямо, оказался более наивен. Или более снисходителен. В конце концов, он не был политиком. Его задача заключалась в другом: нести слово Божье и напоминать о вечном.

В целом паломничество на Украину прошло по давно сложившейся схеме: в Киеве понтифик встретился с представителями других конфессий и отслужил литургию по местному обряду, в Быковне помолился за души убиенных, в Бабьем Яру вместе с главным раввином Украины Яковом Блайхом прочитал кадиш, во Львове посетил армянский храм, расписанный Яном Генриком Розеном (автором фресок на темы польской истории в часовне Кастель-Гандольфо), и греко-католический собор святого Юра, причислил к лику блаженных двадцать восемь униатов, пострадавших от советских репрессий, короновал образ Богоматери (тот самый, перед которым давал обет Ян Казимир) и произнес проповедь на польском и украинском языках. Последнее особенно пришлось по сердцу местным жителям, не привыкшим к подобным знакам внимания, — Алексий II всегда обращался к своей украинской пастве по-русски.

Тенью на все паломничество легла конфронтация с Московским патриархатом. Иоанна Павла II не пустили в Софийский собор, а запланированную там встречу с лидерами других конфессий перенесли в киевскую филармонию, куда явился, кстати, и неканонический патриарх Филарет, обменявшийся с понтификом братским поцелуем (они были знакомы еще по встрече в Ассизи в 1986 году). Вызов Алексию II? Возможно. Однако и московский предстоятель не сидел сложа руки: как раз во время пребывания Иоанна Павла II на Украине он с явным намеком прибыл в соседнюю Беларусь. А после отлета наместника святого Петра в Рим православные монахи принялись освящать места его пребывания в Киеве, дабы очистить их от католической «скверны». Спустя несколько месяцев глава Отдела внешних церковных связей патриархии митрополит Кирилл объявил, что в России католикам не позволят привлекать в свои ряды никого, даже атеистов[1371].

* * *

В сентябре Войтылу ждало новое паломничество, и вновь с ностальгическим оттенком. Теперь он летел в Казахстан, место ссылки тысяч поляков, и среди них — ксендза Тадеуша Федоровича, который теперь доживал свой век в Школьно-образовательном центре для слабовидящих и слепых детей в Лясках, где он служил пастырем аж с 1944 года. Войтыла знал Федоровича по Кальварии Зебжидовской, в которой тот духовно опекал учащихся львовской семинарии. Во Львове Федорович тоже оставил свой след: в 1939 году он служил викарием в тамошнем костеле святой Марии Магдалины.

Федорович скончался в июне 2002 года. Годом раньше умер Анджей Бардецкий, представитель краковской курии в «Тыгоднике повшехном». В разгар торжеств великого юбилея отошли в мир иной Тишнер, Гедройц и Жукровский. До того, в январе 1999 года, не стало Туровича. Дни самого Войтылы тоже подходили к концу. Завершалась эпоха. Уходили те, кто помнил довоенную Польшу. Им грех было пенять на судьбу. Пережив нацистскую оккупацию и социализм, они все-таки застали то время, когда Польша обрела суверенитет и вошла в семью европейских народов, а поляк воссел на Святом престоле. Кто мог мечтать о таком еще четверть века назад?

В 2001 году весь мир с замиранием сердца встречал новое тысячелетие, надеясь, что оно будет лучше и светлее предыдущего. Многое позволяло надеяться на это. Закончилась холодная война, рухнул целый ряд диктатур, мир опутали провода интернета. Казалось, стираются барьеры между народами и культурами. И 2001 год действительно открыл новую эру — но не дружбы, а великих потрясений. Одиннадцатого сентября 2001 года случился крупнейший теракт в истории Земли.

Война с терроризмом

«Это — второй Перл-Харбор. И я не думаю, что преувеличиваю», — заявил американский сенатор-республиканец Чак Хейгел по поводу террористической атаки 11 сентября 2001 года. И впрямь, последствия были ужасающие. Почти три тысячи погибших, более шести тысяч раненых, дымящийся Пентагон и огромная гора обломков на месте двух небоскребов в центре Нью-Йорка. Соболезнования американскому народу полетели со всего мира. Даже Ясир Арафат, никогда не друживший с Вашингтоном, бросился сдавать кровь пострадавшим и трясущимися губами осудил страшное деяние. А президент Квасьневский и вовсе объявил национальный траур.

Недавно избранный глава США Джордж Буш — младший ответил на неслыханное злодеяние объявлением войны терроризму по всему миру. Уже в октябре началась международная военная операция в Афганистане, где укрылся организатор теракта Усама бен Ладен. К декабрю режим талибов пал и, казалось, в стране навели порядок — оставалось добить последние отряды исламистов и взять под контроль район Вазиристана. Американский президент, очевидно, решил, что настала пора уничтожить другие цели, благо врагов у США хватало. В январе 2002 года он объявил, что существует целая «ось зла»: Иран, Ирак и КНДР. По мнению американского лидера, эти страны разрабатывали оружие массового поражения и поддерживали терроризм. В воздухе запахло крупномасштабной войной. Ближний Восток и так горел: в декабре израильтяне взяли в осаду резиденцию Арафата в Рамалле, а Египет, Иордания, Саудовская Аравия и Евросоюз прервали дипломатические отношения с Палестиной, узнав, что Иран тайно поставляет ей оружие. Удары по Ираку и Ирану грозили погрузить весь регион в хаос. Тучи совсем сгустились, когда в мае 2002 года заместитель госсекретаря США Джон Болтон добавил к «оси зла» Кубу, Ливию и Сирию.

Происходившее понемногу начинало смахивать на религиозную войну. Четыре из шести «стран-изгоев» принадлежали к исламскому миру, в то время как международная коалиция во главе с США почти целиком состояла из христианских государств. И если операция в Афганистане нашла понимание у большинства исламских лидеров, то вторжение в Ирак два года спустя даже местные шииты, отнюдь не испытывавшие симпатий к режиму Хусейна, восприняли как оккупацию и чуть ли не крестовый поход. Монархи Персидского залива, которые охотно помогали международным силам в 1991 году, теперь в большинстве своем предпочли остаться в стороне, хотя и приветствовали свержение диктатора. Исключение составили Кувейт, в котором расположились силы вторжения, и Бахрейн, где находилась американская база. Парламент Турции (члена НАТО!) не позволил использовать территорию своей страны для атаки по Ираку с севера, из‐за чего коалиционному командованию пришлось ограничиться только южным фронтом.

«Вы забыли Польшу», — возразил Буш-младший своему сопернику на президентских выборах 2004 года Джону Керри, когда тот упрекнул его, что США так и не смогли вовлечь в антииракскую коалицию ни одно государство, кроме Великобритании и Австралии. Сомнительный довод. Довольно скоро стало понятно, что и повод для вторжения был надуман: оружия массового поражения, которое якобы разрабатывал Саддам Хусейн, так и не нашли. Пробирка с белым порошком, которой тряс госсекретарь Колин Пауэлл в Совете Безопасности ООН 5 февраля 2003 года, из убийственной улики превратилась в символ лжи воинственных политиканов, жаждущих любой ценой добиться своей цели.

Случилось то, чего опасались противники военной операции в Ираке: лишенная центральной власти страна оказалась благодатным полем для исламских фундаменталистов. «Аль-Каида», изгнанная из Афганистана, сумела пустить корни в Ираке, хотя при Хусейне доступ туда ей был закрыт. К развернутой суннитскими экстремистами террористической войне добавились шиитские восстания и межконфессиональные столкновения. Новая иракская армия оказалась боеспособна не более, чем армия Южного Вьетнама во время войны в Индокитае. По сути борьба разгорелась между коалиционными силами (почти сплошь из христианских стран) и исламскими боевиками разных мастей.

Аналогично складывались дела и в Афганистане, где после разгрома в 2001 году движения «Талибан» оно сумело восстановить свои силы и перейти к активным действиям. Кипела интифада в Палестине, продолжалась Чеченская война, которая также стремительно превращалась в противостояние исламских экстремистов со всеми, кто не разделял идеи мусульманской теократии. По планете растекался исламистский террор — слово «шахид» узнали в самых отдаленных уголках мира. Террористы стремились соответствовать уровню, заданному «Аль-Каидой», и соперничали между собой в масштабе акций. В октябре 2002 года крупнейший теракт в истории страны потряс Индонезию — погибло более двухсот человек. В том же месяце разыгралась драма с заложниками в Театральном центре на Дубровке, стоившая жизней от ста тридцати до ста семидесяти москвичам; через год два мощных взрыва убили и ранили более пятисот человек в Стамбуле; в феврале 2004 года вновь случились массовые жертвы в российской столице (взорвалась бомба в метро), а спустя месяц (ровно через 911 дней после атаки «Аль-Каиды» на США) террористы поставили западноевропейский рекорд, перебив почти двести человек и ранив свыше двух тысяч в серии взрывов в Мадриде; сентябрь того же года печально прославил на весь мир североосетинский город Беслан, где боевики три дня удерживали учеников одной из школ (погибло более трехсот человек, половина из которых — дети); в июле 2005 года от взрывов содрогнулось уже лондонское метро (и снова — массовые жертвы)… Фоном ко всему этому безумию служили почти ежедневные сообщения о взрывах в Ираке, Афганистане, Чечне и на Филиппинах. Религиозная война, призрак которой гнал от себя римский папа во время конфликта в Боснии и Герцеговине, понемногу становилась реальностью. Четкие очертания она приобрела уже после смерти Войтылы, когда фундаменталисты создали в Ираке и Сирии так называемое Исламское государство, чьи сторонники принялись устраивать в Западной Европе одно побоище за другим. Но предпосылки к этому были видны уже в начале 2000‐х годов.

* * *

В противность отцу Буш-младший ценил понтифика, совпадая с ним во взглядах на аборты, эвтаназию и пересадку стволовых клеток. Уже 29 июня 2001 года он нанес визит в Ватикан. Новым послом в Апостольской столице он назначил начальника своего предвыборного штаба Джима Николсона. Верительные грамоты римскому папе тот вручил 13 сентября. Разумеется, встреча не могла обойтись без обсуждения недавнего теракта в США. Иоанн Павел II назвал его атакой на весь человеческий род и признал допустимость ответных мер со стороны Белого дома. Кроме того, он уже традиционно упомянул об усилении утилитаристских и материалистических взглядов, которые отрывают западную культуру от ее духовных корней, и повторил свой призыв (уже высказанный на встрече с Бушем) превратить всемирную «революцию свободы» в революцию равных возможностей[1372]. Посол воспринял эту речь как поддержку римским папой войны против терроризма. Этого мнения он держался даже год спустя, когда уже начали обнаруживаться расхождения между Войтылой и американской администрацией в отношении грядущего вторжения в Ирак[1373].

* * *

В свете подготовки США к войне с «Талибаном» особое значение приобрело паломничество Иоанна Павла II в Казахстан. Визит наместника святого Петра в мусульманскую страну помог бы исправить образ международной коалиции как фронта христианских государств против ислама.

В Астану понтифик впервые полетел без своего госсекретаря. Содано остался в Риме, что вызвало вопросы у журналистов — не должен ли он сменить главу Апостольской столицы в случае непредвиденных обстоятельств? Пресс-секретарь отделался коротким ответом, что каноническое право не предусматривает поста заместителя римского папы. Так-то оно так, однако объяснения случившемуся так и не последовало[1374].

«Един Бог», — твердил Войтыла в своих казахстанских проповедях, сознавая, что послушать его пришли не только христиане. Он несколько раз процитировал поэта и исламского просветителя Абая Кунанбаева (без преувеличения, знаковую фигуру в Казахстане), а на встрече с деятелями культуры, которая прошла 24 сентября во Дворце конгрессов, еще раз выразил уважение миру ислама, призвав всех молиться, дабы «Бог не стал заложником человеческих амбиций»[1375]. А чтобы эти призывы не сочли завуалированной оппозицией римского папы скорой операции в Афганистане, Наварро-Вальс в тот же день по собственной инициативе дал интервью агентству «Рейтерс», заявив, что Святой престол ни в коем случае не осуждает ответные меры США против исламских фундаменталистов. Этот шаг удивил даже Содано и Дзивиша, которые обратились к пресс-секретарю за разъяснениями. Наварро-Вальс ответил, что поступил так из желания развеять все сомнения и не позволить противникам вторжения опереться на авторитет первосвященника[1376].

На обратном пути Иоанн Павел II заглянул в Армению. Его речь в мемориальном комплексе геноцида армян в Цицернакаберде (частично по-армянски, частично по-английски) в который уже раз обнаружила дарование папы-поэта.

Судия живых и мертвых, смилуйся над нами,

Услышь, Господь, тот плач, что несется с этих мест,

голоса погибших из бездны Мец Егерн (Великого Злодеяния. — В. В.),

крик невинной крови, вопиющей кровью Авеля,

словно Рахиль, стенающая над детьми, которых уже нет.

Услышь, Господь, глас епископа Рима,

который есть эхо призыва папы Бенедикта,

что в пятнадцатом году воззвал к защите

«истерзанного народа армянского,

стоящего на грани истребления».

Воззри на народ сей земли,

что доверился Тебе много лет назад

и прошел через неисчислимые муки,

но не отрекся от верности Тебе[1377].

Прочесть это для Войтылы тоже означало муку. Болезнь его прогрессировала. Большую часть приветственной речи в аэропорту Еревана прочел один из священников, понтифик же произнес всего несколько фраз, причем опять же по-армянски и по-английски. Принимающая сторона ответила не менее уважительно, предоставив римскому папе кров прямо в Эчмиадзинском дворце католикосов. «Впервые понтифик в ходе визита делит крышу со своим Братом», — откликнулся на это Иоанн Павел II. «Аве, Мария» в исполнении Шарля Азнавура подытожила историческую встречу двух иерархов[1378].

Диву даешься, глядя на объем работы, проделанный Войтылой за эти два года. И вдвойне удивительно, что все это совершил стремительно дряхлеющий человек, который уже едва ходил и на глазах терял возможность членораздельно говорить. Быть может, потому и торопился он сделать как можно больше, пока тело не отказало ему?

Казалось бы, чего еще? Иоанн Павел II и так поразил весь мир и римскую курию нестандартными ходами. Но этот человек никогда не останавливался. И вот, воспользовавшись научной конференцией в Пекине, посвященной 400-летию прибытия в Поднебесную Маттео Риччи, понтифик направил участникам письмо, в котором извинился за проступки христиан в отношении Китая. «Никто в курии и не помышлял ни о чем подобном», — прокомментировал этот шаг римского папы Наварро-Вальс[1379]. А среди всей этой грандиозной круговерти — жирной чертой — поздравление с 85-летием Василию Сиротенко — офицеру, с которым когда-то судьба столкнула краковского семинариста. Кто, кроме Войтылы, был способен на такие жесты?

* * *

В 2002 году Иоанн Павел II намеревался продолжать свой «крестовый поход» на «крестовый поход»: всячески препятствовать войне религий. Во исполнение этого 24 января в Ассизи состоялся очередной День молитвы за мир. Понтифик был заинтересован, чтобы в нем приняло участие как можно больше мусульман, и надежды его исполнились: присутствовал тридцать один улем, в том числе саудовский профессор Хамид бен Ахмад бен Рифайе, верховные муфтии Казахстана, Албании, Боснии и Герцеговины, Филиппин, а также представитель египетского шейха Тантави. К приятным неожиданностям относился солидный православный «десант», в составе которого прибыли Константинопольский патриарх Варфоломей и волоколамский митрополит Питирим Нечаев, викарий Алексия II. Явились также индуисты, синтоисты, иудеи, буддисты, анимисты, зороастрийцы, христиане разных деноминаций и даже один конфуцианец из Южной Кореи. Но отсутствовал далай-лама.

В Ассизи из Ватикана добирались все вместе, на папском поезде. Затем на площади перед базиликой святого Франциска избранные гости, а также хозяин мероприятия зачитали свои воззвания к миру. Первым выступил патриарх Варфоломей, за ним — протестанты. Делегат анимистов указал, что пороком современной цивилизации является утрата связи с духами предков и мест; индуистка призвала обрести Божье начало в себе и ближних. Профессор каирского университета Аль-Азхар зачитал декларацию шейха Тантави, в которой тот подчеркнул мирный характер веры в единого Бога, а заодно поблагодарил Иоанна Павла II за поддержку палестинского народа. Американский раввин Исраэль Зингер отдал должное христианству за то, что оно развило мирные элементы иудаизма, и воздал хвалу лично Войтыле: «Один ты мог совершить что-то подобное, Иоанн Павел II. Один ты мог сделать это реальным, и мы должны помочь тебе».

По словам римского папы, предназначение встречи в Ассизи — не молиться всем вместе, а быть вместе, чтобы молиться. Таким образом понтифик отвергал претензии критиков, обвинявших его в синкретизме, то есть смешении вер. И действительно, после зачитывания воззваний религиозные лидеры со своими единоверцами удалились в отведенные им места, чтобы вознести молитвы своим богам. Вечером все вновь собрались на площади, где выслушали совместную декларацию с обязательством содействовать делу мира, после чего были возжены свечи, символически разогнавшие тьму бесчеловечности[1380].

Год 2002‐й обещал быть не менее насыщенным, чем предыдущий, хотя слухи об уходе римского папы на покой звучали все чаще. Согбенный старик с трясущейся рукой — вот в кого превратился бывший лыжник и любитель сплавляться по горным рекам. Незадолго перед Пасхой Ватикан отменил визит понтифика в один из римских приходов — Войтыле пришлось бы взбираться там на крыльцо, а он уже не был способен на это[1381]. Тем поразительнее, что этот человек, сам вид которого служил олицетворением слова «дряхлость», продолжал носиться по миру, пересекая океаны и климатические пояса. Он, который не мог уже одолеть двадцать одну ступеньку виминальской церкви, за год сумел посетить еще шесть стран и принять участие в целом ряде массовых мероприятий, включая очередной Всемирный день молодежи. И это не считая рутинной работы в папском дворце. Что подгоняло его? То самое убеждение, не позволившее уйти в отставку: если Бог поставил его на этот пост, он должен выполнить свой долг до конца.

В Ассизи Иоанн Павел II вновь попытался пробить тропку в Россию. Надеждой его наполняло интервью Владимира Путина «Газете выборчей» от 15 января, где российский президент сказал, что всегда готов пригласить римского папу, но последнее решение остается не за ним. Понятное дело, окончательное решение было за понтификом, но тот не хотел быть незваным гостем для Московской патриархии, а потому воспользовался случаем и побеседовал на эту тему с митрополитом Питиримом и только что хиротонисанным епископом Керченским Илларионом Алфеевым. Те, однако, лишь повторили старые условия Русской православной церкви, неприемлемые для римского папы: осудить прозелитизм и унию, а также принять концепцию канонической территории. Эти пункты вновь обнаружили принципиальное расхождение в понимании церковной структуры между Апостольской столицей и православными архиереями. Осуждение унии фактически означало бы отзыв Ватиканом своей опеки над греко-католиками, а отказ от прозелитизма привел бы к тому, что деятельность римско-католической церкви в бывшем СССР ограничилась бы поляками, немцами и прибалтийскими народами. То есть в этом случае понтифик превратился бы в одного из патриархов, оставив в прошлом свои претензии на руководство вселенской церковью.

Тогда Войтыла решил сделать хотя бы то, на что, как ему казалось, имел право и без патриархии: превратить временные католические епархии в постоянные. Одиннадцатого февраля он утвердил четыре новые епархии: в Москве, Саратове, Иркутске и Новосибирске. Чтобы подсластить пилюлю РПЦ, Иоанн Павел II дал им названия в честь евангельских событий и имен святых (Божьей Матери, Преображения и т. д.), а не в честь тех городов, где они располагались. Вещь неслыханная! Но и это не спасло его от резкой реакции патриархии, к которой на этот раз присоединился и российский МИД: в апреле того же года без объяснения причин из страны выдворили капеллана итальянского посольства Стефано Каприо (активного поборника экуменизма) и иркутского ординария Ежи Мазура. Надо признать, в последнем случае у российских властей имелись некоторые основания для подобного решения, ведь полный титул Мазура звучал так: «Администратор Восточной Сибири и префектуры Карафуто». Это заставляло думать, что Святой престол ставит под вопрос территориальную целостность России (Карафуто — японское название Сахалина). Но такова обычная практика Святого престола в случае территориальных споров — ничего не менять, пока заинтересованные стороны сами не придут к согласию (в данном случае — не заключат мир). К тому же этот титул иерарх носил с 1999 года, а претензии к нему возникли лишь в апреле 2002-го, сразу после повышения статуса епархии.

Ватикан устами Наварро-Вальса еще в феврале пытался апеллировать к чувству справедливости, указав, что у Русской православной церкви имелись же полноценные епархии за рубежом, так чем католики хуже? Если бы представители Московской патриархии снизошли до обстоятельного ответа, они, вероятно, возразили бы, что РПЦ не прибегает к прозелитизму, ограничиваясь сугубо своей паствой, в то время как Святой престол претендует на души всех христиан. Но вместо этого прозвучали традиционные выпады против Апостольской столицы, которые в Ватикане, должно быть, уже воспринимали как пустые декларации, маскировавшие эгоистические устремления русской церкви.

Войтыла не собирался останавливаться на достигнутом и 3 марта с помощью телемоста помолился вместе с прихожанами католического собора Непорочного Зачатия в Москве[1382]. Это также не осталось без внимания православных иерархов. «Можно только поражаться той иррациональной настойчивости и упорству, с которыми Ватикан предлагает разные способы пусть символически, но все-таки обозначить присутствие папы в России», — прорычал заместитель главы отдела внешних связей патриархии протоиерей Всеволод Чаплин[1383].

* * *

Кризис в отношениях с Москвой наложился на другой, еще более огорчительный для Войтылы: в США разгорелся педофильский скандал, который вдруг вскрыл нарыв невероятных размеров, до того не замечавшийся в Ватикане. Для Иоанна Павла II, неустанно призывавшего к святости, многочисленные факты растления священниками малолетних явились потрясением не меньшим (а может, даже большим), чем теракт 11 сентября. Поглощенный предотвращением войны религий, он слабо реагировал на новости из США, хотя волна поднялась еще 6 января 2002 года, когда «Бостон глоб» опубликовала историю священника-педофила Джона Джегана, тридцать лет покрываемого местными церковными властями, которые лишь переводили его из прихода в приход. Эта статья пустила лавину обвинений против множества американских священников и епископов, войдя в резонанс с аналогичными сигналами из Ирландии и — о ужас! — Польши, где в домогательствах к семинаристам уличили ни много ни мало познанского архиепископа Юлиуша Паэтца. Выяснилось, что о поведении Паэтца знали многие ксендзы, католики-миряне, а также декан факультета теологии местного университета Томаш Венцлавский и ректор познанской семинарии Тадеуш Каркош. Последний даже запретил архиепископу появляться в своем вузе, а затем, отчаявшись обратить на проблему внимание нунция (тоже поляка), передал свои подозрения лично римскому папе, воспользовавшись для этого посредничеством Ванды Пултавской.

Иоанн Павел II еще в конце ноября 2001 года отправил в Познань комиссию для выяснения дела. Члены комиссии отказались поселиться в архиепископском дворце, как им предлагал иерарх, и разместились в той самой семинарии, куда его не пускали. Тогда владыка в начале февраля 2002 года устремился в Ватикан, где у него имелись широкие связи еще со времен Павла VI. Неизвестно, как сложилось бы дело, но свое слово вновь сказала пресса. Роль польской «Бостон глоб» досталась варшавской газете консервативного толка «Жечьпосполита», которая 23 февраля опубликовала статью «Грех во дворце архиепископа». В тот же день на статью откликнулся Наварро-Вальс, заверивший, что Апостольская столица в курсе происходящего. Сорок представителей католической интеллигенции — как либералов, так и консерваторов — призвали архиепископа временно сложить полномочия до выяснения вопроса. Двадцать восьмого марта 2002 года Иоанн Павел II принял его отставку[1384].

Нельзя сказать, что римского папу все это застало врасплох. Известия о моральном падении слуг Божьих он получал и раньше. Еще в 1985 году суд признал виновным в развращении малолетних священника из Луизианы Гилберта Гете. В начале 1990‐х осудили ксендза из Индианы Джеймса Портера, а американские епископы, собравшись на срочное совещание в Саут Бенде, где служил Портер, признали, что не раз покрывали случаи педофилии своих подчиненных. В 1992 году в Чикаго состоялась целая конференция жертв сексуальных домогательств католического духовенства. Тогда же разразился скандал вокруг Имонна Кейси — одного из наиболее влиятельных и консервативных епископов Ирландии, который вынужден был уйти в отставку, после того как выяснилось, что он уже семнадцать лет платил за молчание бывшей любовнице, родившей от него сына. А через два года попал за решетку престарелый ирландский священник Брендан Смит, успевший за сорок лет пастырской работы растлить около полутора сотен детей. Шум поднялся такой, что распалась правительственная коалиция. Потом было еще громкое дело Коса, но лишь разоблачение Джегана заставило журналистов приглядеться к похождениям римско-католического клира. Бостонский архиепископ Бернард Лоу в июне 2001 года признался, что еще семнадцать лет назад получил сведения о приставаниях Джегана к алтарникам и все равно доверил ему доходный приход. Таким образом дело из отдельных случаев разрослось в системное утаивание преступлений.

В чем была причина такого распространения педофилии среди людей, посвятивших себя Богу? Корреспондент «Известий» Михаил Ильинский из своих бесед с одним из ватиканских психиатров вынес заключение, что психические сдвиги на почве секса наблюдаются уже у многих семинаристов. Обет воздержания постепенно доводит их до одержимости, делая «больными, физически неполноценными людьми». У немалой их части, кроме того, с годами пробуждается отцовский инстинкт. Невозможность воплотить его и сексуальный голод приводят к распространению педофилии либо уходу из клира. Решением проблемы стало бы рукоположение в священники уже взрослых людей и отмена целибата[1385]. Но ни того ни другого Иоанн Павел II делать не собирался.

В апреле 2001 года Войтыла издал рескрипт «Sacramentum sanctitatis tutela» («В защиту святости Таинств»), которым поручил Ратцингеру разработать инструкции, позволявшие переносить рассмотрение деликатных вопросов в Конгрегацию вероучения, и обязал епископов сообщать о таких случаях в Ватикан. Уже через месяц, как раз на день рождения папы, ведомство Ратцингера издало соответствующий акт, который немедленно разослали на места, вызвав замешательство у многих епископов. В декабре американское информагентство «Католик ньюс сервисез» сделало этот акт достоянием общественности, а 8 января 2002 года архиепископ Лоу принес извинения жертвам педофилии церковников, пообещав впредь жестоко карать преступников[1386]. Но набравшую ход лавину было уже не остановить: она накрыла не только восточное побережье США, но и другие страны. В 2003 году в педофилии обвинили капеллана гданьской «Солидарности» Генрика Янковского, а в 2004 году попал за решетку первый итальянский священник — Джорджо Барбачини. Дела Янковского и Барбачини оказались лишь первыми ласточками: к концу 2000‐х педофильский скандал на Апеннинах достиг общенационального масштаба, а еще спустя десять лет аналогичный кризис ударил и по польской церкви. Однако расхлебывать это пришлось уже следующим понтификам — Бенедикту XVI и Франциску.

* * *

«Поживем — увидим», — по-итальянски прокомментировал Иоанн Павел II сообщение Квасьневского о скором визите римского папы в Польшу, высказанное 28 февраля 2002 года[1387]. Необычная реакция для человека, который в прежние годы с таким нетерпением ждал поездок на родину! И вдвойне необычная оттого, что этот визит почти наверняка оказался бы последним.

Понтифик был сокрушен несчастьями. Потеряв стольких близких, он уже и сам готовился с достоинством уйти в мир иной, как вдруг c разных концов света посыпались новости одна неприятнее другой. Словно дьявол решил напоследок отомстить ему за столь долгое благовествование. Пронизывающий холод из Москвы, страшный теракт в США, интифада в Палестине, физические недуги и невероятные, ужасающие вести о заразе, поразившей духовенство, — впору было схватиться за голову. Ради чего он столько лет на Великий четверг обращался к священникам? Неужто все пошло прахом? Мало того что число духовных лиц вновь начало сокращаться, так еще и оставшийся клир разъедала скверна. А он-то, так часто посещавший Северную Америку, не только не догадывался об этом, но, наоборот, полагал, что церковь за океаном чувствует себя куда лучше, чем в Европе[1388]. И уж совсем худо, что замаран оказался даже Паетц, которого он сам, Войтыла, рукоположил в епископы и поставил в митрополиты. Ладно бы это был какой-нибудь иерарх из далекой страны, редко попадавшей в поле зрения первосвященника. Но польский ксендз! Немыслимо! А ведь этот Паетц пятью годами раньше принимал его в Познани, служил с ним мессу… Как верить после такого людям?

Кто знает, что стало бы с Войтылой, узнай он тогда же о масштабах преступлений Марсиаля Масиэля Деголладо — столпа мексиканского католичества. А ведь именно Мексика дала наибольшее число святых в XX веке после России, Испании и Китая[1389]. В этой стране, где на церковь обрушивали гонения не хуже кубинских, стать декларативным христианином уже было вызовом. А основать при этом могучую католическую организацию и вовсе выглядело каким-то чудом. Мог ли человек, совершивший это, быть аморальным типом? Все говорило: «Нет». Но правда оказалась иной. Не для того ли, чтобы уберечь дряхлого понтифика от смертельного шока, Содано и выгораживал Масиэля?

Всю правду Войтыла, очевидно, так и не осознал. Ватиканисты винили в этом курию, которая, дескать, скрывала от первосвященника положение дел, но ведь в римской курии состоял и кардинал Ратцингер — сторонник жестких мер против педофилов. Скорее всего, Иоанн Павел II просто не хотел знать всей правды. В свое время он точно так же отворачивался от сообщений об убийствах священников «эскадронами смерти» в Латинской Америке, предпочитая слушать епископов, связанных с антикоммунистическими режимами. Когда Оскар Ромеро доставил ему документы о правом терроре в своей стране, Войтыла просто отодвинул их в сторону: «Не приносите мне вещи, на которые у меня нет времени. Вы должны эффективнее договариваться с правительством!» [1390]

Нельзя забывать также об особых взаимоотношениях церковного начальства с рядовым клиром, которые совсем не похожи на взаимоотношения шефов с подчиненными. Для епископа священники его епархии — это его дети. Если «дети» грешат, церковь должна их наказать, а не отрекаться от них, передавая в руки светского суда. Отсюда бралась необъяснимая для внешних наблюдателей снисходительность иерархов к приходскому духовенству. Педофилия — грех, а не уголовное преступление. Такой подход разделяли и «голубь» Иоанн Павел II, и «ястреб» Ратцингер. В этом, а также в абсолютности тайны исповеди кроются причины таких демонстративных поступков, как поздравительное письмо Иоанна Павла II епископу Байе-Лизье Пьеру Пикану, отправленное осенью 2001 года, когда Пикана условно приговорили к трем месяцам заключения за покрывательство священника-педофила Рене Биссе, получившего тогда же восемнадцать лет. В истории Пикана Войтыла узрел ни много ни мало подвиг веры, поскольку епископ сохранил тайну исповеди Биссе. За такой «героический» поступок римский папа назвал французского иерарха «образцом отца, не выдающего своих сыновей» и велел разослать это письмо всем епископам и выложить его в интернете[1391].

Очередное обращение к священникам, обнародованное на Великий четверг 17 марта, понтифик посвятил вопросу причащения и милосердия и лишь в конце упомянул «грехи некоторых наших братьев, которые пустили по ветру благодать, полученную в Таинстве Рукоположения, и поддались худшим проявлениям тайны беззакония, существующим на свете»[1392]. Глава конгрегации по делам духовенства Дарио Кастрильон Ойос, представляя журналистам папское письмо, вообще отмахнулся от вопросов насчет американского кризиса, дав понять, что Иоанн Павел II занят куда более важными вопросами, чем истерика прессы в США[1393]. Реакция простительная: еще в 1987 году пресса обвиняла в растлении малолетних чикагского архиепископа Джозефа Бернардина, но потом оказалось, что его оклеветали. Разве можно доверять после такого газетчикам?

Все же в апреле 2002 года понтифик вынужден был взяться за дело всерьез. Импульс к тому вновь дала пресса: неугомонный «Бостон глоб» 8 апреля поместил репортаж о деле ксендза Пола Шенли, известного в Бостоне как «уличный священник». Оказалось, что еще в 1978 году он участвовал в съезде Североамериканской ассоциации бойлаверов, а в последующие годы многократно вступал в половые сношения с несовершеннолетними. Несмотря на это, Шенли положительно характеризовался епархиальным начальством, а последнюю похвальную грамоту получил в 1996 году, когда ушел на пенсию. Через день после этой публикации «Бостон глоб» призвала Бернарда Лоу сложить полномочия. К этому призыву присоединилась и более умеренная газета «Бостон геральд». Тринадцатого апреля на тайной встрече в Ватикане Лоу подал в отставку, но римский папа не принял ее. Через неделю Апостольская столица получила документы об американском кризисе вкупе с комментарием известных католиков из США, сводившимся к тому, что понтифик должен показать свою власть собственному клиру. Войтыла вызвал в Рим всех американских кардиналов и руководство епископата и 23 апреля зачитал перед ними речь, заявив, что «в священстве и монашестве нет места для тех, кто наносит вред молодежи». Вместе с тем он заметил, что «совращение малолетних — это грозный симптом кризиса, поразившего не только Церковь, но общество в целом. Это глубокий кризис половой морали и даже человеческих отношений, а его главные жертвы — семья и молодежь»[1394]. Встреча кардиналов закончилась пресс-конференцией, несколько разрядившей ситуацию, хотя чрезвычайно плохо подготовленной: иерархи не приняли никакой резолюции, да и на брифинг явились далеко не в полном составе[1395].

* * *

В тот же день римский папа дал аудиенцию редакционному коллективу Католической энциклопедии на русском языке. Совпадение символическое! Кризис кризисом, а экуменизм — прежде всего! Слабеющий папа успел еще раз поразить христианский мир, когда попросил написать тексты для крестного пути на Страстную пятницу 2002 года четырнадцать журналистов обоих полов и самых разных национальностей. Попал в их число и представитель России Алексей Букалов. После мессы первосвященник пообщался со всеми авторами на их языках[1396]. Среди всех этих забот папа-полиглот успевал еще брать уроки болгарского, готовясь к очередной международной поездке[1397].

Войтыла больше не мог служить пасхальную мессу, как делал это всегда, но все же поучаствовал в ней, а после многочасовой литургии — к изумлению собравшихся — сел в открытый автомобиль и долго ездил по площади Святого Петра, целуя детей, которых ему передавали из толпы. И все это делал человек, у которого к тяжелой стадии болезни Паркинсона добавился артрит коленей! «Страдание — это в некотором роде его профессия», — метко заметил кардинал Вальтер Каспер, глава Папского совета по содействию христианскому единству[1398].

* * *

В мае полетами в Азербайджан и Болгарию понтифик открыл новый сезон путешествий. «В этой стране едва наберется сто двадцать католиков, святой отец», — заметил ему Наварро-Вальс, когда они сходили по трапу в бакинском аэропорту. «Со мной, значит, будет сто двадцать один», — ответил Войтыла.

Действительно, посещение Азербайджана выглядело странно и для поверхностных наблюдателей могло объясняться разве что желанием уравновесить прошлогодний визит в Армению, с которой у Азербайджана тлел вооруженный конфликт. Однако первосвященник ставил куда более масштабную цель: в очередной раз воззвать из мусульманской страны к миру между религиями. Именно об этом он и говорил в обеих своих речах, произнесенных, что интересно, по-русски: «Религии, которые в этой стране стараются действовать в согласии своих намерений, не являются и не должны быть трагическим предлогом для противостояний, зародившихся в других местах. Никому не дано право призывать Бога в защиту своих эгоистических интересов»[1399]. Как обычно, в подкрепление своих мыслей понтифик цитировал местного литератора (в данном случае — Низами) и воздал хвалу каждому ростку от единого авраамического корня: исламу, иудаизму и христианству (не забыв особо подчеркнуть уважение к православию). Поскольку в Баку не было нунциатуры, римский папа впервые за время своих международных визитов поселился в гостинице, а мессу за отсутствием католических храмов отслужил во дворце спорта.

Риторические поклоны перед православием — хорошее вступление к следующему этапу поездки: Болгарии. Здесь ему представился случай закрыть очередную страницу истории, публично опровергнув подозрения в причастности болгар к покушению Агджи, что понтифик и сделал во время встречи с президентом Георгием Пырвановым — посткоммунистом наподобие Квасьневского, который, как и его польский коллега, вскоре приведет страну к членству в ЕС и НАТО.

Болгария в тот момент представляла собой едва ли не лучшую иллюстрацию экуменизма среди всех православных стран, одновременно демонстрируя невероятное сплетение политических традиций. Если государство возглавлял бывший коммунист, то правительство — бывший царь, Симеон II, женатый к тому же на испанской католичке. Чтобы не задеть ничьих религиозных чувств, брак монаршей четы был заключен в три этапа по разным обрядам; двух старших детей Симеон II крестил в православии, а трех остальных — в католичестве.

Болгарское духовенство, как и греческое, не шибко привечало Апостольскую столицу. Вот и сейчас часть епископов отказалась участвовать во встрече с Иоанном Павлом II. Поэтому Войтыла не пожалел сил, чтобы расположить их к себе. В Рильском монастыре он воспел хвалу монастырской традиции восточной церкви, в Пловдиве, беатифицировав трех местных католиков, отдал должное православным мученикам за веру и сказал несколько комплиментов в адрес местного митрополита. Сюда же вписывались и его слова о деле Агджи[1400]. Но главное случилось 24 мая во владычном дворце Софии, где Иоанн Павел II встретился с предстоятелем болгарской церкви патриархом Максимом. Двадцать четвертое мая — День святых Кирилла и Мефодия, крупнейший болгарский праздник. Наконец-то Войтыла смог поведать о «двух легких Европы» в той стране, которая, как считается, и дала миру апостолов славян![1401] Этим шансом он воспользовался сполна, напомнив об общей традиции единого тогда еще христианства, а также о том, что солунские братья заручились в своей деятельности одобрением Рима[1402].

* * *

Подведение итогов, начавшееся в Болгарии, продолжилось в Италии и Польше. Понтифик словно торопился подбить дела, не желая оставлять долги. Шестнадцатого июня он канонизировал отца Пио, 6 октября — Хосемарию Эскриву. А между этими датами успел освятить в Кракове долгожданный санктуарий Милосердия Божьего — центр культа святой Фаустины Ковальской. Он сделал это в рамках восьмого паломничества на родину, теперь уже точно последнего.

«Я глубоко убежден, что если бы не Ты, мир был бы другим, а Лех Валенса не стал бы Лехом Валенсой», — написал бывший лидер «Солидарности» в 2000 году, поздравляя Иоанна Павла II с восьмидесятилетием[1403]. Мнение спорное, но то, что понтификат Войтылы вознес Центральную и Восточную Европу на глобальный уровень, несомненно. Павел VI тоже давал высокие посты выходцам из соцлагеря и цитировал православных философов, но лишь при Иоанне Павле II этот регион начал приобретать духовный вес, сравнимый с весом западной культуры (частью которой, впрочем, поляки всегда себя считали). Польские артисты и ученые на аудиенциях римского папы, польские флаги на папских литургиях, польские статьи на страницах итальянской прессы — все это стало обыденностью за те двадцать семь лет, что Войтыла занимал Святой престол. Имена Фаустины Ковальской, Юзефа Калиновского и Адама Хмелёвского теперь знал весь католический мир, а польские политики стали завсегдатаями ватиканских мероприятий.

На рубеже тысячелетий, когда Иоанн Павел II отмечал великий юбилей, польская нота звучала в ряду самых громких. К примеру, на специальной сессии синода для Европы в 1999 году одним из его трех вице-председателей был краковский архиепископ Франтишек Махарский, а одним из двух специальных секретарей — люблинский архиепископ Юзеф Жицинский. И это не считая самой польской делегации во главе с примасом Глемпом и того факта, что председателем синода также был поляк (римский папа). Настоящий польский диктат! Не терялись поляки и в скопище католиков-мирян. На юбилей апостольства светских лиц в конце ноября 2000 года прибыло немало земляков Войтылы, в том числе Мазовецкий, Сухоцкая и глава польского Центробанка Ханна Гронкевич-Вальц, которая в 1995 году при поддержке нескольких католических движений неудачно боролась за кресло президента. Сливки политической сцены![1404] До избрания Войтылы ничего подобного и представить было невозможно — достаточно вспомнить пренебрежительный отзыв Конгара о польских участниках собора или печальное замечание Фроссара о не лучшей репутации поляков во Франции. Теперь же польские иерархи принадлежали к числу самых влиятельных людей церкви, к полякам обращались за мнением касательно того или иного решения понтифика. День рождения Войтылы в 2000 году и последующие месяцы превратились в подлинные дни Польши в Риме: выступления фольклорных ансамблей на площади Святого Петра, массовое паломничество земляков во главе с политической верхушкой, телемосты с Вадовицами и Краковом, наконец интервью режиссера Кшиштофа Занусси (снявшего аж три фильма о Войтыле) газете «Коррьера делла Сера»[1405]. Да что Италия! Весь католический мир теперь обращал взор на Польшу, когда туда прибывал Иоанн Павел II.

* * *

На родине понтифика балом опять правили левые. «Предвыборная акция Солидарность» успела рассыпаться на соперничающие партии, вследствие чего в 2001 году парламентские выборы принесли решительную победу посткоммунистам во главе с Лешеком Миллером, который и стал премьером, традиционно сформировав коалицию с крестьянской партией. Клир столь же традиционно пытался воспрепятствовать успеху левых: за неделю до выборов с амвонов звучало послание епископата, в котором только «самые ограниченные люди» (по выражению Раковского) не распознали бы рекомендации не голосовать за партию Квасьневского и Миллера[1406]. Это отобрало у посткоммунистов несколько процентов, но не более.

И неудивительно: предыдущая власть загнала страну в экономический кризис, на фоне которого пробудилась ностальгия по старым временам. Среднестатистический поляк в начале XXI века был в 2,5 раза беднее, чем житель ЕС; уровень благосостояния в Польше в два раза уступал уровню Португалии и Греции — самых небогатых государств Евросоюза (для сравнения, в Словении этот уровень составлял 72% от среднестатистического по ЕС, в Чехии — 60%, в Венгрии — 52%, в Словакии — 48%). В 2002 году Польша, кроме того, поставила европейский рекорд безработицы — 19,3%![1407] Никакое слово епископата не могло сгладить этих печальных показателей. К тому же само это слово отнюдь не пользовалось таким весом, как могло показаться, глядя на то, какое число поляков считали себя верующими. В 2009 году, то есть всего через четыре года после общенациональной скорби по Войтыле, 58% опрошенных заявили, что не существует незыблемых понятий добра и зла, все зависит от конкретных обстоятельств, а значит, допустимы контрацепция, внебрачный секс, эвтаназия и аборты[1408].

Поляки уважали римского папу и клир, но не считали нужным следовать их указаниям в чем бы то ни было. Ежи Урбан, желчный ненавистник церкви, в преддверии восьмого паломничества понтифика в Польшу сподобился даже на демонстративное высмеивание Иоанна Павла II, назвав его «седовласым божком», «затухающим старцем» и «ватиканским Брежневым». Возмущенная общественность привлекла его к суду, но в защиту Урбана выступили «Репортеры без границ» и Международный институт прессы в Вене. Дело затянулось до апреля 2005 года, когда журналиста, явно под впечатлением недавней кончины Войтылы, все-таки признали виновным, хотя даже приглашенный судом эксперт церковного права выступал с иным мнением.

Лешек Миллер прибыл в Ватикан уже в начале января 2002 года. На папской аудиенции он принялся расписывать свои заслуги в деле ратификации конкордата и убеждать понтифика, что прежние разногласия, вызванные этим документом, канули в Лету. Ведущий польских теленовостей, рассказывая о встрече, напирал на то, что очередное паломничество римского папы на родину состоится в 2003 году, как раз перед референдумом о вступлении Польши в ЕС. Но случилось иначе. Войтыла, видимо, боялся не успеть. Силы оставляли его с каждым днем.

Как раз в январе 2002 года, через неделю после разговора с Миллером, Иоанн Павел II на встрече с дипломатическим корпусом похвалил введение единой европейской валюты и курс на расширение ЕС, но огорчился, что среди партнеров, которые, по мысли Европейского совета, должны были обсудить Лаакенскую декларацию о будущем ЕС (принятую 15 декабря 2001 года), не упомянуты сообщества верующих. Ранее Святой престол раскритиковал Хартию Евросоюза об основных правах, упрекнув ее авторов в умолчании о роли церквей и иных религиозных объединений. Не нравилась римскому папе и семейная политика ЕС (однополые браки, аборты, манипуляции с эмбрионами)[1409]. И все же он оставался евроэнтузиастом — на свой, религиозный, лад. И этим отличался от массы польских правых, в том числе в лоне церкви (хотя бы от Генрика Янковского).

Горизонт темнеет

«Горизонт темнеет, и многие из тех, кто прошел долгий путь к свободе и переменам девяностых, ныне с удивлением обнаруживают в себе страх перед будущим, которое становится все менее определенным», — сказал римский папа 10 января 2002 года, обращаясь к послам, аккредитованным в Апостольской столице[1410]. Горизонт и впрямь темнел: человечество разгребало обломки холодной войны, в которых то и дело что-то взрывалось и вспыхивало. Раньше правила игры были понятны, теперь в дело все чаще вмешивалась случайность. И это выводило из себя не меньше угрозы ядерного апокалипсиса, так долго висевшей над планетой.

В этот-то период неясности, когда люди искали точку опоры, Войтыла освятил в Кракове санктуарий Божьего Милосердия, указав тем самым путь к спасению от вражды и страха за будущее. Милосердие — это не любовь. Близкий римскому папе философ Владислав Стружевский писал: «Объект милосердия — не красота, а беда. Мы не ждем взаимности или благодарности. Суть милосердия — незаинтересованность. У беды разные виды и измерения. Ее можно выводить из самой природы человека, из его хрупкости, из случайности нашего бытия и зыбкости человеческой судьбы. Бывает беда материальная и духовная, причиненная злом, а есть и такая, которая сама погрязает в греховности и зле»[1411].

О непостижимое и бездонное Милосердие Божье,

Кто достоин тебя обожать и прославить,

Величайшее достоинство Всемогущего Бога,

Ты — сладчайшая надежда грешника.

Этой цитатой из «Дневничка» Фаустины Ковальской Иоанн Павел II начал свою проповедь в новооткрытом санктуарии 17 августа 2002 года. Так он довел до конца еще одно дело своей жизни (сколько уже их было?). «В конце этой торжественной службы я хочу сказать, что у меня много воспоминаний, связанных с этим местом, — произнес Войтыла. — Особенно часто я приходил сюда во время оккупации, когда работал в Сольвее. По сей день помню эту дорогу, которая вела с Борка Фалецкого в Дембники, я по ней ходил ежедневно на смены, обутый в деревянные башмаки. Такие тогда носили. Можно ли было себе вообразить, что этот человек в деревяшках когда-нибудь освятит базилику Божьего Милосердия в краковских Лагевниках?»[1412] Однако это случилось, и даже больше того: человек в деревянных башмаках поручил весь мир Божьему Милосердию[1413].

В этот приезд на родину все было в последний раз. Последний разговор с молодежью, собравшейся возле дворца краковского архиепископа (не детьми ли тех, кто присутствовал на первой беседе двадцать три года назад?). Последняя проповедь на краковских Блонях, в этот раз собравшая рекордные два с половиной миллиона человек. Последний визит в Вавельский собор и последняя молитва над могилами родителей. Последнее посещение Кальварии Зебжидовской. Последнее посещение древнего Тынецкого аббатства, где Войтыла сорок пять лет назад читал реколлекции, готовясь к рукоположению в епископы. И последнее послание соотечественникам: уповайте на милосердие Божье и сами будьте милосердны!

«Отчизна моя милая, Польша <…> Бог тебя возвышает и выделяет, но умей быть признательна!» — еще одна цитата из «Дневничка» святой Фаустины. Этими словами понтифик начал прощальную речь на летном поле краковского аэропорта[1414]. А его последними словами на польской земле были: «Жаль уезжать!»[1415]

По возвращении из Польши Иоанн Павел II провел несколько дней в Кастель-Гандольфо. Компанию ему составила семья Пултавских. Старая подруга Ванда по просьбе понтифика взялась читать святому отцу сборник рассказов Зофьи Коссак, по чьим произведениям Войтыла в бытность приходским ксендзом ставил спектакли вместе с членами Католического товарищества молодежи. Один из рассказов повествовал о силезском священнике, заточенном в немецкую тюрьму за то, что преподавал польским детям на их языке. В узилище того священника вдруг обуяла необоримая жажда поэтического творчества.

«Совершенно как у меня», — заметил вдруг римский папа. «Вот и напишите об этом», — ответила Пултавская[1416].

Сказано — сделано. В течение месяца понтифик набросал три стихотворения, но не решился представить их публике. Он очень давно не занимался поэзией и уже подзабыл это чувство. На всякий случай попросил поэта Марека Скварницкого, который уже редактировал творчество римского папы, бросить взгляд на новые вирши. В ноябре 2002 года Скварницкий прилетел в Рим и за семь дней вместе со святым отцом «причесал» стихотворения, соединив их в единое произведение под названием «Римский триптих»[1417].

Удивительно, но в этом творении Войтыла почти не вспоминает о Христе. Куда больше там говорится о сотворении — мира, человека и избранного народа. Стоящий у порога смерти понтифик словно закольцовывал свою жизнь, возвращаясь к истокам. Адам, Бог Саваоф и Авраам — вот три личности, вокруг которых вращается текст. Адам, взирая на водный поток, изумляется тому, что лишь он один из всех творений Господних способен изумляться. Бог сотворил его по Своему образу и подобию, но человек нарушил гармонию этого существования, допустив первородный грех, и теперь тоскует по изначальной чистоте. Кто же, как не церковь, может вернуть ему утраченное?

В этом месте, по ассоциации, мысль Войтылы перескочила к надписи над входом в вадовицкую гимназию, разбавив христианскую медитацию языческими строками: «Casta placent superis; pura cum veste venite et manibus puris sumite fontis aquam» («Чистое вышним богам угодно: в чистой одежде шествуйте ныне к ручьям, черпайте чистой рукой»).

Не случайно, совсем не случайно величайший изобразительный гимн подобия человека и Бога находится в Ватикане. Фрески Микеланджело в Сикстинской капелле — ведь это и есть символ той самой чистоты, оттого-то люди на них наги. Чего им стесняться, если они чисты и открыты перед Господом? «И нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто перед очами Его» (Евр. 4: 13), — несколько раз повторил римский папа в «Триптихе».

«Конец невидим, как начало. Вселенная из Слова вышла, вернется в Слово», — продолжил Войтыла. Микеланджело перенес эту философию на штукатурку, изобразив ее там, где ныне собираются на конклав кардиналы — люди, которым поручено заботиться о ключах Царства Небесного. «Так было в августе и в октябре, в достопамятный год двух конклавов, и так будет вновь, когда я умру. Пусть внемлют они образам Микеланджело».

Восхищение природой как творением Божьим — нечто подобное, по словам Ратцингера, содержалось уже в реколлекциях Войтылы, которые он читал для Павла VI в 1976 году[1418]. Адам и Ева в Эдемском саду как символ идеальной семьи — о чем-то таком Войтыла писал в «Любви и ответственности». Фрески Сикстинской капеллы как гимн человеческому телу — об этом он уже говорил в проповеди 1994 года, когда освятил отреставрированные по его же указанию шедевры Микеланджело. И наконец, сын Авраама — предвосхищение самопожертвования Бога, отдающего Самого Себя во имя искупления людей: олицетворение той солидарности, о которой всю жизнь твердил Войтыла. Он словно пролетел мыслью по основным тезисам своей философии и обратился к началу начал.

«Прах ты и в прах возвратишься».

Форма — в бесформенность.

Живое — в неживое.

Красота — в опустошение уродства.

Но весь я не умру,

То, что во мне неуничтожимо, живет! [1419]

Акт творения — вот что занимало мысли Войтылы в тот период. Возникновение нового, круговорот бытия, жизнь земная как прелюдия к жизни вечной. Уже чувствуя дыхание смерти, он опять обращался к молодым, создателям новой жизни. Но если раньше он сравнивал их с Христом и церковью, творящими единое тело, то теперь, подчинившись стремлению идти к началам начал, вспомнил об Адаме и Еве — первых и единственных, обладавших чистотой.

* * *

О том же (в который уже раз!) говорил он и на Всемирном дне молодежи, последнем в его жизни. В тот год мероприятие проходило в Торонто, что выглядело настоящим вызовом понтифику: осмелится ли он прилететь туда, где уже полгода полыхал педофильский скандал? Бостон находится всего в пятистах километрах от канадского мегаполиса. Не скажется ли это на размахе мероприятия?

Не сказалось. Как и в других местах, Всемирный день молодежи привлек в Торонто сотни тысяч участников. Словно и не было скандальных разоблачений в американской прессе. Вновь толпа скандировала имя римского папы и вновь взрывалась восторгом, когда Иоанн Павел II приветствовал собравшихся на их языках. Отдельный привет он послал жителям родного города (разумеется, по-польски), воспользовавшись для этого телевизионной трансляцией.

«Если любите Иисуса, любите Церковь! — воззвал он 28 июля, на завершающей мессе, сопровождавшейся проливным дождем. — Не отворачивайтесь от нее из‐за грехов и ошибок некоторых ее членов. Вред, который некоторые священники и монахи причинили молодым и беззащитным людям, наполняет нас печалью и стыдом. Но не забывайте об огромном большинстве искренних и преданных своему делу слуг Божьих, единственное желание которых — служить и творить добро! Сегодня здесь собралось немало священников, семинаристов и мирян, принесших обеты; будьте рядом с ними и поддержите их!» [1420]

Из Канады понтифик полетел в Гватемалу, чтобы канонизировать Педро де Сан-Хосе Бетанкура, «американского Франциска», который триста лет назад посвятил жизнь миссионерству среди нищих, заключенных и путешественников в Центральной Америке. По просьбе Войтылы президент Альфонсо Портильо Кабрера помиловал тридцать шесть приговоренных к смертной казни[1421]. Важный шаг, если учесть, что Кабрера был из одной партии с Риос Монттом, который, как известно, голосу понтифика в свое время не внял. Впрочем, страну при Кабрере захлестывали акции протеста против коррупции, и этот популист, успевший побывать и левым революционером, и христианским демократом, отчаянно пытался удержать власть — отсюда его красивый жест. Тщетно: в следующем году он потеряет пост, а затем и вовсе окажется в руках американского правосудия, обвиненный в отмывании денег через банки США.

Из Гватемалы Иоанн Павел II перенесся в свою любимую Мексику, чтобы там, в санктуарии Богоматери Гваделупской, при стечении немыслимого количества народа, объявить святым Хуана Диего Куаухтлатоацина, индейца, чьи встречи с Мадонной и дали начало санктуарию. Канонизация не прошла гладко: ее предваряло исследование тридцати ученых о реальном существовании Хуана Диего. Сомнения на этот счет зародились давно и вновь ожили, когда в 1996 году их поддержал аббат Гильермо Шуленбург, крепко связанный с санктуарием.

Кроме Куаухтлатоацина, чести удостоились и два сапотека, убитых в XVII веке за приверженность Христовой вере. Их беатификация прошла с участием знатной индеанки, которая по обычаю своего народа окурила Иоанна Павла II дымом в знак благословения[1422].

По возвращении в Рим — новый пример экуменизма: совместная вечерня с лютеранами в соборе Святого Петра, приуроченная к семисотому юбилею со дня рождения святой Бригиты Шведской. А уже через день — служба с бухарестским патриархом Феоктистом, в которой Иоанн Павел II уступил гостю право первым огласить проповедь. Символ веры они зачитали вместе по-румынски.

Шестнадцатого октября, в двадцать четвертую годовщину восшествия на Святой престол, римский папа вновь удивил католический мир, дополнив давно устоявшийся цикл молитв розария. До сих пор эти молитвы состояли из трех частей по пять «тайн»: радостных тайн (касавшихся Рождества Христа и его юности), скорбных тайн (относившихся к его приговору и распятию) и славных тайн (от воскресения Христова до вознесения Девы Марии). Иоанн Павел II предложил своей пастве добавить к ним «светлые тайны», то есть медитации об общественной жизни Иисуса: крещение, чудо в Кане Галилейской, проповедь Царства Небесного, преображение Господне и установление причастия. Хоть в этих событиях и не была явлена напрямую роль Богоматери, говорил он, тем не менее она там присутствует опосредованно. Так он завершил работу, начатую в «Живом розарии» у Тырановского. Так довел до конца дело Гриньона де Монфора, чья книга сподвигла его отдаться марийному культу.

В свое время понтифик уже изумил католиков, издав энциклику о предопределении, будто старые споры, из‐за которых полыхали религиозные войны в XVI веке, не утратили своей актуальности. Наблюдатели и теологи недоумевали, зачем это понадобилось делать в XX веке. Им, преданным томистам, было невдомек, что мистик Войтыла говорил в энциклике не о прошлом, а о будущем — о том, на какой платформе должно быть восстановлено единство церкви. Вот и теперь, когда в США бушевал острейший церковный кризис, некоторых удивило внимание Иоанна Павла II к таким мелким вопросам, как молитва розария. На самом деле первосвященник как раз и давал рецепт выхода из кризиса, но не юридический, а богословский и нравственный. Хотите жить в мире и справедливости? Помните о жертве Христовой. Он уже отдал за нас жизнь и искупил все грехи человечества. Осталось лишь следовать Его заветам, а чтобы верующие об этом не забывали, пусть в молитве розария вспоминают также и земную жизнь Иисуса[1423].

* * *

Четырнадцатого ноября 2002 года произошло еще одно (которое уже?) беспрецедентное событие в истории папства: понтифик переступил порог итальянского парламента. Принцип отделения церкви от государства на Апеннинах соблюдался строжайше. Даже в ноябре 2000 года, когда римская курия пригласила иностранных лидеров и парламентариев отметить великий юбилей, на это приглашение не откликнулись ни президент Карло Чампи, ни премьер-министр Джулиано Амато (оба — практикующие католики!). Спустя два года во главе правительства стоял уже другой человек (правоцентрист Берлускони), но президент был тот же самый, и на этот раз он прибыл в парламент послушать римского папу. А мэр Рима, не желая отставать от коллег-политиков, за две недели до выступления наградил Иоанна Павла II званием почетного гражданина города. «Я шел к этому двадцать три года. Святому Павлу было легче», — сказал римский папа[1424].

Сорокасемиминутная речь Войтылы потребовала от него напряжения всех сил, а закончилась овацией, хотя далеко не все хлопали ему, пока он говорил. Понтифик постарался избежать вмешательства во внутренние дела Италии, но не мог не обратить внимания на демографические проблемы (намек на аборты) и не призвать к укреплению единства Европы цементом христианства. Депутаты на прощание подарили главе Апостольской столицы миниатюрную фигурку колокола на Вавельском соборе, но вряд ли глубоко прониклись его идеями[1425]. Во всяком случае тот же самый Амато позднее принял участие в разработке европейской конституции, в которой ни словом не упоминались христианские корни западной культуры.

Тринадцатого декабря наступила развязка дела архиепископа Лоу. Бостонский иерарх, который уже неделю сидел в Риме и вел переговоры с председателями различных конгрегаций, наконец ушел в отставку. Его епархия стояла на грани банкротства: адвокаты потерпевших выдвинули иски на общую сумму в сто миллионов долларов. За те два года, что раскручивался скандал, временно или навсегда утратили приходы 250 священников, двое наложили на себя руки, а одного (пресловутого Джегана) убили в тюрьме[1426]. Больше года Лоу обретался в Риме без какой-либо должности, а затем, к возмущению жертв педофилии, сделался архипресвитером собора Санта-Мария-Маджоре — одной из пяти главных базилик католической церкви. Войтыла оставался верен принципу — не сдавать единомышленников. В свое время он спас от судебной расправы Марцинкуса (хотя и отослал его на рядовую должность в США), теперь вот настал черед Бернарда Лоу.

* * *

А пока Святой престол разбирался с грехами своих людей в Соединенных Штатах, Вашингтон полным ходом готовился к вторжению в Ирак. Как и в 1991 году, Иоанн Павел II выступил в роли миротворца. Но если тогда это был глас вопиющего в пустыне, то теперь его позицию разделяла значительная часть человечества, в том числе три постоянных члена Совета Безопасности ООН — Франция, Россия и Китай. Категорически против военной операции выступила и Германия, ведомая социал-демократом Герхардом Шредером.

Уже в марте 2002 года противники войны громко заявили о себе. Двое бывших заместителей Генерального секретаря ООН Ханс фон Шпонек и Дэннис Холлидей в совместном заявлении обвинили США и Великобританию в том, что наложенные ими санкции приводят к смерти от шести до семи тысяч иракских детей ежемесячно. Около трехсот известных людей со всего мира подписали воззвание смягчить санкции[1427]. Накал страстей был так велик, что ему поддался даже шоу-бизнес. Британский певец Джордж Майкл летом 2002 года выпустил клип «Застрелить собаку», в котором крайне неприглядно изобразил Буша-младшего и премьера Тони Блэра.

Апостольская столица держалась мнения, что лишь ООН вправе выдавать разрешение на вторжение в другие страны. Об этом в унисон твердили такие представители курии, как Ратцингер и Торан[1428]. Секретарь по отношениям с государствами (к слову, француз, о чем нельзя забывать) позволил себе даже назвать войну без мандата ООН «преступлением против человечества». В подобном ключе высказывался и наблюдатель от Святого престола при ООН Ренато Мартино, который, в частности, резко прошелся по речи Колина Пауэлла 5 февраля 2003 года, хотя не присутствовал при ней и даже не читал ее. Не сдерживали эмоций и редколлегии ватиканских изданий, обвинявшие Белый дом в намерении разрушить международное право. Госсекретарь Содано был более умерен в оценках, но и он в интервью от 29 января 2003 года высказал опасение, что вторжение приведет к религиозной войне мусульман с христианами (страх, полностью разделяемый римским папой)[1429].

Между тем уже в октябре 2002 года Конгресс США выдал разрешение президенту вести боевые действия против Ирака. Вовсю шла переброска американских войск в Кувейт. Хусейн вновь допустил международных инспекторов в свою страну, но чинил им всяческие препятствия. Впрочем, и после устранения диктатора комиссия ООН во главе с Хансом Бликсом не нашла в Ираке оружия массового поражения.

В феврале 2003 года Апостольская столица превратилась в настоящий «перекресток дипломатии», выражаясь словами «Нью-Йорк таймс». Ее посетили иракский министр иностранных дел Тарик Азиз (униат и единственный христианин в багдадском правительстве), Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан, германский министр иностранных дел Йошка Фишер, глава испанского правительства Хосе Мария Аснар, вице-спикер иранского парламента Мохаммад Хатами и британский премьер-министр Тони Блэр (последний даже поприсутствовал вместе с семьей на папской заутрене). Все это происходило на фоне массовых антивоенных демонстраций, захлестнувших Европу. В Лондоне на улицы вышло до миллиона человек, в антивоенном протесте объединились англиканская церковь и римско-католический епископат в Великобритании. В Италии бушевала левая оппозиция и профсоюзы, кругом развевались радужные флаги с надписью «Мир», многие участники держали номер «Оссерваторе романо» от 24–25 февраля, на первой странице которого большими буквами было выведено «Никогда» — слово из молитвы римского папы «Ангел Господень», произнесенной двумя днями ранее[1430].

В отчаянном стремлении предотвратить войну Иоанн Павел II отправил кардинала Эчегарая в Ирак, а бывшего нунция в США Пио Лаги — в Вашингтон. Но ни та ни другая стороны не хотели идти на уступки. Хусейн заставил ватиканского дипломата ждать несколько дней, прежде чем принял его, а в администрации Буша вообще заявили, что после свержения диктатора Ирак построит демократию и превратится в образец для всех исламских стран (мнение, вполне отражающее, кажется, уровень рассмотрения проблемы людьми, которые принимали решение о вторжении). Наконец, 17 марта 2003 года Пауэлл в телефонном разговоре с Тораном заявил, что единственный способ избежать войны — это выезд из Ирака Саддама Хусейна и его сыновей[1431]. Вторжение стало неизбежным.

«Иоанн Павел II никогда не допускал в своих речах тех анафем, которые так охотно провозглашали в интервью разные его сотрудники», — написал в июле 2003 года итальянский ватиканист Сандро Маджистер. Из этого журналист сделал вывод, что римский папа несколько расходился в оценках с руководством курии[1432]. Довольно смелое заключение, если учесть, что понтифики не проклинали также ни обеих мировых войн, ни вторжения советских войск в Афганистан. Не протестовал Ватикан и в 1981 году, когда Хусейн атаковал Иран, промолчал и в начале 1990‐х, когда стало известно о применении багдадским деспотом химического оружия против курдов[1433].

Иоанн Павел II действительно боролся с угрозой войны в принципе, избегая прямых выпадов против той или иной стороны, но делать из этого вывод, будто он занимал менее жесткую позицию, чем Торан или Ратцингер, по меньшей мере поспешно. Римско-католическая церковь — не правозащитная организация и вообще неохотно берет слово, когда дело не касается католиков (достаточно вспомнить молчание польского епископата во время антисионистской кампании). А в случае с Ираком Апостольской столице приходилось считаться с тем, что в стране жило немало ее единоверцев. Тарик Азиз в ходе своего визита ненавязчиво напомнил об этом, помолившись перед гробом святого Франциска в Ассизи. Судьба иракских христиан могла в одночасье измениться, если бы Святой престол позволил себе критику режима Хусейна. Пример голландских евреев под нацистской оккупацией служит ярким тому примером. Прозорливость Ватикана подтвердили дальнейшие события, когда из‐за хаоса, воцарившегося после свержения Хусейна, доля христиан в стране снизилась с 10 до 2%. Остальные бежали, спасаясь от исламских боевиков. К 2016 году замаячила опасность полного исчезновения христианства на землях Месопотамии[1434].

Чем больше говорилось о грядущем вторжении, тем чаще понтифик призывал к миру. Он говорил об этом в рождественском послании «Городу и миру» 2002 года, в проповеди на День мира 1 января 2003 года и в речи перед дипломатическим корпусом две недели спустя. Двадцать третьего февраля в молитве «Ангел Господень» он призвал верующих посвятить Пепельную среду просьбам Господу о мире. День был выбран не случайно — как раз в Пепельную среду, 5 марта, заканчивался рамадан. Неделю с 9 по 14 марта сам святой отец провел в закрытых реколлекциях в Ватикане[1435].

Двадцатого марта американо-британские силы развернули наступление на Ирак, ударив по нему из Кувейта. В отличие от прошлой войны, эту атаку не предваряли долгие авиаудары; впрочем, они и не понадобились. Победа над Хусейном оказалась на удивление легкой и почти бескровной (для его врагов). Девятого апреля союзники без боя вошли в Багдад, а через неделю заняли последний крупный город — Тикрит. Начался долгий путь Ирака к демократии, ознаменованный гражданскими войнами, террором, фосфорными бомбами в Фаллудже, издевательствами над заключенными в тюрьме Абу-Грейб и наконец пытками арестованных в Гуантанамо и на секретных базах ЦРУ. Хусейн попал в плен в декабре 2003 года. Тридцатого декабря 2006 года его повесили по приговору иракского суда. «Пусть будут прокляты американцы и персы», — произнес бывший диктатор перед смертью, услыхав, как охранники-шииты выкрикивают имя своего лидера: «Муктада! Муктада!» По иронии судьбы как раз шиитский Иран находился в лагере противников американского вторжения, а само вторжение неожиданно привело к усилению его влияния в Ираке, большинство населения которого составляют единоверцы тегеранского режима.

Через неделю после начала войны в Ираке Иоанна Павла II постиг новый удар: от рака скончался один из старейших участников его Сообщества, физик-ядерщик Кшиштоф Рыбицкий. То было очередное напоминание Войтыле, что и его дни подходят к концу. Зная, что приятелю предстоит операция, римский папа позвонил ему, чтобы ободрить. Затем, когда Рыбицкий вновь оказался в больнице, понтифик связался с ним еще раз и спел несколько колядок, как в старые добрые времена. И вот его не стало.

Последний «слет» участников Сообщества прошел в августе 2000 года. Тогда в Кастель-Гандольфо съехалось сразу три поколения подопечных Войтылы — больше ста человек, — которые вдобавок еще и преподнесли ему в подарок байдарку. Вместо тридцати минут, отводившихся на встречу, римский папа общался с ними три часа, сначала поздоровавшись с каждым вплоть до самых юных, а потом так же попрощавшись. Это была его семья. Ныне она потеряла одного из тех, кто помнил, как все начиналось[1436].

* * *

Но были и светлые моменты в ту недобрую для первосвященника весну. Шестого марта краковское издательство опубликовало его «Римский триптих». За год произведение разошлось по Польше в количестве 650 000 экземпляров. Уже летом его перевели на основные европейские языки. Итальянскую версию презентировал кардинал Ратцингер, дав очень обстоятельный анализ содержания последней поэмы Войтылы[1437]. А 17 апреля, на Великий Четверг, увидела свет четырнадцатая и последняя энциклика Иоанна Павла II — «Ecclesia de Eucharistia» («Церковь живет Евхаристией»). Символическое совпадение (совпадение ли?): Лев XIII, которого польский папа как раз тогда обошел по длительности понтификата, тоже издал свою энциклику о причащении на двадцать пятом году правления[1438].

В отличие от предыдущих своих текстов, этот Иоанн Павел II писал самостоятельно от начала до конца, поэтому он куда короче и носит очень личный характер — достаточно сказать, что римский папа обращается к читателям в первом лице. Яцек Москва назвал его главной энцикликой Иоанна Павла II. Пожалуй, так и есть. Все прочее, о чем Войтыла писал в предыдущих своих текстах, вторично по отношению к главной теме: жертве Христовой, повторением которой является приобщение к телу и крови Господа[1439]. Это, кстати, еще раз объясняет, зачем Иоанн Павел II годом раньше взялся дополнять молитву розария. Для него именно в таких вот обрядовых вопросах и крылось средство к решению больных вопросов человечества. Недаром в энциклике он то и дело упоминает о своем апостольском письме «Rosarium Virginis Mariae», полагая нынешний документ его естественным продолжением. Там он говорил о земной жизни Иисуса, здесь написал о Его жертве и воскресении.

Приобщение к сущности Христовой для католиков и православных — не какая-то аллегория, а самая что ни на есть реальность. Доктрины обеих церквей учат, что облатка и освященное вино при совершении причастия таинственным образом превращаются в Тело и Кровь Сына Человеческого, сохраняя видимость обычных еды и питья. Протестанты этого не признают, поэтому-то Войтыла и считал, что их расхождения со Святым престолом куда глубже, чем у православных. Поэтому он в своей энциклике несколько раз цитирует восточных богословов (Кирилла Александрийского и Николая Кавасилу), но ни разу не упоминает лютеранских или кальвинистских теологов.

Причащение — основа церкви, ее суть, а потому не допускает профанации. Всегда надо помнить, что в таинстве евхаристии буквально повторяется Христово чудо — пресуществление и позднейшее воскресение. Без причащения нет Пасхи, да и все остальное тоже теряет смысл. Поэтому, говорил Иоанн Павел II, к обряду надо подходить со всей серьезностью, без формализма, ведь приобщаясь к телу и крови Христа, верующие как бы переносятся на Тайную Вечерю. Вот какой дар оставил людям Господь! Но именно это делает невозможным совершение обряда с теми, кто не разделяет доктрину римско-католической церкви в области евхаристии. Если протестанты не видят в гостии и вине сущности Бога, а православные не признают прямого наследования римским епископом апостола Петра — этого «камня», на котором Христос выстроил Свою церковь, — то и причащение, совершенное вместе с ними, невольно превращается в пустой ритуал, обычные «братские объятия», вместо того чтобы наполнять паству благодатью Божией. То есть дело не в гордыне католиков, а в боязни оскорбить священнодействие поверхностным отношением к нему[1440].

* * *

Расхожее мнение гласит, что добро без зла существовать не может. Зло для того и дано, чтобы в сравнении с ним определять добро. Весной 2003 года этот тезис получил наглядное подтверждение. В те же дни, когда Иоанн Павел II обнародовал свою последнюю энциклику, свет увидел главный бестселлер 2000‐х — «Код да Винчи» Дэна Брауна. Состряпанная как интеллектуальный детектив, эта крайне антицерковная книга в сущности представляет собой очередную версию эзотерической конспирологии и подает как сенсацию покрытые пылью веков гностические идеи. Не блистая ни художественным уровнем, ни новизной мыслей, она все же имела невероятный успех, что, впрочем, иногда случается с бульварным чтивом. Три года подряд «Код да Винчи» входил в списки самых популярных в мире книг. По совпадению, это были последние три года жизни Войтылы.

«Множество проблем застилают горизонт», — повторил Иоанн Павел II в энциклике фразу, уже сказанную на встрече с послами. Нечто подобное, надо сказать, он твердил весь понтификат. Но теперь в сумерках тонула сама его жизнь. Восемнадцатого апреля, на Великую пятницу, он в последний раз нашел в себе силы для импровизации во время крестного пути вокруг Колизея. Сам он уже несколько лет не участвовал в процессии, только взирал на нее со склона Палатинского холма, сидя на троне. Однако по-прежнему писал все молитвы и проповеди, которые произносились в ходе церемонии.

«Се древо крестное, на котором был распят Спаситель мира», — повторил понтифик по-латыни, итальянски и польски слова из последней энциклики. «Таинство веры! Человек не мог представить себе этой тайны, этой правды. Ее мог явить только Бог. У человека нет возможности даровать жизнь после смерти. Смерть смерти. В делах людских смерть — это последнее слово. А слово, которое приходит затем, слово Воскресения, это сугубо слово Бога, и потому мы с таким чувством отмечаем сегодня Пасхальное триденствие»[1441].

Пасха, как и причастие — это повторение случившегося две тысячи лет назад. Каждый год Христос воскресает заново. Разве не чудо? Вот о чем говорила его энциклика, и то же самое он сказал на Великую пятницу 2003 года. А через день, на десятках языков поздравляя всех с Пасхой, поддавшись чувствам, вдруг спел четверостишие из польской народной песенки:

Христос из мертвых встал,

Пример нам всем подал,

Наше воскресенье —

Бога возвращенье.

Аллилуйя![1442]

Больше от него уже не услышат таких бойких речей. Отныне Войтыла будет лишь зачитывать тексты, написанные большими буквами его секретаршей, сестрой Ефросиньей, пока не замолчит совсем[1443].

* * *

В 2003 году у Иоанна Павла II в последний раз появился шанс посетить Россию — правда, не Москву, а Казань. В столице Татарстана планировалось сделать остановку по пути в Монголию. Степная страна на Дальнем Востоке в качестве цели поездки выглядела еще более экзотично, чем Азербайджан. Говорили, что легче организовать экскурсию в Ватикан всем живущим там католикам, чем доставить в Улан-Батор немолодого и хворого понтифика. Однако Войтыла был настроен решительно. В Монголию отправился новый организатор его поездок Ренато Боккардо (сменивший Роберто Туччи), а Наварро-Вальс 4 мая подтвердил, что визит состоится в конце августа с остановкой в Казани. Передать «церкви-сестре» икону Казанской Богоматери прямо в Казани — это было бы символично. Однако и на этот раз все сорвалось. Представители московской патриархии высказались в том ключе, что не будут рады видеть римского папу на «канонической территории Русской православной церкви», вдобавок несколько российских газет разразились критическими статьями о главе Апостольской столицы. В свете этого терял смысл и полет в Монголию, затеянный только ради повода ступить на российскую землю. Восьмого июля поездку отменили под предлогом эпидемии атипичной пневмонии на Дальнем Востоке. Навестить соседний Китай, как предлагали тамошние власти, Иоанн Павел II отказался сам, не желая приветствовать тех, кто преследовал катакомбную церковь[1444].

Однако икона все же добралась до России. Этому предшествовала аудиенция римского папы, данная президенту Владимиру Путину 5 ноября 2003 года. В беседе Иоанн Павел II дипломатично не стал поднимать вопрос о выдворении из России священников, не имеющих ее гражданства. Зато поблагодарил российского лидера за помощь в сближении католичества и православия. Двадцать пятого августа следующего года, вознеся перед иконой молитву Богоматери на русском языке, он торжественно передал святой образ кардиналу Касперу, главе Папского совета по содействию христианскому единству. Через три дня, на праздник Успения Богородицы, кардинал вручил ее патриарху Алексию II во время литургии в Успенском соборе Кремля[1445]. То был, пожалуй, пик сближения России с Западом. Уже через несколько месяцев они вновь отшатнутся друг от друга, рассорившись из‐за взглядов на Оранжевую революцию на Украине.

Неудача с Монголией, между прочим, подвела черту под визитами Иоанна Павла II за пределы Европы. Здоровье уже не позволяло понтифику совершать дальние перелеты. Да что перелеты! Из-за артрита в правом колене он теперь не мог даже служить мессы стоя. Отныне во время литургий Войтыла сидел в инвалидном кресле с гидравлическим подъемником, чтобы совершать обряды у алтаря, не насилуя суставы. Устройство впервые опробовали на Страстной неделе 2003 года, в период, когда Иоанн Павел II чаще всего появлялся на публике[1446].

Но даже будучи в таком печальном состоянии, Войтыла не успокаивался. В начале мая он посетил Мадрид, с 5 по 9 июня совершил большое паломничество в Хорватию, 22 июня приземлился на один день в Баня-Луке (столице Республики Сербской в составе Боснии и Герцеговины), а вторую годовщину теракта 11 сентября встретил в Словакии. Каждое из этих паломничеств, разумеется, имело свою специфику, но сквозной темой через них проходил призыв строить единую Европу на христианском основании. Крайне актуальный для понтифика вопрос ввиду начавшихся тогда дебатов вокруг проекта конституции Евросоюза[1447].

Наряду с войной в Ираке это была вторая важнейшая тема, занимавшая наместника святого Петра в тот год. Он обратился к ней 19 мая во время аудиенции для польских паломников, затем посвятил ей несколько летних молитв «Ангел Господень», кроме того, поднял эту тему в послесинодальном послании «Ecclesia in Europa» («Церковь в Европе»), изданном 28 июня по итогам прошедшего четырьмя годами раньше синода епископов.

Бывший президент Франции Валери Жискар д’Эстен, возглавлявший комиссию по подготовке европейской конституции, полагал недопустимым включать в проект какие-либо упоминания о религии (хотя сам был верным католиком). Того же мнения держался и действующий глава Французского государства Жак Ширак. Оба они представляли правый фланг, но в данном случае оказались в одной лодке с социалистами и другими западноевропейскими левыми[1448]. В Польше расклад был иной. Здесь находившиеся у власти посткоммунисты предпочитали не спорить с римским папой в преддверии референдума о вхождении страны в Евросоюз. Квасьневский даже прибыл с массами паломников в Рим на очередной день рождения Войтылы.

Девятнадцатого мая 2003 года Иоанн Павел II дал специальную аудиенцию соотечественникам. «Не будет единства Европы, пока она не станет общей духом, — повторил он слова, сказанные в 1997 году в Гнезно. — Этот прочнейший фундамент единства давало Европе и укрепляло в веках христианство со своим Евангелием, со своим пониманием человека и вкладом в историю народов. Это не присвоение истории. История Европы — огромная река со многими притоками. Ее богатство зиждется на разнообразии традиций. Основа европейского самосознания строится на христианстве <…> Мне известно, что есть много противников интеграции. Я ценю их заботу о сохранении культурной и религиозной самостоятельности нашего народа. Разделяю их беспокойство за экономический расклад, в котором Польша, разоренная годами грабительского хозяйствования минувшей эпохи, представляется страной с большими ресурсами, но с малыми возможностями. Должен, однако, подчеркнуть, что Польша всегда была важной частью этого сообщества, которое, правда, испытывает разного рода кризисы, но которое составляет единую семью народов, опирающуюся на общую христианскую традицию <…> Европе нужна Польша. Церковь в Европе взыскует польской приверженности вере. А Польше нужна Европа»[1449].

* * *

В августе 2003 года Италия изнывала от нестерпимой жары. Летняя резиденция римских пап не оборудована кондиционерами, и Войтыла, уже едва двигавшийся, был как в чаду. Врачи хотели сделать ему операцию, чтобы вылечить папский артрит, но не рискнули подвергать анестезии больного синдромом Паркинсона.

Одиннадцатого сентября, приземлившись в Словакии, Иоанн Павел II не смог закончить приветственную речь на летном поле — силы покинули его. А впереди римского папу ждала очередная серия грандиозных мероприятий, теперь уже в честь 25-летия понтификата! Лицезрение сидящего в инвалидной коляске полупарализованного человека с тиарой на бессильно склоненной голове, что-то с трудом читавшего с листка в трясущейся руке, вызывало лишь грусть. Однако Войтыла выдержал и этот марафон. Шестнадцатого октября во время литургии на площади Святого Петра он подписал послание «Pastores gregis» («Пастыри овчарни»), подытожившее синод 2001 года по делам епископов. Спустя три дня беатифицировал мать Терезу на удивительной церемонии, включавшей песни и танцы по индийскому обычаю. А 21 октября на очередной консистории произвел в кардиналы сразу тридцать иерархов[1450].

* * *

В ноябре 2003 года Италия ощутила дыхание войны — теракт в иракской Эль-Насирии унес жизни девятнадцати ее граждан. В марте следующего года взрывы в Мадриде подвели черту под испанским участием в строительстве демократии на берегах Тигра и Евфрата. Заодно они погубили политическую карьеру премьер-министра Аснара — одного из немногих союзников римского папы в вопросе европейской конституции. Зато верность понтифику хранила управляемая левыми Польша: еще 17 октября 2003 года Квасьневский на личной встрече гарантировал Иоанну Павлу II, что его родина будет отстаивать пункт о христианских корнях европейского единства в проекте конституции[1451].

В свое время, когда только готовилось вторжение в Ирак, американцев дружно поддержали бывшие страны соцлагеря: Румыния, Чехия, Польша, Словакия и другие. Ширак назвал их позицию инфантильной, намекнув, что ими движет одно лишь желание услужить Вашингтону и показать себя большими демократами, чем «старые демократии». Польский министр иностранных дел Влодзимеж Цимошевич высокопарно возразил на это, что в Европе нет молодых и старых демократий.

Однако жизнь показала правоту французского президента. Посткоммунисты в Варшаве и впрямь думали только о сиюминутных выгодах. В экономике они предали забвению левые лозунги и повели себя как завзятые либералы, когда начали урезать социальные программы в пользу стабилизации финансовой системы; во внутренней политике точно так же отринули прежний антиклерикализм и кинулись в объятия церкви; во внешней политике не упускали случая показать преданность НАТО — тому самому блоку, который еще пятнадцать лет назад величали орудием американского империализма и западногерманского реваншизма. Никаких принципов, школа Герека в действии! Сам Герек, правда, скончался в июле 2001 года, но он, вероятно, не без удовольствия следил бы за действиями своих птенцов. А уж повальная коррупция, поразившая госаппарат в премьерство Миллера, и вовсе напомнила бы ему милые сердцу семидесятые. Лешек Миллер, столь триумфально вернувшийся во власть всего три года назад, превратился в главное разочарование польской политики[1452]. Второго мая 2004 года, всеми отвергнутый, он покинул дворец в Уяздовских аллеях (резиденцию председателя Совета министров), за день до того успев все же подписать в Дублине акт о вступлении Польши в Евросоюз.

Деятельность кабинета Миллера привела польских левых к краху. Отвращение к ним было настолько сильным, что они на долгие годы выпали из числа претендентов на власть. Президентские и парламентские выборы осени 2005 года утвердили в стране безоговорочное лидерство двух правых партий, выросших на обломках «Предвыборной акции Солидарность»: либеральной Гражданской платформы, созданной Дональдом Туском, и консервативного «Права и Справедливости», образованного братьями Качиньскими. Пропустив этот двойной удар, левые тут же были нокаутированы хуком из‐за рубежа: 2 ноября 2005 года «Вашингтон пост» опубликовала статью, в которой указывалось, что власти Польши знали о тайных тюрьмах ЦРУ в своей стране, знали о пытках, но закрывали на это глаза[1453]. Выяснение дела затянулось до июля 2014 года, когда Европейский суд по правам человека не только признал вину Квасьневского и Миллера в деле о тайных тюрьмах, но и обязал Польшу выплатить компенсацию двум пострадавшим[1454].

Аукнулось иракское дело и американским республиканцам. В обстановке нарастающей обструкции (вызванной, впрочем, не только войной на Ближнем Востоке) Ричард Чейни, вице-президент и правая рука Буша-младшего, отказался выдвигать свою кандидатуру на пост главы государства в 2008 году. Не выдержал даже Колин Пауэлл, с чьей пробирки в ООН все и началось: верный республиканец, он внезапно поддержал на выборах демократа Барака Обаму. Победу последнего отмечали не только в вотчинах Демократической партии, но и в Европе, давно уже испытывавшей неприязнь к авантюрам республиканской администрации. Еще в 2004 году жюри Каннского кинофестиваля присудило главный приз документальному фильму Майкла Мура «Фаренгейт 9/11», обличавшему корыстные мотивы американского руководства в свержении Хусейна. Творение Мура удостоилось долгой овации и стало самым кассовым документальным фильмом в истории. Теперь же, когда к власти пришел демократ Обама, Нобелевский комитет в первый же год пребывания его у власти вручил ему Премию мира — просто за то, что он осуждал войну в Ираке.

Иракская война с необыкновенной ясностью продемонстрировала верность китайской поговорки о том, что победитель дракона сам становится драконом. Американские республиканцы, упоенные крушением социалистического лагеря, не заметили, как уподобились коммунистам и взяли на себя миссию осчастливить человечество, исходя из собственных представлений о добре и зле. Что это как не ослепление? Большевики были слепы, когда шли на Варшаву во имя мировой революции и торжества коммунизма, противники их оказались не лучше.

* * *

В отличие от Обамы, Иоанн Павел II Нобелевскую премию мира так и не получил, хотя заслуживал, быть может, как никто другой. Зато в разных частях света вовсю возводили ему памятники. Славянский папа прервал многолетнюю традицию не устанавливать монументы живым понтификам. В Неговицах, где он служил приходским священником, в 1999 году и вовсе появился памятник Каролю Войтыле как простому ксендзу — единственный в мире.

Его усилия по объединению Европы не остались без награды: в марте 2004 года понтифика удостоили премии имени Карла Великого. А сам он несколькими месяцами ранее начал процесс беатификации двух отцов-основателей Евросоюза — Роберта Шумана и Альчидо де Гаспери.

«Я мечтаю о Европе, чье единство основано на подлинной свободе, чьи драгоценные плоды свободы вероисповедания, а также социальные свободы выросли на почве христианства», — сказал Иоанн Павел II в благодарственной речи при получении награды[1455]. Но тщетно он напоминал о христианских корнях: в проекте европейской конституции, подписанной правительственными делегациями 29 октября 2004 года в зале Горациев и Куриациев римского дворца Киджи, об этом не было ни слова. А Европарламент в том же году отверг кандидатуру близкого Войтыле философа Рокко Буттильоне на пост комиссара юстиции, поскольку тот в полном соответствии с учением церкви назвал гомосексуализм грехом, хотя и не преступлением.

В октябре 2004 года первосвященник принял у себя нового польского премьера Марека Бельку и министра иностранных дел Влодзимежа Цимошевича (очередных посткоммунистов, хотя у Бельки за плечами было обучение в Колумбийском и Чикагском университетах, а также в Лондонской школе экономики). Аудиенция длилась всего пятнадцать минут. Понтифик уже почти не говорил — его приветствие зачитал сотрудник польской секции госсекретариата. Белька передал ему приглашение к очередному визиту. «Как Бог даст», — вымолвил римский папа[1456].

Рубеж 2003–2004 годов стал последним периодом его активности. Стремительно угасающий глава Апостольской столицы успел еще несколько раз обратить на себя внимание. Двадцать шестого января 2004 года перед римским папой выступили танцоры брейк-данса из Польши (даже стоя на краю могилы, Иоанн Павел II искал подходы к молодым). Ранее, в декабре 2003 года, ему устроили предпремьерный показ фильма Мэла Гибсона «Страсти Христовы». Католик Гибсон подошел к делу основательно: заставил актеров говорить на языках своих героев и восстановил картину страстей Христовых по изображению на Туринской плащанице (которая, правда, не признается Святым престолом за подлинный саван Иисуса). «Так и было», — якобы произнес Войтыла в кругу приближенных. С подачи американских иерархов эту реплику использовали в раскрутке фильма, что еще раз бросило тень на Апостольскую столицу, так как многие обвиняли творение Гибсона в антисемитизме[1457].

Понтифик уже не мог ездить по итальянским епархиям, теперь делегации из епархий приезжали к нему. Не смог он, как бывало, и войти на Пепельную среду в двери базилики святой Сабины на Авентине, лишь посыпал голову пеплом в зале Павла VI. На Великий четверг уже не он омыл ноги двенадцати счастливцам, а Ратцингер. Все понимали, что приближается развязка. Американские епископы, прибывшие в апреле с традиционным визитом «к апостольским порогам», подметили редкостную апатию сотрудников курии: никто не рисковал выступать с какими-либо инициативами, опасаясь последствий при новом понтифике. Шестидесятипятилетний Дзивиш едва держался на ногах: сам немолодой, он спал всего по пять часов и должен был неустанно заботиться о дряхлом понтифике[1458].

Войтыла, впрочем, отнюдь не проявлял желания спокойно дождаться смерти. Даже в таком состоянии он продолжал трудиться: успел дважды встретиться с патриархом Варфоломеем, вернуть на берега Босфора похищенные некогда из Константинополя реликвии Григория Назианзина и Иоанна Златоуста, отправить в Москву кардинала Каспера с иконой казанской Богоматери, причислить к лику блаженных пять человек (среди них — кайзера Карла Габсбурга) и канонизировать еще шестерых, в том числе Джанну Беретту Моллу — символ неприятия абортов. Наконец, в октябре 2004 года Иоанн Павел II подписал апостольское послание «Manie nobiscum Domine» («Останься с нами, Господи») в честь объявленного им Года евхаристии и связался по телемосту с евхаристическим конгрессом в Гвадалахаре. И при всем этом он еще умудрялся служить мессы и обращаться к пастве с традиционным посланием «Городу и миру».

Мало того, на пороге смерти римский папа успел выпустить целых две книги! Первая, названная «Встаньте, пойдем», вышла 18 мая 2004 года. Заголовок был вдохновлен словами из Евангелия от Марка (Мк 14: 42). «Не сводя глаз с Христа, укрепленные надеждой, которая не может подвести, мы шагаем дорогами нового тысячелетия: „Встаньте, пойдем!“» — писал Войтыла[1459]. Обильно пересыпая текст ссылками на Священное Писание и соборные документы, римский папа рассуждал в ней о епископском служении на примере собственного жизненного пути. Поскольку время его епископства выпало на период ПНР, Войтыла то и дело вспоминал о разного рода ограничениях, которым подвергалась церковь в социалистической Польше. Пожалуй, это был самый антикоммунистический на тот момент текст Иоанна Павла II из всех: если раньше он главным образом критиковал марксизм как идеологию, то здесь уже обрушивался на ПОРП. Коммунистам досталось за все, даже за Деда Мороза как соперника святого Николая. Концовка книги, однако, выдержана на высокой ноте: понтифик вспоминает в ней свое паломничество на Святую землю в 2000 году и вновь воздает хвалу Аврааму и Богу-Отцу, заодно цитируя собственные стихотворения — «Станислав» и «Римский триптих».

Критики сдержанно отозвались о книге, пеняя на слабую редактуру. Она и впрямь, как подметил Вейгел, смахивала на старческие байки[1460]. К тому же получилась слишком полоноцентрична: реалии Польши заслоняют в книге все, лишая текст универсального характера. Тем, кто не знаком с жизнью в ПНР, читать ее попросту скучно. Тем не менее Войтыла оставил в тексте немало любопытных воспоминаний о своих епископских буднях, продемонстрировав при этом недюжинную память: на закате жизни перечислил не только имена рукоположенных с ним в один день ксендзов, но даже вспомнил, кто именно возглавлял его байдарочный сплав в 1958 году.

Вторая книга увидела свет 7 февраля 2005 года. Она называлась «Память и идентичность» и представляла собой дополненные римским папой записи его ответов на вопросы ксендза Тишнера, заданные летом 1993 года в Кастель-Гандольфо. Собеседники рассуждали о трагическом опыте XX века и перспективах Европы. Эта книга получилась еще более радикальной: теперь уже Войтыла и его собеседник без обиняков ставили знак равенства между коммунизмом и нацизмом как идеологиями зла, целящими в христианство.

Досталось и современной демократии, которая, по словам Войтылы, в некотором роде продолжила линию на истребление нежелательных элементов, когда легализовала аборты. «Хватает и других форм нарушения Божественного закона, — продолжал Иоанн Павел II. — Например, требование Европарламента признать гомосексуальные союзы другой разновидностью семьи с правом усыновления. Можно и даже нужно спросить, не действует ли здесь очередная „идеология зла“, в определенном смысле более скрытая и глубокая, но пытающаяся использовать права человека против самого человека и семьи?» [1461]

В книге первосвященник то и дело обращался к истории — как священной, так и культурно-политической, отдельно затронув историю Польши. Здесь как нигде обнажился романтически односторонний подход Войтылы к прошлому. Великий раскол он в согласии в католической традицией поименовал «восточной схизмой», битву при Легнице 1241 года провозгласил местом, где было остановлено монголо-татарское нашествие (игнорируя факт, что монголы там победили[1462]), Брестскую унию — проявлением способности к компромиссу, которая спасла Речь Посполитую от религиозных войн (ни словом не помянув, например, роль религии в казацких восстаниях), а оборону Ясной Гуры в 1655 году и вовсе назвал «историческим чудом» (хотя ее значение раздуто позднейшими писателями, создавшими патриотический миф). На страницах книги Иоанн Павел II нарисовал тот идеальный образ «сарматской» Польши, которым грезил еще в юности. Ее падение в конце XVIII века, по мнению римского папы, означало не просто уничтожение страны, но и поругание национальных ценностей — терпимости и свободы. Крайне резко прошелся он и по социалистическому периоду, старательно перечислив все бедствия, которые причинили коммунисты его народу. Это, пожалуй, единственное такое высказывание понтифика, где он позволил себе столь однозначные политические декларации[1463].

Невзирая на столь однобокие патриотические рассуждения, римский папа провел грань между патриотизмом и национализмом. «Национализм отличается тем, что признает лишь благо собственного народа и к одному ему стремится, не считаясь с правами других. Патриотизм же, будучи любовью к отчизне, признает за другими народами такие же права, как за собственным, а потому является путем к упорядоченной общественной любви»[1464]. И действительно, всей своей жизнью понтифик показал, что это — не просто слова. Как ни тосковал он по старой доброй «сарматской» Польше, жесты в сторону восточных соседей, а также евреев не позволяют отнести его к польским националистам.

* * *

В 2004 году католики и православные отмечали Пасху в один день, словно Бог напоследок решил утешить Войтылу, так и не достигшего единства церквей.

Да будут действия национальных и международных органов

содействовать превозмоганию нынешних трудностей,

и облегчат построение более упорядоченного мира, —

призвал Иоанн Павел II.

Да укрепятся деяния тех, кто отвечает

за разрешение долгих конфликтов,

заливающих кровью ряд регионов Африки,

Ирак и Святую землю[1465].

Четвертого июня Иоанн Павел II дал аудиенцию Бушу-младшему. Американский президент вновь услышал, что Апостольская столица осуждает вторжение в Ирак и выступает за разрешение конфликтов под эгидой ООН. Однако Иоанн Павел II поблагодарил гостя за помощь странам Африки и борьбу с абортами. Буш-младший со своей стороны наградил его медалью Свободы[1466].

На следующий день римский папа вылетел с двухдневным визитом в Швейцарию. «У меня лишь одно слово, чтобы это описать: радость. Два с половиной часа радости», — поделился с Вейгелом воспоминаниями о воскресной мессе в Берне доминиканец Майкл Шервин, наблюдавший все воочию[1467]. Итог необычайный, ведь сорок один швейцарский теолог подписал тогда обращение к Иоанну Павлу II снять тиару. И тем не менее его опять приветствовали восторженные толпы, пусть не такие многочисленные, к которым он привык, но куда более крупные, чем ожидалось. Среди встречавших наместника святого Петра был кельнский кардинал Иоахим Майснер — хозяин следующего Всемирного дня молодежи, назначенного на 2005 год. Но до слета в Кельне Иоанн Павел II уже не дожил. Однако еще раньше ушли два близких ему человека. Восемнадцатого мая 2004 года, как раз в день рождения Войтылы, скончался Стефан Свежавский, а 5 июня, когда понтифик приземлился в Швейцарии, умер Рональд Рейган.

Четырнадцатого августа, в годовщину провозглашения Пием IX догмата о непорочном зачатии Девы Марии, Иоанн Павел II отправился в свою последнюю, как оказалось, зарубежную поездку. Целью ее был Лурдский санктуарий. То, что ему больше не суждено выбраться за границы Италии, похоже, осознавал и сам понтифик, сказавший во время молитвы розария: «Здесь я воистину чувствую, что достиг цели своего паломничества»[1468].

Ему уже не по силам было самостоятельно преклонить колени. Не смог он и прочесть молитву — это сделал кардинал Эчегарай. Когда римского папу в гроте Масабьель усаживали обратно на инвалидное кресло, в глазах его блестели слезы. На улице стояла жара, но Иоанн Павел II самоотверженно взялся читать проповедь в окружении двух тысяч недужных, прибывших в надежде излечиться. В какой-то момент он начал задыхаться, сказал стоявшему рядом по-польски: «Помогите мне». Ему подали воду, и понтифик довел речь до конца[1469].

«Разве это не признак величия? — сказал о немощном первосвященнике префект Папского дома Джеймс Майкл Харви. — В своем ежедневном унижении он служит своей миссии»[1470].

Пятого сентября Иоанн Павел II наведался в Лорето, несбывшуюся итальянскую Ченстохову, и больше уже не выезжал никуда.

Возвращение к Отцу

«Разом нас багато — нас не подолати» — пел на киевском Майдане независимости дуэт «Гринджолы» в конце 2004 года. Украинский вариант гимна латиноамериканских левых на этот раз гремел в поддержку совсем не левых сил. Двадцать второго ноября после обнародования предварительных результатов выборов президента центр Киева заполнили протестующие. Они обвиняли власти в фальсификациях и требовали признать победителем Виктора Ющенко — лидера крупнейшей оппозиционной партии. Ющенко еще в начале сентября был отравлен неизвестным веществом, месяц пролежал в больнице и теперь с обезображенным лицом заводил своих сторонников на митингах. Рядом с ним, словно для контраста, неизменно находилась Юлия Тимошенко, бывшая вице-премьер, за приятную внешность прозванная «газовой принцессой» (Тимошенко курировала в кабинете министров топливно-энергетический комплекс). Украинцы, знакомые с методами своих спецслужб на примере дела Гонгадзе, не сомневались, что и в случае с отравлением не обошлось без кого-то из окружения президента Леонида Кучмы, который пытался по российскому сценарию передать «трон» премьер-министру Виктору Януковичу.

Кучма и Янукович не пользовались большой популярностью. Обнищавшее население требовало перемен. Кое-кто усматривал тут аналогию с первым паломничеством Иоанна Павла II в Польшу, пробудившим надежды поляков на лучшую жизнь. Бывший деятель Союза украинцев Польши и депутат Сейма Мирослав Чех говорил: «Украинцы, как любой народ в этой части Европы, страдают от комплексов. И вдруг они слышат слова римского папы, которые им как бальзам на сердце. Причем слышат их по-украински, то есть на языке, который используют в Галиции, на Волыни и в Центральной Украине, но никак не в городах-миллионниках на востоке страны. Римский папа обращается к народу, который пока еще выстраивает свое самосознание. Говорит о его большой, глубокой традиции, о его месте в Европе. Тогда и начало что-то прорастать»[1471].

Вряд ли понтифик тому причиной, но в протестах 2004 года водораздел прошел как раз по языковой и культурной линиям: проевропейские запад и центр страны выступили против пророссийских юго-востока и Крыма. Это размежевание оттенялось личностями лидеров: Ющенко и Тимошенко обращались к своим сторонникам по-украински, в то время как Янукович говорил исключительно на русском (беспомощные попытки сказать что-то на государственном языке вызывали общий смех). Очевидно это было и для внешних сил: российское руководство успело дважды поздравить Януковича с победой, в то время как США и Евросоюз заговорили о фальсификациях. Алексий II в свою очередь тревожился за судьбу Украинской православной церкви, поскольку в лагере Ющенко заправляли униаты и приверженцы непризнанного никем из православных предстоятелей Киевского патриархата.

В США месяцем раньше тоже прошли выборы: Джордж Буш — младший отстоял свой пост в трудной борьбе с кандидатом демократов Джоном Керри, хотя ему нечего было возразить на вопрос оппонента, где пресловутое оружие массового поражения, ради которого затеяли Иракскую войну. Однако успешная экономическая политика сделала свое дело, и Буш с незначительным перевесом одолел соперника.

Парадоксально, но на Украине как раз проамериканские лидеры протеста заявляли о намерении вывести войска из Ирака, куда их направил Кучма. Уходящий президент принадлежал к когорте тех самых беспринципных посткоммунистов, которые в то время заправляли и в Польше. Но если для поляков вопрос «с кем быть» не стоял, то украинцы, накрепко связанные с российской экономикой, вынуждены были постоянно делать выбор: либо курс на демократические стандарты, но ссора с Россией, либо зависимость от восточного соседа, но стабильный (хотя и низкий) достаток. Кучма лавировал по принципу «и вашим и нашим». Такая позиция Россию устраивала, пока украинский президент не собирался вступать в НАТО. Победа Ющенко грозила целиком переориентировать Украину на Запад. Такое Москва уже проходила: в октябре 2000‐го и ноябре 2003‐го после аналогичных событий в Белграде и Тбилиси были отстранены Милошевич и Шеварнадзе, а новые лидеры Сербии и Грузии взяли курс на укрепление связей с Североатлантическим альянсом. Все эти события получили название «цветных революций», в которых Кремль усматривал руку Белого дома.

В Варшаве киевские митинги вызвали огромный подъем, тем более что оранжевая символика протестующих напоминала полякам их собственную «Оранжевую альтернативу» — контркультурную группу художников, высмеивавших диктатуру Ярузельского. Польская столица окрасилась в оранжевое, в ней не прекращались марши «в поддержку украинской демократии», а телевидение неустанно обрабатывало население, не гнушаясь сомнительными приемами в стиле российских коллег. Например, пустило сюжет о польской монахине в Донецке, которая изобразила местных жителей бездуховными и малограмотными людьми, не способными заглянуть в завтрашний день. Это был, к слову, один из редких репортажей, пытавшихся объяснить поддержку Януковича на востоке Украины. В целом польское телевидение будто не замечало эту часть страны, почти целиком сосредоточившись на участниках протестов.

Как и Москва, поляки тоже не забивали себе голову расхождениями по иракскому вопросу, хотя позиция украинских борцов за демократию их несколько смущала. «Оставите нас там одних?» — растерянно спросил польский тележурналист Юлию Тимошенко, услыхав, что в случае победы над Януковичем Ющенко выведет украинский контингент из Ирака. «Мы никогда не поддерживали эту войну», — ответила газовая принцесса, в те дни ставшая «оранжевой». Но все это было второстепенно. Главное, что выход Украины из-под российского влияния перечеркивал возможность возрождения «империи» на востоке. Польша и после распада СССР жила в ощущении висящего над ней дамоклова меча интервенции из‐за Буга. Поэтому поддержать манифестантов прибыли в Киев Валенса и Квасьневский. Первый — как символ свободы, второй — как посредник в переговорах.

Власти согласились повторить второй тур выборов, взамен получив конституционную реформу: отныне Украина превращалась в парламентскую республику. Двадцать шестого декабря на вторичном голосовании убедительную победу одержал Виктор Ющенко.

* * *

— О, дитя вифлеемское, Пророк Мира, —

воззвал Иоанн Павел II в рождественском послании «Городу и миру», —

Вдохновляй диалог и примирение,

Способствуй тем шагам к миру,

что предпринимаются ныне,

пусть несмело, но с надеждой

на замирение сейчас и в грядущем

наших братьев и сестер на всей планете.

Я думаю об Африке, о трагедии в Дарфуре и в Судане,

На Берегу Слоновой Кости и в районе Великих

[Африканских] Озер.

С огромным беспокойством слежу за происходящим в Ираке.

И как не взирать с опаской,

Но и с неугасимой надеждой

На Землю, которая Тебя породила?[1472]

Здесь нет ни слова об Украине, но понтифик, несомненно, думал и о ней. Не мог не думать!

И вдруг — известие с другого конца Земли, рядом с которым меркли все политические конфликты и даже региональные войны: великое цунами в Индийском океане, случившееся как раз в день окончательного голосования на Украине. Вызванная сильнейшим землетрясением волна накрыла побережье Индонезии, Малайзии, Таиланда, Мьянмы, Индии, Шри-Ланки, Бангладеш, Мадагаскара, Мальдивских островов и Восточной Африки. Более двухсот тысяч погибших, разрушенные города и деревни, миллионы оставшихся без крова. Последствия могли оказаться еще более печальными, если бы не слаженная работа мирового сообщества. Спасательная операция под эгидой ООН оказалась самой дорогостоящей за все время существования организации. Благодаря ей удалось избежать эпидемий и голода. Вот он, настоящий подвиг человеческой солидарности — той самой, о которой неустанно твердил римский папа!

Двадцать третьего января 2005 года Ющенко вступил в должность президента. На волне ликования украинское жюри выбрало группу «Гринджолы» представлять страну на конкурсе Евровидение, который той весной проходил как раз в Киеве. Как и в Москве четырнадцатью годами раньше, победа «демократических сил» сопровождалась самоубийствами высокопоставленных чиновников, замешанных в разного рода темных делах: покончили с собой банкир из окружения Кучмы и министр транспорта и связи.

Польша торжествовала. Казалось, у нее с Украиной начался «медовый месяц». На волне эйфории две страны даже выиграли совместную заявку на проведение чемпионата Европы по футболу в 2012 году!

Череду успехов, однако, омрачили вести из Рима: 30 января 2005 года Иоанн Павел II вновь угодил в клинику «Джемелли», теперь уже с воспалением гортани и трахеи. Это сразу же оживило разговоры о папском отречении. Однако уже 10 февраля понтифик вернулся в Апостольский дворец, причем сделал это в папамобиле, так что весь Рим увидел своего епископа в добром здравии. Тринадцатого февраля, в первое воскресенье Великого поста, Войтыла хриплым голосом поприветствовал собравшихся на площади из окна дворца, но послание главы Апостольской столицы прочел заместитель госсекретаря архиепископ Леонардо Сандри. В послании говорилось о том, что понтифик молится за мир на Ближнем Востоке и призывает освободить журналистку итальянской коммунистической газеты «Манифесто» Джулиану Сгрену, захваченную боевиками в Ираке[1473].

В тот же день из жизни ушла 97-летняя Лусия Сантуш, последняя из свидетельниц Фатимского чуда. Едва Иоанн Павел II успел отправить епископу Коимбры письмо с соболезнованиями по этому поводу — еще одна тяжелая весть: в Бейруте взорвали лидера антисирийских сил Рафика Харири. Спустя несколько дней бейрутцы вышли на улицы, требуя отставки президента и вывода сирийских войск из страны. Этот лозунг поддержали президенты США и Франции, настаивая на выполнении Башаром Асадом соответствующей резолюции ООН. По всему миру начались демонстрации ливанских эмигрантов в бело-красных шарфах — символике еще одной, теперь уже «кедровой» революции. Сбывалось то, к чему давно призывал Иоанн Павел II. Однако волнения поставили страну на грань новой гражданской войны. Шииты отнюдь не желали разрыва с Дамаском, а потому принялись организовывать свои митинги против вывода войск. Десятого марта президент Лахуд вновь поручил сформировать правительство Омару Караме, которого двумя неделями раньше отправил в отставку. От ситуации повеяло абсурдом: шииты подставляли плечо маронитскому президенту и суннитскому премьеру, против которых выступали как раз марониты и сунниты, видя в них ставленников Сирии.

Параллельно с этой «революцией» началась еще одна, причем там, где не ждали — в Кыргызстане! Население этой среднеазиатской республики, со всех сторон окруженной деспотиями, внезапно обнаружило недюжинное гражданское сознание и поднялось против режима президента Акаева, не желая мириться с явными подтасовками на парламентских выборах. Волнения начались еще 8 января, когда недовольные провели в Бишкеке митинг, требуя вернуть регистрацию главе оппозиционного движения Розе Отунбаевой. Двадцать восьмого февраля наблюдатели от Европарламента и ОБСЕ отказались признавать итоги выборов, а 4 марта в Джалал-Абаде началось восстание, вскоре залившее весь юг страны.

Тем временем в многострадальной Африке закончилась одна из самых жестоких войн в ее истории: 9 января 2005 года представители Омара аль-Башира подписали Найвашское соглашение с христианскими повстанцами, договорившись провести через шесть лет референдум о независимости Южного Судана. Лидер партизан Джон Гаранг занял пост вице-президента станы.

Казалось, вернулся «чудесный» 1989 год, когда режимы падали, как костяшки домино. Группе «Скорпионс» впору было еще раз исполнить свой хит «Ветер перемен».

Понтифик уже не увидел итогов всех этих процессов. Зато он успел застать смерть еще одного ценимого им человека — Луиджи Джуссани, создателя движения «Общение и освобождение» (CL). Тот скончался 22 февраля. На следующий день уже сам Войтыла был при смерти: вновь начал задыхаться, у него подскочила температура. Положение сложилось столь серьезное, что гостивший в тот вечер у римского папы львовский митрополит Марьян Яворский вознамерился было соборовать старого товарища.

И вновь понтифик оказался в клинике «Джемелли». На этот раз ему сделали срочную трахеостомию. Операция не сложная, длилась всего полчаса, но ее провели самые заслуженные хирурги Италии. Очнувшись, Войтыла вдруг обнаружил, что не может говорить. «Что вы со мной сделали! Но… Totus tuus», — написал он на карточке Дзивишу[1474].

Несмотря на это, он продолжил заниматься делами. Уже 25 февраля принял у себя в палате председателя Конференции итальянского епископата кардинала Камилло Руини и главу Папского совета по делам семьи Альфонсо Лопеса Трухильо. Однако ему пришлось пропустить воскресную молитву. Такого не случалось даже после покушения 1981 года — тогда верующие хотя бы услышали его голос в записи. Теперь же послание римского папы зачитал архиепископ Сандри. Иоанн Павел II лишь показался в окне больницы и благословил собравшихся, показав на шею в знак того, что не может говорить. Журналисты ответили ему аплодисментами[1475].

Пока Войтыла приходил в себя после операции, в Италии разразился политический кризис. Четвертого марта при освобождении из плена Джулианы Сгрены от «дружественного огня» американцев погиб агент итальянской разведки. Политические противники обрушили на Берлускони громы и молнии, обвиняя его в необдуманном решении поддержать операцию США в Ираке. Пятнадцатого марта итальянский премьер объявил, что к сентябрю выведет войска из Ирака, но уже через сутки передумал, поговорив по телефону с Бушем-младшим и Тони Блэром. Такая непоследовательность окончательно дискредитировала правительство, ведь 75% сограждан и без того выступали против вторжения в Ирак. Как следствие, 3–4 апреля правоцентристы потерпели сокрушительное поражение на местных выборах, что привело к падению кабинета министров. В частности, его покинули хадеки, в том числе министр европейской политики Рокко Буттильоне.

Клиника «Джемелли» окончательно превратилась в Ватикан-3: оттуда в дни молитвы «Ангел Господень» велась трансляция для собравшихся на площади Святого Петра. Слова мессы произносил Сандри, Иоанн Павел II лишь молча благословлял и время от времени показывался в окне палаты. Именно сюда, в больницу, ему доставили польское издание книги «Память и идентичность». Итальянская версия вышла раньше и уже успела занять первые строчки продаж.

Тринадцатого марта, наконец, к Иоанну Павлу II вернулся голос: из окна клиники он поблагодарил всех переживающих за него и отдельно на родном языке поприветствовал земляков из Вадовиц. В тот же вечер понтифик вернулся в Апостольский дворец и сразу же провел в своей часовне литургию Горьких скорбей — чисто польскую мессу, которую служат на Великий пост. Однако участвовать в публичных молитвах ему уже было не по силам. Вербное воскресенье он смотрел по телевизору, лишь раз появившись в окне апартаментов с веткой оливы, пасхальные мероприятия также прошли без него[1476].

Проповедь на Великую пятницу написал Ратцингер. Суровые слова «панцеркардинала», зачитанные двумя итальянскими артистами в ходе крестного пути, произвели ошеломляющее впечатление: «Как много грязи в Церкви, причем среди тех, кого священство обязывает целиком принадлежать Христу, как много гордыни и эгоизма!» Тонущей лодкой назвал церковь глава Конгрегации вероучения. «Запачканные одежды и опозоренный лик Твоей Церкви пробуждают в нас страх. Но это мы сами его позорим! Это мы предаем Тебя, несмотря на все громкие слова и красивые жесты»[1477]. Большие экраны вокруг Колизея демонстрировали молящегося понтифика. На последней, четырнадцатой, остановке крестного пути в руках у Войтылы появилось большое распятие.

На Пасху, когда кардинал Содано зачитывал папское послание, Иоанн Павел II вновь подошел к окну, вызвав восторг у семидесяти тысяч собравшихся на площади. Но произнести слова благословения, как он хотел, ему не удалось. «Нет голоса!» — в отчаянии прохрипел он стоявшему рядом Дзивишу. Секретарь прочел по его губам: «Уж лучше б я умер!» Для него, который голосом восхищал еще с театральных времен, такая потеря и впрямь была сродни смерти. Ближайшую генеральную аудиенцию отменили. Правда, первосвященник в этот день появился в окне, но после тщетных попыток сказать хоть несколько слов в раздражении отодвинул микрофон.

С начала февраля Иоанн Павел II потерял девятнадцать килограммов. Тридцатого марта ватиканские источники подтвердили, что римскому папе ввели зонд, чтобы доставлять пищу прямо в желудок. Тридцать первого марта он отслужил мессу в своей часовне. Присутствовавших не отпускало ощущение, будто некая сила разрывала римского папу изнутри. К прежним хворям добавилось внезапное воспаление мочевыводящих каналов — недуг, от которого умер Павел VI. Войтылу поразил септический шок. Температура подскочила до 39,6 градуса. Лечащий врач Ренато Буззонетти, который в свое время присутствовал при смерти папы Монтини, настоятельно предложил срочную госпитализацию, но Дзивиш, которому уже все было ясно, заявил, что понтифик хотел бы умереть в Апостольском дворце.

После полудня возле ложа первосвященника отслужили польскую литургию, а Марьян Яворский соборовал его. С римским папой простился обслуживающий персонал: монахини и секретари (Войтыла подозвал каждого по имени). Он умирал, глядя на образы Черной Мадонны и Христа (копию Ecce Homo брата Альберта). Рядом, на столике, стояла фотография родителей.

Рано утром 1 апреля, со столой на плечах и крестом на груди, он выслушал чтения крестного пути, прощаясь на каждой остановке. Дзивиш пригласил главнейших иерархов в спальню. Губернатор Ватиканского государства Эдмунд Шока помолился на коленях у папского ложа.

Иоанн Павел II начал впадать в забытье, но пока еще реагировал на родной язык. Дзивишу пришлось по-польски сообщить ему о приходе кардиналов Сильвестрини и Торана — лишь тогда Войтыла открыл глаза. Тем временем на площади Святого Петра собрались десятки тысяч людей, чтобы молиться за римского папу. В девять вечера архипресвитер-коадъютор базилики Святого Петра Анджело Комастри начал читать там молитву розария. Войтыла, услышав гул множества голосов, что-то зашептал. Присутствовавшие поляки из обрывков слов собрали фразу: «Я вас искал, и вы пришли ко мне. Благодарю вас за это!»

В десять утра следующего дня примчавшийся к наставнику заведующий кафедрой этики Люблинского католического университета ксендз Тадеуш Стычень взялся читать ему Евангелие от Иоанна. Чтение длилось почти целый день, но примерно в половине четвертого одна из монахинь, нагнувшись к римскому папе, разобрала его просьбу: «Позвольте мне уйти к Господу». Дело шло к концу. В окне, согласно польскому обычаю, зажгли восковую свечу. Наварро-Вальс отменил запланированный на 18:30 брифинг.

Ближе к семи Иоанн Павел II впал в кому. Был канун праздника Божьего Милосердия, установленного Войтылой в память о видениях Фаустины Ковальской. Спустя час Дзивиш начал служить в спальне мессу навечерия. Ему помогали архиепископ Яворский, ксендзы Стычень и Мокшицкий, а также председатель Папского совета по делам мирян Станислав Рылко — сплошь поляки. Агония началась, когда Стычень зачитал слова из двадцатой главы Евангелия от Иоанна: «В тот же первый день вечера, когда двери дома, где собирались ученики Его, были заперты из опасения от Иудеев, пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам!» (Ин 20: 19). В 21:37 доктор Буззонетти произнес: «Свершилось. Он вернулся в дом Отца». Кто-то из находившихся в спальне остановил часы. Монахини затянули древний гимн «Te Deum». На площади Святого Петра опять звучала молитва розария, которую теперь читал Эдмунд Шока.

Без двух минут десять Наварро-Вальс срывающимся голосом объявил журналистам: «Святой отец скончался сегодня в 21:37 в своих апартаментах. Вступили в действие все процедуры, предусмотренные апостольской конституцией „Universi dominici Gregis“, утвержденной Иоанном Павлом II 22 февраля 1996 года». Через несколько минут архиепископ Леонардо Сандри сообщил людям на площади: «Наш возлюбленный Иоанн Павел II вернулся в дом Отца»[1478].

Похороны Кароля Войтылы, сына поручика австро-венгерской армии из заштатного польского городишки, смотрели по телевизору несколько миллиардов человек. На траурной церемонии присутствовали четыре короля, пять королев, не менее семидесяти президентов и премьер-министров. В течение первых трех дней после его смерти СМИ написали о нем втрое больше, чем за аналогичный период о теракте 11 сентября 2001 года[1479].

Через два дня после смерти Иоанна Павла II ушел в отставку президент Кыргызстана Аскар Акаев. Девятого апреля, всего сутки спустя после погребения святого отца, состоялось бракосочетание принца Уэльского Чарльза и его давней возлюбленной Камиллы Паркер-Боулз. Десятого апреля Башар Асад вывел последние контингенты своей армии из Ливана. Двадцать третьего апреля Сильвио Берлускони сформировал новое правительство, в котором Рокко Буттильоне занял кресло министра культурного наследия. Жизнь продолжалась.

Заключение

Кем же был он, Кароль Войтыла, принявший имя Иоанна Павла II? Прежде чем ответить на этот вопрос, процитирую послесловие члена-корреспондента АН СССР И. Р. Григулевича к книге советского историка С. Г. Лозинского «История папства», переизданной в 1986 году: «Трудно найти вопрос, по которому Иоанн Павел II не высказался бы за прошедший период <…> Но тщетно было бы искать в его многочисленных речах и посланиях что-либо новое по сравнению с идеями его предшественников. Ясно только, что в богословских вопросах Иоанн Павел II занял более жесткую позицию, чем Иоанн XXIII и Павел VI <…> Так, привлечены к суду конгрегации вероучения швейцарский теолог Ханс Кюнг, отрицающий догмат папской непогрешимости, и ряд американских, французских, бельгийских, голландских, немецких теологов. Даже орден иезуитов был обвинен папой в теологических вольностях, а его генерал Педро Аррупе уволен в отставку (случай беспрецедентный в истории ордена). В то же время Иоанн Павел II официально признал орден „Опус деи“ („Божье дело“), деятели которого сотрудничали с диктатором Франко в Испании, поддерживали фашиста Салазара в Португалии, находятся в тесной связи с Пиночетом в Чили. В 1984 году Иоанн Павел II подписал новый Канонический кодекс католической церкви, запрещающий священникам заниматься политической деятельностью. Однако соответствующие статьи кодекса применяются только к служителям церкви, придерживающимся левой политической ориентации <…> Папа высказывается и по вопросам международной политики, однако тщетно было бы искать в его речах осуждение милитаристских кругов США, ответственных за нынешнюю напряженность в мире <…> 4 сентября 1984 года официальный орган Ватикана „Оссерваторе Романо“ опубликовал „Инструкцию“ — церковный документ, направленный против „теологии освобождения“. Чем было вызвано появление такого документа? Оказывается, тем, что поборники „теологии освобождения“ „недостаточно критически воспринимают концепции, заимствованные у различных течений марксистской мысли“. Данный документ представляется весьма далеким от либерального духа энциклики Иоанна XXIII „Мир на земле“, и в нем отсутствует трезвый анализ реальности, столь характерный для энциклики Павла VI „Прогресс народов“ и многих документов II Ватиканского собора. „Инструкция“ решительно перечеркивает ожидания и надежды миллионов католиков не только Латинской Америки, но также Африки и других районов „третьего мира“, ибо идет вразрез с попытками добиться соглашения между верующими и неверующими ради общего блага, прогрессивных социально-политических преобразований и развития человеческой цивилизации <…> Жизнь не стоит на месте. Она постоянно меняется. Сменяются на престоле и римские первосвященники <…> но на протяжении многих столетий папство так и не смогло решить ни одной из жизненно важных проблем»[1480].

Прочитавшим нашу книгу, пожалуй, очевидно, насколько тенденциозен и однобок приведенный отрывок. В нем нет прямой лжи, но он наполнен полуправдой, которая хуже вымысла. Жонглируя фактами, умалчивая об одном и выпячивая другое, можно убедить несведущего человека в чем угодно. Так делается пропаганда. Особенно четко это видно на примере последней фразы из отрывка, где папство обвиняется в неумении решать жизненно важные проблемы. Автор словно забывает, что папство — это прежде всего религиозный институт. Перед ним стоит лишь одна жизненно важная проблема: склонять людей к своему учению. Чем оно с успехом и занимается на протяжении двух тысяч лет.

Разумеется, кроме антиватиканской есть и проватиканская пропаганда. Приемы ее совершенно идентичны. Возьмем, к примеру, две биографии Иоанна Павла II, написанные Д. Вейгелом. В тех вопросах, которые затрагивает Вейгел, он очень глубок и обстоятелен. Но из обеих его книг мы не узнаем ни о выступлениях епископатов Европы и Северной Америки в середине 1980‐х годов за ограничение папской власти, ни о Кельнской декларации 1988 года, ни о целом ряде других случаев, когда широкие круги церкви и верующих противостояли линии Иоанна Павла II. А о скандале с банком «Амброзиано» Вейгел пишет настолько вскользь, что читатели, пожалуй, и не поймут, как глубоко он потряс Апостольскую столицу. В сущности, Вейгел действует в духе тех епископов, которые противились покаянию в грехах людей церкви, боясь, что такой шаг скомпрометирует церковь в глазах паствы. Сама собой тут напрашивается параллель с действиями советской верхушки, которая точно так же замалчивала катынское преступление, чтобы не подрывать «социалистическое содружество народов». Зато в отношении своих идейных противников Вейгел беспощаден, вменяя им в вину буквально все. Даже тесные квартиры и напряженный труд в послевоенной Польше видятся ему не вынужденной мерой в условиях разрухи, а частью политики по уничтожению семьи[1481]. В антикоммунистическом запале американский автор явно падает жертвой того самого искушения, которое драматург К. Чапек приписывал как раз коммунистам — усматривать вину своих идеологических врагов в самых неожиданных вещах: «Если мотоциклист собьет глухую старушку — это доказательство гнилости нынешнего строя; если рука рабочего попадет в шестерни станка, то ясно, что размозжил его бедную руку буржуй, к тому же с кровожадным наслаждением»[1482]. О том, что послевоенная Польша переживала беби-бум, занимая лидирующие места в Европе по темпам прироста населения, и о налоге на бездетность, взимавшемся как в Польше, так и в СССР, Д. Вейгел опять же не говорит ни слова, иначе пришлось бы задаться вопросом, почему нынешние «молодые демократии», равно как и большинство других европейских государств, освобожденные от диктата атеистической власти, погружаются в пучину демографического кризиса[1483].

Два этих автора — Григулевич и Вейгел — приведены здесь в качестве примера того, как эрудированные, хорошо разбирающиеся в вопросе люди могут описывать одно и то же, не греша против истины, но при этом рисуя совершенно разные картины минувшего. Не избежал этого соблазна и сам Иоанн Павел II.

Попытаемся все же заглянуть в душу Кароля Войтылы. К сожалению, даже столь обширной книги не хватило, чтобы исчерпывающе описать его личность. Ведь человек — это не только его поступки, но и его увлечения, чувства, недостатки. Войтыла, конечно, не был отрешенным проповедником и аскетом. Мог выпить пива, питал слабость к рыбным блюдам и сладостям, веселился при виде клоунов с красными носами; каждый год на Рождество звонил по телефону участникам своего Сообщества и пел им колядки; ненавистник войны, обожал повстанческие и партизанские песни. А еще приходил в восторг, когда на «Миколайки» (6 декабря) в папские апартаменты являлась одна из прислуживающих ему монахинь, сестра Ефросинья, наряженная святым Николаем, и приносила подарки. Любил вторники, потому что в этот день у него был выходной — обычно он проводил его где-нибудь на природе или в маленьком монастыре Девы Марии Милосердной в Менторелли, в полутора часах езды от Рима. Восхищался восходами и закатами, ради чего и вставал так рано. Очень неохотно менял обувь, занашивая ее до дыр[1484].

На всех коллективных фотографиях, сделанных в молодости, он почему-то держится с краю и слегка сутулится. Обычно так ведут себя крупные люди, чтобы не заслонять остальных, но Войтыла мощным телосложением не отличался: весил около восьмидесяти килограммов при росте 174 сантиметра (в момент избрания римским папой)[1485].

«Человек эпохи Возрождения» — так можно было бы его назвать по аналогии с одноименным голливудским фильмом. Все его чувства, мысли, вся философия происходили оттуда, из времен гуманизма и мистики. Если искать ему параллели в той эпохе, то первым на ум приходит, пожалуй, Пий II, понтифик середины XV века, который тоже имел за плечами литературное прошлое, покровительствовал наукам и искусствам, а увлечение античной культурой сочетал с глубокой верой.

Таков же был и Войтыла: открытый, казалось бы, новым веяниям, свободно рассуждавший на щекотливые темы взаимоотношений полов, он проявлял чрезвычайную косность в догматических вопросах. XVI и XVII века — вот то «золотое» время, которое он носил в себе. Время Контрреформации, расцвета польского «сарматизма» и стремительного распространения христианства по миру.

Настоящий «сармат» — это, безусловно, защитник христианства. Войтыла неосознанно впитал эту идею, позднее сделав ее крауегольным камнем всей европейской цивилизации, ведь Речь Посполитая в «сарматском» понимании — форпост истинной веры. Конечно, в Западной Европе все это давно не находило отклика. Даже в Польше подобные речи казались чем-то архаичным — клише «поляк-католик» не разделял уже Пилсудский. Тем не менее в понтификат Иоанна Павла II налицо была тенденция вновь увязать религию и национальное самосознание. Ныне в Польше это громко именуют учением Иоанна Павла II.

Но что же такое его учение? Если коротко, то это — истовая вера, помноженная на гуманизм. Этика солидарности, о которой твердил римский папа, сводится к искреннему желанию помочь ближнему без расчета на ответную благодарность. Это может показаться пустым морализаторством, но Войтыла жил именно так: отдавал всего себя окружающим, ничего не требуя взамен. Поэтому его можно считать святым.

Но кто такие эти окружающие? Иначе говоря, что такое человек? И вот тут ярко проявил себя папский догматизм. По твердому убеждению Войтылы, людьми становятся уже на стадии оплодотворения, почему он и восставал против всех форм искусственной контрацепции. На рубеже тысячелетий, когда в странах европейской культуры происходил пересмотр семейных отношений, библейская антропология Иоанна Павла II выглядела отголоском уходящей эпохи. Исключительно моральному весу Иоанна Павла II можно приписать запрет абортов в Польше. Без него в этой католической стране женщины столь же свободно избавлялись бы от плода, как и в других европейских государствах. Впрочем, насколько этот запрет действенен, показывают данные польской демографии: последние тридцать лет население практически не растет, а значит, поляки относятся к заветам своего великого земляка столь же беззаботно, как и католики в других развитых странах. Учение Иоанна Павла II соблюдается не более, чем кодекс строителя коммунизма в советском обществе.

Адам Михник в бытность студентом держался мнения, что «Гомулка и Вышиньский стоят друг друга»[1486]. Для этого диссидента диктатура церкви была ничем не лучше диктатуры партии. Позднее, в 1976 году, он несколько скорректировал позицию, заявив, что если «до войны Церковь была реакционной, а коммунизм проповедовал прогрессивные идеи, то теперь — наоборот». Отсюда следовал вывод: «Политический долг левых состоит в том, чтобы защищать свободу Церкви и гражданские права христиан совершенно независимо от того, что думаем мы о роли Церкви 40 лет назад и возможной ее роли через 40 лет»[1487].

Но вот прошло сорок лет. Какова же роль духовенства в современной Польше? Об этом кратко и емко сказано в книге социолога И. Кшеминьского, изданной в 2013 году: «<…> из союзника модернизации, демократизации и защиты прав человека [церковь] превратилась в необычайно острого критика „европейской порчи“, а права человека, которые ранее воплощала, переделала ныне в католический кодекс морали из минувшей, дособорной эпохи»[1488].

Не приходится сомневаться, что под римско-католической церковью здесь имеется в виду и ее покойный глава, Иоанн Павел II. Трактовка прав человека, да и вообще любого явления сугубо с библейских позиций — одна из характерных черт папы-поляка. Отсюда постоянные «но», ставившие рамки самым великодушным начинаниям Кароля Войтылы. К примеру:

— женщина — это образ Девы Марии, но ей не место в рядах клира, так как среди апостолов не было женщин;

— церковь — это народ Божий, но ее глава — камень веры и единственный кормчий ладьи святого Петра; а значит — никакой демократизации;

— все церкви несут в себе частичку Святого Духа, но ключи от истины хранятся лишь в Апостольской столице; а следовательно, экуменизм — лишь под сенью Святого престола;

— все происходит по воле Божией, но коммунизм, фашизм и либерализм одинаково порочны и должны кануть в Лету;

— половой инстинкт — больше не грех, а дар Божий, но за секс без обязательств и контрацепцию ваши души отправятся в ад;

— святым стать легко, ибо всякий христианский праведник свят, тем более мученик, но Оскар Ромеро не заслуживает даже звания блаженного. О Джордано Бруно и речи нет.

Эти «но», впрочем, имели и оборотную сторону. Например:

— всей полнотой истины, безусловно, обладает только римско-католическая церковь, но труды теологов и философов иных церквей столь же боговдохновенны, как работы Фомы Аквинского или святого Бонавентуры;

— атеисты блуждают во тьме, не зная благодати, но они тоже могут вести нравственную жизнь и обрести место в раю. То же относится к приверженцам религий, отрицающих Творца всего сущего;

— положение в ордене иезуитов, конечно, нетерпимо, но это не повод игнорировать его членов при назначении на высокие посты;

— Второй Ватиканский собор вызвал брожение в церкви и сокращение рядов клира, но в целом он сыграл положительную роль, а Иоанн XXIII, созвавший его, заслуживает канонизации;

и так далее.

Войтыла смотрел на клир как на проводника единственно правильного учения (что, конечно, естественно). Его убеждение в безошибочности церкви напоминало такую же уверенность Гомулки в исторической правоте партии, искупавшей любые ее грехи. И точно так же, как Гомулка, Войтыла бил по диссидентам справа и слева, выкидывая из лона церкви как либералов, так и ультраконсерваторов. У него даже был свой Колаковский — Ханс Кюнг.

В итоге именно эта боязнь опорочить церковь привела к тому, что не получила всеобъемлющей оценки деятельность инквизиции, хотя и были осуждены некоторые ее вердикты, вроде дела Галилея. А о христианизации Америки, сопровождавшейся массовым истреблением коренного населения, Иоанн Павел II предпочитал говорить обтекаемо, явно чувствуя неловкость, что приобщение к истинной вере сопровождалось тотальным уничтожением местных культур. Он, так охотно рассуждавший об «идеологиях зла», не нашел в себе сил, чтобы назвать по имени одно из величайших преступлений в истории, предпочитая вместо этого поминать тех немногих слуг Божьих, кто пытался этому противостоять. Не сподобился он и на кампанию по очищению клира от педофилов, более того, до самого конца считал такие обвинения происками дьявола. Но «мало рыдать над грехами отдельных священников, надо признать, что вся система плоха», — сказал Джованни Францони, бывший настоятель монастыря святого Павла вне Стен и один из главных католических критиков папства в Италии[1489].

Все, что касается веры, носило для Войтылы абсолютный характер и не допускало компромиссов. «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф 12: 30) — эти слова Христа стали для него основой морали. Но именно это упоение верой и загнало его в прокрустово ложе догматизма. Грань между святостью и фанатизмом тонка и часто зависит от внешних обстоятельств: одно и то же в разных условиях можно назвать твердолобостью и преданностью идее. И тут вновь напрашивается аналогия с Гомулкой, который всю жизнь твердил одно и то же, но в восприятии соотечественников оказывался то героем, то злодеем. «Иногда несгибаемая позиция — признак паралича», — написал Станислав Ежи Лец. Польский насмешник говорил о родной власти, но с таким же успехом его слова можно применить и к папе-поляку. Лозунги Иоанна Павла II за время его понтификата тоже не претерпели изменений, но то, что вдохновляло в конце семидесятых, выглядело мракобесием в девяностых.

Тем парадоксальнее, что папство, как и раньше, остается одним из моральных столпов человечества. Красноречивый пример: среди тех, кто собирал подписи за беатификацию Кароля Войтылы, оказалась даже Мария Лопез Вигил, сподвижница Оскара Ромеро, ранее возлагавшая на Иоанна Павла II ответственность за гибель архиепископа. Но стоило понтифику скончаться, как она уже готова была признать его блаженным, поскольку «народ все забыл»[1490].

Сохранить такую репутацию понтифику помог опять же его догматизм, а точнее буквальное прочтение Библии. Если бы не желание римского папы дословно следовать ветхозаветной традиции и отметить юбилейный год так, как встарь, с очищением от грехов, не было бы знаменитого счета памяти, который вопреки опасениям многих иерархов не подорвал, а спас лицо церкви, когда казалось, что она противопоставила себя всей современной цивилизации.

Войтыла мог поступать удачно и не очень, но он не отсиживался за стенами Ватикана, молча взирая на происходящее вокруг. Этим он отличался от своего предшественника Павла VI и от своего преемника Бенедикта XVI. Что бы ни случилось в мире, он всегда готов был оценить это с точки зрения Евангелия и прав человека. Разумеется, его тоже одолевали сомнения, но они неизменно подавлялись кипучей энергией и абсолютной уверенностью в Господней поддержке. Деятельный папа-идеалист выглядел органичнее, чем колеблющийся папа-теоретик.

В конце хочу процитировать завершающие строки из последней книги Кароля Войтылы — «Память и идентичность». Римский папа не случайно закончил ими свою работу. Это был его призыв будущим поколениям. Пусть читатели тоже запомнят его по этим словам: «Любое человеческое страдание, любая боль, любая слабость скрывают в себе надежду на освобождение, надежду на радость: „Ныне радуюсь в страданиях моих за вас“, — пишет святой Павел (Кол. 1: 24). Это относится к любому страданию, вызванному злом. Это относится к тому громадному политическому и общественному злу, которое раздирает современный мир: войнам, порабощению личности и народов, социальной несправедливости и пренебрежению человеческим достоинством, расовой и религиозной дискриминации, насилию, терроризму, пыткам и гонке вооружений — все эти страдания существуют в мире для того, чтобы пробудить в нас любовь, этот щедрый и безвозмездный дар нашего „я“ тем, кто испытывает муку. В любви, происходящей из Сердца Иисуса, хранится надежда на будущее мира. Христос — Искупитель мира: „и ранами Его мы исцелились“ (Ис. 53: 5)»[1491].

Источники и список литературы

Источники

Букалов А. М. С понтификами по белу свету: Записки участника папского пресс-пула. СПб., 2015.

Горбачев М. С. Жизнь и реформы: В 2 кн. Кн. 2. М., 1995.

Громыко А. А. Памятное: В 2 кн. Кн. 2. М., 1990.

Доклад Международной конференции по народонаселению и развитию. Каир, 5–13 сентября 1994 года. Нью-Йорк: ООН, 1995.

Документы II Ватиканского собора / Под ред. В. Шайкевича. М., 2004.

Колосов Л. Разведчик в Вечном городе. Ростов-н/Д., 1995.

Луньков Н. М. Русский дипломат в Европе: 30 лет в 10 европейских столицах. М., 1999.

Михник А. Польский диалог: церковь — левые / Пер. Н. Горбаневской. Лондон, 1980.

Хенци П. Б. Заговор с целью убийства римского папы // Форум: Общественно-политич. ж-л. 1984. № 4.

Чапский Ю. Старобельские рассказы. На бесчеловечной земле. М., 2012.

Ambrogetti A. Rozmowy w samolocie z Janem Pawlem II. Kraków, 2011.

Bruszek S. B. Żyjmy duchem Asyżu! Warszawa, 2007.

Co Jan Paweł II mówił o zjednoczeniu Europy. Układ i opracowanie P. Dyrda. Kraków, 2003.

Cywiński B. Ku etyce solidarności // Więz. 1968. № 4.

Cywiński B. Rodowody niepokornych. Paris, 1985.

Czego pragną młodzi z Paxu. Rozmowa z Romualdem Szeremietewem // Droga. 1978. № 3.

Dziwisz S. Świadectwo. Warszawa, 2007.

Eisler J., Trepczyński S. Grudzień’70 wewnątrz «Białego Domu». Warszawa, 1991.

Gomułka W. Pamiętniki. T. 1. Warszawa, 1994.

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów komunistycznych w Polsce. Warszawa, 1991.

Jan Paweł II a religie świata / Pod red. Jana Pierszona. Toruń, 2007.

Jan Paweł II i dialog międzyreligijny / Wybór i oprac. B. L. Sherwin I H. Kasimow. Kraków, 2001.

Jan Paweł II jako teolog: Komentarze do encyklik / Red. G. Borgonovo, A. Cattaneo. Warszawa, 2009.

Jan Paweł II. Autobiografia / Wybrała i ułożyła J. Kiliańczyk-Zięba. Kraków, 2014.

Jan Paweł II. Świat nie jest zamęt. Warszawa, 2003.

Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Kraków, 1996.

Jan Paweł II. Nauczanie społeczne kościoła integralną częścią jego misji. Rzym, 1996.

Jan Paweł II. Nie łękajcie się! Andre Frossard. Rozmowy z Janem Pawłem II. Warszawa, 2007.

Jan Paweł II. Pamięć i tożsamość. Rozmowy na przełomie tysiącleci. Kraków, 2005.

Jan Paweł II. Wstańcie, chodzmy! Kraków, 2004.

Kalendarium życia Karola Wojtyły / Oprac. A. Boniecki. Kraków, 1983.

Kardynał Karol Wojtyła, arcybiskup mietropolita krakowski: Nauczyciel I pasterz. Kraków, 1987.

Karol Wojtyła jako biskup Krakowski. T. I / Pod red. ks. T. Pieronka I R. M. Zawadzkiego. Kraków, 1988.

Ku prawdzie i wolności. Komunistyczna bezpieka wobec kard. Karola Wojtyły / Pod red. ks. J. Mareckiego i F. Musiała. Kraków, 2009.

Kuroń J. Wiara i wina. Do i od komunizmu. Warszawa, 1990.

Lasota M. Donos na Wojtyłę. Karol Wojtyła w teczkach bezpieki. Kraków, 2006.

Marczewski A. Rzymski ślad: Zapiski tłumacza. Warszawa, 2009.

Marinelli E. Papież I jego generał: Nieznane ucieczki Jana Pawła II. Kraków, 2007.

Mieroszewski J. Księgi ugody i diaspory Adama Bromke // Kultura (Paryż). 1974. № 11.

Moskwa J. Kalendarium pontyfikatu Jana Pawła II. Kraków, 2014.

Papież musiał zginąć: Wstęp i opracowanie dokumentów A. Grajewski. Katowice, 2011.

Półtawska W. Beskidzkie rekolekcje. Dzieje przyjazni Karoka Wojtyły z rodziną Półtawskich. Częstochowa, 2009.

Raina P. Kardynał Wyszyński. 17. Wybór papieża Jana Pawła II. Biała Podlaska; Warszawa, 2010.

Raina P. Kardynał Wyszyński. Czasy prymasowskie. 1981. Ostatnie miesiące. T. 20. Biała Podlaska; Warszawa, 2010.

Rędzioch W. Niezapowniany. Jan Paweł II we wspomnieniach przyjaciół i współpracowników. Wadowice, 2015.

Skwarnicki M. Z papieżem po świecie. Warszawa, 2005.

Sterling C. Czas morderców. Warszawa, 1985.

Wojtyła K. Człowiek w polu odpowiedzialności. Rzym; Lublin, 1991.

Wojtyła K. Miłość i odpowiedzialność. Kraków, 1962.

Wojtyła K. Ocena możliwości zbudowania etyki chrześcijańskiej przy założeniach systemu Maksa Schelera. Lublin, 1959.

Wojtyła K. Osoba i czyn. Kraków, 1985.

Wojtyła K. Poezje i dramaty. Kraków, 1998.

Wojtyła K. Promieniowanie ojcowstwa. Wrocław, 2002.

Wojtyła K. Rozważania o istocie człowieka. Kraków, 1999.

Wojtyła K. Świetego Jana od Krzyża nauka o wierze // Człowiek i moralność. 2000. № 5.

Wojtyła K. U podstaw odnowy. Kraków, 2003.

Wojtyła K. Wstęp // Paweł VI, Encyklika Humanae vitae oraz komentarz teologów moralistów środowiska krakowskiego pod kierunkiem Karola kardynała Wojtyły (przedruk z: Notificationes e curia Cracoviensi, nr. 1–4 A. D. 1969, s. 71–105). b. d.

Wojtyła K. Wykłady lubelskie // Człowiek i moralność, № 3. Lublin, 2006.

Wojtyła K. Znaczenie Stefana Wyszyńskiego dla współczesnego kościoła. Warszawa, 2004.

В книге использованы материалы архивов:

ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации)

РГАНИ (Российский государственный архив новейшей истории)

АВП РФ (Архив внешней политики Российской Федерации)

AIPN (Архив Института национальной памяти, отделения в Варшаве и Кракове)

AAN (Архив новейшей документации, Варшава)

Интернет-ресурсы

Интегрированная база текстов Иоанна Павла II ZiBaTePa — http://www.nauczaniejp2.pl/

Официальный сайт Святого престола — http://w2.vatican.va/content/vatican/en.html (раздел об Иоанне Павле II — http://w2.vatican.va/content/john-paul-ii/en.html)

Польский католический портал Opoka.pl — https://opoka.org.pl/

Список литературы

Бенси Д. Сила и слабость Иоанна Павла II // Независимая газета. 21.08.2002.

Бенси Д. Скелеты в подземельях Ватикана // Независимая газета. 16.05.2012

Волобуев В. В. Польша — 1970: репетиция «Солидарности». М., 2012.

Выбор пути развития: польский и российский исторический опыт конца XX столетия / Отв. ред. Л. Е. Горизонтов. М., 2016.

Гагарин А. С. Философская антропология Макса Шелера: проблема интенциональности // Проблемы антропологии и антроподицеи в философии. Ч. 3. Екатеринбург, 2005.

Грин М. Папа Иоанн Павел II. М., 2007.

Дикарев А. Наблюдатели Русской православной церкви на II Ватиканском соборе: предыстория // Церковь и время. 2013. № 1.

Задорожнюк Э. Г. Чехословацкое государство и словацкие христиане в период нормализации (1969–1989) // Церковь и время. 2013. № 1.

Ильинский М. Последняя месса. Иоанн Павел II: жизнь в Ватикане. М., 2005.

История II Ватиканского собора / Под общей ред. Д. Альбериго, А. Бодрова и А. Зубова. В 5 т. М., 2005–2010.

Т. II. Формирование соборного сознания. Первый период и перерыв между сессиями. Октябрь 1962 — сентябрь 1963. М., 2005.

Т. III. Сформировавшийся собор. Второй период и перерыв между сессиями. Сентябрь 1963 — сентябрь 1964. М., 2005.

Т. IV. Соборная церковь. Третий период и перерыв между заседаниями. Сентябрь 1964 — сентябрь 1965. М., 2007. С. 129.

Т. V. Собор — поворотный момент в истории церкви. Четвертый период и завершение собора. Сентябрь — декабрь 1965. М., 2010.

Карлов Ю. Е. Миссия в Ватикан. М., 2004.

Краткая история Польши: С древнейших времен до наших дней / Отв. ред. В. А. Дьяков. М., 1993.

Лескинен М. В. Мифы и образы сарматизма: Истоки национальной идеологии Речи Посполитой. М., 2002.

Лозинский С. Г. История папства. М., 1986.

Лыкошина Л. С. «Польско-польская война»: Политическая жизнь современной Польши. М., 2015.

Мальцев В. Миланский эдикт Советского государства // Независимая газета. 07.08.2013.

Милош Ч. Родная Европа. М., 2011.

Михутина И. В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994.

Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: Из истории советско-польских отношений. М., 2005.

Персак К. Роль Иосифа Сталина в подготовке Конституции Польской народной республики 1952 г. // Польша — СССР. 1945–1989: Избранные политические проблемы, наследие прошлого. М., 2005.

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» — Николай Ежов. М., 2008.

Поволяев В. Д. Тайны Конторы: Жизнь и смерть генерала Шебаршина. М., 2017.

Реати Ф. Э. Бог в XX веке. Человек — путь к пониманию Бога. Западное богословие XX века. СПб., 2002.

Революции и реформы в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: 20 лет спустя / Отв. ред. К. В. Никифоров. М., 2011.

Сикари А. Портреты святых: В 6 т. Т. II. Киев, 2012.

Филиппов Б. А. Иоанн Павел II. Польша. Политика. М., 2013.

Флори Ж. Идеология меча. СПб., 1999.

Центральная и Юго-Восточная Европа. Конец XX — начало XXI века: Историко-политологический справочник / Отв. ред. К. В. Никифоров. М.; СПб., 2015.

Accatoli L. Jan Paweł II. Życie w Watykanie. Warszawa, 1998.

Accattoli L. Jan Paweł II Wielki. Pierwsza pełna biografia. Wrocław, 2006.

Allegri R. Dwie matki Jana Pawła II. Kraków, 2014.

Augustyn E. Jan Paweł II i ojciec Pio. Historia niezwykłej znajomości. Kraków, 2011.

Bartoś T. Jan Paweł II. Analiza krytyczna. Warszawa, 2008.

Benigni G. Ochroniarze papieża. Kraków, 2006.

Bernstein K., Politi M. Jego Świątobliwość Jan Paweł II. Nieznana historia naszych czasów. Warszawa, 1997.

Bez miłosierdzia. Jana Pawła II wojna z ludźmi. Pod red. A. Dominiczaka. Warszawa, 2004.

Bikont A., Szczęsna J. Lawina i kamienie. Pisarze wobec komunizmu. Warszawa, 2006.

Bogacz R. Książe niezłomny. Kardynał Adam Stefan Sapieha. Kraków, 2001.

Buttiglione R. Myśl Karola Wojtyły. Lublin, 2010.

Codogni P. Okrągły Stół czyli Polski Rubikon. Warszawa, 2009.

Czaczkowska E. K. Kardynał Wyszyński: Biografia. Kraków, 2013.

Dudek A., Gryz R. Komuniści i Kościół w Polsce (1945–1989). Kraków, 2006.

Eisler J. «Polskie miesiące» czyli kryzysy w PRL. Warszawa, 2008.

Eisler J. Czterdzieści pięć lat, które wstrząsnęły Polską. Warszawa, 2018.

Eisler J. Grudzień 1970: geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2012.

Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006.

Fastyn B. Jan Paweł II wobec konfliktu izraelsko-palestyńskiego. Warszawa, 2004.

Flynn R. Jan Paweł II. Portret prywatny człowieka i papieża. Warszawa, 2005.

Folconi F. Watykan za zamkniętymi drzwiami. Kraków, 1993.

Friszke A. Koło posłów «Znak» w Sejmie PRL. 1957–1976. Warszawa, 2002.

Friszke A. Oaza na Kopernika. Klub inteligencji katolickiej. 1956–1989. Warszawa, 1997.

Friszke A. Polska. Losy państwa i narodu. 1939–1989. Warszawa, 2003.

Gaspari A. Communion and Liberation Crusaders for Catholic Integrity // Inside the Vatican. 1996. February.

Ghodsee K. R. Why women had better sex under socialism // New York Times. Sunday Review. 12.08.2017.

Grajewski A. Sowiecki trop // Głos niedzielny. 2011. № 19.

Gruca J. Watykan znany I nieznany. Warszawa, 1994.

Hebblethwaite P. The Year of Three Popes. Glasgow, 1978.

Henzler M. Najpierw msza, potem decydujemy // Polityka. 17.08.2017.

Jan Paweł II dla bystrzaków. Gliwice, 2008.

Jan Paweł II w kręgu myśli politycznej i dyplomacji / Red. naukowa M. Wilk, Ł. Donaj. Łódz, 2009.

Jerzy Giedroyc. Kultura. Polityka. Wiek XX. Warszawa, 2009.

Karczewski S. Jan Paweł II. Encyklopedia pontyfikatu. Radom, 2005.

Kołodziejska A. Karol Wojtyła — dramaturg: Twórczosć dramatyczna oraz związki Karola Wojtyły z Teatrem Rapsodycznym. Warszawa, 2014–2015.

Kościół w PRL: Dokumenty. T. 2. 1960–1974 / Pod red. P. Rainy. Warszawa, 1995.

Kowal P. Koniec systemu władzy. Warszawa, 2012.

Kozłowski M. Naród wybrany — Cracovia Pany. Z wielokulturowej historii polskiego sportu. Warszawa — Kraków, 2015. S. 64.

Krzemiński I. Solidarność. Niespełniony projekt polskiej demokracji. Gdańsk, 2013.

Kwitny J. Człowiek stulecia. Życie i czasy papieża Jana Pawła II. Warszawa; Chicago, 1998.

Lecomte B. Pasterz. Kraków, 2006.

Leszczyńska K. Cztery wizje Europy. Kraków, 2009.

Łętowski M. Ruch i koło poselskie ZNAK. 1957–1976. Katowice, 1998.

Machcewicz P. Władysław Gomułka. Warszawa, 1995.

Majdański K. Geneza i tło historyczne adhortacji apostolskiej «Familliaris consortio» // Studia nad rodziną. 6/1 (10). 05.10.2002.

Markus J. Social and political history of the Jews in Poland. 1919–1939. Berlin, 1983.

Mokrzycki M., Grysiak B. Najbardziej lubił wtorki: Opowieść o życiu codziennym Jana Pawła II. Kraków, 2008.

Moskwa J. Droga Karola Wojtyły.

T. I. Na tron Apostołów. Warszawa, 2010.

T. II. Zwiastun wyzwolenia. Warszawa, 2011.

T. III. W trzecie tysiąclecie. Warszawa, 2011.

T. IV. Do Domu Ojca. Ostatnia dekada. Warszawa, 2011.

Moskwa J. Jan Paweł II. Warszawa, 2005.

Nowak A. Jan Paweł II. Kronika życia I pontyfikatu. Kraków, 2013.

O’Grady D. Punkt zwrotny. Bytom, 1997.

Okrągły Stół dwadzieścia lat pózniej. Zbiór studiów. Toruń, 2009.

Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia. Studia i analizy. Wałbrzych, 2010.

Opozycja w PRL: Słownik biograficzny: 1956–1989. T. 2. Warszawa, 2002.

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005.

Pałka D. Kościół katolicki wobec żydów w Polsce międzywojennej. Kraków, 2006.

Pavlović S. Reckoning: The 1991 seige of Dubrovnik and the consequences of the «War for peace» // Space of identity. 2005.

Polak G. Nieznane oblicze pontyfikatu. Okruchy z papieskiego stołu. Kraków, 2011.

Politi M. Papa Wojtyła. Pożegnanie. Kraków, 2008.

Poniewierski J. Pontyfikat. Kraków, 2005.

Poupard P. W sercu Watykanu. Katowice, 2005.

Priest D. CIA Holds Terror Suspects in Secret Prison // The Washington Post. 02.11.2005.

Riccardi A. Jan Pawel II: Biografia. Lódz, 2014.

Skrzypczak R. Karol Wojtyla na soborze Watykanskim II. Zbiór wystąpień. Warszawa, 2011.

Sieklucki D. Partie lewicy i centrolewicy w polskim systemie partyjnym. Aktywność SLD, PSL i UP na polskiej scenie politycznej. Kraków, 2006.

Stola D. Kampania antysyjonistyczna. Warszawa, 2000.

Stolarczyk S. Jan Paweł II. Papież, jakiego nie znamy. Warszawa, 2005.

Strzembosz T. Polacy w PRL: sprzeciw, opozycja, opor (Zachowania opozycyjne w systemie totalitarnym) // Arcana (Kraków). 2000. № 5.

Szczypka J. Jan Pawel II. Rodowód. Warszawa, 1991.

Szulc T. Jan Paweł II. Warszawa, 1996.

The KGB, for year a target for the Pope, did not surrender without a figth, says Bruce Johnson // Catholic Herald. 17.04.1998.

Torańska T. Byli. Warszawa, 2006.

Torańska T. Oni. Warszawa, 2004.

Tornielli A. Wojtyła, inwazja isłamu i słowa do prezydenta Busha // Vatican Insider. 24.11.2017.

Vevoda R. Kościół katolicki w Polsce wobec praskiej wiosny oraz interwencji wojskowej w Czechosłowacji // Wokół Praskiej Wiosny. Polska i Czechosłowacja w 1968 roku / Pod red. Ł. Kamińskiego. Warszawa, 2004.

Weigel G. Kres i początek. Papież Jan Paweł II — zwycięstwo wolności, ostatnie lata, dziedzictwo. Kraków, 2012.

Weigel G. Świadek nadziei. Biografia papieża Jana Pawła II. Kraków, 2000.

Wilk M., Królikowska-Dyszlewska A., Miernik B. Jan Paweł II Wielki. Dyplomata i polityk. Łódź, 2006.

Wyrok w sprawie więzień CIA: Polska złamała Konwencję Praw Człowieka // Dziennik. 24.07.2014.

Zakrzewicz A. Głosy spoza chóru. Rozmowy o Kościele, papieżach, homoseksualizmie, pedofilii i skandalach. Warszawa, 2013.

Zakrzewicz A. Watykański labirynt. Zamach na Jana Pawła II, zabójstwo Roberta Calviego, zaginięcie Emanueli Orlandi. Warszawa, 2013.

Żaryn J. Dzieje Koscioła katolickiego w Polsce (1944–1989). Warszawa, 2003.

Zavatarro F. Święty o imieniu Jan Paweł. Papież, który zmienił historię. Kraków, 2011.

Zdybicka Z. J. Jan Pawel II — filozof I mistyk. Lublin, 2009.

Zembrzuski T. Kto pamięta, że równo 20 lat temu upadł rząd Suchockiej? // Niezależna gazeta obywatelska. 28.05.2013.

Примечания

1

Воззвание Иоанна Павла II к молодежи на Ясной Гуре 18 июня 1983 г. // Интегрированная база папских текстов ZiBaTePa. URL: https://bit.ly/34ZOprO (дата обращения: 17.09.2016).

2

Бухарин Н. И. Российское и польское общество друг о друге // Россия и современный мир. 2008. № 1. С. 93.

3

Актер – Алексей Гуськов. Фильм – «Non avere paura. Un’ amicizia con Papa Wojtyla» («Он святой, он человек»). Режиссер – Андреа Порпорати.

4

Перевод Е. Лысенко и Е. Рифтиной.

5

Перевод мой. – В. Волобуев.

6

Weigel G. Kres i początek. Papież Jan Paweł II – zwycięstwo wolności, ostatnie lata, dziedzictwo. Kraków, 2012. S. 295.

7

Lecomte B. Pasterz. Kraków, 2006. S. 17.

8

Naborzeństwo szkaplerzne Jana Pawła II // URL: http://www.janpawel2.siedlce.pl/szkaplerz/4/ (Сайт келецкого прихода св. Иоанна Павла II. Дата обращения: 03.01.2016).

9

Zawada M. Jan Paweł II – papież «karmelitański» // URL: http://www.communiocrucis.pl/index.php/warto-poczyta/256-jan-p-ii-karmel (Сайт Центра духовной культуры им. св. Э. Штайн в Кракове. Дата обращения: 03.01.2016).

10

Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Kraków, 1996. S. 22; Weigel G. Świadek nadziei. Biografia papieża Jana Pawła II. Kraków, 2000. S. 46–47.

11

Szczypka J. Jan Pawel II. Rodowód. Warszawa, 1991. S. 14–15; Moskwa J. Droga Karola Wojtyły. T. 1. Na tron Apostołów. Warszawa, 2010. S. 14.

12

Weigel G. Świadek… S. 46–47.

13

Drost J. Olga, siostra Jana Pawła II, żyła i zmarła w Białej (nowe fakty) // Dziennik Zachodni. 07.12.2012. (Сайт газеты. URL: http://www.dziennikzachodni.pl/artykul/714401,olga-siostra-jana-pawla-ii-urodzila-sie-i-zmarla-w-bialej-nowe-fakty,id,t.html. Дата обращения: 30.12.2019.)

14

Szczypka J. Op. cit. S. 16.

15

Chwała J. Kardynał Karol Wojtyła – papież Jan Paweł II w Kalwarii // URL: http://kalwaria.eu/strona/kard-karol-wojtyla-papiez-jan-pawel-ii-w-kalwarii (Сайт санктуария в Кальварии Зебжидовской. Дата обращения: 30.12.2019).

16

Перевод Е. С. Твердисловой.

17

Mój kolega Papież // URL: http://www.e-teatr.pl/pl/artykuly/24033,druk.html (интервью с актрисой Д. Михаловской. Сайт Театрального института им. З. Рашевского. Дата обращения: 30.12.2019); Weigel G. Świadek… S. 45; Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 44; Kalendarium życia Karola Wojtyły. Oprac. A. Boniecki. Kraków, 1983. S. 63. См. также документальный фильм «Lolek. Dzieciństwo i młodosć Karola Wojtyły» // URL: https://www.youtube.com/watch?v=S-W9gv-Mcko&t=1317s (дата обращения: 15.06.2017).

18

Иоанн Павел II сам признался в этом, давая интервью французскому журналисту А. Фроссару: Jan Paweł II. Nie łękajcie się! Andre Frossard. Rozmowy z Janem Pawłem II. Warszawa, 2007. S. 12.

19

Stolarczyk S. Jan Paweł II. Papież, jakiego nie znamy. Warszawa, 2005. S. 13, 145; Mokrzycki M., Grysiak B. Najbardziej lubił wtorki. Opowieść o życiu codziennym Jana Pawła II. Kraków, 2008. S. 40–41.

20

Weigel G. Świadek… S. 49; Szczypka J. Op. cit. S. 17–18. См. также фильм «Brat papieża» // URL: https://www.youtube.com/watch?v=0tdVMwL-5A4&t=896s (дата обращения: 15.06.2017).

21

Документальный фильм «Brat papieża». 14:35.

22

Żak A. Cz. Porucznik Karol Wojtyła – ojciec Jana Pawła II w świetle wojskowych zródeł archiwalnych // URL: http://caw.wp.mil.pl/pl/223.html (Сайт Центрального военного архива им. Б. Валигуры. Дата обращения: 15.06.2017).

23

Szczypka J. Op. cit. S. 21.

24

Документальный фильм «Lolek. Dzieciństwo i młodosć Karola Wojtyły». 16:54.

25

Lecomte B. Op. cit. S. 140.

26

Элегии, II, 1 (перевод Ф. Петровского).

27

Szczypka J. Op. cit. S. 22.

28

Документальный фильм «Lolek. Dzieciństwo i młodosć Karola Wojtyły».

29

Kalendarium… S. 64.

30

Weigel G. Świadek… S. 82.

31

Kalendarium… S. 50–55; Szczypka J. Op. cit. S. 56–59; Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 40–42.

32

Lecomte B. Op. cit. S. 14.

33

Kalendarium… S. 30.

34

Bernstein K., Politi M. Jego Świątobliwość Jan Paweł II. Nieznana historia naszych czasów. Warszawa, 1997. S. 28.

35

Szczypka J. Op. cit. S. 7–8. См. также документальный фильм «Lolek. Dzieciństwo i młodosć Karola Wojtyły». 4:35.

36

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 28.

37

Markus J. Social and political history of the Jews in Poland. 1919–1939. Berlin, 1983. P. 16; Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006. S. 91.

38

Markus J. Op. cit. S. 67, 31.

39

Михутина И. В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994. С. 191.

40

Kozłowski M. Naród wybrany – Cracovia Pany. Z wielokulturowej historii polskiego sportu. Warszawa; Kraków, 2015. S. 64.

41

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 9–10. См. также: Nowa synagoga w Wadowicach // http://www.sztetl.org.pl/pl/article/wadowice/11,synagogi-domy-modlitwy-i-inne/363,synagoga-w-wadowicach-ul-gimnazjalna-/ (Сайт истории польских евреев «Виртуальный Штетль». Дата обращения: 05.02.2016).

42

Lecomte B. Op. cit. S. 34.

43

Pałka D. Kościół katolicki wobec żydów w Polsce międzywojennej. Kraków, 2006. S. 137, 183–184, 180, 141.

44

Weigel G. Świadek… S. 57; Lecomte B. Op. cit. S. 50; статья о Х. Баламуте на сайте вадовицкого центра культуры им. М. Вадовиты // URL: http://wck.wadowice.pl/wck-muzeum/dziedzictwo-wadowic/znani-wadowiczanie/chiel-balamuth (дата обращения: 23.10.2017).

45

Gil Cz. Kiedy Karol Wojtyła przyjał szkaplerz karmelitański? // URL: https://bit.ly/3auSaGI (дата обращения: 16.06.2017); Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Kraków, 1996. S. 29.

46

С папой я была знакома 72 года // Новая Польша. 10.02.2011 (Интервью с Х. Квятковской-Круликевич на сайте журнала «Новая Польша» – URL: https://bit.ly/2VTJKDA; дата обращения: 15.03.2016).

47

Weigel G. Świadek… S. 257.

48

Lecomte B. Op. cit. S. 165; документальный фильм «Lolek. Dzieciństwo i młodosć Karola Wojtyły» – 21:47; Интервью с Д. Михаловской на сайте Театрального института им. З. Рашевского: Mój kolega papież // URL: http://www.e-teatr.pl/pl/artykuly/24033,druk.html (дата обращения: 04.03.2016).

49

Moskwa J. Op. cit. S. 17–18.

50

Szczypka J. Op. cit. S. 29.

51

Jan Paweł II. Nie łękajcie się!.. S. 12.

52

Szczypka J. Op. cit. S. 22–24.

53

Wojciechowska A. Antemurale christianitatis – Przedmurze chrześcijaństwa // Сайт Музея короля Яна III в Вилянове. https://www.wilanow-palac.pl/antemurale_christianitatis_przedmurze_chrzescijanstwa.html (дата обращения: 09.10.2019); Tazbir J. Czy Polska była przedmórzem chsześcijaństwa? // Портал научных работ по истории Польши. twojahistoria.pl https://twojahistoria.pl/2017/11/16/czy-polska-byla-przedmurzem-chrzescijanstwa/#3 (дата обращения: 09.10.2019).

54

Следует оговориться, что к моменту создания Речи Посполитой (1569) сарматами стали почитать только дворян, а низшие сословия относили к потомкам якобы завоеванного неславянского населения (см.: Лескинен М. В. Мифы и образы сарматизма. Истоки национальной идеологии Речи Посполитой. М., 2002. С. 50–54). Однако во второй половине XVIII века под натиском идей Просвещения сарматизм «вернулся к истокам» и вновь был усвоен образованными слоями городского общества, как это было до его превращения в дворянскую идеологию. Поэтому в культурном плане он благополучно пережил разделы государства и продолжал существовать в XIX веке.

55

Милош Ч. Родная Европа. М., 2011. С. 121.

56

Перевод мой. – В. Волобуев.

57

Мицкевич А. Дзяды (ч. III, сцена V). Перевод В. Левика.

58

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 23–24.

59

Ibid. S. 26–27; Szczypka J. Op. cit. S. 35–36.

60

Перевод А. Б. Махова.

61

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 30.

62

Szczypka J. Op. cit. S. 42–43.

63

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 35–36. Впрочем, русским он так и не овладеет на хорошем уровне. По свидетельству советского посла в Италии Н. М. Лунькова, не раз встречавшегося с Иоанном Павлом II, «понимать его русско-польский язык было не так просто» (Луньков Н. М. Русский дипломат в Европе. 30 лет в 10 европейских столицах. М., 1999. С. 336).

64

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 39–40.

65

Szczypka J. Op. cit. S. 62.

66

Szczypka J. Op. cit. S. 63–64.

67

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 44.

68

Weigel G. Świadek… S. 86–87; Szczypka J. Op. cit. S. 65–69.

69

В польском варианте – Teatr Rapsodyczny.

70

Szczypka J. Op. cit. S. 70–71; Weigel G. Świadek… S. 87–88.

71

«С папой я была знакома 72 года» // Новая Польша. 10.02.2011. URL: https://bit.ly/2Y3pWjV (дата обращения: 03.04.2016).

72

Арнольд Винкельрид – легендарный борец за независимость Швейцарии от Австрии, пожертвовавший собой ради победы в бою.

73

Szulc T. Jan Paweł II. Warszawa, 1996. S. 34–35.

74

Szczypka J. Op. cit. S. 72–74.

75

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 61.

76

Szczypka J. Op. cit. S. 81; Mój kolega papież // URL: http://www.e-teatr.pl/pl/artykuly/24033,druk.html (дата обращения: 30.12.2019).

77

Okupowany Kraków (rozmowa) // URL: http://www.kedyw.info/wiki/Andrzej_Chwalba,_Okupowany_Krak%C3%B3w_(rozmowa) (Сайт истории краковского подполья времен Второй мировой войны и первых послевоенных лет (дата обращения: 16.04.2016)).

78

Kalendarium… S. 38.

79

Lecomte B. Op. cit. S. 51–52.

80

Kalendarium… S. 38.

81

Ibid. S. 46.

82

Szczypka J. Op. cit. S. 48–49.

83

Kalendarium… S. 61–62.

84

Szczypka J. Op. cit. S. 51.

85

Kalendarium… S. 69–70. Войтыла не упоминает об этом. Напротив, в своих воспоминаниях утверждает, что отношение к нему рабочих было самое положительное (см.: Jan Paweł II. Dar i tajemnica… S. 23–24).

86

Szczypka J. Op. cit. S. 54, 79–80.

87

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 77.

88

Kalendarium… S. 87.

89

Статья о Х. Баламуте на сайте вадовицкого центра культуры им. М. Вадовиты // URL: http://wck.wadowice.pl/wck-muzeum/dziedzictwo-wadowic/znani-wadowiczanie/chiel-balamuth (дата обращения: 21.06.2018).

90

Kalendarium… S. 55.

91

Szczypka J. Op. cit. S. 50.

92

Kalendarium… Op. cit. S. 55.

93

Szczypka J. Op. cit. S. 56–57.

94

Цит. по: Ibid. S. 77.

95

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 76.

96

Szczypka J. Op. cit. S. 73.

97

Lecomte B. Op. cit. S. 85. Это породило мнение, будто Войтыла чуть ли не сотрудничал с гитлеровцами. Опровергая «черную легенду», ватиканский госсекретарь А. Казароли в одной из бесед с советским послом Н. М. Луньковым в свою очередь героизировал молодость понтифика: «Войтыла… основал подпольный театр, участвовал в Движении Сопротивления, по заданию антифашистского подполья вызволял из гетто еврейские семьи. У нацистов он числился в черных списках». Тут следует учесть, что Луньков передавал эти слова спустя двадцать лет после этого разговора, а потому к его утверждениям следует относиться с осторожностью (Луньков Н. М. Указ. соч. С. 330–331).

98

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 54.

99

Флори Ж. Идеология меча. СПб., 1999. С. 12–13.

100

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Autobiografia. Kraków, 2014. S. 51.

101

Weigel G. Świadek… S. 97.

102

«С папой я была знакома 72 года…» // URL: https://bit.ly/2xGFJdV (дата обращения: 21.06.2018).

103

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 15.

104

Сикари А. Портреты святых: В 6 т. Т. II. Киев, 2012. С. 55.

105

Цит. по: Kołodziejska A. Karol Wojtyła – dramaturg. Twórczosć dramatyczna oraz związki Karola Wojtyły z Teatrem Rapsodycznym. Warszawa, 2014/2015. S. 70.

106

Weigel G. Świadek… S. 100.

107

Эту легенду разоблачает А. Хвальба. См.: Okupowany Kraków (rozmowa) // URL: https://bit.ly/3bACl2E (дата обращения: 13.05.2016).

108

Weigel G. Świadek… S. 100.

109

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 37.

110

Szulc T. Op. cit. S. 121.

111

Weigel G. Świadek… S. 95, 97.

112

Szczypka J. Op. cit. S. 98–100.

113

Винарова Л. Во тьме этой ночи… // URL: http://carmil.ru/stat.html (Сайт, посвященный Терезе Авильской и Иоанну Креста. Дата обращения: 15.05.2016); Винарова Л. Алмаз святой Тересы // Там же; Багно В. Е., Седано Сьерра М. Х. Вяч. Иванов и Сан Хуан де ла Крус // Там же.

114

Багно В. Е., Седано Сьерра М. Х. Указ. соч.

115

Перевод Л. Винаровой.

116

Иванов В. И. Todo Nada.

117

Багно В. Е., Седано Сьерра М. Х. Указ. соч.; Берд Р. Вячеслав Иванов за рубежом // Русское зарубежье. 2011. С. 199. https://cyberleninka.ru/article/n/vyacheslav-ivanov-za-rubezhom/viewer (дата обращения: 09.03.2020).

118

Перевод Е. Твердисловой.

119

Szczypka J. Op. cit. S. 108–109.

120

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 47.

121

Kołodziejska A. Op. cit. S. 97.

122

Ibid. S. 87–90.

123

Wojtyła K. Poezje i dramaty. Kraków, 1998. S. 202–203.

124

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 72–73; Szczypka J. Op. cit. S. 104; Седов Н. Тиара для узника каменоломни // Труд. 11.05.2001. URL: http://www.trud.ru/article/11–05–2001/23840_tiara_dlja_uznika_kamenolomni.html (дата обращения: 30.12.2019); Житель Армавира спас во время войны жизнь будущему Папе Римскому // Юга. 08.04.2005. URL: https://www.yuga.ru/news/49067/ (дата обращения: 24.05.2016).

125

Moskwa J. Droga Karola Wojtyły. T. IV. Do Domu Ojca. Ostatnia dekada. Warszawa, 2011. S. 243.

126

Chwalba A. Okupowany Kraków (rozmowa) // URL: https://bit.ly/2Vzv6mh (дата обращения: 30.12.2019); Олексяк В. Как Кракову удалось уцелеть во Вторую мировую войну // URL: https://culture.pl/ru/article/kak-krakovu-udalos-ucelet-vo-vtoruyu-mirovuyu-voynu (дата обращения: 09.03.2020). Прототипом «майора Вихря», якобы спасшего Краков от уничтожения, был советский разведчик Е. С. Березняк. Не умаляя его заслуг, все же следует сказать, что нет никаких данных, будто он как-то причастен к сохранению средневековой застройки Кракова (Waluś M., Grzesiczak Ł. Rosja podmienia zbawcę Krakowa, co nigdy nie istniał // URL: https://bit.ly/3cJGcum (дата обращения: 09.03.2020). Нет доказательств и у появившейся не так давно версии, будто немцы наряду с разрушением исторического центра планировали затопить Краков, взорвав плотину в Рожнуве (Старейший советский разведчик рассказал о сорванном плане Гитлера // URL: https://lenta.ru/news/2020/02/10/majorvihr/ (дата обращения: 09.03.2020). Во-первых, Рожнув находится более чем в 90 километрах от Кракова, а река Дунаец, на которой он стоит, впадает в Вислу значительно ниже по течению и вряд ли смогла бы причинить существенный вред древнему польскому городу. Во-вторых, в советский период, когда история со спасением Кракова преподносилась как единственно верная, ни слова не говорилось о плотине в Рожнуве. Наконец, советский разведчик А. С. Ботян, пустивший эту версию в оборот, не объясняет, почему взрывчатка, предназначавшаяся якобы для разрушения исторического центра Кракова, находилась более чем в 100 километрах от него, в Новом Сонче, причем была уничтожена Ботяном уже в то время, когда советские войска занимали Краков (Czy agent NKWD ocalił Kraków? // URL: https://bit.ly/2VQJiWS; дата обращения: 09.03.2020).

127

Szczypka J. Op. cit. S. 103–104.

128

Machcewicz P. Władysław Gomułka. Warszawa, 1995. S. 18.

129

Краткая история Польши. С древнейших времен до наших дней / Отв. ред. В. А. Дьяков. М., 1993. С. 360.

130

Мицкевич А. «Пан Тадеуш», кн. 1. Перевод Л. И. Пальмина.

131

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 99–100.

132

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 72.

133

Półtawska W. Beskidzkie rekolekcje. Dzieje przyjazni Karola Wojtyły z rodziną Półtawskich. Częstochowa, 2009. S. 30. Трудно сказать, о каком голосовании идет речь – о референдуме 1946 года по поводу общественно-политических изменений либо о парламентских выборах 1947 года. Также непонятно, каких узников имеет в виду В. Пултавская, – официально в Польше никого не лишали права голоса (кроме эмигрантов). Возможно, это воспоминания об арестах активистов Польской крестьянской партии накануне выборов 1947 года.

134

Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Krakow, 1996. S. 16.

135

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005. S. 104.

136

Kołodziejska A. Op. cit. S. 73.

137

Личные воспоминания автора. – В. В. Волобуев.

138

Żaryn J. Dzieje Koscioła katolickiego w Polsce (1944–1989). Warszawa, 2003. S. 21–23.

139

Lasota M. Donos na Wojtyłę. Karol Wojtyła w teczkach bezpieki. Kraków, 2006. S. 10–11; Bogacz R. Książe niezłomny. Kardynał Adam Stefan Sapieha. Kraków, 2001. S. 282.

140

Ibid. S. 9.

141

Szczypka J. Op. cit. S. 105.

142

Lasota M. Op. cit. S. 14.

143

Важик А. Радость советская. Перевод М. Цветаевой.

144

Хотя печататься там он начал, видимо, не в силу шапочного знакомства с редакцией, а благодаря сотоварищу по обучению в Риме Станиславу Старовейскому, чья тетка пользовалась большим влиянием среди католической интеллигенции Кракова. По возвращении Войтылы и Старовейского из Рима она устроила прием в честь них, пригласив редакцию «Тыгодника повшехного». Там-то Войтыла и получил предложение опубликоваться, описав свои впечатления о христианстве на Западе (Lecomte B. Op. cit. S. 148).

145

Szczypka J. Op. cit. S. 111–112.

146

Mój kolega papież // http://www.e-teatr.pl/pl/artykuly/24033,druk.html (дата обращения: 31.12.2019).

147

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 77.

148

Lasota M. Op. cit. S. 16, 13.

149

Kalendarium… S. 94–95; Szczypka J. Op. cit. S. 92.

150

Żaryn J. Op. cit. S. 20.

151

Kalendarium… S. 88.

152

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 8.

153

Kalendarium… S. 99.

154

Атенеум (от названия Афин) – первый древнеримский вуз, основанный императором Адрианом. Впоследствии имя атенеума носили разнообразные учебные заведения.

155

Szczypka J. Op. cit. S. 121.

156

Kalendarium… Op. cit. S. 100.

157

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 83.

158

Szulc T. Op. cit. S. 127.

159

Реати Ф. Э. Бог в XX веке. Человек – путь к пониманию Бога. Западное богословие XX века. СПб., 2002. С. 63.

160

Weigel G. Świadek… S. 115.

161

Szczypka J. S. 119.

162

Kalendarium… S. 101; Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 86.

163

Zdybicka Z. J. Jan Paweł II – filozof i mistyk. Lublin, 2009. S. 123–134.

164

Wojtyła K. Świetego Jana… S. 208; Buttiglione R. Myśl Karola Wojtyły. Lublin, 2010. S. 84–86.

165

Kalendarium… S. 106.

166

Аверинцев С. С. Между средневековой философией и современной реальностью (Приложение) // Жильсон Э. Введение в философию св. Фомы Аквинского. М.; СПб., 2000. http://krotov.info/history/12/3/gilson5.html#49 (дата обращения: 13.06.2016).

167

Szczypka J. Op. cit. S. 121–122; Kalendarium… S. 106.

168

Jan Paweł II. Pamięć i tożsamość. Rozmowy na przełomie tysiącleci. Kraków, 2005. S. 21.

169

Kalendarium… S. 103.

170

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 92.

171

Szczypka J. Op. cit. S. 127; Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 63–64; Kalendarium… S. 103.

172

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 92–94.

173

Augustyn E. Jan Paweł II i ojciec Pio. Historia niezwykłej znajomości. Kraków, 2011. S. 24.

174

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 96.

175

Augustin E. Op. cit. S. 6–9, 16–25.

176

Weigel G. Świadek… S. 489.

177

Augustin E. Op. cit. S. 21.

178

Dudek A., Gryz R. Komuniści i Kościół w Polsce (1945–1989). Kraków, 2006. S. 43.

179

Ibid. S. 29.

180

Żaryn J. Op. cit. S. 156.

181

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 53.

182

Ibid. S. 36.

183

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 83.

184

Czaczkowska E. K. Kardynał Wyszyński. Biografia. Kraków, 2013. S. 95.

185

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 87.

186

Szczypka J. Op. cit. S. 146–147.

187

Eisler J. Czterdzieści pięć lat, które wstrząsnęły Polską. Warszawa, 2018. S. 65.

188

Lasota M. Op. cit. S. 38–39.

189

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 214–215.

190

Иоанн Павел II. Переступить порог надежды (Гл. «Евангелие и права человека») / Пер. А. Калмыковой // Сайт информационно-издательского центра «Истина и жизнь» http://agnuz.info/app/webroot/library/135/351/index.htm (дата обращения: 03.10.2018).

191

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 69.

192

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 137; Lasota M. Op. cit. S. 55.

193

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 102, 116, 128. М. Малиньский пишет, что ему дали такое прозвище, чтобы не привлекать внимания окружающих к одетому в обычную одежду ксендзу. То есть причиной был вовсе не страх перед репрессиями (Stolarczyk S. Jan Paweł II… S. 22–23).

194

Lecomte B. Op. cit. S. 152.

195

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 104–105.

196

Lecomte B. Op. cit. S. 130.

197

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 100–104; Szczypka J. Op. cit. S. 134–138.

198

Lecomte B. Op. cit. S. 133.

199

Szulc T. Op. cit. S. 156–157.

200

Lasota M. Op. cit. S. 59.

201

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 133.

202

Цит. по: Szczypka J. Op. cit. S. 141.

203

Lecomte B. Op. cit. S. 135.

204

Zakrzewicz A. Głosy spoza chóru. Rozmowy o Kościele, papieżach, homoseksualizmie, pedofilii i skandalach. Warszawa, 2013. S. 196.

205

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 76.

206

АВП РФ. Референтура по Польше. Ф. 122. Оп. 55. П. 415. Д. 130-По. Л. 42.

207

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 422. Д. 38. Л. 42–43.

208

Szczypka J. Op. cit. S. 166.

209

Weigel G. Świadek… S. 164.

210

Szczypka J. Op. cit. S. 172; Kalendarium… S. 138; запись беседы с А. Шостеком 29.10.2015 (в личном архиве автора).

211

Lecomte B. Op. cit. S. 159.

212

Lecomte B. Op. cit. S. 298.

213

Перевод мой. – В. Волобуев.

214

Перевод А. Махова.

215

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 136.

216

Перевод Е. Твердисловой.

217

Weigel G. Świadek… S. 168.

218

Перевод А. Махова.

219

Buttiglione R. Op. cit. S. 90–91.

220

Wojtyła K. Rozważania o istocie człowieka. Kraków, 1999. S. 18.

221

Wojtyła K. Rozważania…

222

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 126–129.

223

Zdybicka Z. J. Jan Pawel II… S. 166–167.

224

Гагарин А. С. Философская антропология Макса Шелера: проблема интенциональности // Проблемы антропологии и антроподицеи в философии. Ч. 3. Екатеринбург, 2005. С. 74–81 (Сайт экзистенциальной и гуманистической психологии. URL: http://hpsy.ru/public/x3265.htm. Дата обращения: 17.07.2016); Абдина А. К. Макс Шелер как основоположник философской антропологии // Вестник КарГУ. 2007 (Сайт «Научные статьи Казахстана». URL: https://articlekz.com/article/5157. Дата обращения: 17.07.2016); Ambrogetti A. Rozmowy w samolocie z Janem Pawlem II. Krakow, 2011. S. 161.

225

Buttiglione R. Op. cit. S. 94–103; Weigel G. Świadek… S. 169–170.

226

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 150–151.

227

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 24.

228

Открытие архивов после распада СССР обнаружило еще одно преступление советских властей против поляков: во время Большого террора было расстреляно около 111000 советских граждан польского происхождения. Это была самая массовая «национальная операция» НКВД в тот период. (См.: Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008. С. 115.) Разумеется, этот факт, став известным в девяностые годы, отнюдь не добавил любви поляков к России.

229

Czego pragną młodzi z Paxu. Rozmowa z Romualdem Szeremietewem // Droga. 1978. № 3. S. 24–25.

230

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 45. Л. 58.

231

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 21. Л. 38. Слова принадлежат члену делегации советских писателей С. Воронину.

232

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 30.

233

Характерно, что сам Высоцкий в самопальной анкете, которую летом 1970 года раздал артистам Таганки машинист сцены Анатолий Меньщиков, среди стран, к которым он относится с симпатией, указал Польшу, хотя на тот момент переводов его песен на польский было совсем немного (если вообще были).

234

Персак К. Роль Иосифа Сталина в подготовке Конституции Польской Народной Республики 1952 г. // Польша – СССР. 1945–1989: избранные политические проблемы, наследие прошлого. М., 2005. С. 153–168.

235

Gomułka W. Pamiętniki. T. 1. Warszawa, 1994. S. 370–371. Справедливости ради уточним, что эти горькие слова Гомулка написал после своей отставки, причастным к которой считал Л. И. Брежнева. В бытность свою главой партии он ничего подобного не говорил.

236

Archiwum Instytutu Pamięci Narodowej Biuro Udostępnienia (AIPN BU) K d/s BP 6. K. 31.

237

Текст ясногурской присяги польского народа // Сайт о Стефане Вышиньском. http://www.wyszynski.psur.pl/sluby.php (дата обращения 18.10.2016).

238

Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005. С. 183.

239

Там же. С. 195.

240

Gomułka W. Przemówienie na placu Defilad // Trybuna ludu. 25.10.1956.

241

Żaryn J. Op. cit. S. 165.

242

Torańska T. Oni. Warszawa, 2004. S. 414.

243

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 249–250.

244

Ibid. Op. cit. S. 283–284.

245

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 284.

246

Łętowski M. Ruch i koło poselskie ZNAK. 1957–1976. Katowice, 1998. S. 92.

247

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 275.

248

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. П. 356. Д. 720/13. Л. 5.

249

Żaryn J. Op. cit. S. 290.

250

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 35. Л. 1–2.

251

Польская объединенная рабочая партия, руководившая страной с 1948 до 1989 года.

252

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 45. П. 374. Д. 720/13. Л. 110.

253

Там же. Л. 129–130.

254

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 40. П. 143. Д. 180. Л. 15–20.

255

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. П. 155. Д. 180. Л. 14; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 215. Любопытно, что ленинградский обком КПСС также отнесся к фильму негативно и рекомендовал воздержаться от его проката в СССР, поскольку он «по существу пропагандирует религиозную идеологию, не несет зрителю ничего познавательного, идейно ценного с точки зрения материалистической идеологии, насыщен эротикой, садизмом, патологическими сценами, мистикой. Авторы даже не пытаются вскрыть классовую сущность религии, как оружия угнетения и одурманивания трудящихся. Он проникнут духом сочувствия и оправдания фанатизма. Сцены борьбы любви и веры, „божественного и дьявольского“ могут оставить у верующих или колеблющихся только подтверждение их собственных сомнений, вызвать симпатии у верующих к фанатическому „геройству“ ксендза». Отдел культуры ЦК КПСС высказался о нем мягче, признавая только, что содержание фильма «во многом чуждо нашему зрителю». При этом Отдел культуры рекомендовал не запрещать прокат творения Кавалеровича, но лишь ограничить его распространение, поскольку «отказ от покупки этой премированной на международном кинофестивале картины, которую в Польше считают полезной в связи с ее антиклерикальным содержанием, к тому же созданной по рассказу председателя Союза писателей ПНР, известного польского литератора Я. Ивашкевича, мог быть болезненно воспринят в кругах польской общественности. В 1961 г. советской стороной было приобретено лишь 7 польских кинокартин (отклонено от покупки – 12), в то время как польская сторона приобрела 57 советских фильмов» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 147. Л. 8–9).

256

Poupard P. W sercu Watykanu od Jana XXIII do Jana Pawła II. Katowice, 2005. S. 194.

257

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 60. П. 441. Д. 710. Л. 76а.

258

Jan Paweł II. Wstańcie, chodzmy! Kraków, 2004. S. 44.

259

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 274; Szulc T. Op. cit. S. 272.

260

Szulc T. Op. cit. S. 284. Стоит учитывать, конечно, изменившийся после войны национальный состав жителей страны и передачу в руки римско-католической церкви всех кирх на присоединенных землях.

261

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 164.

262

Żaryn J. Op. cit. S. 188.

263

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 216.

264

Szczypka J. Op. cit. S. 173.

265

Перевод мой. – В. Волобуев.

266

Перевод мой. – В. Волобуев.

267

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 162–164.

268

Перевод мой. – В. Волобуев.

269

Buttiglione R. Op. cit. S. 339–340.

270

Buttiglione R. Op. cit. S. 332, 404–405.

271

Weigel G. Świadek… S. 376.

272

Перевод А. Махова.

273

Перевод мой. – В. Волобуев.

274

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 170–171.

275

Szczypka J. Op. cit. S. 175. По другой версии кандидатуру выдвинул митрополит Базяк без ведома примаса, чем последний был крайне недоволен (Lecomte B. Op. cit. S. 168). Однако по правилам того времени кандидатуры сначала утверждались в партийно-государственных органах. Следовательно, митрополит должен был снестись с ними, а уже потом направлять письмо в Апостольскую столицу. Если допустить, что он сделал это, не поставив в известность кардинала Вышиньского, придется заключить, что Базяк находился в оппозиции к примасу. Не берусь судить, так ли это.

276

Lasota M. Op. cit. S. 72.

277

Ibid. S. 68.

278

Lasota M. Op. cit. S. 69.

279

Lasota M. Op. cit. S. 41; Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 233–235.

280

Moskwa J. Op. cit. S. 178–179; Jan Paweł II. Wstańcie… S. 4–5.

281

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 196–198.

282

Lasota M. Op. cit. S. 108–109; 136–138. Ныне улица, на которой стоит эта новохутская церковь, носит имя Защитников креста (бывшая Маяковского).

283

Lasota M. Op. cit. S. 69.

284

Szulc T. Op. cit. S. 193–195.

285

Lasota M. Op. cit. S. 72–73.

286

Ibid. S. 74–75, 102.

287

Szulc T. Op. cit. S. 195–196.

288

Wojtyła K. Miłość i odpowiedzialność. Kraków, 1962. S. 5–6. Русские издания: Войтыла К. Иоанн Павел II. Любовь и ответственность / Пер. С. Тонконоговой. М.: Кругъ, 1993; Войтыла К. Иоанн Павел II. Любовь и ответственность / Пер. К. Старосельской, Е. Лифшиц. М.: Рудомино; Евромедиа, 2003.

289

Wojtyła K. Miłość… S. 88–90, 95.

290

Wojtyła K. Miłość… S. 150.

291

Weigel G. Świadek… S. 187.

292

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 166; Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 80. Под западным политиком имеется в виду христианский демократ Оскар Луиджи Скальфаро, позднейший президент Италии. Крайне сомнительным выглядит утверждение Д. Вейгела, будто в летних лагерях отдыха польская администрация поощряла сексуальные эксперименты (Weigel G. Świadek… S. 184), – едва ли это было возможно при том ханжестве, каким отличался поздний сталинизм.

293

Wojtyła K. Miłość… S. 20.

294

Ibid. S. 39.

295

Wojtyła K. Poezje i dramaty… S. 257.

296

Lecomte B. Op. cit. S. 32.

297

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 113.

298

Ibid. S. 71–74. Даже автор первой американской биографии Иоанна Павла II Тед Шульц, сам родом из Польши, не удержался по этому случаю от язвительного замечания, что «Войтыла – мастер теоретических исследований» (Szulc T. Op. cit. S. 199).

299

Kołodziejska A. Op. cit. S. 110, 114–115.

300

История II Ватиканского собора. Т. II. Формирование соборного сознания. Первый период и перерыв между сессиями. Октябрь 1962 – сентябрь 1963 / Под общ. ред. Д. Альбериго, А. Бодрова и А. Зубова. М., 2005. С. 635.

301

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 199–200; Weigel G. Świadek… S. 198.

302

Lasota M. Op. cit. S. 98–100.

303

Перевод А. Гелескула.

304

Казем-Бек А. Европейская прогрессивная печать о задачах собора перед его открытием // Казем-Бек А. Второй Ватиканский собор. URL: http://www.odinblago.ru/zapadnoe_bogoslovie/vtoroy_vatikanskiy_sobor/6/ (Сайт электронной библиотеки Одинцовского благочиния. Дата обращения: 10.09.2016).

305

История II Ватиканского собора. Т. II… С. 32–33; Казем-Бек А. Состав руководящих органов собора // Казем-Бек А. Указ. соч.

306

Реати Ф. Указ. соч. С. 80.

307

Казем-Бек А. Роль предсоборных комиссий // Казем-Бек А. Указ. соч.

308

Skrzypczak R. Karol Wojtyla na soborze Watykanskim II. Zbiór wystąpień. Warszawa, 2011. S. 62; Lecomte B. Op. cit. S. 183.

309

Szczypka J. Op. cit. S. 196.

310

Żaryn J. Op. cit. S. 228–229; Friszke A. Koło posłów «Znak» w Sejmie PRL. 1957–1976. Warszawa, 2002. S. 50–55.

311

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 209–213.

312

Wojtyła K. Poezje i dramaty… S. 74. (Перевод мой. – В. Волобуев.)

313

Лекция Д. Бинцаровского «Второй Ватиканский собор. Ключевые решения» // URL: http://www.reformed.org.ua/2/699/Bintsarovskyi (Сайт Евангельской пресвитерианской церкви Украины «Реформатский взгляд»; дата обращения: 22.10.2016).

314

Żaryn J. Op. cit. S. 233–234.

315

Из цикла К. Войтылы «Церковь», изданного в журнале «Знак» в 1963 году. Перевод А. Махова.

316

Skrzypczak R. Op. cit. S. 19, 70; Żaryn J. Op. cit. S. 228.

317

Lecomte B. Op. cit. S. 183.

318

Szulc T. Op. cit. S. 212.

319

Skrzypczak R. Op. cit. S. 24; Weigel G. Świadek… S. 222.

320

Lecomte B. Op. cit. S. 237.

321

Skrzypczak R. Op. cit. S. 21–22, 78.

322

Lecomte B. Op. cit. S. 229, 190–191. А. Дескур, напротив, утверждает, будто еще до открытия собора прелаты наперегонки спешили познакомиться с Войтылой, а все комиссии и подкомиссии считали за честь включить его в свой состав (Szulc T. Op. cit. S. 205–206). Вряд ли этому стоит верить – пример с мнимым пророчеством отца Пио показал, что старый приятель Иоанна Павла II был не чужд мифотворчества.

323

Skrzypczak R. Op. cit. S. 78.

324

Ibid. S. 58–59. Немного странное мнение для человека, который осуждал Декарта именно за то, что тот вместо Бога сделал точкой отсчета человека. Но Войтыла, пожалуй, возразил бы на это, что Декарт видел в человеке прежде всего разум, в то время как он, Войтыла, видел в нем душу, то есть элемент божества. Неясно, правда, на каком основании Войтыла вообще заполнял анкету подготовительной комиссии – ауксилиариям она не полагалась (Szulc T. Op. cit. S. 204). Видимо, ему пришлось этим заняться из‐за отсутствия в Кракове архиепископа.

325

Weigel G. Świadek… S. 205.

326

Skrzypczak R. Op. cit. S. 105–110. Еще более резко он выскажет эту мысль в энциклике 1986 года Dominum et Vivifi cantem. Комментируя слова Христа о том, что «всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам» (Мф 12: 31), он напишет: «<…> хула заключается не в оскорблении Святого Духа, а в отказе принимать спасение, которое Бог дарует человеку через Святого Духа» (Dominum et Vivificantem – URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/393. Портал ZiBaTePa. Дата обращения: 27.04.2018).

327

Weigel G. Świadek… S. 275.

328

Magister S. Was the Founder of Taize protestant, or Catholic? A Cardinal Solves the Riddle // www.chiesa.espressonline.it (дата обращения: 17.11.2017).

329

По мнению Свежавского, Войтыла мог приложить руку к выработке новых представлений о пасхе как жертве Христовой, широко обсуждавшихся на соборе. Не берусь судить, в чем заключались эти новые представления: в тексте Lumen gentium ничего нового на этот счет вроде бы не сказано (см. текст на сайте библиотеки Якова Кротова, п. 3 – URL: http://krotov.info/acts/20/2vatican/dcmnt063.html. Дата обращения: 17.11.2017). Возможно, эта дискуссия имела какое-то отношение к вопросу, допускать ли мирян к причащению под обоими видами, но я не чувствую себя компетентным, чтобы рассуждать об этом.

330

Skrzypczak R. Op. cit. S. 71, 94–95; История II Ватиканского собора. Т. IV. Соборная церковь. Третий период и перерыв между заседаниями. Сентябрь 1964 – сентябрь 1965. М., 2007. С. 129; Т. V. Собор – поворотный момент в истории церкви. Четвертый период и завершение собора. Сентябрь – декабрь 1965. М., 2010. С. 140.

331

Skrzypczak R. Op. cit. S. 88.

332

История II Ватиканского собора. Т. V… С. 194–195; Lecomte B. Op. cit. S. 198–199.

333

Skrzypczak R. Op. cit. S. 90–93; История II Ватиканского собора. Т. III. Сформировавшийся собор. Второй период и перерыв между сессиями. Сентябрь 1963 – сентябрь 1964. С. 518; Т. IV. Соборная церковь… С. 326, 650–651.

334

Ныне эти слова считаются позднейшей вставкой и обычно не включаются в Новый Завет.

335

Wojtyła K. Promieniowanie ojcowstwa. Wrocław, 2002. S. 16.

336

Kołodziejska A. Op. cit. S. 123.

337

Buttiglione R. Op. cit. S. 360–362.

338

Перевод Е. Твердисловой.

339

Weigel G. Świadek… S. 204.

340

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 257–260.

341

Weigel G. Świadek… S. 202; Szczypka J. Op. cit. S. 220–222.

342

Półtawska W. Op. cit. S. 56.

343

Ibid. S. 69.

344

Augustyn E. Op. cit. S. 37.

345

Ibid. S. 33–35; Półtawska W. Op. cit. S. 69–75.

346

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 183–184.

347

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 234–235.

348

Ibid. S. 236–237.

349

Стругацкий А., Стругацкий Б. Сказка о Тройке. СПб., 2001. С. 177.

350

Augustyn E. Op. cit. S. 38–39.

351

Перевод Е. Твердисловой.

352

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 248.

353

Żaryn J. Op. cit. S. 234.

354

Ibid. S. 193.

355

Strzembosz T. Polacy w PRL: sprzeciw, opozycja, opor (Zachowania opozycyjne w systemie totalitarnym) // Arcana (Kraków). 2000. № 5. S. 137.

356

Żaryn J. Op. cit. S. 194.

357

Lecomte B. Op. cit. S. 240. В сентябре 1978 года, всего за несколько недель до исторического конклава, Войтыла открыл очередной sacrosong в Ченстохове. По совпадению второй приз на этом фестивале взяла песня «Эта слава всей жизни» на стихи Анджея Явеня, сиречь самого Войтылы.

358

Вот священник великий, который во дни свои угодил Господу (лат.).

359

Szczypka J. Op. cit. S. 215–217.

360

Skrzypczak R. Op. cit. S. 76. Цитата взята из «Науки поэзии» и в переводе М. Гаспарова звучит так: «Сам я беру и даю эту вольность охотно». Собственно, у Горация она значит: «Мы просим разрешения и сами, в свою очередь, даем его» (Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь. М., 1986. С. 821). Однако слово «venia» можно понять и как «снисхождение, прощение» (Там же. С. 810–811). Именно в этом значении его и использовал понтифик.

361

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 286.

362

Żaryn J. Op. cit. S. 235; Raina P. Kardynał Wyszyński. Orędzie biskupów a reakcja władz. Warszawa, 2005. S. 9–10.

363

Цит. по: Raina P. Kardynał Wyszyński… S. 23–24.

364

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 218–219.

365

Żaryn J. Op. cit. S. 239–240.

366

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 223.

367

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 278–279.

368

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 224.

369

Ibid. S. 223–231; Żaryn J. Op. cit. S. 241.

370

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 231.

371

Friszke A. Koło posłów… S. 452–453.

372

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 228–229.

373

Ibid. S. 226, 230–231.

374

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 281.

375

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 186.

376

Kalendarium… S. 243–245; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 225–226; Szczypka J. Op. cit. S. 239–240.

377

Raina P. Op. cit. S. 131–134.

378

Lasota M. Op. cit. S. 159–163.

379

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 233.

380

Lasota M. Op. cit. S. 155. Письмо написано в 1974 году, но количество запретов нарастало с 1959 года.

381

Szczypka J. Op. cit. S. 250.

382

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 237.

383

Перевод мой. – В. Волобуев.

384

Перевод Е. Твердисловой.

385

Перевод Е. Твердисловой.

386

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 234–243; Szczypka J. Op. cit. S. 245–247.

387

Szczypka J. Op. cit. S. 248.

388

Lasota M. Op. cit. S. 179–182.

389

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 98.

390

Ibid. S. 246–250.

391

Об этом Вышиньский говорил на заседании Главного совета епископата в конце декабря 1970 года, подводя итог визитам Казароли (Żaryn J. Op. cit. S. 310).

392

Friszke A. Op. cit. S. 78.

393

Żaryn J. Op. cit. S. 229.

394

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 252–255.

395

Szczypka J. Op. cit. S. 261.

396

Weigel G. Świadek… S. 415.

397

Неофициальный русский перевод энциклики на сайте организации Una Voce: URL: http://www.unavoce.ru/library/humanae_vitae.html (дата обращения: 19.10.2017).

398

Lecomte B. Op. cit. S. 275.

399

Moskwa J. Droga Karola Wojtyły. T. II. Zwiastun wyzwolenia. Warszawa, 2014. S. 72–73.

400

Szulc T. Op. cit. S. 240.

401

Wojtyła K. Wstęp // Paweł VI. Encyklika Humanae vitae oraz komentarz teologów moralistów środowiska krakowskiego pod kierunkiem Karola kardynała Wojtyły (przedruk z: Notificationes e curia Cracoviensi, nr. 1–4 A. D. 1969. S. 71–105). b. d. S. 4.

402

Weigel G. Świadek… S. 250–251.

403

Stola D. Kampania antysyjonistyczna. Warszawa, 2000. S. 33–34, 40–42.

404

AIPN BU 0365/46 t. 4. Oświadczenie Teresy Boguckiej. K. 39–40.

405

AIPN BU 0746/41. K. 158.

406

Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006. S. 340–342, 365–366, 376–378, 386–387.

407

Friszke A. Polska. Losy państwa i narodu. 1939–1989. Warszawa, 2003. S. 300–301.

408

Szczypka J. Op. cit. S. 252–253.

409

Żaryn J. Op. cit. S. 274–275; Raina P. Kardynał Wyszyński. Czasy prymasowskie. 1967–1968. Cz. 8. Warszawa, 1998. S. 217–218.

410

То есть партии национал-демократов, основанной Р. Дмовским.

411

Friszke A. Interpelacja Koła Posłow «Znak» do ministra spraw zagranicznych z 8 czerwca 1967 r. w związku z reakcją rządu PRL na wojnę na Bliskim Wschodzie // Friszke A. Koło… S. 475–477.

412

Friszke A. Interpelacja Koła Posłow «Znak» do premiera z 11 marca 1968 r. w związku z wystąpieniami studenckimi i brutalną interwencją milicji i ORMO // Friszke A. Koło… S. 488–489.

413

Raina P. Kardynał Wyszyński. Czasy prymasowskie. 8… S. 162–164.

414

Eisler J. Polski rok… S. 662, 664–665; Kościół w PRL. Dokumenty. T. 2. 1960–1974 / Pod red. P. Rainy. Warszawa, 1995. S. 500–501.

415

Eisler J. Polski rok… S. 665.

416

Archiwum Akt Nowych (AAN) PZPR KC XIA/58. K. 213–216.

417

Vevoda R. Kościół katolicki w Polsce wobec praskiej wiosny oraz interwencji wojskowej w Czechosłowacji // Wokół Praskiej Wiosny. Polska i Czechosłowacja w 1968 roku / Pod red. Ł. Kamińskiego. Warszawa, 2004. S. 89–90; Żaryn J. Op. cit. S. 279.

418

Vevoda R. Op. cit. S. 88.

419

Żaryn J. Op. cit. S. 278; Vevoda R. Op. cit. S. 95.

420

Vevoda R. S. 95–96; Friszke A. Oaza na Kopernika. Klub inteligencji katolickiej. 1956–1989. Warszawa, 1997. S. 101.

421

Vevoda R. Op. cit. S. 85–86.

422

Raina P. Kardynał Wyszyński. Czasy prymasowskie. 8… S. 225.

423

Szczypka J. Op. cit. S. 262–263.

424

Ibid. S. 265.

425

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 308–312.

426

Weigel G. Świadek… S. 272–273.

427

Lecomte B. Op. cit. S. 254.

428

Weigel G. Świadek… S. 295, 297.

429

Lasota M. Op. cit. S. 204–205.

430

Ibid. S. 208–211. Казароли вспоминал, как его удивило, что краковский митрополит ни разу не встретился с новым лидером партии Эдвардом Гереком (Weigel G. Świadek… S. 296).

431

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 319, 327.

432

Kalendarium… S. 329.

433

В оригинале «Osoba I czyn». Слово czyn имеет значение «действие, поступок». Предпочитаю второй вариант как более точно отражающий суть рассматриваемой в книге проблемы.

434

Zdybicka Z. J. Op. cit. S. 62–63.

435

Zdybicka Z. J. Op. cit. S. 25–34, 36–38, 56–62.

436

Weigel G. Świadek… S. 169.

437

Иоанн Павел II прямо сошлется на Достоевского 13 августа 1991 года в проповеди в честь канонизации Анели Салявы (см. тект проповеди на портале ZiBaTePa: URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/490, дата обращения: 22.08.2018). В развернутом виде эта мысль будет выражена в энциклике 1986 года «Dominum et Vivifikantem»: «Бог-Творец является единственным и окончательным источником морального порядка в мире, Им созданным. Человек не может сам по себе определять, что хорошо и что плохо, не может знать добро и зло, подобно Богу» (URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/393, дата обращения: 27.04.2018).

438

Wojtyła K. Wykłady lubelskie // Człowiek i moralność. Lublin, 2006. № 3. S. 256–259.

439

Я бы добавил, что этика в марксизме носит классовый характер и поэтому на практике скатывается в готтентотскую мораль: хорошо то, что идет на пользу прогрессивному классу.

440

Wojtyła K. Osoba i czyn. Kraków, 1985. S. 339–340.

441

Szczypka J. Op. cit. S. 266.

442

Иоанн Павел II. Переступить порог надежды (гл. «Евангелие и права человека») / Пер. А. Калмыковой // Сайт информационно-издательского центра «Истина и жизнь». URL: http://agnuz.info/app/webroot/library/135/351/index.htm (дата обращения: 03.10.2018).

443

Lecomte B. Op. cit. S. 248.

444

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 109–111, 114.

445

Lecomte B. Op. cit. S. 265.

446

Szczypka J. Op. cit. S. 275, 278–279.

447

Неизвестными на тот момент. Уже после отлета Войтылы в Европу полиция арестует членов секты Ч. Мэнсона, которые спустя два года будут осуждены за это преступление.

448

Szczypka J. Op. cit. S. 280.

449

Ibid. S. 301.

450

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 1.

451

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 415. Д. 130-По. Л. 45; АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 1.

452

Szczypka J. Op. cit. S. 289–291.

453

Weigel G. Świadek… S. 278–279.

454

Szczypka J. Op. cit. S. 287–289.

455

Eisler J. Grudzień 1970: geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2012. S. 211.

456

Подробнее: Волобуев В. В. Польша — 1970: репетиция «Солидарности». М., 2012.

457

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 71.

458

Eisler J., Trepczyński S. Grudzień’70 wewnątrz «Białego Domu». Warszawa, 1991. S. 98; Eisler J. Grudzień 1970… S. 312.

459

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 117.

460

Eisler J. «Polskie miesiące» czyli kryzysy w PRL. Warszawa, 2008. S. 155.

461

Eisler J. Grudzień… S. 438–439.

462

Ibid. S. 435, 440–441.

463

Żaryn J. Op. cit. S. 282; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 278.

464

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 151.

465

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 286.

466

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 10–11.

467

Там же. Л. 12–13.

468

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 278–280; Żaryn J. Op. cit. S. 313.

469

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 30.

470

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 285.

471

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 31–32.

472

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 301–302.

473

AIPN BU 0648/134. T. 1. K. 178.

474

Ibid. K. 131.

475

Żaryn J. Op. cit. S. 300–301, 350–351; Zakrzewicz A. Watykański labirynt. Zamach na Jana Pawła II, zabójstwo Roberta Calviego, zaginięcie Emanueli Orlandi. Warszawa, 2013. S. 279–280.

476

Żaryn J. Op. cit. S. 322–323.

477

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 363.

478

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 62. П. 104. Д. 16. Л. 199.

479

Задорожнюк Э. Г. Чехословацкое государство и словацкие христиане в период нормализации (1969–1989) // Церковь и время. 2013. № 1. С. 157.

480

Kalendarium… S. 571.

481

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Op. cit. S. 114–115.

482

Hirszowicz M. Śladami mitu (W odpowiedzi S. Kisielewskiemu) // Kultura (Paryż). 1974. № 10.

483

Kuroń J. Wiara i wina. Do i od komunizmu. Warszawa, 1990. S. 365.

484

AAN. PZPR KC Kancelaria Sekretariatu. XI/1002. K. 30–34.

485

Lasota M. Op. cit. S. 203.

486

Ibid. S. 206–207.

487

Lecomte B. Op. cit. S. 237.

488

Weigel G. Świadek… S. 256–258.

489

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 43.

490

Weigel G. Świadek… S. 277–278, 297.

491

Ibid. S. 256.

492

Иоанн Павел II. Переступить порог надежды (Гл. «Евангелие и права человека») / Перевод А. Калмыковой. Сайт «Истина и жизнь». URL: http://agnuz.info/app/webroot/library/135/351/index.htm (дата обращения: 03.10.2018).

493

Weigel G. Świadek… S. 270–271; Szczypka J. Op. cit. S. 328–329.

494

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 339.

495

Cywiński B. Rodowody niepokornych. Paris, 1985. S. 199–200, 382–383.

496

Cywiński B. Ku etyce solidarności // Więz. 1968. № 4.

497

Строго говоря, эти слова принадлежат поэту Антонию Слонимскому, у которого Михник работал в то время секретарем. См.: Михник А. Польский диалог: церковь — левые / Пер. Н. Горбаневской. Лондон, 1980. С. 96.

498

Там же. С. 104.

499

Kuroń J. Op. cit. S. 346–347.

500

AIPN BU 5. V-minister spraw wewnętrznych. SVF — 081/66.

501

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów komunistycznych w Polsce. Warszawa, 1991. S. 498.

502

Цит. по: Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 325.

503

Szczypka J. Op. cit. S. 343.

504

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 60. П. 440. Д. 130. Л. 31–32.

505

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 62. П. 104. Д. 16. Л. 198.

506

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 20.

507

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 340–343; Torańska T. Byli. Warszawa, 2006. S. 110–111.

508

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 50.

509

Szczypka J. Op. cit. S. 291–293.

510

Szczypka J. Op. cit. S. 297–306.

511

Ibid. S. 302–303, 305.

512

Żaryn J. Op. cit. S. 182–184, 373–378.

513

Szczypka J. Op. cit. S. 304.

514

Weigel G. Świadek… S. 302–303.

515

Lecomte B. Op. cit. S. 286–287.

516

Riccardi A. Jan Pawel II. Biografia. Lódz, 2014. S. 269.

517

Szczypka J. Op. cit. S. 307–317.

518

Augustyn E. Op. cit. S. 47–66.

519

Szczypka J. Op. cit. S. 319–329.

520

Lecomte B. Op. cit. S. 242.

521

Korzeńska Z. «Stanisław» Karola Wojtyły — rapsod o mieczu i słowie // Сайт электронного двухнедельника Pisarze.pl. URL: http://pisarze.pl/eseje/3633-zofia-korzenska-stanislaw-karola-Wojtyły-rapsod-o-mieczu-i-slowie.html (дата обращения: 02.03.2018).

522

Документы II Ватиканского собора / Под ред. В. Шайкевича. М., 2004. С. 466–467.

523

Lasota M. Op. cit. S. 52.

524

Цит. по: Moskwa J. Droga Karola Wojtyły. T. III. W trzecie tysiaclecie. Warszawa, 2011. S. 55.

525

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 262.

526

Szczypka J. Op. cit. S. 329–332; Weigel G. Świadek… S. 286–288.

527

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 103.

528

Szczypka J. Op. cit. S. 333–349.

529

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 345–349.

530

Czaczkowska E. K. Op. cit. S. 633.

531

Ibid. S. 639.

532

Ibid. S. 639–640.

533

Weigel G. Świadek… S. 317.

534

Weigel G. Świadek… S. 312.

535

Szczypka J. S. 377–380.

536

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 350.

537

Torańska T. Oni… S. 109, 112–113.

538

Hebblethwaite P. The Year of Three Popes. Glasgow, 1978. S. 141.

539

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 357–358.

540

Ibid. S. 354.

541

Torańska T. Op. cit. S. 129.

542

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 155.

543

Ibid. S. 41.

544

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 142–143.

545

Ibid. S. 152–153.

546

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 150–151.

547

Riccardi A. Op. cit. 10.

548

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 154–155.

549

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 366–369; Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Kraków, 1996. S. 57; Lecomte B. Op. cit. S. 298. Бернар Леконт описывает ход событий иначе. В первых трех голосованиях верх одержал Бенелли, но его результат оказался ниже требуемых семидесяти пяти голосов (то есть двух третей плюс еще один), хотя в последнем туре его поддержали даже шесть сторонников Сири (чтобы отрезать третью кандидатуру). Против Бенелли выступили представители третьего мира, а в четвертом туре флорентийский архиепископ получил уже меньше, чем в предыдущем. Другой выдвиженец реформаторской фракции, генеральный викарий Рима Уго Полетти, также потерпел неудачу. Вечером 15 октября начали всерьез рассматриваться кардиналы-неитальянцы: Виллебрандс, Хьюм, Пиронио. Франц Кениг предложил выдвинуть Войтылу. 16 октября консерваторы подняли на щит Перикле Феличи, верховного судью Апостольской столицы. Немало голосов получили также Кениг, Войтыла и неаполитанский архиепископ Коррадо Урси. Два голосования не дали Феличи решительного преимущества, и во время обеда барселонский иерарх Нарсиси Арнау вдруг принялся громко славить Войтылу, заявляя о его поддержке латиноамериканскими кардиналами. Тут-то Фюрстенберг и произнес свои слова, которые так врезались в память краковскому митрополиту. В седьмом туре Войтыла получил 73 голоса, в то время как Бенелли — 38. Восьмой тур принес окончательную победу поляку (Lecomte B. Op. cit. S. 297–298).

550

Raina P. Kardynał Wyszyński. 17. Wybór papieża Jana Pawła II. Biała Podlaska; Warszawa, 2010. S. 211, 221.

551

Weigel G. Świadek… S. 326–327; Szczypka J. Op. cit. S. 383.

552

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 18.

553

Weigel G. Świadek… S. 327.

554

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 151.

555

Bikont A., Szczęsna J. Lawina i kamienie. Pisarze wobec komunizmu. Warszawa, 2006. S. 441.

556

Weigel G. Świadek… S. 330.

557

Правда, журналисты Карл Бернстин и Марко Полити, ссылаясь на утверждения Дескура, утверждают, что в преддверии конклава тот вел агитацию за Войтылу и как раз из‐за этого попал в больницу — организм не выдержал такого напряжения (Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 130–136). Однако Дескуру было свойственно при каждом удобном случае подчеркивать общественный вес своего знаменитого приятеля, поэтому к его заявлениям следует относиться с осторожностью.

558

Moskwa J. Op. cit. T. I. S. 375–377.

559

Стефан Ольшовский — член ЦК, министр иностранных дел в 1971–1976 годах.

560

Юзеф Чирек — помощник заместителя министра иностранных дел, кандидат в члены ЦК.

561

Цит. по: Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 341.

562

Torańska T. Oni… S. 133–134.

563

Bikon A., Szczęsna J. Op. cit. S. 443.

564

Torańska T. Oni… S. 139–140.

565

Проповедь Иоанна Павла II 22 октября 1978 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/359770f (дата обращения: 13.01.2018).

566

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 211.

567

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 75, 85–86.

568

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 63. П. 459. Д. 130. Л. 71.

569

Проповедь Иоанна Павла II 22 октября 1978 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cW5Uwb (дата обращения: 13.01.2018).

570

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 63. П. 459. Д. 130. Л. 73.

571

Weigel G. Świadek… S. 340–341; Gruca J. Watykan znany I nieznany. Warszawa, 1994. S. 108.

572

Weigel G. Świadek… S. 341; Riccardi A. Op. cit. S. 298.

573

Weigel G. Świadek… S. 350.

574

Mokrzycki M., Grysiak B. Op. cit. S. 67.

575

Szulc T. Op. cit. S. 78.

576

Lecomte B. Op. cit. S. 330.

577

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 195.

578

Weigel G. Świadek… S. 259–260.

579

Ibid. S. 381.

580

Zakrzewicz A. Głosy… S. 192.

581

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 13.

582

Ibid. S. 8–10.

583

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 50.

584

Письмо Иоанна Павла II кардиналу Иосифу Слипому 19 марта 1979 г. в честь тысячелетия крещения Руси // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VSDKLz (дата обращения: 24.01.2018).

585

Weigel G. Świadek… S. 465–466.

586

Такое отношение к молодым патриархатам не ушло в прошлое. К примеру, на июньском симпозиуме 1989 года в ФРГ, посвященном 400-летию учреждения патриаршества в Москве, греческий профессор Христос Яннарас заявил, «что собственно Патриархаты — это Рим, Константинополь, Александрия и Антиохия. Несколько позже в число патриархатов вошел Иерусалим („Святой Сион“). Притязания на Патриархат Болгарии, Румынии и Руси — по тщеславию, а не по богословским обоснованиям». Такая постановка вопроса вызвала возмущение других участников. «В последовавшей дискуссии докладчику было в частности указано, что дело не только в тщеславии Болгарии или Румынии, но надо бы не забывать и о панэллинизме. Епископ Иеремия (Польша) возразил докладчику, отметив, что учреждение Русского Патриаршества — это не уступка тщеславию, но требование времени, ибо РПЦ созрела для возглавления Патриархом. Неужели в новые времена не могут быть образованы новые Патриархаты, имея на то все основания?» (ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 4224. Л. 120).

587

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 1785. Л. 36–37.

588

Цит. по: Петрушко В. Папа Иоанн Павел II и украинские униаты (Доклад на междунар. конф. «Русская цивилизация и Ватикан: неизбежен ли конфликт?»). 07.02.2010 // Сайт «Русская народая линия». URL: http://ruskline.ru/analitika/2010/02/08/papa_ioann_pavel_ii_i_ukrainskie_uniaty (дата обращения: 10.02.2020).

589

Sobczyński M. Jan Paweł II jako mediator sporów międzynarodowych // Jan Paweł II w kręgu myśli politycznej i dyplomacji. Red. naukowa M. Wilk, Ł. Donaj. Łódz, 2009. S. 44–45.

590

Fastyn B. Jan Paweł II wobec konfliktu izraelsko-palestyńskiego. Warszawa, 2004. S. 61–62.

591

Weigel G. Świadek… S. 338.

592

Sobczyński M. Op. cit. S. 46.

593

Weigel G. Świadek… S. 348–349; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 13–14; Sobczyński M. Op. cit. S. 47–48.

594

Kalendarium… S. 618.

595

Речь Иоанна Павла II перед польской диаспорой в Мексике 27 января 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VAD7al (дата обращения: 19.01.2018).

596

Riccardi A. Op. cit. S. 280; ГАРФ. Ф. Р.-6991. Оп. 6. Д. 4669. Л. 221 (донесение посольства СССР в Колумбии 19.04.1991).

597

Riccardi A. Op. cit. S. 265–266.

598

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 19.

599

Weigel G. Świadek… S. 362–363.

600

Prus J. Jan Paweł II a teologia wyzwolenia w Ameryce Łacińskiej // Jan Paweł II — w kręgu… S. 150–151.

601

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 115.

602

Weigel G. Świadek… S. 361.

603

Riccardi A. Op. cit. S. 267.

604

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 22–23; Weigel G. Świadek… S. 363–364; Jan Paweł II. Wstańcie… S. 21; Ambrogetti A. Op. cit. S. 20.

605

Riccardi A. Op. cit. S. 266–267.

606

Обращение Иоанна Павла II к участникам Третьей генеральной конференции латиноамериканского епископата 28.01.1979 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/354uEzt (дата обращения: 21.01.2018).

607

Речь Иоанна Павла II перед мексиканскими индейцами 29 января 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/354uN5Z (дата обращения: 21.01.2018).

608

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 31.

609

Речь Иоанна Павла II перед рабочими в Монтеррее 31.01.1979 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eQ4aGb (дата обращения: 22.01.2018).

610

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 21.

611

Jan Paweł II, J. Kiliańczyk-Zięba. Autobiografia… S. 125.

612

Ibid. S. 118.

613

Энциклика Иоанна Павла II Redemptor hominis // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3aGQhHq (дата обращения: 23.01.2018).

614

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 21.

615

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 6–8.

616

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 64. П. 466. Д. 130. Л. 4.

617

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 330.

618

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 31.

619

Громыко А. А. Памятное: В 2 кн. Кн. 2. М., 1990. С. 111.

620

Мальцев В. Миланский эдикт Советского государства // Независимая газета. 2013. 7 авг. http://www.ng.ru/ng_religii/2013–08–07/1_edict.html (дата обращения: 26.04.2018).

621

Цит. по: Дикарев А. Наблюдатели Русской православной церкви на II Ватиканском соборе: предыстория // Церковь и время. 2013. № 1. С. 112–113.

622

Дикарев А. Указ. соч. С. 114; Карлов Ю. Е. Миссия в Ватикан. М., 2004. С. 23.

623

ГАРФ. Ф. Р.-6991. Оп. 6. Д. 2519. Л. 109.

624

Громыко А. А. Указ. соч. С. 112.

625

Карлов Ю. Е. Указ. соч. С. 25–26.

626

Там же. С. 23.

627

Так считал кардинал Поль Пупар, при Иоанне Павле II возглавивший советы по делам неверующих и по делам культуры (Poupard P. Op. cit. S. 123).

628

Карлов Ю. Е. Указ. соч. С. 27–28.

629

Луньков Н. М. Указ. соч. С. 326–327. По утверждению Лунькова, инициатива исходила от Громыко, хотя М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев (заведующий Международным отделом ЦК КПСС) были против. Но мнение Громыко поддержал Брежнев, и это решило дело.

630

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 15–19; Громыко А. А. Указ. соч. С. 112–114.

631

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 1550. Л. 75–76.

632

Громыко А. А. Указ. соч. С. 114; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 19.

633

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 345–346; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 37–42.

634

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 64. П. 466. Д. 130. Л. 20.

635

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 1550. Л. 206–207.

636

Riccardi A. Op. cit. S. 308–309; Ясногурское воззвание Иоанна Павла II 4 июня 1979 года ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/587 (дата обращения: 02.02.2018).

637

Задорожнюк Э. Г. Указ. соч. С. 151; Weigel G. Świadek… S. 378–379, 468–469; Riccardi A. Op. cit. S. 309–310.

638

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 43.

639

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 12.

640

Перипетии паломнического визита Иоанна Павла II в Польшу в 1979 году даются по: Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 44–69.

641

Проповедь Иоанна Павла II на площади Независимости 2 июня 1979 г. // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/538) (дата обращения: 01.02.2018).

642

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 53.

643

Проповедь на холме Леха в Гнезно 3 июня 1979 г. // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/544 (дата обращения: 01.02.2018).

644

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 55.

645

Проповедь Иоанна Павла II в Аушвице-Биркенау 7 июня 1979 г. // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/576 (дата обращения: 02.02.2018).

646

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 52.

647

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 64. П. 466. Д. 130. Л. 55.

648

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 52, 58, 61.

649

Ibid. S. 65.

650

Ibid.

651

Ibid. S. 90.

652

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 64. П. 466. Д. 130. Т. 2. Л. 60.

653

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 64. П. 467. Д. 710. Л. 9.

654

Речь Иоанна Павла II в Бельведере 2 июня 1979 г. // ZiBaTePa. URL: https://bit.ly/2VNbkCo (дата обращения: 01.02.2018).

655

Проповедь Иоанна Павла II во время мессы у подножия Ясной Гуры 4 июня 1979 года // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/567 (дата обращения: 02.02.2018).

656

Polak G. Nieznane oblicze pontyfikatu. Okruchy z papieskiego stołu. Kraków, 2011. S. 29.

657

Weigel G. Świadek… S. 420.

658

Lecomte B. Op. cit. S. 331–332.

659

Об этом писал после визита римского папы корреспондент журнала «Ньюсуик» Пол Мартин: АВП РФ. Ф. 98. Оп. 62. П. 104. Д. 16. Л. 198.

660

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 352. Л. 76.

661

Żaryn J. Op. cit. S. 410–412.

662

Weigel G. Świadek… S. 418–419.

663

Ibid. S. 621.

664

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 97.

665

Weigel G. Świadek… S. 697–701.

666

Дух Opus Dei // Официальный сайт Opus Dei. URL: http://opusdei.org/ru-ru/article/dukh-opus-dei/ (дата обращения: 21.03.2018).

667

Weigel G. Świadek… S. 568–570.

668

Allen J. L. Jr. The word from Rome // National Catholic Reporter. 26.08.2005. URL: http://www.nationalcatholicreporter.org/word/word082605.htm (дата обращения: 04.02.2018).

669

Gaspari A. Communion and Liberation Crusaders for Catholic Integrity // Inside the Vatican. February 1996. URL: http://www.ewtn.com/library/ISSUES/COMLIB.TXT (дата обращения: 04.02.2018).

670

Weigel G. Świadek… S. 1067–1068.

671

Цит. по: Riccardi A. Op. cit. S. 210.

672

Riccardi A. Op. cit. S. 213.

673

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 95–96.

674

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 97.

675

Weigel G. Świadek… S. 616–617.

676

Riccardi A. Op. cit. S. 204.

677

Ibid. S. 210–211.

678

Zdybicka Z. J. Op. cit. S. 205.

679

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 106–108.

680

Weigel G. Świadek… S. 564.

681

Riccardi A. Op. cit. S. 217.

682

Середкина Е. В. Программа обновления католической теологии в работах Г. Кюнга и Б. Лонергана: от диалога ad intra к диалогу ad extra // Сайт «Antropology. Web-кафедра философской антропологии» — URL: https://bit.ly/2Vyqv3H (дата обращения: 05.02.2018); Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 105–106; Weigel G. Świadek… S. 451.

683

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 105–106; Weigel G. Świadek… S. 451.

684

Письмо Иоанна Павла II ко всем священникам на Великий четверг 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3523MA1 (дата обращения: 06.02.2018).

685

Weigel G. Świadek… S. 423–434.

686

Ibid. S. 421–422.

687

Ambrogetti A. Op. cit. S. 27.

688

Weigel G. Świadek… S. 623.

689

Ibid. S. 449.

690

Idid. S. 450.

691

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 216; Weigel G. Świadek… S. 559–562.

692

Об этом вспоминал глава Папского совета по культуре Поль Пупар, ссылаясь на французский «Ле Монд» и английский «Экономист» (Poupard P. Op. cit. S. 326).

693

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 71.

694

Weigel G. Świadek… S. 435; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 73–74.

695

Проповедь Иоанна Павла II в Дрогеде 29 сентября 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2x5vT4X (дата обращения: 07.02.2018).

696

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 84.

697

Weigel G. Świadek… S. 414.

698

Выступление Иоанна Павла II на заседании Генеральной Ассамблеи ООН 2 октября 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cDhfAS (дата обращения: 03.02.2018).

699

Lecomte B. Op. cit. S. 419.

700

Этот наместник святого Петра с деревенским простодушием заявил Теодору Герцлю 25 января 1904 года: «Евреи не признали нашего Бога. Вследствие этого и мы не можем признать еврейский народ — non possumus!» (Lecomte B. Op. cit. S. 588).

701

Именно так еще в 1991 году объяснял отсутствие дипотношений между Ватиканом и Израилем Хоакин Наварро-Вальс (Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 186).

702

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 82–83.

703

Ibid. S. 85.

704

Речь Иоанна Павла II перед епископами США 5 октября 1979 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eMtME6l (дата обращения: 09.02.2018).

705

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 155.

706

Ibid. S. 85–87; 154.

707

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 87.

708

Weigel G. Świadek… S. 446.

709

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 75.

710

Weigel G. Świadek… S. 445.

711

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 21.

712

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 93–94.

713

Ibid. S. 95.

714

Сура 32, Ас-Саджа («Поклон»), 9.

715

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 95–100.

716

Weigel G. Świadek… S. 470–471.

717

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 119.

718

Weigel G. Świadek… S. 471.

719

Иоанн Павел II. Обретем ли мы утраченное единство? // Иоанн Павел II. Переступить порог надежды / Пер. А. Калмыковой. На сайте информационно-издательского центра «Истина и жизнь». URL: http://agnuz.info/app/webroot/library/135/351/index.htm (дата обращения: 12.10.2018).

720

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 120–128; Weigel G. Świadek… S. 469–473.

721

Weigel G. Świadek… S. 606.

722

Ambrogetti A. Op. cit. S. 22–23.

723

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 134–142; Weigel G. Świadek… S. 477–479.

724

Moskwa J. Kalendarium pontyfikatu Jana Pawła II. Kraków, 2014. S. 38–39.

725

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 402.

726

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 132; Weigel G. Świadek… S. 476.

727

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 353. Л. 4.

728

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 352–353.

729

К. Бернстин и М. Полити утверждают, что Дзивиш и отправился в Польшу по заданию Иоанна Павла II (Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 196).

730

Письмо Иоанна Павла II кардиналу Стефану Вышиньскому 20 августа 1980 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/353R6su (дата обращения: 20.02.2018).

731

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 149.

732

Żaryn J. Op. cit. S. 422–424; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 353–355.

733

Weigel G. Świadek… S. 508; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 149; Szulc T. Op. cit. S. 329.

734

Перевод А. Базилевского.

735

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 353. Л. 44.

736

Николай Леонов: Я опасаюсь за судьбу Крыма, Калининграда, Приморья // Информационный портал EurAsia Daily. 29.03.2019. URL: https://bit.ly/2VxFudY (дата обращения: 31.03.2019).

737

Michnik A. Mieroszewski // Giedroyc J. Kultura. Polityka. Wiek XX. Warszawa, 2009. S. 151–152.

738

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 357–358.

739

Ibid. S. 363.

740

Walczak J. Przełom 1989. Kompromis, ugoda czy rewolucja? // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia. Studia i analizy. Wałbrzych, 2010. S. 35.

741

По свидетельству пресс-секретаря президента Валенсы Анджея Дзицимского, было подготовлено два проекта поздравительного письма главе ГКЧП Геннадию Янаеву, занимавшему пост вице-президента СССР (Henzler M. Najpierw msza, potem decydujemy // Polityka. 17.08.2017. URL: https://bit.ly/2yIy5zS (дата обращения: 22.08.2018).

742

Weigel G. Świadek… S. 483–488.

743

Энциклика Иоанна Павла II Dives in misericordia // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/28 (дата обращения: 26.02.2018).

744

Weigel G. Świadek… S. 491.

745

Weigel G. Świadek… S. 511–515; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 160–162.

746

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 164–166.

747

Речь Иоанна Павла II перед делегацией независимого самоуправляемого профсоюза «Солидарность» 15 января 1981 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eJ7rHs (дата обращения: 27.02.2018).

748

Weigel G. Świadek… S. 495.

749

АВП РФ. Оп. 64. П. 108. Д. 9. Л. 1–2.

750

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 174.

751

АВП РФ. Оп. 64. П. 108. Д. 9. Л. 3.

752

Речь Иоанна Павла II к президенту и народу Филиппин 17 февраля 1981 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/34ZI53w (дата обращения: 28.02.2018).

753

Weigel G. Świadek… S. 496. Это не мешало Имельде Маркос первой принимать от Войтылы причастие после каждой мессы (Skwarnicki M. Z papieżem po świecie. Warszawa, 2005. S. 75).

754

АВП РФ. Оп. 64. П. 108. Д. 9. Л. 4–5, 6.

755

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 173; Weigel G. Świadek… S. 495–500.

756

Jan Paweł II. Dar i tajemnica… S. 51–52.

757

Weigel G. Świadek… S. 481.

758

Ibid. S. 460.

759

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 155–158; Weigel G. Świadek… S. 480–481.

760

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 365–369.

761

Weigel G. Świadek… S. 521; Majdański K. Geneza i tło historyczne adhortacji apostolskiej «Familliaris consortio» // Studia nad rodziną. 05.10.2002. 6/1 (10). S. 6. Сайт Музея истории Польши. URL: https://bit.ly/2W8f41R (дата обращения: 02.03.2018).

762

Weigel G. Świadek… S. 522.

763

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 131; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 237.

764

Riccardi A. Op. cit. S. 183.

765

Ibid. S. 179.

766

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 201–203.

767

Jan Paweł II. Nie łękajcie się!.. S. 315.

768

Guz E. W poszukiwaniu mocodawców Aliego Agcy // Сайт Товарищества светской культуры им. Т. Котарбиньского. URL: http://www.kulturaswiecka.pl/node/114 (дата обращения: 05.03.2018).

769

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 197–198.

770

Lecomte B. Op. cit. S. 402.

771

Riccardi A. Op. cit. S. 182; Marczewski A. Rzymski ślad. Zapiski tłumacza. Warszawa, 2009. S. 17.

772

Grajewski A. Sowiecki trop // Głos niedzielny. № 19. 2011. URL: http://papiez.wiara.pl/doc/860310.Sowiecki-trop (дата обращения: 05.03.2018); Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 246.

773

Guz E. Op. cit. URL: http://www.kulturaswiecka.pl/node/114 (дата обращения: 05.03.2018). Судя по всему, спецслужбы вообще не усложняют себе жизнь. Переводчик болгарского посольства в Италии на страницах мемуаров поведал, что резидент его страны составлял оперативные донесения на основе материалов местной прессы, делая вид, что информация добыта из «достоверных источников» (Marczewski A. Op. cit. S. 44–45).

774

Это утверждают создатели документального фильма «Убийство под грифом „Секретно“» из серии «Тайны века», выходившей на Первом канале российского телевидения (см. URL: https://www.youtube.com/watch?v=BCj16XpJPyo 46:44–46:58. Дата обращения: 04.01.2020).

775

Grajewski A. Op. cit. URL: http://papiez.wiara.pl/doc/860310.Sowiecki-trop (дата обращения: 05.03.2018).

776

Поволяев В. Д. Тайны Конторы. Жизнь и смерть генерала Шебаршина. М., 2017. С. 108. Не стоит, конечно, забывать, что Поволяев писал книгу уже после бегства Кузичкина и мог приуменьшить его значение в резидентуре.

777

Поволяев В. Д. Указ. соч. С. 107.

778

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 20; Marczewski A. Op. cit. S. 192.

779

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 132.

780

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 287.

781

Weigel G. Świadek… S. 525–527.

782

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 205.

783

Żaryn J. Op. cit. S. 464–465.

784

Цит. по: Михник А. Указ. соч. С. 90.

785

Энциклика Иоанна Павла II Laborem exercens // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/383 (дата обращения: 09.03.2018).

786

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 65. П. 112. Д. 6. Л. 91.

787

Żaryn J. Op. cit. S. 467.

788

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 212–213.

789

Римская курия уже при Павле VI немного разбавилась представителями Восточной Европы, правда выросшими главным образом на Западе. Папа Монтини назначил на ответственные посты литовцев Бачкиса и Марцинкуса, хорвата Шепера, благоволил полякам Войтыле и Дескуру. Иоанн Павел II в июле 1979 года поставил генеральным секретарем всемирного синода епископов словака Йозефа Томко, впрочем старого ватиканского чиновника (поступил на службу в 1962 году). А в феврале 1983 года ввел в коллегию кардиналов 88-летнего Юлиана Вайводса, архиепископа Рижского. Это был явный жест. Вайводс в силу возраста уже не имел права заседать в конклаве, поэтому его повышение могло носить сугубо символический характер — дескать, советские католики, мы с вами! Жест был замечен, и не только католиками. Итальянскому послу Джованни Мильуоло пришлось объясняться с советским МИДом, возмущенным, что Иоанн Павел II предпринял такой шаг без согласования с Москвой. Посол в ответ обратил внимание, что Святой престол заблаговременно уведомил об этом руководство СССР, чего вообще-то делать не обязан. Молчание советской стороны было сочтено за одобрение, в силу чего и последовало назначение. Мильуоло заверил советских дипломатов, что Апостольская столица заинтересована в улучшении отношений с Советским Союзом и готова вступить в консультации по поводу занятия епископских кафедр (ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 103–104). В июне 1988 года кардиналом стал еще один литовец — Винцентас Сладкявичус, который до того чуть не двадцать лет находился под домашним арестом. Однако это уже были другие времена, и советские власти не только не сделали внушение Ватикану, но и позволили новоявленному пурпуроносцу отправиться в Рим на посвящение.

790

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 208–212.

791

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 219. Д. Вейгел с подачи историка Богдана Шайковского ошибочно утверждал, будто первосвященнику сообщил о военном положении польский посол в Риме (Weigel G. Świadek… S. 548). Это не так.

792

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 220; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 213.

793

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 214–215; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 258–263.

794

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 223–224, 226.

795

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 231–232.

796

Żaryn J. Op. cit. S. 554.

797

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 229–230, 228–229.

798

Ibid. S. 233–235; Weigel G. Świadek… S. 549.

799

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 241.

800

Ibid. S. 238–239.

801

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 374–376.

802

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 246.

803

Lasota M. Op. cit. S. 164–170; Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 287.

804

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 257.

805

Weigel G. Świadek… S. 589–590.

806

Weigel G. Świadek… S. 351–354; Mokrzycki M., Grysiak B. Op. cit. S. 51–52, 68, 79–80. Однажды из‐за перевода часов Иоанн Павел II опоздал даже на пасхальную мессу, которую транслировали в прямом эфире.

807

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 65. П. 112. Д. 6. Л. 96–97.

808

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 121.

809

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 254.

810

Текст приведен на официальном сайте Святого престола. URL: https://bit.ly/2Y1dTDN (дата обращения: 21.03.2018).

811

Lecomte B. Op. cit. S. 416.

812

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 254–256; Moskwa J. Droga Karola Wojtyły. T. IV. Do Domu Ojca. Ostatnia dekada. Warszawa, 2011. S. 192; Lecomte B. Op. cit. S. 412.

813

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 257–259; Weigel G. Świadek… S. 550–552.

814

Речь Иоанна Павла II перед польскими эмигрантами в Великобритании 30 мая 1982 года // Официальный сайте Святого престола. URL: https://bit.ly/3cITRBZ (дата обращения: 22.03.2018).

815

Weigel G. Świadek… S. 558–559, 785; Ambrogetti A. Op. cit. S. 198–199; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 220, 372. Вопрос американской поддержки оппозиции в Польше обсуждал еще Бжезинский с руководителем Всемирного синода епископов Йозефом Томко, которого Иоанн Павел II вскоре после образования «Солидарности» отправил в США. Бжезинский сообщил Томко, что по заданию Картера ЦРУ уже занялось переброской в страны советского блока антикоммунистической литературы. Шеф Совета национальной безопасности, кроме того, обсудил с епископом участие церкви в пропагандистской кампании по ту сторону «железного занавеса». Однако ни тогда, ни потом США и Ватикан не предприняли совместных акций. По свидетельству директора ЦРУ Уильяма Кейси и заместителя госсекретаря США Уильяма Кларка (к слову, истовых католиков), американская помощь «Солидарности» шла по линии Американской федерации труда — Конгресса производственных профсоюзов (AFL-CIO) — структуры, которую руководство США уже давно использовало для поощрения антикоммунистических движений в Европе. Большую роль в сборе средств для польской оппозиции сыграл Ян Новак-Езеранский, назначенный Ричардом Пайпсом на должность консультанта администрации США по вопросам контактов с «Солидарностью» и римско-католической церковью в Польше. Однако за каналы снабжения отвечал не Новак-Езеранский, а Кейси и его подчиненные. Всего за период 1982–1989 годов правительство США перечислило «Солидарности» 50 миллионов долларов (из них 8 миллионов — в 1982–1983годах). Рейган, кроме того, поддерживал тесные отношения с филадельфийским архиепископом Джоном Крулем — хорошим знакомым Войтылы. С ведома Рейгана ЦРУ финансировало и латиноамериканских священников, боровшихся с теологией освобождения, о чем римский папа, скорее всего, не догадывался (Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 211–219, 221, 284, 301).

816

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 263–266.

817

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 268.

818

Ibid. S. 269.

819

Weigel G. Świadek… S. 562–568.

820

Колосов Л. Разведчик к Вечном городе. Ростов-н/Д, 1995. С. 213–218. См. также: документальный фильм The Assassionations of God’s Banker (пер. на русский). URL: https://www.youtube.com/watch?v=yp3hM4wPTMQ, 34:40–34:47 (дата обращения: 26.03.2018). Авторы фильма проводят популярную среди ватиканистов мысль, будто банк понес потери из‐за вложений денег Святого престола в движение «Солидарность». Той же версии придерживается и судья Розарио Приоре, который в 1985–1998 годах вел дело о покушении на Иоанна Павла II (Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 133). Однако это предположение выглядит сомнительным по трем причинам. Во-первых, вряд ли Кальви стал бы заниматься благотворительностью и вкладывать суммы в предприятие, не приносящее дохода. Во-вторых, непонятно, каким образом итальянский банк мог перевести деньги польскому профсоюзу, учитывая государственную монополию на банковскую деятельность в советском блоке. Авторы фильма устами бывшего главы ПОРП Мечислава Раковского упоминают о деньгах, провозимых через границу священниками, но тогда неясно, какую роль тут играл банк «Амброзиано». Наличные Марцинкус вполне мог выдать ксендзам без посредничества миланского банка. Кроме того, в ПНР долларами можно было расплатиться только в сети валютных магазинов «Pewex» (аналог советской «Березки»), обменять их на злотые в Италии невозможно до сих пор, а в Польше покупка столь колоссальных сумм обязательно привлекла бы внимание компетентных органов. Возможен также вариант со слитками драгметаллов. Агент итальянских спецслужб и советник Кальви Франческо Пациенца, состоявший вместе с ним в «П2», сообщил в середине 2000‐х, будто в 1982 году перевез в Польшу 10 миллионов долларов в золотых слитках. Операция якобы осуществлялась по инициативе Марцинкуса и с ведома Иоанна Павла II. Подтверждений этому нет, как нет и пресловутых слитков. Ни тогда, ни позже они не были найдены (Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 174–175). Скорее всего, Пациенца такими заявлениями просто отводил удар от мафии, которая выкачивала средства из банка «Амброзиано», а может быть, от лидеров итальянских партий, получавших субсидии в банке Кальви (Ibid. S. 186). Наконец, в-третьих, совершенно неясно, на какие нужды «Солидарность» могла потратить более миллиарда долларов (и это без учета американских денег!). Из всех трат в фильме упоминается только множительная техника. Этого явно недостаточно, чтобы объяснить такую громадную дыру в балансе фирмы Кальви. Если принять версию авторов фильма, остается предположить, что деньги осели в карманах лидеров оппозиции. Но польские власти при введении военного положения не обнаружили никаких залежей долларов или злотых у деятелей профсоюза, а это было бы неизбежно, если вспомнить внезапность арестов. Это не значит, что Святой престол не поддерживал «Солидарность». Уже после введения военного положения Иоанн Павел II передавал деньги Общественному комитету при примасе для помощи репрессированным, который базировался в варшавском костеле святого Мартина. Туда же шла и американская помощь, пересылаемая через некоего священника в Париже (Weigel G. Świadek… S. 952–953). Однако все это были открытые каналы, не имевшие ничего общего с банком «Амброзиано». Кроме того, в 1985 году польский епископат пытался создать Крестьянский фонд, для которого, по утверждению Д. Вейгела, собрал на Западе аж два миллиарда долларов (Ibid. S. 605). Однако эти деньги, вопреки словам американского исследователя, так и не были пущены в ход: власти не дали согласия на организацию фонда (Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 419). Возникает вопрос, куда же делись эти два миллиарда. Вероятно, иерархи использовали их для церковного строительства, широко развернувшегося как раз в те годы. Но в любом случае банк «Амброзиано» рухнул за три года до этой акции и вряд ли имел к ней отношение.

821

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 99, 173–174, 178, 262; Парамонов О. Ангелы и демоны. Похищение девочки рассорило мафию, масонов и Папу Римского // URL: https://lenta.ru/articles/2017/09/27/orlandi/ (дата обращения: 16.03.2018); Бенси Д. Скелеты в подземельях Ватикана // Независимая газета. 16.05.2012. URL: http://www.ng.ru/style/2012–05–16/8_vatikan.html (дата обращения: 16.03.2018). По свидетельству судьи Карло Палермо, который в начале 1980‐х годов вел расследование о нелегальной торговле оружием и болгаро-итальянском наркотрафике, на Марцинкуса выходила также сицилийская мафия, видимо с целью отмыть деньги, заработанные на продаже наркотиков.

822

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 270–273; Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 203.

823

Филиппов Б. А. Иоанн Павел II. Политика. Польша. М., 2013. С. 9.

824

Lecomte B. Op. cit. S. 494; Gruca J. Op. cit. S. 127.

825

Gruca J. Op. cit. S. 87–88.

826

Lecomte B. Op. cit. S. 495.

827

Weigel G. Świadek… S. 949–953; Ильинский М. Последняя месса. Иоанн Павел II: жизнь в Ватикане. М., 2005. С. 25.

828

Mokrzycki M., Grysiak B. Op. cit. S. 103–104.

829

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 278–283.

830

Skwarnicki M. Op. cit. S. 104.

831

Żaryn J. Op. cit. S. 554–558; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 260–261, 274–277, 284, 307.

832

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 309.

833

Ibid. S. 311.

834

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 299.

835

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 310.

836

Weigel G. Świadek… S. 587.

837

Проповедь Иоанна Павла II в варшавском соборе святого Иоанна Крестителя 16 июня 1983 года // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/540 (дата обращения: 30.03.2018).

838

Słowacki J. Tak mi, Boże, dopomóż. 1842 г. Перевод мой. — В. Волобуев.

839

Szulc T. Op. cit. S. 372.

840

Речь Иоанна Павла II перед представителями высших государственных властей, произнесенная в Бельведере 17 июня 1983 года // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/553 (дата обращения: 31.03.2018).

841

Проповедь Иоанна Павла II на стадионе Десятилетия 17 июня 1983 г. // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/556 (дата обращения: 31.03.2018).

842

Речь к молодежи, произнесенная в Ясной Гуре 18 июня 1983 г. // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/633 (дата обращения: 31.03.2018).

843

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 328–330.

844

Weigel G. Świadek… S. 459.

845

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 331–332.

846

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 2701. Л. 10–12.

847

Sanecka J., Trembicka K. Okrągły Stół w Polsce — mity i stereotypy w dwadzieścia lat pózniej // Okrągły Stół dwadzieścia lat pózniej. Zbiór studiów. Toruń, 2009. S. 482.

848

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 285–290.

849

President Reagan’s Speech Before the National Association of Evangelicals, Orlando, Florida // URL: https://bit.ly/2VzOwaI (дата обращения: 06.04.2018).

850

Weigel G. Świadek… S. 604.

851

Ibid. S. 791–792.

852

Ibid. S. 742–744; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 401.

853

Szulc T. Op. cit. S. 423.

854

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 288.

855

Weigel G. Świadek… S. 554–555, 573.

856

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 300.

857

Weigel G. Świadek… S. 575–576.

858

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 297–303.

859

Leszczyńska K. Cztery wizje Europy. Kraków, 2009. S. 85.

860

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 304–306.

861

Weigel G. Świadek… S. 579–582.

862

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 323–327.

863

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3371. Л. 148–149.

864

Weigel G. Świadek… S. 564.

865

Ibid. S. 598–599; Lecomte B. Op. cit. S. 557.

866

Weigel G. Świadek… S. 591–593.

867

Ibid. S. 626–627.

868

Weigel G. Świadek… S. 600–603.

869

Marczewski A. Op. cit. S. 234–236.

870

Sterling C. Czas morderców. Warszawa, 1985; Хенци П. Б. Заговор с целью убийства римского папы // Форум: Общественно-политический журнал. 1984. № 4. С. 141–163.

871

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 22.

872

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 112–113, 248.

873

Ibid. S. 129–130.

874

Ibid. S. 98–99.

875

Об этом говорил болгарский переводчик А. Марчевский, присутствовавший на процессе Антонова, куда вызывали и Агджу: Marczewski A. Op. cit. S. 191, 193.

876

В книге воспоминаний, опубликованной в 2013 году, Агджа признался, что покушение на Валенсу придумал, когда смотрел итальянское телевидение. Там же он заявил, что проходившие с ним по одному делу болгары и турки не имели отношения к покушению на римского папу. Казалось бы, правда вышла на свет. Однако нет! Там же Агджа приписал организацию покушения аятолле Хомейни, с которым якобы встретился во время пребывания в Тегеране (Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 160–161). Излишне говорить, что такой встречи никогда не бывало.

877

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 171–172, 336–350.

878

Ibid. S. 350–353.

879

Żaryn J. Op. cit. S. 537. Д. Вейгел пишет, что в феврале 1984 года «польские школьники начали демонстрации, требуя вернуть кресты в классы» (Weigel G. Świadek… S. 605). Из этой фразы может возникнуть впечатление, будто демонстрации прокатились по всей стране. На самом деле конфликт разгорелся в одном-единственном населенном пункте — Ментно под Гарволином, где действительно на протяжении нескольких месяцев ученики и их родители требовали повесить в классах кресты. Осенью того же года аналогичные выступления произошли во Влошове Келецкого воеводства (Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 406–409).

880

Szulc T. Op. cit. S. 386.

881

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 332–334; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 402.

882

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 357–358.

883

Ibid. S. 353–355.

884

Ambrogetti A. Op. cit. S. 124.

885

Polak G. Nieznane oblicze… S. 120.

886

Weigel G. Świadek… S. 606–608.

887

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 360–366.

888

Skwarnicki M. Op. cit. S. 136.

889

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 338, 405–406.

890

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 125–126.

891

Lecomte B. Op. cit. S. 406.

892

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 358–359.

893

Громыко А. А. Указ. соч. С. 116.

894

Там же. С. 118.

895

Об этом говорилось в записке заместителя заведующего Международным отделом ЦК КПСС В. Загладина и заместителя заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС П. Слезко для ЦК КПСС (РГАНИ. Ф. 89. Перечень 11. Док. № 46. Л. 1–2). Интересно, что Совет по делам религий при Совмине СССР был против участия русских епископов в ватиканском мероприятии, опасаясь, видимо, того, что Святой престол перехватит знамя «борьбы за мир», которым размахивали в Москве, клеймя рейгановскую программу СОИ. Председатель Совета К. М. Харчев предлагал поставить Апостольской столице неприемлемые условия для участия представителей РПЦ и намекнуть соответствующим органам в странах советского блока, что их духовенству следует поступить так же (РГАНИ. Ф. 89. Перечень 11. Док. № 46. Л. 4–5).

896

Энциклика Иоанна Павла II Redemptoris Missio, п. 28 (07.12.2090) // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3auw2MJ (дата обращения: 11.08.2018).

897

Энциклика Иоанна Павла II Dominum et Vivificantem // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/393 (дата обращения: 28.04.2018).

898

Weigel G. Świadek… S. 661–662.

899

Ibid. S. 647–648, 649–650; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 387–390; Asyż — jak to było naprawdę? // URL: http://papiez.wiara.pl/doc/994981.Asyz-1986-jak-bylo-naprawde/5 (дата обращения: 25.04.2018).

900

Weigel G. Świadek… S. 800.

901

Ibid. S. 800–801.

902

Weigel G. Świadek… S. 800.

903

Энциклика Иоанна Павла II Redemptoris Missio // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3azsrgB (дата обращения: 11.08.2018).

904

Weigel G. Świadek… S. 605.

905

Энциклика Иоанна Павла II Slavorum Apostoli // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/26 (дата обращения: 20.04.2018).

906

Выступление Иоанна Павла II в штаб-квартире Европейского экономического сообщества 20 мая 1985 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bLPd6t (дата обращения: 21.04.2018).

907

Weigel G. Świadek… S. 624.

908

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 57.

909

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 413–414.

910

Weigel G. Świadek… S. 890–891.

911

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 410.

912

Weigel G. Świadek… S. 623–624.

913

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 381–385; Weigel G. Świadek… S. 613–614.

914

Weigel G. Świadek… S. 693–694.

915

Ibid. S. 1049.

916

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 90.

917

Ibid. S. 370–376; Weigel G. Świadek… S. 615–617.

918

Ambrogetti A. Op. cit. S. 126, 128.

919

Цит. по: Lecomte B. Op. cit. S. 466.

920

Lecomte B. Op. cit. S. 470.

921

Hebblethwaite P. Op. cit. S. 20.

922

Weigel G. Świadek… S. 655–660.

923

Weigel G. Świadek… S. 662–664.

924

Ibid. S. 645–646.

925

Ibid. S. 668.

926

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 424–426.

927

Ibid. S. 424–428.

928

Окружение Иоанна Павла II описывало этот момент по-разному. К счастью, сохранилась запись чилийского телевидения: URL: https://www.youtube.com/watch?v=4cG1v0LFv0g (дата обращения: 27.05.2019).

929

Ambrogetti A. Op. cit. S. 50–51.

930

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 365; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 394–409; Weigel G. Świadek… S. 671–678.

931

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 409–410, 415–416.

932

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 410–414.

933

Речь Д. Трампа, произнесенная 6 июля 2017 года на площади Красиньских в Варшаве — на сайте посольства США в Польше. URL: https://pl.usembassy.gov/pl/przemowienie_potus/ (дата обращения: 09.05.2018).

934

Проповедь Иоанна Павла II во время литургии слова, обращенная к молодежи на Вестерплятте 12 июня 1987 года — на портале ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/748 (дата обращения: 09.05.2018).

935

Проповедь Иоанна Павла II, произнесенная в Щецине 11 июня 1987 года во время мессы для семей // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/748 (дата обращения: 09.05.2018).

936

Проповедь Иоанна Павла II, произнесенная 11 июня 1987 года в Гдыни во время литургии слова, отслуженной для людей моря // ZiBaTePa: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/747 (дата обращения: 09.05.2018).

937

Проповедь Иоанна Павла II, произнесенная в Гданьске 12 июня 1987 года в ходе мессы для трудящихся // ZiBaTePa: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/750 (дата обращения: 09.05.2018).

938

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 426–429, 433–434.

939

Ibid. S. 420–421.

940

Ibid. S. 429–433.

941

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3536. Л. 40.

942

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3536. Л. 41.

943

Żaryn J. Op. cit. S. 563.

944

Энциклика Иоанна Павла II Retemptoris Mater // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/378 (дата обращения: 12.05.2018).

945

Weigel G. Świadek… S. 728–733.

946

Ibid. S. 701–703, 741–742.

947

Русский перевод апостольского послания Иоанна Павла II «Euntes in mundum» на сайте библиотеки Якова Кротова // URL: http://krotov.info/acts/20/voityla/19880125.html (дата обращения: 14.05.2018).

948

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3386. Л. 32.

949

Мальцев В. Миланский эдикт… // URL: http://www.ng.ru/ng_religii/2013–08–07/1_edict.html (дата обращения: 26.04.2018).

950

Луньков Н. М. Указ. соч. С. 332–333.

951

Weigel G. Świadek… S. 718–722, 725.

952

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3805. Л. 110–111.

953

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005. S. 378–382.

954

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 432.

955

Poupard P. Op. cit. S. 281. То же самое епископ увидел и в Загребе, когда Хорватия еще входила в состав Югославии.

956

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3805. Л. 90–91.

957

Weigel G. Świadek… S. 727.

958

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3581. Л. 43.

959

Там же. Д. 4197. Л. 215.

960

Там же. Д. 4195. Л. 64.

961

Kowal P. Koniec systemu władzy. Warszawa, 2012. S. 283–285.

962

Weigel G. Świadek… S. 704–705.

963

Ibid. S. 706–707.

964

Энциклика Иоанна Павла II «Solicitudo rei socialis» // ZiBaTePa. URL: http://nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/392 (дата обращения: 18.05.2018).

965

Об этом сообщает председатель Папского совета по делам неверующих Поль Пупар (Poupard P. Op. cit. S. 279).

966

Ambrogetti A. Op. cit. S. 27.

967

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 440–443; Weigel G. Świadek… S. 708–709.

968

Weigel G. Świadek… S. 710–712.

969

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 64.

970

Weigel G. Świadek… S. 711–713.

971

Lecomte B. Op. cit. S. 507–508.

972

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 333–344.

973

Paczkowski A. Pół wieku… S. 383.

974

Paczkowski A. Op. cit. S. 384; Szyszlak T. Percepcja Okrągłego Stołu w polskim społeczeństwie w świetle badań opinii publicznej // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia. Studia i analizy. Wałbrzych, 2010. S. 146–147.

975

Paczkowski A. Op. cit. S. 384; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 437; Волобуев В. В. Круглый стол 1989 года: ожидания и действительность // Выбор пути развития: польский и российский исторический опыт конца XX столетия. М., 2016. С. 109.

976

Sanecka J., Trembicka K. Okrągły Stół w Polsce — mity i stereotypy w dwadzieścia lat później // Okrągły Stół dwadzieścia lat później… S. 491.

977

Paczkowski A. Op. cit. S. 385–386.

978

Волобуев В. В. Круглый стол… С. 110–111.

979

Цит. по: Codogni P. Okrągły Stół czyli Polski Rubikon. Warszawa, 2009. S. 184.

980

Macała J. Ciągle w tym samym kręgu: Czarna i biała legenda Okrągłego Stołu 20 lat pózniej // Okrągły Stół dwadzieścia lat pózniej… S. 415.

981

Mieroszewski J. Księgi ugody i diaspory Adama Bromke // Kultura (Paryż). 1974. № 11. S. 47.

982

Ambrogetti A. Op. cit. S. 169.

983

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 55–57.

984

Интервью Ж. Велозу, данное 09.02.2010 сайту документации освободительных движений Южной Африки Северного института стран Африки (Nordic Africa Institute) // URL: http://www.liberationafrica.se/intervstories/interviews/veloso/?by-name=1 (дата обращения: 30.05.2018).

985

Речь Иоанна Павла II в Европейском совете 8 октября 1988 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bBDzLg (дата обращения: 31.05.2018).

986

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3858. Л. 49–52; Weigel G. Świadek… S. 735–737.

987

Ambrogetti A. Op. cit. S. 179.

988

Обращение Иоанна Павла II к полякам в Риме по случаю Рождества 24.12.88 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VU5C1N(дата обращения: 12.07.2018).

989

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 446.

990

Walczak J. Przełom 1989 roku. Kompromis, ugoda czy rewolucja? // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 30.

991

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 446.

992

Walczak J. Przełom 1989 roku. Kompromis, ugoda czy rewolucja? // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 30.

993

Szyszlak T. Percepcja Okrągłego Stołu w polskim społeczeństwie w świetle badań opinii publicznej // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 147.

994

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 447.

995

Weigel G. Świadek… S. 721–722.

996

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 449–450; Weigel G. Świadek… S. 846–847, 849.

997

Lecomte B. Op. cit. S. 584.

998

Friszke A. Polska. Losy państwa i narodu. 1939–1989. Warszawa, 2003. S. 467.

999

Macała J. Ciągle w tym samym kręgu: Czarna i biała legenda Okrągłego Stołu 20 lat później // Okrągły Stół dwadzieścia lat później… S. 412.

1000

Walczak J. Op. cit. S. 30.

1001

Ibid. S. 28.

1002

Codogni P. Okrągły Stół czyli Polski Rubikon. Warszawa, 2009. S. 293.

1003

Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 450–452.

1004

Weigel G. Świadek… S. 753–755; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 6.

1005

Weigel G. Świadek… S. 755–757, 764–765; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 453–454.

1006

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Кн. 2. М., 1995. С. 229.

1007

Weigel G. Świadek… S. 759–760.

1008

Ambrogetti A. Op. cit. S. 66.

1009

В послании, доставленном Иоанну Павлу II в августе 1989 года, Горбачев утверждал, что читал все его работы (Szulc T. Op. cit. S. 396).

1010

А вот главный тренер олимпийской сборной СССР по футболу Анатолий Бышовец, удостоенный аудиенции римского папы в 1988 году, утверждал обратное: якобы понтифик хорошо говорил по-русски. См.: Волохов Ю. Анатолий Бышовец. Папа Иоанн Павел пожелал мне удачи на Олимпиаде в Сеуле // Советский спорт. 01.10.2018. URL: https://bit.ly/2VWLuvM (дата обращения: 01.10.2018). Очевидно, Войтыла опасался, что его знания русского не хватит для обсуждения сложных проблем с советским лидером, и взял переводчика.

1011

Горбачев М. С. Жизнь и реформы… С. 230; Moskwa J. Op. cit. T. II. S. 456.

1012

Речь Иоанна Павла II перед М. С. Горбачевым 1 декабря 1989 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3auy27H (дата обращения: 18.07.2018).

1013

Sieklucki D. Partie lewicy i centrolewicy w polskim systemie partyjnym. Aktywność SLD, PSL i UP na polskiej scenie politycznej. Kraków, 2006. S. 17.

1014

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 771.

1015

Weigel G. Świadek… S. 972–973; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 402.

1016

Weigel G. Świadek… S. 771–772.

1017

Стоит, конечно, помнить, что в СССР аборты также находились под запретом с 1936 по 1955 год.

1018

Weigel G. Świadek… S. 746–751.

1019

Ibid. S. 997.

1020

Przybysz J. Polityka Watykanu wobec Chin za pontyfikatu Jana Pawła II // Jan Paweł II w kręgu myśli… S. 138–140.

1021

Послесинодальное послание Иоанна Павла II «Ecclesia in Asia» // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/480 (дата обращения: 20.07.2018).

1022

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 751–752.

1023

Ibid. S. 752–753, 997.

1024

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 9.

1025

Weigel G. Świadek… S. 785.

1026

Дано по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 38–39. Перевод мой. — В. Волобуев.

1027

Weigel G. Świadek… S. 781–784; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 29–30, 35–37.

1028

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 4617. Л. 137–138.

1029

Ambrogetti A. Op. cit. S. 191, 209.

1030

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 30–35.

1031

Weigel G. Świadek… S. 783.

1032

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 16–28.

1033

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 7.

1034

Weigel G. Świadek… S. 789–790.

1035

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 75. Д. 5. Л. 112–113; ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 4669. Л. 112.

1036

Weigel G. Świadek… S. 961–962.

1037

Энциклика Иоанна Павла II Centesimus annus // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VYtkdr (дата обращения: 06.08.2018).

1038

Weigel G. Świadek… S. 781, 805.

1039

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 47.

1040

Михалев О. Ю. Формирование многопартийности в Польше в 1989–1991 гг. // Революции и реформы в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: 20 лет спустя / Отв. ред. К. В. Никифоров. М., 2011. С. 421.

1041

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 4669. Л. 246.

1042

Weigel G. Świadek… S. 809–812.

1043

Michnik A. Mieroszewski // Jerzy Giedroyc. Kultura. Polityka. Wiek XX. Warszawa, 2009. S. 149. Впрочем, осторожность Скубишевского не следует преувеличивать. Уже в октябре 1990 года он подписал в Киеве Декларацию об основах и направлениях развития польско-украинских отношений. При этом Киев был его первой остановкой в ходе визита в СССР. А уже оттуда он направился в Москву.

1044

Речь Иоанна Павла II перед президентом Л. Валенсой 05.02.1991 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S4NVeP (дата обращения: 12.08.2018).

1045

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 50–51.

1046

Weigel G. Świadek… S. 815.

1047

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 71–72.

1048

Проповедь во время мессы, отслуженной Иоанном Павлом II на аэродроме в Маслове 03.07.1991 // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/410 (дата обращения: 15.08.2018).

1049

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 58–59.

1050

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 70–71.

1051

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 68–69.

1052

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 65.

1053

Weigel G. Świadek… S. 815.

1054

Проповедь Иоанна Павла II во время мессы на военном аэродроме Радома 4 июня 1991 г. // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/411 (дата обращения: 17.08.2018).

1055

Weigel G. Świadek… S. 340.

1056

Встреча Иоанна Павла II с представителями еврейской общественности 9 июня 1991 г. // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/521 (дата обращения: 17.08.2018).

1057

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 61–64.

1058

Polak G. Nieznane oblicze… S. 86–89.

1059

Weigel G. Świadek… S. 821.

1060

Энциклика Иоанна Павла II Ut Unum Sint (25.05.1995) // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2XZhmml (дата обращения: 21.10.2018).

1061

Weigel G. Świadek… S. 973.

1062

Weigel G. Świadek… S. 818.

1063

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 45–46.

1064

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 55–56 (перевод мой. — В. Волобуев).

1065

Проповедь во время мессы в честь канонизации Анели Салявы 13 августа 1991 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2KBiyEl (дата обращения: 22.08.2018).

1066

Weigel G. Świadek… S. 818–821.

1067

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 79. На официальном сайте Ватикана этой речи нет.

1068

Обращение Иоанна Павла II к канадским ветеранам в Кастель-Гандольфо 17 сентября 1991 г. // Официальный сайт Святого престола: https://bit.ly/2Y3MdOr (дата обращения: 01.09.2018).

1069

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 104.

1070

Pavlović S. Reckoning: The 1991 seige of Dubrovnik and the consequences of the «War for peace» // Space of identity. 2005. P. 56. URL: https://soi.journals.yorku.ca/index.php/soi/article/view/8001/7151 (дата обращения: 01.09.2018).

1071

Weigel G. Świadek… S. 825–826.

1072

Henzler M. Najpierw msza, a potem decydujemy // Polityka. 2017. 17.08. URL: https://bit.ly/3bAxUoJ (дата обращения: 22.08.2018).

1073

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 80.

1074

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 82.

1075

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 82–83; Litwa 25 lat po odzyskaniu niepodległości: Polacy ciągle problemem // Информационный портал Wirtualna Polska. URL: https://bit.ly/3bBT0Tz (дата обращения: 23.08.2018).

1076

Лыкошина Л. С. «Польско-польская война»: Политическая жизнь современной Польши. М., 2015. С. 35–36.

1077

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 94–96, 110–114.

1078

Лыкошина Л. С. «Польско-польская война»… С. 37–40; Zembrzuski T. Kto pamięta, że równo 20 lat temu upadł rząd Suchockiej? // Niezależna gazeta obywatelska. 28.05.2013. URL: https://ngopole.pl/2013/05/28/kto-pamieta-ze-rowno-20-lat-temu-upadl-rzad-suchockiej/ (дата обращения: 01.09.2018).

1079

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 84–85.

1080

49. rocznica samospalenia Ryszarda Siwca // Исторический портал dzieje.pl. URL: https://dzieje.pl/aktualnosci/rocznica-samospalenia-ryszarda-siwca (дата обращения: 27.08.2018); Eisler J. Polski rok… S. 750–752; Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. 2. Warszawa, 2002. S. 282–283.

1081

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 89.

1082

Eisler J. Polski rok… S. 750–751.

1083

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 90.

1084

Ibid. S. 91–93.

1085

Weigel G. Świadek… S. 835–836.

1086

Ibid. S. 916; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 103, 184–185.

1087

Weigel G. Świadek… S. 837; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 108–109.

1088

Weigel G. Świadek… S. 829–834.

1089

Сайт церковно-научного центра «Православная энциклопедия». URL: https://www.sedmitza.ru/text/7589986.html (дата обращения: 28.08.2018); Riccardi A. Op. cit. S. 448–451.

1090

Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 310.

1091

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 97–99, 179–180.

1092

Riccardi A. Op. cit. S. 451.

1093

Пономарев А. В. Катехизис // URL: http://www.pravenc.ru/text/1683893.html (дата обращения: 30.08.2018).

1094

Weigel G. Świadek… S. 837–841.

1095

История II Ватиканского собора. Т. IV. С. 654.

1096

Weigel G. Świadek… S. 795–798.

1097

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 75.

1098

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 102–106.

1099

Речь Иоанна Павла II на открытии международной конференции по продовольствию 5 декабря 1992 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2xKHFlD (дата обращения: 01.09.2018).

1100

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 101, 106–108.

1101

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 114–116.

1102

Речь Иоанна Павла II перед польским епископатом 15 января 1993 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bM8tkh (дата обращения: 03.09.2018).

1103

Moskwa J. Op. cit. T. III… S. 149, 177, 181, 182.

1104

Речь Иоанна Павла II перед польским епископатом 15 января 1993 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bM8tkh (дата обращения: 03.09.2018).

1105

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 179.

1106

Ibid. S. 286.

1107

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 277–280.

1108

Проповедь Иоанна Павла II во время мессы на холме Каплицувка в Скочуве 22.05.1995 // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/644 (дата обращения: 27.10.2018).

1109

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 179–180.

1110

Речь Иоанна Павла II перед епископами из Польши 12 января 1993 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bvnBCh (дата обращения: 03.09.2018).

1111

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 178.

1112

Weigel G. Świadek… S. 847; Lecomte B. Op. cit. S. 382–383.

1113

Ambrogetti A. Op. cit. S. 199.

1114

Обращение Иоанна Павла II 6 апреля 1993 года в честь 50‐й годовщины восстания в Варшавском гетто // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eM8dUb (дата обращения: 05.09.2018).

1115

Weigel G. Świadek… S. 848; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 131–132.

1116

Weigel G. Świadek… S. 892–903.

1117

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 76. Д. 6. Л. 13–14.

1118

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 189–191.

1119

Zakrzewicz A. Watykanski labirynt… S. 62.

1120

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 136–146.

1121

С точки зрения католичества также неприемлемо называть «церковью-сестрой» православную церковь как таковую, но лишь каждую местную православную церковь (Русскую, Грузинскую, Румынскую и т. д.) по отношению к другой местной католической церкви (например, Римской или Украинской греко-католической), памятуя при этом, что римско-католическая церковь в целом является не сестрой, а матерью всех прочих церквей. «Строго говоря, существует лишь одна Церковь, поэтому во множественном числе термин „Церкви“ может употребляться только по отношению к территориально ограниченным местным Церквам», — разъяснил этот вопрос кардинал Й. Ратцингер в июне 2000 г. См.: Ратцингер Й. Преодолеть фальшь и двусмысленность (30.06.2000) // http://unavoce.ru/library/sister-churches.html (дата обращения: 15.03.2020).

1122

Weigel G. Świadek… S. 851–854; Иларион (Алфеев). Православно-католические отношения на современном этапе // Сайт Отдела внешних церковных связей РПЦ. URL: https://mospat.ru/ru/2010/11/15/news30385/ (дата обращения: 06.09.2018); Сперанская Е. С. Диалоги богословские Русской православной церкви // Сайт «Православная энциклопедия». URL: http://www.pravenc.ru/text/171923.html (дата обращения: 06.09.2018).

1123

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 171–173.

1124

Jan Paweł II. Nie łekajcie się… S. 64.

1125

Речь Иоанна Павла II перед президентом Омаром аль-Баширом 10 февраля 1993 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S4NH7m (дата обращения: 08.09.2018).

1126

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 118–126; Weigel G. Świadek… S. 855–858.

1127

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 132–136; Weigel G. Świadek… S. 849.

1128

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 116–117.

1129

Об этом уже после окончания Всемирного дня молодежи написал итальянский философ Марчелло Пера. См.: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 154.

1130

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 870.

1131

Dana. «We are one body».

1132

Молитвенное бдение Иоанна Павла II с молодежью в парке Черри-Крик 14.08.1993 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2Y2moi3 (дата обращения: 10.09.2018).

1133

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 152–153.

1134

Weigel G. Świadek… S. 864.

1135

Речь Иоанна Павла II перед президентом Биллом Клинтоном во время визита в университет святого Режи 12.08.1993 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2yKHre7 (дата обращения: 10.09.2018).

1136

Обращение Иоанна Павла II к президенту Б. Клинтону в аэропорту Денвера 12.08.1993 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3ePUoDY (дата обращения: 10.09.2018).

1137

Weigel G. Świadek… S. 864. С этой речью Иоанна Павла II не все так очевидно. Американские комментаторы вообще не заметили каких-либо выпадов римского папы против главы Соединенных Штатов и задавались вопросом, почему так произошло, если в других случаях (например, в Никарагуа) наместник святого Петра не стеснялся обличать принимающую сторону? (Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 153). По словам же Д. Вейгела, выкрики молодежи были вызваны как раз критикой Иоанном Павлом II Билла Клинтона (Weigel G. Świadek… S. 864). Текст речи показывает, что осторожные шпильки в адрес легализации абортов, произведенной Клинтоном, имелись, но понял ли их сам президент, не привыкший к иносказаниям главы Апостольской столицы, — большой вопрос. Да и пользовался ли наместник святого Петра авторитетом в глазах баптиста Клинтона? Выкрики же молодежи, вероятно, относились к славословию понтифика в адрес американской демократии, а не к проскользнувшим всего пару раз намекам на отмену президентом запретов на аборты.

1138

АПВ РФ. Ф. 98. Оп. 76. Д. 6. Л. 17–18.

1139

Weigel G. Świadek… S. 868–869.

1140

Moskwa J. Op. cit. T. III… S. 151.

1141

Weigel G. Świadek… S. 865.

1142

Молитвенное бдение Иоанна Павла II с молодежью в парке Черри-Крик 14.08.1993 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cF12uU (дата обращения: 10.09.2018).

1143

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 153.

1144

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 154–155; Weigel G. Świadek… S. 869–870.

1145

Мицкевич А. Пан Тадеуш. Кн. 1. Перевод Л. И. Пальмина.

1146

Raina P. Kardynał Wyszyński. Czasy prymasowskie. 1981. Ostatnie miesiące. T. 20. Biała Podlaska; Warszawa, 2010. S. 85.

1147

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 76. Д. 6. Л. 23. Интересно, что польский биограф Иоанна Павла II Яцек Москва вообще не заметил каких-либо упоминаний о русском нацменьшинстве в ходе визита понтифика, рассказав лишь о его призывах наладить отношения между литовцами и поляками. А вот со слов российских дипломатов выходило, будто «русская тема» доминировала в речах наместника святого Петра.

1148

Szulc T. Op. cit. S. 432.

1149

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 155–163; Weigel G. Świadek… S. 849–851.

1150

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 163–165.

1151

Энциклика Иоанна Павла II Veritatis Splendor (06.08.1993) // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eJx4b8 (дата обращения: 20.09.2018).

1152

Weigel G. Świadek… S. 878–880; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 170–171.

1153

Weigel G. Świadek… S. 1053–1055.

1154

Совместная декларация Всемирной лютеранской федерации и Католической церкви // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S5f2X3 (дата обращения: 29.11.2018).

1155

Weigel G. Świadek… S. 906–908.

1156

Weigel G. Świadek… S. 914–915, 921.

1157

Ibid. S. 967.

1158

Weigel G. Świadek… S. 908–909, 912–913; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 200–202; Bernstein K., Politi M. Op. cit. S. 410. По мнению К. Бернстина и М. Полити, как раз Святой престол потерпел неудачу на конференции.

1159

Weigel G. Świadek… S. 926–929.

1160

Szulc T. Op. cit. S. 421–422.

1161

Ibid. S. 414.

1162

Ibid. S. 416.

1163

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 227.

1164

Weigel G. Świadek… S. 917.

1165

Szulc T. Op. cit. S. 418.

1166

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 196.

1167

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 76. Д. 6. Л. 65.

1168

Речь Иоанна Павла II перед дипломатическим корпусом 15.01.1994 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bBx6jo (дата обращения: 24.09.2018). На самом деле понтифик вскользь упомянул о столкновениях на Кавказе, но сделал это в последней части своей речи, где рассуждал о пагубной роли растущего индивидуализма, который якобы и провоцирует расовую и национальную вражду. В первой же части, где первосвященник перечислял вооруженные конфликты на планете, о кровопролитии в бывшем СССР не было сказано ни слова. Так что римский папа не говорил напрямую о войне в Нагорном Карабахе, вопреки тому, что внушает в своей книге Д. Вейгел (Weigel G. Świadek… S. 885).

1169

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 76. Д. 6. Л. 87–88.

1170

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 197.

1171

Weigel G. Świadek… S. 855–856.

1172

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 212–217.

1173

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 222–228.

1174

Weigel G. Kres i początek… S. 368.

1175

Weigel G. Świadek… S. 922–924; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 244–245.

1176

Доклад Международной конференции по народонаселению и развитию. Каир, 5–13 сентября 1994 года. ООН, Нью-Йорк, 1995. С. 57–58.

1177

Доклад Международной конференции… С. 43, 138.

1178

Lecomte B. Op. cit. S. 385.

1179

Weigel G. Świadek… S. 934–935; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 232–237.

1180

Weigel G. Świadek… S. 1010–1011.

1181

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 237–243.

1182

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 92–93.

1183

Цит. по: Lecomte B. Op. cit. S. 669.

1184

Апостольское послание Иоанна Павла II Tertio Millennio Adveniente (10.11.1994) // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/806 (дата обращения: 30.09.2018).

1185

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 258. С другой стороны, есть свидетельство члена «Опус Деи» священника Мауро Лонги, который в 1985–1995 годах не раз сопровождал понтифика в его лыжных забегах по провинции Л’Акуила. Монсеньор Лонги поведал, будто однажды во время ночной молитвы Богородице в 1992 году Войтыла признался ему, что узрел грядущее вторжение ислама в Европу, и заклинал церковь третьего тысячелетия противостоять этому. Следует ли верить этому сообщению и нет ли тут эффекта «испорченного телефона»? Быть может, Лонги не так понял наместника святого Петра? В самом деле, крайне странно слышать такое от римского папы, который приложил столько усилий к сближению с исламом. Но нельзя забывать, что Войтыла отрицал возможность органичного встраивания ислама в европейскую жизнь и даже игнорировал в своих текстах арабский вклад в европейскую культуру (см.: Leszczyńska K. Cztery wizje Europy. Kraków, 2009. S. 93). Известно также, что понтифик отнюдь не отбрасывал версию о причастности исламских фундаменталистов к покушению на себя, в то время как о болгарском следе не вспоминал ни разу (Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 203). Мир ислама явно беспокоил его. Впрочем, тот же самый Лонги в интервью «Vatican Insider» (приложению к «Ла Стампе») сообщил, будто во время другой молитвы Деве Марии та заявила Иоанну Павлу II, что следующая мировая война разгорится не между религиями, а между верующими и атеистами. Эти слова монсеньора вызывают больше доверия (Tornielli A. Wojtyła, inwazja isłamu i słowa do prezydenta Busha // Vatican Insider. 24.11.2017. URL: http://vaticaninsider.lastampa.it/vatican-insider-polacco/articolo/articolo/45788/; дата обращения: 30.09.2018). Заявление Лонги о пророчестве Иоанна Павла II на третье тысячелетие прозвучало 22 октября 2017 года на конференции в пустыни святых Петра и Павла в ломбардском Бьенно: URL: https://www.youtube.com/watch?v=sSnsra9tqi4 (дата обращения: 30.09.2018).

1186

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 259–263.

1187

Lecomte B. Op. cit. S. 671.

1188

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 219–220.

1189

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 264–265.

1190

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 5.

1191

Иоанн Павел II. Переступить порог надежды. При участии и под редакцией Витторио Мессори. Перевод на русский язык Аллы Калмыковой // Сайт информационно-издательского центра «Истина и жизнь». URL: http://agnuz.info/app/webroot/library/135/351/index.htm (дата обращения: 12.10.2018).

1192

Не бойтесь // Иоанн Павел II. Переступить порог надежды.

1193

Что вышло из «истории спасения» // Там же.

1194

Спасение — это главное // Там же.

1195

Способствовал ли Бог тому, что пал коммунизм? // Там же.

1196

Jan Paweł II. Pamięć i tożsamość. Rozmowy na przełomie tysiącleci. Kraków, 2005. S. 45.

1197

Способствовал ли Бог тому, что пал коммунизм? // Иоанн Павел II. Переступить порог надежды.

1198

Почему религий так много? // Там же.

1199

Там же.

1200

Какая польза от веры? // Там же.

1201

Почему Он прячется? // Там же.

1202

Буддизм? // Иоанн Павел II. Переступить порог надежды. Эти рассуждения, особенно слова об атеистической религии, сильно задели буддистов. В январе 1995 года, когда понтифик пролетом из Манилы сделал остановку на Шри-Ланке, тамошним епископам пришлось выступить с заявлением, что римский папа не хотел обидеть доктрину Дхармы (Szulc T. Op. cit. S. 453–454).

1203

Буддизм? // Иоанн Павел II. Переступить порог надежды.

1204

Обретем ли мы утраченное единство? // Там же.

1205

Какая польза от веры? // Там же.

1206

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 245–246; Weigel G. Świadek… S. 938.

1207

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 273.

1208

В данном случае не имеет значения, что организации, ответственные за все эти действия, идеологически расходились между собой. Всех их объединяла ненависть к современной цивилизации и опора на законы шариата. Даже чеченские боевики, изначально боровшиеся лишь за независимость своей республики, быстро усвоили лозунги исламского фундаментализма и охотно принимали у себя зарубежных экстремистов, вроде Хаттаба или аль-Валида. Красноречивый факт: операция сепаратистов по взятию Грозного, Аргуна и Гудермеса в августе 1996 года носила название «Джихад».

1209

Weigel G. Świadek… S. 967–968.

1210

Weigel G. Świadek… S. 954–961; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 265–268.

1211

Weigel G. Świadek… S. 976–977.

1212

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 271.

1213

Энциклика Иоанна Павла II «Evangelium vitae» // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/35daeo9 (дата обращения: 18.10.2018).

1214

Weigel G. Świadek… S. 964.

1215

Ibid. S. 964.

1216

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 272.

1217

Weigel G. Świadek… S. 966.

1218

Д. Вейгел увязывает это с боязнью бедных стран потерять финансовую поддержку развитых государств (Weigel G. Świadek… S. 980).

1219

Пункт 17 Пекинской декларации // Официальный сайт ООН. URL: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/womdecl.shtml (дата обращения: 29.10.2018).

1220

Weigel G. Świadek… S. 979–983.

1221

Письмо Т. Мазовецкого от 27.07. 1995 // Сайт The Bosnian Institute (London). URL: http://www.bosnia.org.uk/bosrep/junaug95/resign.cfm (дата обращения: 30.10.2018).

1222

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 296.

1223

Weigel G. Świadek… S. 968.

1224

Weigel G. Świadek… S. 970, 972–973; энциклика Иоанна Павла II «Ut unum sint» (25.05.1995) // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cJuoID (дата обращения: 22.10.2018).

1225

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 299–301.

1226

Weigel G. Świadek… S. 1044–1048.

1227

Weigel G. Świadek… S. 1062.

1228

АВП РФ. Ф. 839. Оп. 9. Д. 4. Л. 28–29.

1229

АВП РФ. Ф. 98. Оп. 78. П. 147. Д. 6. Л. 30.

1230

Weigel G. Świadek… S. 973–974.

1231

Апостольское послание Иоанна Павла II в ознаменование 400-летней годовщины Брестской унии // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eLAhXH (дата обращения: 08.11.2018).

1232

Weigel G. Świadek… S. 983.

1233

Weigel G. Świadek… S. 983–985.

1234

Выступление Иоанна Павла II на XV Генеральной Ассамблее ООН 05.10.1995 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2Y6mwNl (дата обращения: 02.01.2018).

1235

Lecomte B. Op. cit. S. 423.

1236

Weigel G. Świadek… S. 990–994.

1237

ГАРФ. Ф. Р-6996. Оп. 6. Д. 4669. Л. 106.

1238

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 330–331.

1239

Лыкошина Л. С. Указ. соч. С. 46–47.

1240

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 272–274, 282–289.

1241

Bob Dylan. Blowing in the wind (перевод мой. — В. Волобуев).

1242

Цит. по: Weigel G. Świadek… S. 1026.

1243

Ibid. S. 1027.

1244

Ibid. S. 1024.

1245

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 79–80.

1246

Бенси Д. Сила и слабость Иоанна Павла II // Независимая газета. 21.08.2002. URL: http://www.ng.ru/ng_religii/2002–08–21/3_papa.html (дата обращения: 09.11.2018).

1247

Jan Paweł II. Dar i tajemnica. Kraków, 1996.

1248

Бенси Д. Указ. соч.

1249

Weigel G. Świadek… S. 986–987.

1250

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 324; Mokrzycki M., Grysiak B. Op. cit. S. 106.

1251

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 323–328.

1252

Weigel G. Świadek… S. 1039–1040; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 98.

1253

Weigel G. Świadek… S. 1015.

1254

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 9.

1255

Lecomte B. Op. cit. S. 482.

1256

Jan Paweł II. Nie łękajcie się… S. 51.

1257

Weigel G. Świadek… S. 1018.

1258

Ambrogetti A. Op. cit. S. 84.

1259

Weigel G. Świadek… S. 1043–1044.

1260

A candle in the wind (перевод О. Лобачева).

1261

Weigel G. Świadek… S. 1059; Фаликов Б. За педофилов ответил // Газета.ru. 17.05.2010. URL: https://ria.ru/world/20181031/1531868191.html?inj=1 (дата обращения: 14.11.2018).

1262

Weigel G. Świadek… S. 1061.

1263

Weigel G. Świadek… S. 1055–1058.

1264

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 11–12.

1265

Weigel G. Świadek… S. 996.

1266

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 14–19.

1267

Weigel G. Świadek… S. 1041–1043.

1268

Проповедь Иоанна Павла II в Гнезно 03.06.1997 по случаю 1000-летней годовщины смерти св. Войцеха // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/429 (дата обращения: 16.11.2018).

1269

На самом деле рабочие ничего такого не говорили. Это выяснил историк Ежи Эйслер, получивший доступ к видео- и аудиозаписям встречи. Однако воздействие пропаганды было так велико, что даже присутствовавший на той встрече Валенса со временем поверил в партийную версию событий (см.: Eisler J. Grudzień 1970. Geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2012. S. 455).

1270

Weigel G. Świadek… S. 1019–1025; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 291–294.

1271

Таково мнение ватиканиста «Ла Стампы» Джакомо Галеацци, автора трех книг о Войтыле (см.: Zakrzewicz A. Głosy… S. 187).

1272

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 305.

1273

Обращение Иоанна Павла II к участникам симпозума о корнях антииудаизма 31.10.1997 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/350CtGt (дата обращения: 17.11.2018).

1274

Weigel G. Świadek… S. 1049–1053; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 306–309.

1275

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 23–27; 87.

1276

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 309–312.

1277

Энциклика Иоанна Павла II «Fides et ratio» (14.09.1998) // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/375 (дата обращения: 24.11.2018).

1278

Weigel G. Świadek… S. 1064–1066. Интересно, что первого и третьего из упомянутых документов нет на официальном сайте Святого престола, хотя там выложено множество других апостольских посланий за 1998 год.

1279

Ambrogetti A. Op. cit. S. 87.

1280

Об этом сообщало посольство СССР в Гаване (ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 4618. Л. 112–113). Что же касается приглашения от Ф. Кастро посетить остров, об этом сотрудники кубинского посольства в Москве проинформировали 30 января 1987 года председателя Совета по делам религий Е. Е. Милованова. Во время той же беседы был затронут и вопрос о возможном посещении римским папой Литвы в ходе его грядущей поездки в Польшу (ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3536. Л. 5).

1281

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 345.

1282

Weigel G. Świadek… S. 1032–1038; Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 330–346.

1283

Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 47–50; 78–80, 155. Зато ему верил судья Ф. Импосимато, который в своих книгах на тему стрельбы в римского папу и похищения Эмануэлы Орланди дошел до утверждений, будто понтифика окружала масса иностранных шпионов, и даже Дзивишу нельзя было доверять. Судью, впрочем, можно понять: как выяснилось после краха советского блока, подслушивающее устройство в 1980‐е годы работало даже в столовой кардинала Казароли, установленное агентом чехословацкой разведки Иреной Троллеровой, женой кардинальского племянника Марко Торетты. Причем в апреле 1989 года она еще и сумела поменять его на новое, правда, работало устройство недолго — уже в мае 1990 года все раскрылось. В таких реалиях и впрямь трудно было не поддаться шпиономании (Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 152–153; The KGB, for year a target for the Pope, did not surrender without a fight, says Bruce Johnson // Catholic Herald. 17.04.1998. URL: http://archive-uat.catholicherald.co.uk/article/17th-april-1998/5/the-kgb-for-years-a-target-for-the-pope-did-not-su; дата обращения: 06.04.2019). С другой стороны, римский корреспондент «Известий» М. Ильинский утверждал, что у Казароли вообще не было племянников (Ильинский М. Указ. соч. С. 307).

1284

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 274–275.

1285

Ibid. S. 276–277.

1286

Молитва Иоанна Павла II «Ангел Господень» 20 декабря 1998 г. // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VYKoje (дата обращения: 07.02.2019).

1287

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 312–313.

1288

Weigel G. Świadek… S. 1063–1064.

1289

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 20–21.

1290

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 313–314.

1291

Poupard P. Op. cit. S. 424. Что интересно, министр иностранных дел Румынии откровенно заявил кардиналу, что страна находится между двух огней: американским давлением и российскими претензиями (Ibid. S. 427).

1292

Республика Румыния // Центральная и Юго-Восточная Европа. Конец XX — начало XXI века: Историко-политологический справочник. Отв. ред. К. В. Никифоров. М.; СПб, 2015. С. 233–237, 250, 252.

1293

Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 315–318.

1294

Weigel G. Kres i początek… S. 227; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 313.

1295

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 38–40.

1296

Skwarnicki M. Op. cit. S. 183–184.

1297

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 28–30.

1298

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 31–37. Стоит заметить, что за отмену смертной казни Иоанн Павел II высказался еще в 1984 году, отвечая на вопрос журналиста при возвращении из Канады (Ambrogetti A. Op. cit. S. 98). А в 1987 году ходатайствовал перед Рейганом о сохранении жизни Поле Купер, приговоренной в 16-летнем возрасте к казни на электрическом стуле.

1299

Тест обращения «Матерей площади Мая» к Иоанну Павлу II от 23 февраля 1999 года в: Zakrzewicz A. Głosy… S. 250–251.

1300

Polak G. Nieznane oblicze… S. 29.

1301

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 41.

1302

Перевод мой. — В. Волобуев.

1303

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 50–53.

1304

Речь Иоанна Павла II в польском парламенте 11.06.1999 // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/600 (дата обращения: 12.12.2018).

1305

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 65–66.

1306

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 54–56.

1307

Ibid. S. 54, 72–73.

1308

Ibid. S. 74–76.

1309

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 59. 66–69, 76.

1310

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 99–102.

1311

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 94–98.

1312

Проповедь Иоанна Павла II в базилике Святейшего Сердца Иисуса 11.06.1999 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VBXbJI (дата обращения: 15.12.2018).

1313

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 87–91. Яцек Москва называет этот документ «Instrumentum laboris», но это — не заголовок, а всего лишь обозначение одного из видов ватиканских бумаг — «рабочий документ».

1314

Проповедь Иоанна Павла II во время церемонии беатификации А. М. Сломшека в Мариборе 19.09.1999 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2Vz70rL (дата обращения 15.12.2018).

1315

Urbi at Orbi 25.12.1999 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eGLWHc (дата обращения: 15.12.2018).

1316

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 112–116.

1317

Чапский Ю. Старобельские рассказы. На бесчеловечной земле. М., 2012. С. 377–378.

1318

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 121–122; Weigel G. Kres I początek… S. 224–225.

1319

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 122–123.

1320

Ранее позиция Иоанна Павла II была мягче. Рассуждая в феврале 1985 года о распространении протестантизма в Латинской Америке, Войтыла отнес лютеран и методистов к церквам, а вот Свидетелей Иеговы и мормонов — к сектам (Ambrogetti A. Op. cit. S. 34).

1321

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 216–219; Weigel G. Kres I początek… S. 266–269.

1322

Weigel G. Kres I początek… S. 227–228; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 138.

1323

Асмус М. Казанская икона Божией Матери: справка об иконе // Сайт «Православие и мир». URL: https://www.pravmir.ru/kazanskaya-ikona-bozhiej-materi-spravka/ (дата обращения: 04.03.2019).

1324

Weigel G. Kres I początek… S. 224.

1325

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 338.

1326

Ibid. S. 141–144.

1327

Ibid. S. 148, 150.

1328

Ibid. S. 145–146.

1329

Ibid. S. 129–130.

1330

Weigel G. Kres I początek. S. 234.

1331

Ibid. S. 233.

1332

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 140–141, 151, 153–154.

1333

Ibid. S. 165–168.

1334

Weigel G. Kres I początek… S. 237.

1335

Ibid. S. 242.

1336

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 159–165.

1337

Weigel G. Kres I początek… S. 241; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 160–161, 172–173.

1338

Ibid. S. 169–171; Weigel G. Kres I początek… S. 241.

1339

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 277–278.

1340

Обращение Иоанна Павла II к дипломатическому корпусу 11.01.2000 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2yIMmw5 (дата обращения: 21.01.2019).

1341

Weigel G. Kres I początek. S. 250.

1342

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 221.

1343

Третья фатимская тайна // Сайт Конгрегации вероучения. URL: https://www.webcitation.org/66t0JpeBl (дата обращения: 22.01.2019).

1344

Weigel G. Kres I początek… S. 253–255; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 195–197.

1345

Ibid. S. 202–203.

1346

Ibid. S. 219. Любопытно, что эту пулю не изучали следователи, поскольку до 1984 года даже не догадывались о ее существовании (Zakrzewicz A. Watykański labirynt… S. 108–109).

1347

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 197.

1348

Перевод мой. — В. Волобуев.

1349

Weigel G. Kres i początek… S. 257–260; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 197–202.

1350

Завещание Иоанна Павла II // Информационный портал Конференции епископата Польши Opoka. URL: https://opoka.org.pl/biblioteka/W/WP/jan_pawel_ii/inne/testament_jp2_20050407.html (дата обращения: 09.02.2019).

1351

Апостольское послание Иоанна Павла II Novo millennio ineunte, 31 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/354eXbG (дата обращения: 28.01.2019).

1352

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 202, 205.

1353

Weigel G. Kres i początek… S. 275.

1354

Polak G. Nieznane oblicze… S. 100–101.

1355

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 120–121.

1356

Weigel G. Kres i początek… S. 303–304.

1357

Ibid. S. 304–305.

1358

Ibid. S. 305.

1359

Ibid. S. 288.

1360

Ambrogetti A. Op. cit. S. 163.

1361

Weigel G. Kres i początek… S. 288–292; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 229–236.

1362

Обращение Иоанна Павла II к архиепископу Афинскому Христодулу и греческому синоду 4 мая 2001 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2KuiTsq (дата обращения: 30.01.2019).

1363

Weigel G. Kres i początek… S. 288–289; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 227.

1364

Совместная декларация Иоанна Павла II и архиепископа Афинского Христодула, подписанная 4 мая 2001 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cIn0gM (дата обращения: 30.01.2019).

1365

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 228.

1366

Weigel G. Kres I początek… S. 292–293; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 242–247.

1367

Стоит отметить, что некоторые католические биографы Иоанна Павла II, кажется, не вполне сведущи в сути исторического спора. Д. Вейгел, к примеру, на все лады склоняет оперативный псевдоним Алексия II, данный ему в КГБ, и противопоставляет конформистскую позицию РПЦ в советские времена непримиримости греко-католиков. По такой логике выходит, что враждебность Московского патриархата к униатам вызвана главным образом коммунистическим наследием (на подобную мысль наводят фразы вроде следующей: «отдел внешних сношений (патриархии. — В. В.) в прежние советские времена обучался в КГБ» (Weigel G. Kres I początek… S. 293)). Но такой подход не объясняет холодности, с которой к Иоанну Павлу II относились также афонские монахи, иерусалимский патриарх Диодор или насельники синайского монастыря святой Екатерины. Вместо того чтобы встроить политику РПЦ в общеправославный контекст, Вейгел предпочел еще раз заклеймить коммунизм, хотя униатство — это, в сущности, та же «тактика салями», которую применяли коммунисты в советском блоке, подчиняя себе оппозиционные партии. Глава украинских греко-католиков архиепископ Любомир Гузар, к которому американский автор обратился за разъяснением причин вражды между православными и католиками, ответил просто: «Они чего-то очень боятся» — и высказал догадку, что боязнь эта проистекает из опасения разлагающего влияния западной культуры (Ibid. S. 296). И даже такой непредубежденный автор, как Яцек Москва, отнюдь не склонный к однобоким выводам, в случае с униатским вопросом позволяет себе довольно опрометчиво заявить: «Московский патриархат, вопреки исторической правде, полагает всю Украину своей канонической территорией. Это касается даже бывшей Галиции, которая никогда не входила в состав царской империи» (Moskwa J. Op. cit. T. IV… S. 243). Но Московский патриархат ведет свою историю совсем не от царской империи, а от времен куда более ранних. Глава Русской православной церкви стал патриархом в 1589 году, изначально же носил сан митрополита Киевского и всея Руси и сидел последовательно в Киеве, Брянске, Владимире и, наконец, Москве. Титул митрополита Московского и всея Руси он принял в 1461 году. За несколько лет до того с подачи польско-литовских властей, под чьим контролем находились украинские земли, была возрождена митрополичья кафедра в Киеве, чего Москва не признала. Брестская уния 1596 года, на которой пять украинских и белорусских епископов под давлением властей Речи Посполитой подчинились Святому престолу при сохранении греческой обрядности, лишила этих архиереев в глазах православных патриархов всякой легальности, ибо восточная традиция категорически отвергает претензии римского папы на руководство всей церковью. Когда же в 1686 году Константинополь передал Киевскую митрополию под юрисдикцию Русской православной церкви, в Москве сочли это восстановлением утраченного в середине XV века единства. Единства, идущего с момента крещения Руси Владимиром в 988 году. То есть Москва понимает под своей канонической территорией все земли, на которые юрисдикция Русской православной церкви распространялась изначально (в период Киевской Руси) либо распространилась с ходом истории (в период Российской империи). Понятно, что по такой логике места для униатов просто не остается. Дремучесть? Отнюдь. Всего лишь особенность мировосприятия клира. Вспомним высказывание одного из сотрудников римской курии, переданное Вейгелом: «Мы здесь мыслим в категориях столетий». И патриархия не одинока в столь архаичных взглядах — тот же Иоанн Павел II весь понтификат посвятил возрождению под сенью Святого престола единой церкви, распавшейся еще в XI веке. Аналогичным образом и РПЦ стремится возродить церковные реалии того времени, когда еще не было никаких греко-католиков. Автор французской биографии Войтылы Б. Леконт оказался более нейтрален, но и он не избежал ошибки, когда отнес к числу православных стран Армению (Lecomte B. Op. cit. S. 555), хотя подавляющее большинство тамошних христиан исповедуют монофизитство. Наконец, Т. Шульц просто обнаруживает незнание организационной структуры РПЦ, когда в рассказе о праздновании тысячелетия христианства на Руси именует митрополита киевского Филарета патриархом, явно не подозревая, что Украина в то время подчинялась патриарху московскому Пимену, а Филарет занимал положение рангом ниже (Szulc T. Op. cit. S. 394).

1368

Филиппов Б. А. Указ. соч. С. 117–118.

1369

Перевод С. Липкина. Обращение Иоанна Павла II 23 июня 2001 года в аэропорту Борисполь // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S4v2sC (дата обращения: 01.02.2019).

1370

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 255.

1371

Weigel G. Kres I początek… S. 294–297, 302; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 245–253.

1372

Обращение Иоанна Павла II к послу США Д. Николсону 13 августа 2001 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S6S2qR (дата обращения: 04.02.2019).

1373

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 258.

1374

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 260.

1375

Речь Иоанна Павла II на встрече с деятелями культуры в Астане 24 сентября 2001 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3ePmqQg (дата обращения: 04.02.2019).

1376

Weigel G. Świadek… T. IV. S. 301.

1377

Молитва Иоанна Павла II в мемориальном комплексе Цицернакаберд 26 сентября 2001 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S6y3Zf (дата обращения: 04.02.2019).

1378

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 264–267.

1379

Weigel G. Kres I początek… S. 302.

1380

Weigel G. Kres i początek… S. 312–313; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 267–271.

1381

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 281.

1382

Weigel G. Kres i początek… S. 314–316; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 271–273.

1383

Виртуальный визит Папы Римского Алексий II назвал «вторжением на Русь» // Lenta.ru. 03.03.2002. URL: https://lenta.ru/news/2002/03/03/most/ (дата обращения: 11.02.2019).

1384

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 279–281.

1385

Ильинский М. Указ. соч. С. 56–59. Книга Ильинского полна ошибок и дремучих советских штампов пополам с дешевыми сенсациями, вдобавок автор не знаком с правилами чтения польских имен. Однако в данном случае я склонен ему доверять, так как он ссылается на свои беседы с психологом Валерио Альбисетти, к которому обращалось немало священников. Кроме того, его выводы подтверждает психотерапевт Ричард Сайп, бывший монах-бенедиктинец и судебный эксперт, автор нескольких работ о сексуальных проблемах католического клира. В интервью польской журналистке А. Закшевич Сайп говорил: «Римско-католические священники в Соединенных Штатах, Ирландии, а может, и по всему миру незрелы и недоразвиты в психо-сексуальном плане. Такова грустная правда жизни» (Zakrzewicz A. Głosy… S. 69).

1386

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 276–279.

1387

Ibid. S. 281.

1388

Weigel G. Kres I początek… S. 307.

1389

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 189.

1390

Об этом поведал католический диссидент Д. Францони, которому рассказала монахиня Мария Лопез Вигил, встречавшаяся с Ромеро в Мадриде при возвращении того из Рима (Zakrzewicz A. Głosy… S. 227).

1391

Zakrzewicz A. Głosy… S. 178, 289–290.

1392

Письмо Иоанна Павла II на Великий четверг 2002 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3ePMzy7 (дата обращения: 12.02.2019).

1393

Weigel G. Kres i początek… S. 308–309.

1394

Обращение Иоанна Павла II к американским кардиналам 23.04.2002 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bDK0gW (дата обращения: 14.02.2019).

1395

Weigel G. Kres i początek… S. 309–310.

1396

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 283.

1397

Weigel G. Kres i początek… S. 317.

1398

Weigel G. Kres i początek… S. 319.

1399

Речь Иоанна Павла II на церемонии приветствия в бакинском аэропорту 22.05.2002 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VTowWB (дата обращения: 15.02.2019).

1400

Weigel G. Kres i początek… S. 317–318; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 284–285.

1401

Они происходили из Салоник, но владели славянским как родным. Всю территорию расселения славян на Балканах византийцы в то время называли Славиниями. Позднее местных славян начали обобщенно именовать болгарами в честь доминирующего в регионе славянского государства, а язык, на который Кирилл и Мефодий перевели священные книги, вошел в историю как староболгарский (или церковнославянский). Однако до начала своей просветительской деятельности Мефодий управлял провинцией на территории древней Македонии, а в землях современной Болгарии оба брата, вероятно, и не жили. Поэтому между Болгарией и Северной Македонией ныне идет спор о том, кому из них правомерно чтить святых братьев как своих соотечественников.

1402

Речь Иоанна Павла II на встрече с патриархом Максимом и членами синода Болгарской православной церкви 24.05.2019 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VWMLTI (дата обращения: 15.02.2019).

1403

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 200.

1404

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 223.

1405

Ibid. S. 200.

1406

Лыкошина Л. С. Указ. соч. С. 58.

1407

Там же. С. 60.

1408

Там же. С. 174.

1409

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 304–306.

1410

Речь Иоанна Павла II перед дипломатическим корпусом 10.01.2002 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2S5pqy7 (дата обращения: 16.02.2019).

1411

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 289–290.

1412

Цит. по: Weigel G. Kres i początek… S. 327.

1413

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 289.

1414

Прощальная речь Иоанна Павла II в международном аэропорту Кракова Балице 19.08.2002 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eS1AQm (дата обращения: 17.02.2019).

1415

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 296.

1416

Półtawska W. Op. cit. S. 572.

1417

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 298–299.

1418

Weigel G. Kres i początek… S. 337.

1419

Jan Paweł II. Tryptyk rzymski // Портал Opoka. URL: https://opoka.org.pl/biblioteka/W/WP/jan_pawel_ii/inne/tryptyk_rzymski.html (дата обращения: 19.02.2019).

1420

Проповедь Иоанна Павла II в Торонто 28.07.2002 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2zlmEhA (дата обращения: 19.02.2019).

1421

Polak G. Nieznane oblicze… S. 119.

1422

Weigel G. Kres i początek… S. 323–326; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 287–289.

1423

Weigel G. Kres i początek… S. 328–330.

1424

Ibid. S. 330–331; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 220, 306–307.

1425

Речь Иоанна Павла II в парламенте Италии 14 ноября 2002 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VTAj7o (дата обращения: 20.02.2019).

1426

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 283–284, 310.

1427

Weigel G. Kres i początek… S. 352.

1428

Д. Вейгел упрекает их, что они называли планируемую армейскую операцию «превентивной войной», в то время как Буш-младший и члены его администрации говорили лишь об «опережающей» (Ibid. S. 346). Непонятно, в чем разница. В целом раздел книги Вейгела «Конец и начало», касающийся Второй иракской войны, оставляет странное впечатление. Автор добросовестно перечисляет высказывания руководства римской курии, критикующие вторжение, цитирует также ватиканскую прессу, но при этом выдвигает предположение, что Иоанн Павел II не вполне разделял такие взгляды, поскольку исходил из представления о порочности войны вообще, независимо от степени ее справедливости (Ibid. S. 345–357). Понятно, что американский биограф расходится в этом вопросе со своим героем и потому предпочитает критиковать его окружение, но такой прием слишком уж напоминает известный довод «Его святейшество неверно информировали». Предполагать, что понтифик был в неведении, о чем пишут официальные источники Святого престола, или что руководство курии действовало независимо от первосвященника, не позволяет сам характер папской власти. Вейгел, конечно, этого и не предполагает. Его взгляд, как заметил Я. Москва, базируется на убеждении, что внешняя политика администрации США, особенно республиканской, всегда справедлива (Moskwa J. Op. cit. T. III. S. 42). Если же эта политика расходится с мнением Иоанна Павла II, перед которым Вейгел преклоняется, американский автор всеми силами пытается доказать, что расхождение не столь велико или вообще мнимое. Отсюда и происходит искусственное разделение позиций римской курии и римского папы.

1429

Weigel G. Kres i początek… S. 347–350.

1430

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 323, 325, 327–328.

1431

Weigel G. Kres i początek… S. 352–354.

1432

Цит. по: Ibid. S. 351. Характерно, что совершенно так же некоторые кардиналы объясняли в 1985 году руководителю венгерского ведомства по делам религий издание Ватиканом очередного документа, в котором социализм был назван пятном на теле планеты: «<…> либо это просто стилистическая ошибка, либо документ опубликован без санкции на это со стороны папы» (Ф. Р.-6991. Оп. 6. Д. 3148. Л. 125–126).

1433

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 320.

1434

Фосс А. Христиане исчезают с Ближнего Востока // Verdens Gang (Норвегия). 22.10.2016. URL: https://inosmi.ru/social/20161023/238065340.html (дата обращения: 27.02.2019); Жолм А. Исход христиан с Ближнего Востока // Le Figaro. 25.12.2016. URL: https://inosmi.ru/social/20161227/238451790.html (дата обращения: 27.02.2019); Священник Халдейской католической церкви рассказал о положении христиан в Ираке // Седмица.Ru. URL: http://www.sedmitza.ru/text/7922067.html (дата обращения: 27.02.2019).

1435

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 318–320, 328, 330.

1436

Weigel G. Kres i początek… S. 401.

1437

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 299; Weigel G. Kres i początek… S. 336–337, 340.

1438

На это обратил внимание Д. Вейгел: Ibid. S. 341.

1439

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 334.

1440

Энциклика Иоанна Павла II Ecclesia de Eucharistia 17.04.2003 // ZiBaTePa. URL: http://www.nauczaniejp2.pl/dokumenty/wyswietl/id/27 (дата обращения: 02.03.2019).

1441

Цит. по: Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 336.

1442

Ibid. S. 337. Перевод мой. — В. Волобуев.

1443

Ibid. S. 336.

1444

Weigel G. Kres i początek… S. 370–371.

1445

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 338–339, 345–346. Я. Москва в своей книге пишет, будто икона была написана в Византии в X веке и до 1209 года находилась в некоем казанском монастыре. Однако в то время не существовало не только казанских монастырей, но даже самой Казани (пусть даже в 2005 году власти города и отметили его тысячелетие). Вплоть до монгольского нашествия земли нынешнего Татарстана принадлежали Волжской Булгарии — оплоту ислама в Восточной Европе. И лишь после взятия Казани Иваном Грозным в 1552 году туда пришло православие. По принятой в РПЦ версии икона была чудесно обретена в 1579 году. До этого о ней нет никаких сведений.

1446

Weigel G. Kres i początek… S. 357–358.

1447

Ibid. S. 357–360.

1448

Ibid. S. 361–362.

1449

Речь Иоанна Павла II 19 мая 2003 года на церемонии канонизации Ю. С. Пельчара и У. Ледуховской // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2KIR6VD (дата обращения: 04.03.2019).

1450

Weigel G. Kres i początek… S. 370–375; Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 344.

1451

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 343.

1452

Лыкошина Л. С. Указ. соч. С. 62.

1453

Priest D. CIA Holds Terror Suspects in Secret Prison // The Washington Post. 02.11.2005. URL: https://wapo.st/2S82y14 (дата обращения: 07.03.2019).

1454

Wyrok w sprawie więzień CIA: Polska złamała Konwencję Praw Człowieka // Dziennik. 24.07.2014. URL: https://bit.ly/2VxwENA (дата обращения: 07.03.2019).

1455

Речь Иоанна Павла II 24.03.2004 по случаю вручения ему Международной премии имени Карла Великого // Сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2VAUbNF (дата обращения: 07.03.2019).

1456

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 347.

1457

Weigel G. Kres i początek… S. 377.

1458

Weigel G. Kres i początek… S. 376, 378–379, 383.

1459

Jan Paweł II. Wstańcie… S. 1.

1460

Weigel G. Kres i początek… S. 384.

1461

Jan Paweł II. Pamięć i tożsamość. Rozmowy na przełomie tysiącleci. Kraków, 2005. S. 8.

1462

Интересно, что американский журналист польского происхождения Тед Шульц в своей биографии Иоанна Павла II тоже пишет, будто в этом сражении монголо-татары были отбиты (Szulc T. Op. cit. S. 38). Очевидно, вокруг Лигницкой битвы в Польше сложилась патриотическая легенда, аналогичная той, что Русь своим сопротивлением якобы обескровила монголо-татар и тем спасла Европу от порабощения кочевниками.

1463

Jan Paweł II. Pamięć… S. 40, 56–57.

1464

Ibid. S. 29.

1465

Пасхальное обращение Urbi et Orbi 11.04.2004 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3bB92x7 (дата обращения: 08.03.2019).

1466

Речь Иоанна Павла II перед президентом США Д. Бушем — младшим 04.06.2004 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eO7IJf (дата обращения: 08.03.2019).

1467

Weigel G. Kres i początek… S. 387–388.

1468

Молитва розария в Лурдском санктуарии 14.08.2004 // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/2KyfBEA (дата обращения: 08.03.2019).

1469

Weigel G. Kres i początek… S. 390–391.

1470

Ibid. S. 376.

1471

Цит. по: Polak G. Nieznane oblicze… S. 93.

1472

Послание Иоанна Павла II Urbi et Orbi в 2004 году // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3eNAslc (дата обращения: 20.05.2019).

1473

Молитва Иоанна Павла II «Ангел Господень» 13 февраля 2005 года // Официальный сайт Святого престола. URL: https://bit.ly/3cLSUsQ (дата обращения: 11.03.2019).

1474

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 351–353; Dziwisz S. Świadectwo. Warszawa, 2007. S. 226.

1475

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 353.

1476

Moskwa J. Op. cit. T. IV. S. 353–356.

1477

Цит. по: Ibid. S. 356.

1478

Ibid. S. 356–364.

1479

Год ураганов и погромов // Lenta.ru. 29.12.2005. URL: https://lenta.ru/articles/2005/12/29/inmemoriam/ (дата обращения: 12.03.2019).

1480

Лозинский С. Г. История папства. М., 1986. С. 374–377.

1481

Weigel G. Świadek… S. 130.

1482

Чапек К. Почему я не коммунист?

1483

Профессор Пенсильванского университета К. Годси вообще полагает, что в Восточном блоке государство куда лучше пеклось о семье, чем в Западном или в современных «молодых демократиях» (Ghodsee K. R. Why women had better sex under socialism // New York Times. Sunday Review. 2017. 12.08. URL: https://www.nytimes.com/2017/08/12/opinion/why-women-had-better-sex-under-socialism.html?ref=opinion; дата обращения: 06.11.2019).

1484

Mokrzycki M., Grysiak B. Op. cit. S. 47.

1485

Lecomte B. Op. cit. S. 337.

1486

Михник А. Польский диалог: церковь — левые. Лондон, 1980. С. 64.

1487

Там же. С. 101–102, 104, 96.

1488

Krzemiński I. Solidarność. Niespełniony projekt polskiej demokracji. Gdańsk, 2013. S. 332.

1489

Zakrzewicz A. Głosy… S. 228.

1490

Об этом поведал Джованни Францони, лично знавший сестру Вигил (Zakrzewicz A. Głosy… S. 228–229).

1491

Jan Paweł II. Pamięć… S. 68.

Content

Вадим Волобуев
Иоанн Павел II Поляк на Святом престоле

Предисловие

Введение

Три Юзефа

Потери

Родина

Призвание

Оккупация

Семинария

Европа

Сталинизм и феноменология

Русские и церковь

Собор

Бог, секс и революция

Время до сотворения мира

«Друзей ждут проблемы»

Солидарность с «Солидарностью»

Цивилизация любви

Осень народов

О дивный новый мир!

Божья война

Услышьте мой крик!

Крестовый поход на запад

Переступить порог надежды

Евангелие жизни

Культ Божий перед лицом масскульта

Великий адвент

Великое покаяние

Война с терроризмом

Горизонт темнеет

Возвращение к Отцу

Заключение

Источники и список литературы

Примечания