Дэниел Деннет

Опасная идея Дарвина: эволюция и смысл жизни

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА И ПЕРЕВОДЧИКА

Дэниел Деннет, профессор и содиректор Центра когнитивных исследований Университета Тафтс, США, автор двух десятков книг и сотен научных и научно-популярных статей, – один из самых знаменитых философов современности, чья известность выходит далеко за пределы не только круга академической философии, но и круга академической науки. Деннет является автором многих оригинальных идей, изложенных как в строгих академических статьях, так и в произведениях, предназначенных для более широкого круга читателей.

Для творчества Деннета характерны несколько особенностей: натурализм, то есть убеждение в том, что научные методы представляют собой наиболее надежный способ получения знаний, в том числе знаний о самых фундаментальных вопросах, относящихся к компетенции философии; широчайшая эрудиция – в его трудах читателю встретится множество фактов из самых разных областей человеческого знания, начиная от физики и математики и заканчивая филологией и историей искусств; последовательность изложения, в которой самые разнообразные факты выстраиваются в единую убедительную картину; и остроумный, изящный и полный неожиданных аллюзий стиль изложения. Произведения Деннета требуют от читателя того же напряженного внимания, что и, к примеру, восприятие полифонической музыки: любая метафора или, на первый взгляд, незначительный ход мысли могут впоследствии превратиться в полноценную «музыкальную линию», разворачивающуюся параллельно с другими и вступающую с ними в сложные взаимодействия. Однако приложенные усилия будут сполна вознаграждены.

Деннет внес существенный вклад в различные области философского и научного знания. Одним из наиболее известных его достижений является оригинальная теория сознания: «модель множественных набросков», которая решает ряд фундаментальных загадок сознания путем радикального переформулирования проблемы и привлечения научных методов и результатов эмпирических исследований. Вопрос о том, как субъективная, неуловимая, индивидуальная природа сознания может быть объяснена при помощи объективных, бесстрастных и общеприменимых научных методов, может показаться риторическим. «Никак!» – отвечает множество философов, психологов и даже нейрофизиологов, авторов многочисленных книг и статей о неподдающейся научному анализу сущности сознательного опыта. «Может, но совсем не так, как вы думали!» – отвечает Деннет в «Объясненном сознании» (1991)[1], книге, ставящей под вопрос кажущееся очевидным и предлагающей научно обоснованное и нетрадиционное понимание различных аспектов субъективного опыта. В книге «Виды психики» (1996)[2], представляющей собой продолжение и уточнение «Объясненного сознания», Деннет дает столь же нетрадиционный ответ на другой традиционный философский вопрос: «Есть ли сознание у животных, и если да, то похоже ли оно на сознание людей?» Еще один традиционный философский вопрос: «Существует ли свобода воли?» – получает утвердительный ответ и натуралистическое, научное обоснование в монографии Деннета «Эволюция свободы» (2003). Все вышеупомянутые труды Деннета объединяет тема эволюции. Деннет показывает, что наш разум таков, таким он является по причине эволюции, его отличие от других разумов может быть объяснено с точки зрения эволюции, а свобода воли, одно из наиболее ценимых нами человеческих качеств, не сразу стала тем, чем является сегодня, – она эволюционировала из более простых способностей и свойств, присущих различным живым организмам. В целом эволюционные объяснения играют важнейшую роль для понимания творчества Деннета.

В книге «Опасная идея Дарвина: эволюция и смысл жизни», предлагаемой вниманию читателя, Деннет, приводя множество примеров и интересных фактов, объясняет, почему теория эволюции посредством естественного отбора – это не просто одна из биологических теорий, а нечто гораздо более важное. Деннет сравнивает эту идею с «универсальной кислотой», разрушающей все предшествующие представления о мироздании. И действие этой универсальной кислоты неостановимо: в книге показано, как теория эволюции меняет наше представление о развитии культуры и о том, кто мы такие и в чем смысл нашей жизни.

Поскольку «Опасная идея Дарвина» была опубликована двадцать пять лет назад, во многих областях научного знания произошли существенные изменения. Компьютерные технологии шагнули далеко вперед; в области биологии были выявлены новые механизмы регулирования экспрессии генетической информации в фенотипе – так называемое «эпигенетическое наследование» – и были решены некоторые из упоминаемых в книге загадок. Например, определена биологическая функция сна: установлена роль сна в закреплении информации в долгосрочной памяти и выведении из мозга токсичных отходов жизнедеятельности, накапливающихся в бодрствующем состоянии. Для того чтобы описать все изменения, которые произошли в науке, потребовалась бы не одна книга, потому что научный прогресс постоянно ускоряется, – но эти изменения не только не опровергают идею и принцип эволюции, но, напротив, наполняют ее все большим содержанием и большей предсказательной силой. «Опасная идея Дарвина» в увлекательной и доступной форме повествует о сути эволюционной теории Дарвина, о развитии неодарвинизма в XX веке и о том, какое значение теория эволюции имеет для нашего понимания не только истории жизни на планете Земля, но и истории Вселенной.

Переводчик и научный редактор выражают благодарность Кариму Барагиту, Оксане Гончарко, Владимиру Семиколенных, Галине Смагиной и Анне Троицкой за помощь и консультации.

Мария Секацкая, Мария Семиколенных

ПРЕДИСЛОВИЕ

Меня всегда восхищала дарвиновская теория эволюции посредством естественного отбора, но за прошедшие годы я столкнулся с удивительно большим числом мыслителей, у которых эта великая идея вызывает целый спектр негативных реакций: от скептического ворчания до неприкрытой враждебности. Я осознал, что не только верующие люди и религиозные деятели, но и некоторые философы, психологи, физики и даже биологи, кажется, надеются, что Дарвин ошибался. Эта книга объясняет, почему идея Дарвина столь убедительна и почему она обещает – а не угрожает – дать новые основания самым драгоценным нашим представлениям о жизни.

Несколько слов о методе. Эта книга в основном посвящена науке, но сама научной работой не является. Цитировать авторитетных авторов (сколь угодно красноречивых и прославленных), а затем оценивать их доводы – не значит заниматься наукой. Однако ученые упорно продолжают писать научно-популярные (и не такие уж популярные) книги и статьи, интерпретировать результаты лабораторных и полевых исследований и стараться повлиять на мнение своих коллег. Цитируя работы ученых, в том числе воспроизводя их риторические приемы, я делаю то же, что и они: убеждаю. Довод от авторитета не может быть решающим, но авторитеты могут с успехом нас убеждать: иногда в том, что истинно, а иногда – в том, что ложно. Я пытаюсь в этом разобраться и сам понимаю не все, что связанно с обсуждаемыми теориями, – но то же можно сказать и об ученых (за исключением, вероятно, немногих эрудитов). Междисциплинарные исследования – рискованное дело. Надеюсь, я достаточно подробно рассмотрел различные научные вопросы, чтобы несведущий читатель мог понять, в чем их суть и почему я интерпретирую их так, а не иначе; и я достаточно много ссылаюсь на соответствующую литературу.

Фамилии, сопровождающиеся датами, отсылают к библиографическим описаниям в списке литературы, размещенном в конце книги. Вместо глоссария использованных научных терминов я даю краткие определения по ходу дела и уточняю их при дальнейшем обсуждении: отсюда весьма обширный указатель, который позволит вам отследить все случаи появления термина или идеи в книге. Отступления, которые будут интересны или нужны некоторым – но не всем – читателям, помещены в примечаниях.

Помимо этого, я попытался сделать так, чтобы вы могли прочитать цитируемую в книге научную литературу: я дал общий обзор и высказал мнение о степени значимости ведущихся дискуссий. О некоторых диспутах я высказываюсь смело, в других случаях воздерживаюсь от суждений, но рассказываю, о чем идет разговор, чтобы вы могли решить, важно ли – для вас, – к чему придут участники спора. Надеюсь, вы прочитаете эти книги – ведь они полны удивительных идей. Некоторые из них входят в число самых сложных из прочитанных мною трудов. Я имею в виду, например, книги Стюарта Кауфмана и Роджера Пенроуза; но это – педагогические шедевры, кладезь в высшей степени сложного материала, и любой, кому хочется сформировать собственное мнение о поднимаемых там важных вопросах, может и должен их прочитать. Другие проще – ясные, информативные, достойные серьезных читательских усилий, – а читать иные не только просто, но и очень приятно: они представляют собой великолепный пример Искусства на службе Науке. Раз вы читаете эту книгу, с некоторыми из них вы, вероятно, уже знакомы, и уже то, что я поместил их в общий список, будет достаточной рекомендацией: книги Грэма Кэрнса-Смита, Билла Кальвина, Ричарда Докинза, Джареда Даймонда, Манфреда Эйгена, Стива Гулда, Джона Мейнадра Смита, Стива Пинкера, Марка Ридли и Мэтта Ридли. Ни одной области науки не повезло с писателями так, как эволюционной теории.

На этих страницах не будет узкоспециальных философских доводов, излюбленных многими философами, ибо мне предстоит решить более фундаментальную проблему. Я понял, что даже самые неотразимые доводы нередко оказываются гласом вопиющего в пустыне. Я сам выдвигал аргументы, казавшиеся мне точными и неопровержимыми, но их часто не столько опровергали или отвергали, сколько просто игнорировали. Я не жалуюсь на несправедливость: всем нам приходится игнорировать аргументы и, без сомнения, будущее покажет, что некоторые из проигнорированных аргументов следовало бы воспринять серьезно. Скорее мне бы хотелось попробовать более прямолинейный подход и изменить то, что и кем может быть проигнорировано. Я хочу, чтобы представители других дисциплин приняли эволюционное мышление всерьез; я хочу показать, как они его недооценивали и почему они заслушались не тех сирен. Для этого придется прибегнуть к более изощренным методам. Нужно рассказать историю. Не хотите, чтобы история вас убедила? Что ж, я знаю, что формальными аргументами вас не пронять; вы даже слушать не будете доводы в пользу моего тезиса, так что я начну, откуда следует начинать.

Моя история по большей части нова, но она также вбирает обрывки и фрагменты многочисленных работ, написанных мною за последние двадцать пять лет и касавшихся различных дискуссий и спорных вопросов. Некоторые из них вошли в эту книгу практически целиком и с дополнениями, а на другие я лишь намекаю. Сказанное в книге – только вершина айсберга, но этого, надеюсь, достаточно, чтобы просветить и даже убедить непредубежденного человека и, по крайней мере, бросить моим оппонентам прямой и решительный вызов. Я постарался проскользнуть между Сциллой легкомысленного пренебрежения и Харибдой изнуряюще мелочных нападок, и каждый раз, ловко уклонившись от спора, я предупреждаю об этом и объясняю читателю, где он может ознакомиться с позицией оппонента. Список литературы легко было бы сделать в два раза длиннее, но я исходил из убеждения, что любому серьезному читателю нужно указать лишь на одну или две книги, а все остальное он разыщет сам.

***

В начале своей восхитительной книги «Метафизические мифы, математические упражнения: Онтология и эпистемология точных наук»[3] мой коллега Джоди Аззуни благодарит «философский факультет Университета Тафтса за создание идеальных условия для занятий философией». Я хочу повторить и благодарность, и похвалу. Во многих университетах философию изучают, но ею не занимаются, – можно сказать, ей «отдают должное», – а есть университеты, в чьих стенах философские исследования оказываются эзотерической деятельностью, скрытой от глаз студентов и практически всех аспирантов за исключением наиболее блестящих. В Университете Тафтса философией занимаются в аудитории и в кругу коллег, и, полагаю, результаты свидетельствуют, что Аззуни не ошибается. Тафтс подарил мне прекрасных студентов и коллег и идеальные условия для совместной работы. В последние годы я вел студенческий семинар о Дарвине и философии, в ходе которого обсуждалось большинство появляющихся в этой книге идей. Последний черновик был прочитан, подвергнут критике и доведен до совершенства особенно сильной семинарской группой студентов и аспирантов, которым я благодарен за помощь: Карен Бейли, Паскаль Бакли, Джон Кабрал, Брайан Кавото, Тим Чамберс, Шираз Купала, Дженнифер Фокс, Анджела Джилс, Патрик Холи, Дин Хо, Мэтью Кесслер, Крис Лернер, Кристин Макгир, Майкл Ридж, Джон Робертс, Ли Розенберг, Стейси Шмидт, Ретт Смит, Лора Шпилитаку и Скотт Танона. В работе семинара также принимали участие Марсель Кинсбурн, Бо Дальбом, Дэвид Хэйг, Цинтия Шлоссбергер, Джефф Макконнел, Дэвид Штипп. Я хочу также поблагодарить своих коллег за множество ценных замечаний: в особенности Хуго Бидо, Джорджа Смита и Стивена Уайта. Моя особая благодарность – Алисии Смит, секретарю Центра когнитивных исследований, виртуозно отыскивавшей ссылки, проверявшей факты, добивавшейся разрешений, исправлявшей черновики, печатавшей, рассылавшей рукописи и координировавшей всю работу над проектом: она меня окрыляла.

Очень полезными стали подробные комментарии тех, кто прочитал большую часть книги – или всю ее – в черновике: Бо Дальбома, Ричарда Докинза, Дэвида Хэйга, Дуга Хофштадтера, Ника Хамфри, Рэя Джекендоффа, Филипа Китчера, Джастина Лейбера, Эрнста Майра, Джеффа Макконнела, Стива Пинкера, Сью Стэффорд и Кима Стерельни. Как всегда, они не несут ответственности за ошибочные суждения, в которых не смогли меня разубедить. (И, если вы неспособны написать приличную книгу об эволюции с помощью группы столь дотошных редакторов, не стоит и пытаться!)

Многие другие люди в ходе десятков бесед отвечали на важные вопросы и помогали мне привести мысли в порядок: Рон Амудсен, Роберт Аксельрод, Джонатан Беннет, Роберт Брэндон, Маделин Кейвинесс, Тим Клаттон-Брок, Леда Космидес, Хелена Кронин, Артур Данто, Марк Де Вото, Марк Фельдман, Мюррей Гельманн, Питер Годфри-Смит, Стив Гулд, Дэнни Хиллис, Джон Холланд, Алистер Хустон, Дэвид Хой, Бредо Джонсен, Стью Кауфман, Крис Лангтон, Дик Левонтин, Джон Мейнард Смит, Джим Мур, Роджер Пенроуз, Джоанн Филлипс, Роберт Ричардс, Марк и Мэтт (братья) Ридли, Дик Шахт, Джефф Шанк, Элиот Собер, Джон Туби, Роберт Трайвз, Питер ван Инваген, Джордж Уильямс, Дэвид Слоан Уилсон, Эдвард О. Уилсон и Билл Уимсатт.

Хочу поблагодарить своего агента, Джона Брокмана, проведшего этот огромный проект среди множества подводных камней и помогшего мне понять, как сделать книгу лучше. Благодарю также Терри Зароффа, искусного редактора, нашедшего множество ошибок и несогласованностей и во многих случаях уточнившего выражения и добившегося единообразия в использовании терминов. А также Илавенила Суббия, которому принадлежат рисунки за исключением ил. 26 и 27, созданных Марком Макконнелом на терминале Хьюлетт-Пакард Аполло с использованием программы I-dea.

Последнее и самое важное: благодарность и любовь моей жене Сьюзан за советы, любовь и поддержку.

Дэниел Деннет, сентябрь 1994 года

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ

За двадцать пять лет, прошедших с момента публикации «Опасной идеи Дарвина», в биологии было сделано множество удивительных открытий, и особенно далеко ученым удалось продвинуться в исследовании двух наиболее сложных для изучения временных отрезков – у корней и вершины Древа Жизни: самого возникновения жизни и роли культурной эволюции в новейшей истории эволюции человека. Как сказано в моей книге, специалисты по теории эволюции склонны преувеличивать свои заслуги, провозглашая себя революционерами там, где на самом деле речь идет о некоторых усовершенствованиях, дополнениях и правках, вносимых по ходу дела. Так, например, мы наблюдали взлет evo-devo (эволюционной биологии развития), «конструирования ниш» и неустанные попытки продемонстрировать существование «ламаркианских» явлений, и, хотя эти кампании и конфликты привели к некоторым важным открытиям, ортодоксальный неодарвинизм остается непоколебимым, продолжает развиваться и каждый день подтверждается открытиями в области биоинформатики и других новых научных дисциплин. Вероятно, у нас больше шансов стать свидетелями масштабного переворота в физике, чем в биологии, – но, конечно, от нашего внимания могло ускользнуть что-то важное.

В философии шли совсем другие процессы: триумфальный взлет твердо опирающихся на научные данные философских исследований разума, смысла, сознания и даже этики спровоцировал реакцию, которая, по-моему, вполне понятна, хотя и весьма прискорбна. Философия, которую я отстаивал и которой сам пытался заниматься в своих работах – в особенности в «Объясненном сознании» (1991) и «Опасной идее Дарвина» (1995), предполагает, что философы, желающие, чтобы их принимали всерьез, должны достаточно хорошо разобраться в областях науки, которые имеют отношение к философским проблемам. «Кабинетная философия», которой занимаются в благодушном неведении относительно научных достижений, показала себя совершенно косной и по большей части бесполезной «дисциплиной». Но среди философов, несомненно, есть профессора и студенты, сопротивляющиеся научному повороту. Больше всего меня обескураживает точка зрения, прекрасно выраженная студентом, которого я встретил на аспирантской конференции в Брауновском университете году в 2005‐м: «Я занялся философией, потому что так мне ничего особенно не придется учить». Он занимался не историей философии, которую с успехом изучает так много студентов европейских философских факультетов, но современной аналитической метафизикой – тем, что я назвал наивной аутоантропологией: вы используете себя и своих столь же малообразованных коллег в качестве информантов, пытаясь выработать самый обширный и внутренне непротиворечивый набор метафизических «позиций», какой только у вас получается, – и наивно полагаете, что результат обязательно будет истинным! Философы из этой секты считают почти что делом чести не читать работ философов, занимающихся изучением междисциплинарных проблем. Вместо этого они пишут книги и статьи, предназначенные в лучшем случае для нескольких сотен читателей и совершенно непонятные непосвященным. Вероятно, в известной степени осознавая, что сложно понять технические научные статьи без существенной подготовки, они в результате склонны полагать, что легко или приятно читающиеся работы не могут быть глубокими или важными. Это – цена, которую приходится платить тем немногочисленным философам, которые пишут книги, доступные широкому кругу достаточно образованных читателей. Как однажды сказал именитый член этого эзотерического кружка, покидая битком набитую аудиторию, где только что выступал я: «Черт подери, да можно ли научиться чему-нибудь у того, на чьих лекциях яблоку негде упасть!» Верный своему слову, он так ничему и не научился.

Печаль по поводу изгнания из заповедного сада «чистой» философии была более чем утолена тем, как мои идеи восприняли ученые, заинтересованные читатели и философы, которым тоже хотелось сделать что-то значимое за пределами узких рамок своей дисциплины. За последние двадцать пять лет меня наставляли, просвещали, вдохновляли и восхищали потрясающие мыслители, работающие в самых разнообразных отраслях знания, и я рад заявить, что не нашел оснований отзывать или серьезно пересматривать какие-либо из тезисов, сформулированных в «Опасной идее Дарвина». Я развивал их, прояснял и находил более веские доводы в их пользу – в особенности в последней своей книге, «От бактерии к Баху и обратно: эволюция разума» (2017). Одним из направлений дальнейшего развития этих тезисов стала более подробная, научно обоснованная и – я надеюсь – убедительная защита понятия мем, введенного Ричардом Докинзом; другим является высказанная мною ранее идея блуждающего обоснования (free-floating rationale), впервые появившаяся в статье 1983 года под заглавием «Интенциональные системы в когнитивной этологии» и лишь вскользь затронутая в «Опасной идее Дарвина». С этим понятием тесно связана идея неосознаваемой способности (competence without comprehension), проясняющая некоторые из рассуждений и аргументов в «Опасной идее Дарвина». Приятно наблюдать, что описанная мною пара – небесные крючья и подъемные краны – превратилась в объяснительную стратегию, популярную у биологов и авторов, пишущих об эволюции, и что не прошли зря мои призывы не забывать спрашивать Cui bono? (кому или чему идет это на пользу?) прежде, чем принять решение о том, как интерпретировать какую-либо функцию или цель. Краткое исследование влияния дарвинистского мышления на этику и связанную с ней проблему свободной воли, которому посвящены последние три главы «Опасной идеи Дарвина», также было продолжено в моей книге «Эволюция свободы» (2003) и ряде недавних статей: это – тема, которой я сейчас очень серьезно занимаюсь. Все, что я в последнее время написал (на английском языке), можно найти на моем веб-сайте: https://ase.tufts.edu/cogstud/dennett/recent.html.

Сейчас, когда по миру распространяется коронавирус, я размышляю о том, как важно помочь всем людям понять суть эволюции, и хотя я по большей части доволен своим вкладом в достижение этой цели, мне бы хотелось, чтобы сделано было гораздо больше. Слишком много людей испытывают к идее эволюции глубокую неприязнь, и я считаю это существенным недостатком современной цивилизации. Надеюсь, что, поманив читателей обещанием как опасностей, так и открывающихся возможностей, эта книга приведет множество людей к пониманию этой идеи – лучшей из всех, которые когда-либо возникали у человека.

Дэниел К. Деннет, 20 марта 2020 года

Часть I

НАЧАВ С СЕРЕДИНЫ

Нейрат сравнил науку с лодкой: во время ремонта приходится спустить ее на воду и, стоя внутри, заменять доску за доской. Философ и ученый находятся в одной лодке…

Чтобы, согласно нашему намерению, исследовать процесс создания теории, придется начать с середины. Мы начнем со средних размеров объектов, отстоящих от нас не далеко, но и не близко, и подступим к ним посреди истории культурной эволюции расы. Усваивая эту духовную пищу, мы задумываемся о различии между описанием и изобретением, сутью и стилем, намеками и концептуализацией не больше, чем за обедом – о разнице между протеинами и углеводами. Мы можем отличить один компонент теории от другого задним числом подобно тому, как отличаем друг от друга питающие нас протеины и углеводы.

Уиллард Ван Орман Куайн [4]

Глава первая

СКАЖИ ПОЧЕМУ

1. Разве нет ничего святого?

Ребенком я много пел: у костра в летнем лагере, в школе, в воскресной школе или дома, собравшись с родными у фортепьяно. Одна из моих любимых песен – «Tell Me Why». (Помещаю ноты в приложении для тех, кто незнаком с этим маленьким шедевром. Простая мелодия в сочетании с незатейливыми аккордами рождают удивительно прекрасное целое.)

Скажи, почему так сияют звезды,

Скажи, почему так вьется плющ,

Скажи, отчего так синеет небо?

Я скажу, почему тебя я люблю.

Потому что Господь зажег эти звезды,

Потому что Господь сотворил этот плющ,

Потому что Господь сделал небо синим.

Он тебя сотворил, и тебя я люблю[5].

На мои глаза до сих пор наворачиваются слезы, стоит услышать это простое, сентиментальное признание – столь свежий, столь невинный, столь утешительный взгляд на мир!

И тут пришел Дарвин и все испортил. Или нет? Вот о чем эта книга. С 1859 года, когда «Происхождение видов» увидело свет, основополагающая идея Чарлза Дарвина вызывала самые резкие отклики: от яростного осуждения до экстатических клятв верности, подчас проникнутых прямо-таки религиозным пылом. Противники и сторонники искажали и неправильно интерпретировали его теорию. Ее использовали, чтобы обеспечить научную респектабельность чудовищным политическим и социальным доктринам. Ее поднимали на смех, а некоторые из оппонентов заставили ее состязаться с «креационизмом» – жалкой благочестивой галиматьей, прикидывающейся настоящей наукой, – в школах, где учатся наши дети[6].

Когда речь заходит о Дарвине, равнодушных практически не остается, да это было бы и неправильно. Учение Дарвина – научная теория, и притом великая, но дело не только в этом. Столь яростно спорящие с ней креационисты правы в одном: опасная идея Дарвина вгрызается в корни наших фундаментальных убеждений гораздо глубже, чем до сих пор признаются – даже самим себе – многие ее искушенные защитники.

Как бы яростно мы это ни отрицали, большинство из нас выросло с тем самым простым и невинным взглядом на мир, о котором поется в песне. Добрый Бог, любовно вылепивший каждого из нас (все создания, большие и малые) и на радость нам усыпавший небо блистающими звездами – этот Бог, подобно Деду Морозу, – часть мифологии детства; он не может быть предметом веры разумного, здравомыслящего взрослого человека. Такого Бога следует либо превратить в символ чего-то менее конкретного, либо полностью отбросить.

Не все ученые и философы – атеисты, и многие верующие заявляют, что их представления о Боге могут мирно сосуществовать с дарвиновской системой идей (и даже найти в ней опору). Их Бог – не антропоморфный Демиург, но в их глазах он все еще достоин поклонения, способен даровать утешение и смысл жизни. Основу мировоззрения других составляют абсолютно светские философские системы: они позволяют обрести смысл жизни и отбросить отчаяние, не прибегая к представлению о каком-то Высшем Существе – только о самой Вселенной. Для этих мыслителей есть что-то святое, но Богом они это не называют, предпочитая, возможно, такие имена, как Жизнь, или Любовь, или Благо, или Разум, или Красота, или Человечество. Несмотря на глубочайшие различия в символах веры, и тех и других объединяет убеждение, что жизнь осмыслена, а добродетель имеет значение.

Но способен ли хоть какой-нибудь из изводов этого мировоззрения, основанного на восхищении и целесообразности, устоять перед лицом дарвинизма? Поначалу казалось, что Дарвин открыл ящик Пандоры, выпустив самое страшное чудовище – нигилизм. Современники думали, что если Дарвин прав, то в мире не может быть ничего святого. Выражаясь без околичностей, ничто не будет иметь смысла. Была ли такая реакция слишком острой? Каковы в действительности выводы из дарвиновской идеи и, если уж зашла об этом речь, является ли она научно обоснованной или продолжает оставаться «всего лишь теорией»?

Вам может показаться, что было бы полезно провести различие: некоторые элементы дарвиновской идеи доказаны и не вызывают никаких обоснованных сомнений, но существуют еще умозрительные выводы из научно неопровержимых тезисов. И – если нам повезет – возможно, из непреложных научных истин не получится сделать ошеломляющих выводов относительно религии, или человеческой природы, или смысла жизни, а те элементы дарвиновской идеи, которые расстраивают людей, можно будет вывести за скобки как в высшей степени спорные выводы из научно неопровержимых тезисов (или просто их интерпретации). Это бы всех успокоило.

Увы, все наоборот. Вокруг эволюционной теории ведутся бурные споры, но тем, кто опасается дарвинизма, не стоит на это рассчитывать. Большинство этих споров – если не все они – касаются «чисто научных» вопросов; кто бы ни вышел из них победителем, основы учения Дарвина останутся непоколебимы. И его идея, подтвержденная не хуже, чем любая другая научная идея, и в самом деле существенным образом влияет на наши представления о том, в чем состоит (или мог бы состоять) смысл жизни.

В 1543 году Коперник предположил, что центром вселенной является не Земля, а Солнце. Его идее понадобилось больше века, чтобы распространиться: процесс был постепенным и достаточно безболезненным. (Религиозный реформатор Филипп Меланхтон, сподвижник Мартина Лютера, полагал, что «какой-нибудь христианский государь» должен заткнуть рот этому безумцу, но, если не считать нескольких таких атак, сам Коперник не то чтобы заметно пошатнул мир.) В конце концов и для коперниканской революции прозвучал «выстрел, что услышал весь мир»: «Диалог о двух главнейших системах мира» Галилея. Книга эта была опубликована лишь в 1632 году, когда ее предмет уже не вызывал споров среди ученых. За выстрелом Галилея последовал печально знаменитый залп Римской католической церкви, эхо которого только сейчас перестает отдаваться в ушах. Но несмотря на драматизм этого эпического противостояния, люди довольно легко согласились с идеей, что наша планета – не центр мироздания. Сегодня любой школьник без слез или страха принимает это как нечто само собой разумеющееся.

Со временем дарвиновская революция тоже займет прочное и неоспоримое место в умах – и сердцах – всех образованных людей, но сегодня, спустя более века после смерти Дарвина, мы все еще не свыклись с ее поразительными последствиями. В отличие от коперниканской революции, привлекшей внимание широкой общественности лишь после того, как было решено большинство поставленных ею научных вопросов, взбудораженные наблюдатели и приверженцы разных позиций с самого начала активно вмешивались в ход дарвиновской революции, дергая ее участников за рукава и провоцируя их на эффектные заявления. Самими учеными руководили те же надежды и страхи, и неудивительно, что сравнительно камерные разногласия теоретиков часто превращались их сторонниками в масштабные столкновения: смысл спора при этом значительно искажался. Все смутно догадывались, сколь многое поставлено на карту.

Более того, хотя сам Дарвин всесторонне разработал свою теорию, и многие современные ему ученые и мыслители немедленно оценили ее убедительность, в ней, действительно, оставались заметные лакуны, которые только сейчас начинают должным образом заполняться. Самая заметная сегодня кажется почти забавной. При всех его блестящих догадках Дарвин так и не сформулировал важнейшее понятие, без которого не может быть эволюционной теории: понятие гена. У Дарвина не было единицы наследственности, и потому его описание процесса естественного отбора вызывало вполне обоснованные сомнения: будет ли этот процесс работать? Дарвин полагал, что потомок всегда будет представлять собой смесь или некое среднее арифметическое особенностей родительских организмов. Разве такая «смешивающая наследственность» не будет всегда приводить к простой нивелировке различий и повсеместному единообразию? Как при постоянном усреднении может сохраняться разнообразие? Дарвин осознавал, сколь серьезна эта претензия, и ни он сам, ни многие его пылкие поклонники не смогли ответить на нее описанием убедительного и документально засвидетельствованного механизма наследственности, который мог бы комбинировать черты родителей, одновременно сохраняя фундаментальное и неизменное тождество. Нужная им идея была под рукой; ее обнаружил (слово «сформулировал» было бы чересчур громким) и в 1865 году описал в сравнительно малоизвестном австрийском журнале монах Грегор Мендель, но – одна из наиболее ироничных страниц в истории науки – она оставалась незамеченной вплоть до начала XX века, когда ее важность начали (поначалу смутно) осознавать. В 1940‐х годах благодаря работе Феодосия Добржанского, Джулиана Хаксли, Эрнста Майра и других исследователей она, наконец, триумфально заняла прочное место в самом сердце «синтетической теории эволюции» (то есть синтеза идей Менделя и Дарвина). Потребовалось еще полвека, чтобы сгладить все шероховатости.

Сегодня фундаментальное ядро современного дарвинизма, теория о том, что размножение и эволюция обуславливаются ДНК, не является для ученых предметом спора. Она ежедневно доказывает свою неопровержимость, внося важнейший вклад в объяснение глобальных геологических и метеорологических феноменов, более локальных феноменов экологических и агрономических и так далее вплоть до процессов генной инженерии, которые можно наблюдать лишь в микроскоп. Она сплетает все биологические науки и историю нашей планеты в единое полотно. Ее не сдвинуть с места, словно связанного лилипутами Гулливера: не из‐за одной-двух веских цепей аргументов, в которых – случаются же чудеса! – могут найтись слабые звенья, а из‐за сотен тысяч свидетельств, надежно связывающих ее с практически всеми другими областями человеческого знания. Вероятно, новые открытия могут привести к резким, даже «революционным» сдвигам в дарвиновской теории, но надеяться на то, что какая-нибудь потрясающая находка ее опровергнет, – все равно что надеяться, что мы вернемся к геоцентрической системе и предадим Коперника забвению.

Однако теория Дарвина стала предметом удивительно жаркой полемики; одна из причин такого накала страстей состоит в том, что на ход научных дебатов зачастую влияет страх, что «неверный» ответ повлечет выводы, недопустимые с моральной точки зрения. Этот страх так силен, что о нем стараются не упоминать и вытесняют из поля зрения, прибегая к многочисленным отвлекающим контраргументам и контраргументам против контраргументов. Участники дискуссии все время немного меняют ее предмет, что позволяет не выпускать чудовищ из-под кровати. В основном именно из‐за этого хождения вокруг да около день, когда мы сможем спокойно воспринять новую биологическую картину мира, как смогли воспринять новую астрономическую, коперниканскую, все не настает.

Стоит зайти речи о дарвинизме, как атмосфера накаляется, поскольку дело не просто в том, как эволюционировала жизнь на Земле, или в логической непротиворечивости теории, описывающей этот процесс. Среди важнейших вопросов, поставленных на кон, понимание того, что значит спрашивать: «Почему?» – и отвечать на этот вопрос. Новая теория Дарвина переворачивает вверх тормашками некоторые традиционные допущения и ставит под вопрос наши привычные представления о том, что можно считать удовлетворительным ответом на этот древний и неизбежный вопрос. Наука и философия оказываются здесь неразрывно связаны. Ученые иногда обманываются, полагая, будто философские идеи являются в лучшем случае украшениями объективных научных побед или паразитирующими на них комментариями и что сами они неуязвимы для сомнений, на разрешение которых философы кладут свою жизнь. Но не может быть науки, свободной от философии: есть лишь наука, чей философский багаж приняли на борт без досмотра.

Дарвиновская революция – революция не только научная, но и философская, и одна не случилась бы без другой. Как мы увидим, именно философские предрассудки ученых (а вовсе не недостаток научных доказательств) более всего мешали им понять, как теория может работать в действительности; но эти философские предрассудки, которые следовало ниспровергнуть, слишком глубоко укоренились, чтобы для их опровержения было достаточно только философской гениальности. Потребовалась целая батарея неоспоримых – и завоеванных дорогой ценой – научных фактов, чтобы мыслители серьезно восприняли странные новые взгляды Дарвина. Тем, кто все еще плохо знаком с участниками этого торжественного парада, извинительна приверженность идеям додарвиновского мира. Кампания далека от завершения; партизанская война продолжается – даже среди ученых.

Позвольте выложить карты на стол. Если бы я вручал награду за лучшую идею в истории, я бы отдал ее Дарвину, а не Ньютону, Эйнштейну или любому другому мыслителю. Идея эволюции посредством естественного отбора мгновенно объединяет область жизни, смысла и цели с областью пространства и времени, причины и результата, механизма и физического закона. Это не просто замечательная научная идея – эта идея опасна. Я бесконечно восхищаюсь потрясающей идеей Дарвина, но мне также дóроги многие идеи и идеалы, которые она, казалось бы, ниспровергает, и мне хочется их защитить. Например, я хочу сберечь песенку, которую пел у костра, и то, что в ней есть прекрасного и подлинного, для своего маленького внука, его товарищей и их будущих детей. Кажется, что дарвиновская идея также ставит под вопрос немало более блистательных концепций, которые тоже нуждаются в защите. Единственный разумный способ добиться этого – единственный, у которого в долгосрочной перспективе есть шансы на успех, – пробраться сквозь дымовую завесу и изучить эту идею со всем возможным мужеством и беспристрастностью.

В данном случае мы не удовлетворимся утешительным: «Ну, ну, тише, в конце концов все будет хорошо». Наше предприятие потребует известной силы духа. Возможно, чьи-то чувства будут оскорблены. Те, кто пишет об эволюции, обычно избегают затрагивать очевидный конфликт науки и религии. Как сказал Александр Поуп, «туда кидается дурак, где ангел не решится сделать шаг». Пойдете ли вы за мной? Вам в самом деле хочется узнать, кто переживет эту битву? Что, если окажется, что милый образ – или что-то еще более прекрасное – выйдет из нее незапятнанным и притом более сильным и глубоким? Не стыдно ли упустить возможность обрести обновленные и более прочные убеждения, предпочтя им хрупкую, болезненную веру, которую мы по ошибке боимся потревожить?

У священного мифа будущего нет. Почему? Потому что мы любопытны. Мы – как напоминает песенка – спрашиваем: «Почему?» Возможно, мы выросли из ответа, который она дает, но из вопроса нам не вырасти. Каковы бы ни были наши ценности, нам не защитить их от своего собственного любопытства, ибо истина входит в их число. Любовь к истине, несомненно, важнейшая составляющая смысла нашей жизни. В любом случае идея, будто можно сохранить смысл, обманываясь, – для меня, например, слишком пессимистична и нигилистична. Если бы это было наилучшим выходом из ситуации, я бы, в конце концов, заключил, что ничто не имеет смысла.

Итак, эта книга – для тех, кто согласен, что беспокоиться о смысле жизни стоит, лишь если он не исчезает в результате самого пристального анализа. Остальным я посоветую закрыть книгу и тихонько удалиться.

А тех, кто остается, ждет следующее. В первой части книги я рассмотрю дарвиновскую революцию в более широком контексте и покажу, как она может изменить мировоззрение хорошо с ней знакомого человека. В этой, первой, главе рассказывается об основных философских идеях, царивших до Дарвина. Во второй главе центральная идея Дарвина подается в несколько новом свете: как представление об эволюции как алгоритмическом процессе, – и разбираются некоторые наиболее распространенные ошибки в ее интерпретации. В третьей главе показано, как эта идея трансформирует описанную в первой главе традицию. В четвертой и пятой речь пойдет о некоторых потрясающих – и тревожных – перспективах, которые открывает дарвиновская мысль.

Во второй части рассматриваются вызовы, которые поставила перед дарвиновской идеей – неодарвинизмом или синтетической теорией эволюции – сама биология, и показывается, что, в противоположность заявлениям некоторых противников, идея Дарвина выходит из этих столкновений не только невредимой, но и обретшей новые силы. Затем, в третьей части, показано, что происходит, когда те же идеи определяют наши размышления о виде, занимающем нас более других, – о Homo sapiens. Сам Дарвин полностью осознавал, что для многих людей это станет камнем преткновения, и сделал все, что было в его силах, чтобы преподнести новость потактичней. Более века спустя все еще есть те, кто хочет прорыть ров, который защитил бы человечество от большинства, если не всех, мерещащихся им ужасных последствий дарвинизма. Из третьей части становится ясно, что они ошибаются и в оценке фактов, и в выборе стратегии; опасная идея Дарвина не только применима к нам напрямую и на многих уровнях: правильное применение дарвиновской мысли к вопросам человеческого бытия – например, вопросам сознания, языка, знания и этики – позволяет увидеть их так, как никогда не могли сторонники традиционных подходов; она дает новые формулировки древним проблемам и указывает пути их решения. Наконец, мы можем оценить, какие выгоды таит в себе обмен додарвиновского мышления на дарвиновское, взвесив преимущества и недостатки этой сделки и показав, как то, что нам по-настоящему дорого (и что должно быть нам дорого), пройдя дарвиновскую революцию, блистает, трансформировавшись и став еще дороже.

2. Что, где, когда, зачем – и как?

Как заметил на заре истории науки Аристотель, любопытство принимает различные формы. Предпринятая им первая попытка их классификации все еще весьма продуктивна. Аристотель выделил четыре основных вопроса, которые можно задать о любом предмете, и назвал их четырьмя αἰτία (совершенно непереводимое греческое понятие, традиционно – но довольно неуклюже – интерпретируемое как четыре «причины»).

1. Нас может интересовать, из чего состоит предмет, – его материя, или материальная причина.

2. Нас может интересовать форма (или структура, или очертания), которую принимает материя, формальная причина.

3. Нас может интересовать начало – то, как предмет появился, или его действующая причина.

4. Нас может интересовать назначение, или функция, или цель (как в «цель оправдывает средства») предмета, которую Аристотель называет словом τέλος, что довольно несуразно переводится как целевая причина.

Для того чтобы четыре αἰτία Аристотеля ответили на стандартные вопросы «что, где, когда и зачем (почему)», приходится приложить усилия, которые увенчиваются лишь частичным успехом. Однако вопросы, начинающиеся словом «зачем», обычно задают о четвертой «причине» Аристотеля, о τέλος вещи. Зачем это существует? – спрашиваем мы. Для чего оно? Что составляет raison d’être вещи, как говорят французы, – то есть смысл ее существования? Сотни лет философы и ученые осознавали проблематичность этих вопросов так остро, что сама эта проблема заслужила имя: телеология.

Телеология объясняет существование или возникновение предмета отсылкой к его цели или назначению. Наиболее очевидно такое объяснение там, где речь идет об артефактах; цель или назначение артефакта – это функция, которую он должен выполнять по замыслу создателя. Τέλος молотка-гвоздодера не вызывает сомнений: с его помощью забивают или вытаскивают гвозди. Τέλος более сложных артефактов (например, портативных видеокамер, эвакуаторов или компьютерных томографов), возможно, еще более очевиден. Но даже в простых случаях можно заметить маячащую на заднем плане проблему:

– Зачем ты пилишь доску?

– Чтобы сделать дверь.

– Зачем делать дверь?

– Чтобы в дом никто не зашел.

– Почему ты хочешь, чтобы в дом никто не зашел?

– Чтобы спокойно спать по ночам.

– А зачем тебе спать по ночам?

– Беги-ка ты отсюда, и хватит задавать дурацкие вопросы.

Этот диалог демонстрирует одну из проблем телеологии: где закончить? Какой самой последней целевой причиной можно увенчать иерархию причин? У Аристотеля был ответ: Бог, Перводвигатель, то, для чего существуют все прочие для чего. Идея, воспринятая христианской, иудейской и мусульманской традицией, состоит в том, что все наши цели являются в конечном счете целями Бога. Бесспорно, идея естественная и привлекательная. Если мы взглянем на карманные часы и спросим, зачем нужно стекло над циферблатом, ответ, разумеется, будет касаться потребностей и желаний тех, кто пользуется часами и хочет узнавать время, взглянув на стрелки сквозь прозрачное защитное стекло, и т. д., и т. п. Не зная этого о нас – тех, для кого созданы часы, – невозможно объяснить, зачем нужно закрывающее циферблат стекло. Если мир сотворен Богом ради достижения Его целей, то все цели, существующие в мире, в конечном счете сводятся к божественным целям. Но каковы они? Это тайна.

Один из способов справиться с беспокойством, вызванным этой тайной, – слегка изменить тему. Вместо того чтобы отвечать на вопрос «зачем?» фразой, начинающейся словами «чтобы» (что, казалось бы, логично), люди часто заменяют вопрос «зачем?» вопросом «как?» и пытаются ответить на него историей о том, как так случилось, что Бог создал нас и остальной мир, не задерживаясь слишком долго на том, зачем Он мог этого захотеть. В списке Аристотеля вопроса «как?» нет, но он (и соответствующий ответ) был весьма востребован задолго до того, как Аристотель предпринял свой анализ. Ответами на самые серьезные «как?» являются космогонии – истории о том, как появился космос: Вселенная и все ее обитатели. Книга Бытия представляет собой космогонию, но есть и множество других. Космологи, исследующие гипотезу Большого взрыва и размышляющие о черных дырах и суперструнах, являются современными творцами космогоний. Не все древние космогонии являются рассказами о демиурге. Некоторые повествуют о «мировом яйце», отложенном «в Бездне» той или иной мифической птицей, а в некоторых речь идет о посеве семян и взращивании растений. Источники, из которых может черпать человеческое воображение, ищущее ответ на столь грандиозный вопрос, немногочисленны. В одном из ранних мифов о сотворении мира рассказывается о «самосущем Господе», который «мыслью сотворил золотое яйцо, в котором он сам рожден как Брахма, сотворитель миров»[7].

А в чем же смысл этого откладывания яиц, или засевания земель, или сотворения миров? Или, если уж на то пошло, в чем смысл Большого взрыва? Как и многие их предшественники, современные космологи рассказывают занимательную историю, предпочитая обходить телеологическое «зачем?» стороной. Есть ли смысл в существовании Вселенной? Есть ли у причин понятная роль в объяснениях космоса? Может ли нечто быть целесообразным, если эта цель – не чья-то конкретная? Или причины – четыре причины Аристотеля – уместны лишь в объяснениях действий и свершений людей или иных рациональных акторов? Если Бог – не личность, не рациональный актор, не Разумный Демиург, то в чем тогда смысл самого важного «зачем»? А если самое важное «зачем» не имеет смысла, как могут его иметь не столь значимые, более локальные «зачем»?

Одно из наиболее фундаментальных открытий Дарвина – новый способ найти смысл в «зачем». Нравится вам это или нет, идея Дарвина предлагает подход – ясный, обоснованный и удивительно универсальный, – который позволяет решить эти старинные головоломки. К нему нужно приспособиться, и его нередко неверно употребляют даже самые преданные сторонники. Главная задача этой книги – последовательно изложить и обосновать этот подход. Следует внимательно проследить различия между дарвиновской мыслью и вульгаризированными измышлениями самозванцев: для этого потребуется разобраться в некоторых деталях, но оно того стоит. Наградой будет первая в истории устойчивая система объяснения, свободная от хождений по кругу или обрушения в бездну тайн. Вероятно, некоторые предпочтут бездну тайн, но в наши дни такой выбор слишком дорого обходится: придется обмануться. Можно обмануть себя самостоятельно или поручить это грязное дело другим, но невозможно рационально оправдать попытки вновь отстроить сокрушенные Дарвином преграды на пути понимания.

Чтобы оценить эту сторону открытия Дарвина, надо поглядеть, как выглядел мир до совершенного им переворота. Посмотрев на мир глазами двух земляков Дарвина, Джона Локка и Дэвида Юма, мы сможем составить ясное представление об альтернативном мировоззрении (во многих отношениях все еще очень влиятельном), которое после Дарвина устарело.

3. «Доказательство» примата Разума у Локка

Джон Локк изобрел здравый смысл, и с тех пор он есть лишь у англичан!

Бертран Рассел [8]

Джон Локк, современник «несравненного мистера Ньютона», был одним из отцов-основателей английского эмпиризма и, как и пристало эмпирику, не слишком увлекался рационалистскими дедуктивными аргументами; но одно из его нехарактерных обращений к «доказательству» следует привести дословно, поскольку оно прекрасно иллюстрирует, в какой тупик зашла мысль до дарвиновской революции. Нашему современнику этот довод может показаться странным и натянутым, но отнеситесь к нему с пониманием – пусть он покажет, как далеко мы с тех пор успели уйти. Сам Локк полагал, что просто напоминает людям об очевидном! В этом отрывке из «Опыта о человеческом разумении» он желал доказать нечто, что, по его убеждению, все люди и так уже втайне знали: что «в начале» был Разум. Он начинает с вопроса: существует ли что-то вечное?

Если должно существовать нечто вечное, то посмотрим, что это за вещь должна быть. Вполне очевидно для разума, что это необходимо должно быть мыслящее существо. Представить себе, чтобы чистая немыслящая материя могла произвести мыслящее, разумное существо, так же невозможно, как невозможно представить себе, чтобы ничто могло из себя самого произвести материю[9].

Локк начинает доказательство с намека на одну из древнейших и наиболее часто упоминаемых философских максим: Ex nihilo nihil fit. Ничто ничего не порождает. Поскольку это дедуктивный аргумент, планку ему следует поднять высоко: идея, будто «чистая немыслящая материя может произвести мыслящее, разумное существо», не просто маловероятна, или сомнительна, или невообразима, – она невозможна. Развивая аргумент, он двигается последовательно:

Допустим, что какая угодно частица материи, большая или маленькая, вечна; мы найдем, что сама по себе она не может произвести ничего. <…> Значит, материя собственной силой не в состоянии произвести в себе даже движение; ее движение либо тоже должно проистекать от вечности, либо должно быть произведено или сообщено материи какой-нибудь иной, более могучей, чем материя, вещью <…> Но предположим, что движение также вечно; все же материя – немыслящая материя вместе с движением – никогда не могла бы произвести мысли, какие бы ни производила она изменения в форме и объеме: движение и материя так же не способны породить знание, как ничто, или небытие, не способно произвести материю. Пусть каждый спросит себя, не равно ли невозможно представить себе возникновение материи из небытия, а мысли из чистой материи, если не существует самой мысли или мыслящего существа?[10]

Интересно, что Локк считает «призыв обратиться к собственным мыслям» подходящим обоснованием этого «вывода». Он был уверен, что его «здравый смысл» был подлинно здравым и свойственным каждому. Разве мы не видим, сколь очевидно, что, хотя материя и движения могут изменять «форму и объем», им никогда не породить «мысль»? Не делает ли это невозможным существование роботов – или, по крайней мере, роботов, которые могли бы заявить, что помимо движения в их материальном «мозгу» возникают настоящие мысли? Несомненно, во времена Локка – они были также временами Декарта – сама идея искусственного интеллекта была настолько немыслимой, что Локк мог с уверенностью рассчитывать на единодушную поддержку читателей: сегодня его обращение вызвало бы лишь презрительный смех[11]. И, как мы увидим, концепция искусственного интеллекта, можно сказать, непосредственно наследует идеям Дарвина. Ее появление, которое сам Дарвин разве что не предсказал, сопровождалось одной из первых поистине впечатляющих демонстраций формальной мощи естественного отбора (легендарная программа для игры в шашки Артура Сэмюэля, о которой мы подробнее поговорим ниже). Как и эволюция, идея искусственного интеллекта вызывает отвращение у многих людей, которым следовало бы проявить больше понимания, что мы тоже увидим в следующих главах. Но вернемся к выводу Локка:

Так что если мы не хотим предположить ничего первичного или вечного, то материя не может иметь начало своего бытия; если мы хотим предположить одну материю вечной без движения, то движение не может иметь начала своего бытия; если мы хотим предположить первичными или вечными только материю и движение, то мысль может не иметь начала бытия. Ибо невозможно представить себе, чтобы материя, с движением или без него, могла первоначально иметь в себе и от самой себя чувство, восприятие и познание. Это очевидно из того, что в таком случае чувство, восприятие и познание должны быть свойством, вечно присущим материи и каждой ее частице[12].

Итак, если Локк прав, первым возникает Разум – или, по крайней мере, он должен возникнуть одновременно с прочим. Он не может появиться позже, путем сочетания более скромных, лишенных сознания элементов. Это – совершенно светское, логичное (почти математическое!) обоснование центральной идеи иудео-христианской (а также мусульманской) космогонии: в начале было нечто разумное – как говорит Локк, «мыслящее существо». Традиционное представление о Боге как рациональном, мыслящем акторе, задумавшем и создавшем мир, получает здесь безоговорочное научное одобрение: предполагается, что отрицать его столь же невозможно, как и верность математической теоремы.

И до появления Дарвина так считали многие блестящие мыслители-скептики. Почти век спустя после Локка другой великий английский эмпирик, Дэвид Юм, вновь рассмотрел эту проблему на страницах одного из шедевров европейской философии, «Диалогов о естественной истории религии» (1779).

4. Юм попадает в девятку

Во времена Юма понятие «естественная религия» означало религию, обосновываемую естественными науками в противоположность «боговдохновенной» религии, основанной на «откровении» – мистическом опыте или ином источнике убеждений, не поддающемся рациональному рассмотрению. Если единственное основание вашей веры – нечто, что «Бог явил во сне», ваша религия не является естественной. Это различие не имело особого смысла до появления в XVII веке современной науки, когда сформировался (и начал соперничать с традиционным) новый стандарт обоснования любых убеждений. Началось все с вопроса:

Есть ли у ваших религиозных убеждений какие-нибудь научные основания?

Многие религиозные философы, решившие, что при прочих равных престиж научного мышления – желанный приз, приняли вызов. Сложно возразить против научного обоснования своих убеждений, если таковое возможно. Первое место среди предположительно научных подтверждений религиозных догматов было – тогда и ныне – отдано разнообразным версиям Довода от Замысла: среди явлений окружающего мира, которые мы можем объективно наблюдать, есть много таких, которые не являются (и по разным причинам не могут быть) случайными; они должны были быть сознательно спроектированы такими, а проект не может появиться без Конструктора; следовательно, должен существовать (сейчас или ранее) Конструктор, Бог – источник всех этих удивительных явлений.

Такой довод можно воспринять как альтернативный путь к сделанному Локком выводу: путь, на котором мы обращаемся к неким эмпирическим данным, а не просто апеллируем к непостижимости. Например, можно проанализировать конкретные особенности наблюдаемого нами замысла, чтобы наше восхищение мудростью Конструктора и уверенность, что все эти дива не могут быть плодом простой случайности, не были беспочвенными.

В «Диалогах» Юма три вымышленных персонажа спорят об этом с восхитительным остроумием и пылкостью. Клеант защищает Довод от Замысла и дает одну из самых красноречивых его формулировок[13]. Вот его вступительная речь:

Окиньте взором мир, рассмотрите его в целом и по частям: Вы увидите, что он представляет собой не что иное, как единую громадную машину, состоящую из бесконечного числа меньших машин, которые в свою очередь допускают дальнейшие подразделения, простирающиеся столь далеко, что проследить и объяснить их уже не могут ни человеческие чувства, ни человеческие способности. Все эти разнообразные машины и даже самые мельчайшие их части приспособлены друг к другу с такой точностью, которая приводит в восхищение всех, кто когда-либо созерцал их. Удивительное приспособление средств к целям, обнаруживаемое во всей природе, в точности сходно с продуктами человеческой изобретательности, человеческих замыслов, человеческой мысли, мудрости, человеческого разума, хотя и значительно превосходит их. Но коль скоро действия сходны, то по всем правилам аналогии мы приходим к выводу, что сходны также и причины и что, следовательно, творец природы имеет некоторое сходство с человеческим духом, хотя и обладает гораздо более обширными способностями, пропорциональными величию его творений. С помощью этого апостериорного аргумента, и только с его помощью, мы доказываем одновременно и существование Божества, и сходство его с человеческим духом, с человеческим интеллектом[14].

Филон, скептик и противник Клеанта, готовясь опровергнуть аргумент, конкретизирует его. Предвосхищая знаменитый пример Пейли, он замечает: «Бросьте в каком-нибудь месте несколько кусочков железа, не придавая им никакой определенной формы, они никогда не расположатся так, чтобы образовать часы»[15]. Он продолжает: «Камни, известь и дерево никогда не образуют дома без содействия архитектора. Но идеи в человеческом духе в силу некоторого неизвестного, необъяснимого приспособления располагаются, как мы видим, так, что образуют план часов или дома. Таким образом, опыт доказывает, что первоначальный принцип порядка находится в духе, а не в материи»[16].

Отметим, что Довод от Замысла основан на индуктивном умозаключении: где есть дым, есть и огонь, а где есть замысел, там есть и разум. Но эта логика сомнительна, замечает Филон, и человеческий интеллект —

…это не что иное, как один из принципов, одно из начал вселенной, так же как тепло или холод, притяжение или отталкивание и сотни других явлений, ежедневно наблюдаемых нами. <…> Но разве мы вправе умозаключать от части к целому?.. Разве можем мы, наблюдая рост волоса, узнать что-либо о происхождении человека?.. Какой особой привилегией обладают незначительные колебания мозга, называемые нами мышлением, чтобы его следовало сделать прообразом вселенной? <…> Удивительное заключение! Камень, дерево, кирпич, железо, медь не обнаруживают в данное время на этом крошечном земном шаре никакого порядка, никакого строя без посредства человеческого искусства, человеческих предначертаний, поэтому и вселенная не могла изначально достичь своего строя и порядка без помощи чего-нибудь подобного человеческому искусству[17].

Кроме того, замечает Филон, если мы поставим на первое место разум с его «неизвестным, необъяснимым устройством», то лишь отложим решение вопроса:

И в том и в другом случае мы вынуждены подняться еще выше, чтобы найти причину той причины, которую ты определил как достаточную и окончательную. <…> Как же нам удовлетворительно ответить на вопрос о причине того Существа, которое ты считаешь Творцом природы, или, если придерживаться твоей системы антропоморфизма, о причине того мира идей, к которому ты сводишь мир материальный? Разве мы не можем на том же основании свести этот мир идей к другому миру идей или новому разумному началу? Но если даже мы остановимся здесь и не пойдем дальше, то спрашивается, какой смысл был нам идти и до сих пор? Почему бы нам не остановиться на материальном мире? Как можем мы быть удовлетворены, если не будем идти дальше in infinitum? И наконец, что за удовлетворение заключается в этом бесконечном движении все дальше и дальше?[18]

Клеант не может дать на эти риторические вопросы, за которыми маячат другие, еще более обескураживающие, удовлетворительный ответ. Он настаивает, что божественный разум подобен человеческому, и соглашается, когда Филон прибавляет: «И чем сильнее это сходство, тем лучше». Но тогда, упорствует Филон, совершенен ли божественный разум, «свободен ли от всякой ошибки, от всякого заблуждения, от всякой непоследовательности в его действиях»?[19] Следует опровергнуть конкурирующую гипотезу:

И какое удивление должны мы почувствовать, когда увидим, что этот плотник – ограниченный ремесленник, подражавший другим и копировавший то искусство, которое лишь постепенно совершенствовалось в течение длинного ряда веков после бесчисленных попыток, ошибок, исправлений, размышлений и споров. Быть может, в течение вечности множество миров было изуродовано и испорчено, пока не удалась нынешняя система; быть может, при этом было потрачено много труда, сделано много бесплодных попыток и искусство миросозидания совершенствовалось в течение бесчисленных веков медленно и постепенно[20].

Предлагая эту фантастическую альтернативу, словно бы предвосхищающую догадку Дарвина, Филон не воспринимает ее серьезно, а лишь в ходе полемики противопоставляет описанному Клеантом образу премудрого Демиурга. Для Юма она – лишь способ указать на ограниченность наших знаний: «Когда ставятся такие вопросы, кто может решить, где истина, или даже предположить, что является более вероятным среди огромного количества гипотез, которые могут быть предложены, и еще большего числа тех, которые могут быть созданы воображением»[21]. Фантазия буйствует, и с помощью ее порождений Филон ошеломляет Клеанта, создавая странные и смешные варианты его собственных гипотез и требуя объяснить, почему им следует предпочесть оригинал. «Почему же не могут соединиться несколько божеств ради составления плана вселенной и ее созидания? <…> А почему не стать и полным антропоморфистом? Почему не утверждать телесность божества или божеств, не приписывать им наличие глаз, носа, рта, ушей и т. д.?»[22] В какой-то момент Филон предугадывает гипотезу Геи: вселенная

…имеет большое сходство с животным, или организованным, телом и, по-видимому, подчинена воздействию сходного жизненного и двигательного начала. Постоянный круговорот материи не производит в ней никакого беспорядка… Отсюда я заключаю, что мир – это живой организм (animal), а Божество – это душа мира, воздействующая на него и испытывающая воздействие с его стороны[23].

А может быть, мир похож скорее на растение, а не животное?

Подобно тому как дерево роняет свои семена в окрестные поля и порождает новые деревья, так и великое растение – мир, или данная планетная система, порождает в себе особые семена, которые, будучи разбросаны в окружающем хаосе, разрастаются в новые миры. Например, комета есть семя мира[24]…

И напоследок еще более фантастическая гипотеза:

Брамины утверждают, что мир произведен неизмеримо большим пауком, который ткет всю эту сложную громаду из своих внутренностей, а затем уничтожает или весь мир, или любую из его частей, снова поглощая ее и сливая со своей сущностью. Такой вид космогонии кажется нам смехотворным, потому что паук – маленькая, презренная козявка, деятельность которой мы вряд ли примем когда-либо в качестве образца для всего мира. Но все-таки для нашего земного шара это новый вид аналогии, а если бы существовала планета, сплошь заселенная пауками (что весьма возможно), то там это заключение казалось бы столь же естественным и неоспоримым, как то, которое на нашей планете приписывает происхождение всех вещей преднамеренности и разуму, как это выяснил Клеант. Почему организованная система не может быть выткана из чрева настолько же хорошо, как из мозга, – это ему будет трудно удовлетворительно объяснить[25].

Клеант отважно отражает эти атаки, но Филон находит пагубные изъяны в каждой новой версии его аргумента. Однако, как ни удивительно, в самом конце «Диалогов» Филон и Клеант достигают согласия:

Законным выводом из этого исследования является то, что… Если мы не удовлетворимся тем, что будем называть первую и верховную причину Богом или Божеством, а пожелаем разнообразить свои выражения, то как же иначе можем мы назвать ее, как не духом или мышлением, с которыми, как мы вправе предполагать, у нее есть значительное сходство?[26]

Несомненно, Филон в «Диалогах» – маска самого Юма. Почему Юм сдался? Опасаясь недовольства церкви? Нет. Юм понимал, что в его книге доказано наличие у Довода от Замысла, моста между наукой и религией, непоправимого дефекта, и позаботился о том, чтобы «Диалоги» были опубликованы после его смерти, в 1776 году, ровно затем, чтобы избежать преследований. Он отступил потому, что просто не мог вообразить иного объяснения целесообразности природы. Юм не понимал, как «удивительное приспособление средств к целям, обнаруживаемое во всей природе» может быть плодом случайного стечения обстоятельств – а если не случайность их породила, то что же?

Кто может нести ответственность за этот продуманный замысел, если не разумное божество? Филон – один из самых искусных и находчивых участников философских дискуссий, реальных или вымышленных, и в поисках альтернативы он вслепую наносит несколько удивительно точных ударов. В Восьмой части он выдумывает кое-что соблазнительно похожее на идею Дарвина (и некоторые более современные ее изводы) – за столетие до того, как та была сформулирована:

Вместо того чтобы предполагать, что материя бесконечна, как это делал Эпикур, предположим, что она конечна. Конечное число частиц способно лишь к конечному числу перемещений, и при вечной длительности должно произойти то, что всякий возможный порядок, всякое возможное расположение окажутся испробованы бесконечное число раз. <…> Существует ли какая-нибудь система, какой-нибудь порядок, какой-нибудь строй вещей, при помощи которых материя может сохранять вечное движение, являющееся, по-видимому, существенным для нее, и в то же время поддерживать известное постоянство в производимых ею формах? Очевидно, что подобный строй существует, ибо таково в действительности положение настоящего мира. Итак, постоянное движение материи должно произвести подобный порядок, или строй, в результате конечного числа перемещений; и по самой своей природе этот порядок, будучи раз установлен, должен поддерживать сам себя в течение многих веков, если не вечно. Но если материя уравновешена, устроена и приспособлена таким образом, что может пребывать в вечном движении и тем не менее сохранять постоянство в формах, то ее состояние необходимо должно обладать всеми теми внешними признаками искусства и преднамеренности, которые мы наблюдаем в настоящее время. <…> Какой-нибудь недочет в любом из указанных условий разрушает форму, и материя, из которой она составлена, снова освобождается и претерпевает различные неправильные движения, различные брожения до тех пор, пока снова не объединится в какую-либо другую правильную форму. <…> Предположим… что материя была приведена в какое-нибудь состояние слепой, ничем не руководимой силой; очевидно, что это первоначальное состояние должно быть, по всей вероятности, самым неустроенным и беспорядочным, какое только можно себе представить, и лишенным какого-либо сходства с теми произведениями человеческой изобретательности, которые наряду с симметрией частей обнаруживают приспособленность средств к целям и стремление к самосохранению <…> предположим, что действующая сила, какова бы она ни была, продолжает действовать на материю <…> Так вселенная продолжает существовать в течение многих веков при постоянной смене хаоса и беспорядка. Но нет ли какой-нибудь возможности, чтобы в конце концов она пришла в уравновешенное состояние…? Не вправе ли мы считать, более того, не можем ли мы быть уверены в том, что такое состояние произведено вечными переворотами ничем не руководимой материи? И не может ли это объяснять всю видимую мудрость и преднамеренность, проявляющуюся во вселенной?[27]

М-да, вроде бы что-то такое есть… Но Юм не мог воспринять всерьез дерзкую атаку Филона. Его окончательный вердикт: «В таких случаях единственный разумный исход для нас – полное воздержание от суждения»[28]. За несколько лет до него Дени Дидро также записал некоторые свои рассуждения, подозрительно напоминающие дарвиновские: «Могу тебе сказать… что чудовища уничтожали друг друга по порядку; что все неудачные сочетания материи исчезли, а сохранились лишь те, в строении которых не было каких-либо значимых противоречий, которые могли самостоятельно существовать и продолжить свой род»[29]. Проницательные догадки об эволюции высказывались на протяжении тысячелетий, но, как и в случае большинства философских идей, хотя и казалось, что они предлагают какое-то решение насущных проблем, они не открывали новых перспектив и областей исследования и не делали неожиданных предсказаний, которые можно было бы проверить. И они не объясняли чего-либо помимо тех фактов, для объяснения которых они и были сформулированы. Эволюционной революции пришлось подождать, пока Чарлз Дарвин не увидел, как сделать гипотезу об эволюции наглядным объяснением, объединившим буквально тысячи непросто давшихся и зачастую удивительных фактов о природе. Дарвин не в одиночку изобрел эту удивительную идею и, сформулировав, так и не понял ее во всей полноте. Но он проделал столь грандиозный труд, проясняя идею и связывая ее, чтобы та уже никогда больше не упорхнула, что, если кто и заслуживает славы первооткрывателя, то это он. В следующей главе мы скажем об основных его свершениях.

ГЛАВА 1: До Дарвина в философии господствовала концепция примата Разума; разумное божество считалось конечным источником Замысла, окончательным ответом на любую цепь «зачем?». Даже Дэвид Юм, умело раскрывший неразрешимые проблемы, связанные с таким представлением о мире, и смутно предугадывавший дарвиновскую альтернативу, не понимал, что с ней делать.

ГЛАВА 2: Дарвин, намеревавшийся ответить на сравнительно скромный вопрос о происхождении видов, описал процесс, названный им естественным отбором: процесс бессознательный, не имеющий цели и механический. Из этого семени появился ответ на более значимый вопрос: как возник Замысел?

Глава вторая

РОЖДЕНИЕ ИДЕИ

1. Что особенного в видах?

Чарлз Дарвин не собирался выводить Джона Локка из теоретического тупика или искать впечатляющую космологическую гипотезу, ускользнувшую от Юма. Сформулировав свою великую идею, он осознал, что она и в самом деле приведет к такому поистине радикальному перевороту, но изначально у него и в мыслях не было отвечать на вопрос о смысле – или даже происхождении – жизни. Цель была немного скромнее: он хотел объяснить происхождение видов.

К тому времени натуралисты накопили горы заманчивых фактов о живых организмах и сумели разработать несколько способов их систематизации. В результате были сформулированы две важные загадки[30]. Во-первых, совокупность открытий, касавшихся адаптации организмов, что так занимали юмовского Клеанта: «Все эти разнообразные машины и даже самые мельчайшие их части приспособлены друг к другу с такой точностью, которая приводит в восхищение всех, кто когда-либо созерцал их»[31]. Во-вторых, невероятное разнообразие живых существ – буквально миллионы различных видов растений и животных. Почему их так много?

Это разнообразие в строении организмов было в некоторых отношениях не менее поразительным, чем их совершенство, и еще поразительнее были закономерности, которые прослеживались в этом разнообразии. Существовали тысячи стадий и вариаций в развитии организмов, а также зияющие пропасти между ними. Некоторые птицы и млекопитающие могли плавать, словно рыбы, но ни у одного вида не наблюдалось жабр; существовали собаки с телами самых разных размеров и форм, но не было собакокотов, собакокоров или пернатых собак. Закономерности требовали классификации, и ко времени Дарвина труды великих систематиков (для начала взявших за исходную точку и исправивших древние классификации Аристотеля) увенчались созданием подробной иерархии двух царств (растительного и животного), разделенных на типы, в свою очередь делившиеся на классы, за которыми следовали отряды, семейства, роды и, наконец, виды. Разумеется, виды тоже можно разделить на подвиды или разновидности: кокер-спаниель и бассет – разные подвиды вида «собаки», Canis familiaris.

Сколько существует различных видов организмов? Поскольку нет двух в точности похожих друг на друга – различаются даже однояйцевые близнецы, – то различных видов столько же, сколько и живых организмов. Однако очевидно, что различия можно классифицировать, рассортировать на важные и незначительные, или случайные и сущностные. Так учил Аристотель, и этим философским принципом руководствовались все – от кардиналов до химиков и лоточников[32]. У любого предмета (а не только живого организма) есть два вида качеств: сущностные, без которых предмет не будет относиться к определенному виду вещей, и случайные, которые могут быть разными у представителей одного вида. Слиток золота может сколько угодно менять форму, оставаясь при этом золотом: золотом его делают сущностные качества, а не случайные. Предполагалось, что у каждого вида есть некая сущность. Сущности определяют вид и являются вневременными, неизменными и не допускающими градаций. Не бывает в некоторой степени серебра, или квазизолота, или полумлекопитающего.

Аристотель разработал теорию сущностей в стремлении усовершенствовать платоновское учение об идеях, согласно которому каждая вещь на земле является своего рода несовершенной копией или отражением идеального образца или формы, которая существует вне времени в платоновском мире идей, где правит Бог. Эти платоновские небеса абстракций были, разумеется, невидимы, но доступны Разуму и дедуктивному мышлению. Например, геометры размышляли и доказывали теоремы о формах круга и треугольника. Поскольку существовали также формы орла и слона, возможна была и дедуктивная наука о природе. Но подобно тому как ни одна окружность на земле, сколько ни вычерчивай ее циркулем и не раскручивай гончарный круг, не может стать одной из совершенных окружностей евклидовой геометрии, так и настоящий орел не может быть совершенным проявлением орлиности, хотя каждый орел к этому стремится. У всего существующего есть божественный образец, отражающий сущность предмета. Таким образом, Дарвин унаследовал классификацию живых организмов напрямую (при посредничестве Аристотеля) у платоновского эссенциализма. По сути дела, само слово «вид» в какой-то момент было шаблонным переводом греческого термина, означающего «форма» или «идея», – слова εἶδος.

Мы, наследники Дарвина, так привыкли думать о развитии форм жизни в исторической перспективе, что нам требуется сознательное усилие, чтобы не забывать о господствовавшем во времена Дарвина убеждении, будто биологические виды существуют вне времени, подобно совершенным треугольникам и кругам евклидовой геометрии. Отдельные особи рождались и умирали, но сам вид пребывал неизменным. То было частью философского наследия, но не бессмысленной и необоснованной догмой. Победы современной науки со времен Коперника и Кеплера, Декарта и Ньютона предполагали применение точной математики к материальному миру, а это, несомненно, требует абстрагирования от неряшливых случайных качеств вещей с целью нахождения их тайной математической сущности. Цвет или форма вещи неважны, когда речь идет о том, подчиняется ли она ньютоновскому закону всемирного тяготения: значение имеет лишь масса. Равным образом, химики победили алхимиков, стоило им сформулировать фундаментальную аксиому: существует ограниченное число базовых, неизменных химических элементов (углерод, кислород, водород, железо и т. д.), которые можно смешивать и соединять в бесконечном числе сочетаний; однако исходные элементы можно выделить благодаря их неизменным сущностным качествам.

Учение о сущностях кажется действенным способом систематизации явлений, относящихся ко множеству областей знания, но срабатывает ли этот принцип в каждой классификации, которую мы можем разработать? Есть ли сущностные различия между холмами и горами, снегом и градом, особняками и дворцами, скрипками и альтами? Джон Локк и другие мыслители разработали сложные учения, различающие подлинные и всего лишь номинальные сущности; последние просто паразитируют на именах или словах, которые мы решаем использовать. Можно ввести любую классификационную схему: например, члены клуба любителей собак могут голосованием утвердить список условий, которым собака должна удовлетворять, чтобы считаться настоящим клубным спаниелем, но здесь сущность будет лишь номинальной, а не подлинной. Подлинные сущности выявляются в ходе научного исследования внутренней природы вещей, где сущностные и случайные свойства можно различить, опираясь на конкретные принципы. Сложно сказать, каковы принципиальные принципы, но, раз химия и физика так замечательно согласуются друг с другом, казалось разумным предположить также и существование определяющих признаков подлинных сущностей живых организмов.

Если исходить из этого восхитительно внятного и систематического представления об иерархии живых существ, мы столкнемся с некоторым количеством несообразностей и загадок. Натуралистов эти очевидные исключения тревожили почти так же сильно, как геометра всполошило бы открытие треугольника с суммой углов не вполне равной 180°. Хотя многие таксономические границы были точно установлены и, по всей видимости, не предусматривали исключений, существовали всевозможные промежуточные виды, не поддававшиеся классификации: казалось, они причастны более чем одной сущности. Существовали также любопытные примеры общих и уникальных видовых черт более высокого порядка: почему птиц и рыб объединяет наличие позвоночника, а не перьев, и почему понятия зрячее животное или хищник не являются столь же важными основаниями для классификации, как и теплокровное животное? Хотя вопрос об общих принципах систематизации и большинстве характерных видовых особенностей был уже решен (и, разумеется, сегодня больше не поднимается), спорные случаи становились предметом жарких дебатов. Являются ли все эти ящерицы членами одного вида или нескольких разных? Какой принцип классификации следует «принимать в расчет»? Какая система способна, говоря знаменитыми словами Платона, «рассекать на виды, согласно естественным членениям, стараясь не повредить отдельные части, как порой получается у грубого мясника»[33]?

До Дарвина эти дискуссии отличала фундаментальная рассогласованность и невозможность прийти к точному, обоснованному ответу, ибо не существовало базовой теории, которая объясняла бы, почему одна схема классификации разделяет все на естественные составные части правильно, в соответствии с подлинной природой вещей. С такой же рассогласованностью сталкиваются современные книжные магазины: как соотнести разные категории книг – бестселлеры, научную фантастику, ужасы, руководства по садоводству, биографии, романы, собрания сочинений, литературу о спорте, иллюстрированные издания? Если ужасы – жанр художественной литературы, то возникает вопрос о документальных триллерах. Все ли романы представляют собой художественный вымысел? Если так, то продавец не может вслед за автором назвать «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте (1965) «журналистским романом». Но эту книгу не назовешь ни биографией, ни историческим произведением. На какую полку магазина поместить произведение, которое вы сейчас читаете? Очевидно, правильного способа категоризации книг не существует – в этой области сущности могут быть лишь номинальными. Но многие натуралисты были в целом убеждены, что в число выделенных категорий Естественной системы живых организмов входят и подлинные сущности. Как писал сам Дарвин: «Они думают, что в ней выражается план Творца; но пока не будет определено, что разуметь под планом творца – известный ли порядок во времени или в пространстве, или во времени и пространстве, или еще что-либо другое, мне кажется, что это утверждение ни в какой мере не увеличивает наших знаний»[34].

Иногда в научной проблеме легче разобраться, усложнив ее. Развитие геологии и находки ископаемых останков представителей несомненно вымерших видов еще больше смутили систематиков, став, однако, тем самым кусочком головоломки, что позволил Дарвину, работавшему плечом к плечу с другими учеными, найти ключ к решению: виды не были вечными и неизменными; они эволюционировали с течением времени. В отличие от атомов углерода, которые, насколько было известно, всегда сохраняли наблюдаемую ныне форму, виды появлялись, исчезали и, в свою очередь, могли порождать новые виды. Сама по себе идея была не нова: ее многочисленные изводы серьезно обсуждались со времен Древней Греции. Но принять ее мешал фундаментальный платонический предрассудок: сущности являются неизменными, вещь не может изменить свою сущность, появление новых сущностей невозможно (кроме, конечно, исключительных случаев прямого божественного вмешательства). Превращение рептилий в птиц казалось столь же невозможным, сколь и превращение меди в золото.

Сегодня нам сложно воспринять это убеждение, но тут на помощь приходит воображение: представьте, как бы вы отнеслись к теории, стремящейся доказать, что число 7 некогда – очень, очень давно – было четным и постепенно стало нечетным, обмениваясь какими-то качествами с предками числа 10 (некогда бывшего простым). Разумеется, это полная чушь. Просто уму непостижимо. Дарвин знал, что такое представление глубоко укоренилось в сознании его современников и что потребуется приложить огромные усилия для его преодоления. Действительно, он более или менее признавал, что его старшие, авторитетные коллеги, вероятнее всего, окажутся столь же непоколебимы, сколь и виды, в которые они верили, и в заключении своей книги зашел так далеко, что попросил о поддержке более молодых читателей: «Тот, кто убедится, что виды являются изменчивыми, окажет хорошую услугу, добросовестно высказав свое убеждение; только таким образом будет сдвинута с места та масса предрассудков, которая тяготеет над этим вопросом»[35].

Даже сегодня не все смирились с осуществленным Дарвином ниспровержением эссенциализма. Например, современные философы бурно обсуждают проблему «естественных видов»: этот старинный термин был очень осторожно воскрешен У. В. О. Куайном исключительно для того, чтобы отличить хорошие научные категории от плохих. Но в произведениях других философов маску «естественного вида» нередко носит подлинная сущность. Мы все еще томимся по эссенциализму – и не всегда безосновательно. Наука и в самом деле стремится рассекать на виды согласно естественным членениям, и часто кажется, что для этого нужно представление о сущностях или чем-то подобном. В этом согласны меж собой представители двух великих философских держав – платоники и аристотелики. Но дарвиновская изменчивость, что поначалу кажется лишь новым способом размышлять о биологических видах, может, как мы увидим, распространяться на другие явления и дисциплины. В биологии и иных областях знания есть сложные проблемы, легко разрешающиеся, стоит лишь усвоить дарвиновские представления о том, что делает вещь самой собой; однако консерваторы продолжают возражать против этой идеи.

2. Естественный отбор – грубое преувеличение

Убеждение, будто таким образом сформировался павлиний хвост, будет грубым преувеличением; но я все же убежден, что в несколько измененном виде тот же принцип применим к человеку.

Чарлз Дарвин [36]

Планы Дарвина относительно «Происхождения видов» можно разделить на две части: его целью было доказать, что, преобразовавшись, ранее существовавшие виды породили современные (то есть что виды эволюционируют), и показать, как проходил этот процесс «наследования с изменением». Не будь у Дарвина представления о механизме – естественном отборе, – посредством которого могла свершиться эта почти немыслимая историческая трансформация, у него, вероятно, не было бы стимула собирать все косвенные доказательства того, что она имела место. Сегодня мы довольно легко можем представить, как Дарвин решает первую задачу – доказывает незатейливый исторический факт наследования с изменением, – не увязывая его ни с какими соображениями касательно Естественного отбора или какого бы то ни было иного механизма, благодаря которому этот факт свершился; но для Дарвина такой механизм был одновременно необходимой охотничьей лицензией и непогрешимым руководством, подсказывающим, какие вопросы задавать[37].

Сама по себе идея естественного отбора была не удивительной новинкой, выдуманной Дарвином, а скорее развитием идей, высказанных ранее и на протяжении лет или даже поколений бывших предметом жарких дебатов[38]. Среди этих идей центральной была догадка, возникшая у Дарвина, когда он обдумывал «Очерк о законе народонаселения» Томаса Мальтуса (1798). Мальтус настаивал, что, учитывая невероятную плодовитость людей, взрывной рост населения и голод неизбежны – если не будут приняты решительные меры. Мрачные мальтузианские представления об общественных и политических силах, которые можно было бы задействовать, чтобы предотвратить перенаселение, могли сильно повлиять на размышления Дарвина (и, вне всякого сомнения, повлияли на поверхностные нападки множества его противников), но идея, которую он позаимствовал у Мальтуса, была чисто логической. Она не имела ничего общего с политической идеологией и может быть сформулирована в весьма общем, абстрактном виде.

Представим себе мир, где живые организмы приносят многочисленное потомство. Так как эти потомки будут, в свою очередь, приносить многочисленный приплод, популяция будет расти и расти (в «геометрической прогрессии») до тех пор, пока, раньше или позже, – на деле, удивительно быстро – ей неизбежно не перестанет хватать доступных ресурсов (пищи, пространства и прочего, в чем живые организмы нуждаются, чтобы просуществовать достаточно долго и размножиться). В этот момент – когда бы он ни настал – потомство появится не у всех: многие останутся бездетными. Именно Мальтус указал на математическую неизбежность такого критического момента для любой в течение длительного периода воспроизводящейся популяции – людей, животных или растений (или, к примеру, марсианских машин-клонов, хотя такие причудливые варианты Мальтус и не обсуждал). Популяции, чья скорость размножения ниже, чем необходимо для воспроизводства, исчезнут, если тенденция не изменится. Если популяция в течение долгого времени сохраняет стабильную численность, она продолжит существование, поддерживая баланс между перепроизводством потомства и убылью численности в результате неблагоприятных изменений среды. Вероятно, это очевидно в случае домашних мух и других созданий, размножающихся с большой скоростью, но Дарвин доказывает свой тезис, самостоятельно подсчитывая: «Считается, что из всех известных животных наименьшая воспроизводительная способность у слона, и я старался вычислить вероятную минимальную скорость естественного возрастания его численности… через пятьсот лет от одной пары получилось бы около пятнадцати миллионов живых слонов»[39]. Поскольку слоны существуют уже миллионы лет, можно с уверенностью заключить, что в любом поколении лишь некоторые особи имели собственное потомство.

Следовательно, для любого вида нормальным положением дел будет такое, когда численность потомства в любом поколении будет выше, чем численность особей, которые дадут потомство в следующем поколении. Иными словами, момент почти всегда – критический[40]. Кому из потенциальных родителей «повезет» в этот период? Будет ли то справедливая лотерея, в которой у каждого организма равные шансы вытянуть счастливый билет? Если бы мы говорили о политике, то именно здесь зашла бы речь об общественном расслоении: власти, привилегиях, вероломстве, классовой борьбе и прочем, – но можно абстрагироваться от политического контекста и, подобно Дарвину, беспристрастно рассмотреть вопрос о том, что произойдет – должно произойти – в природе. Дарвин сделал два дополнения к почерпнутой у Мальтуса догадке: во-первых, если между участниками соревнования есть существенные различия, то в период катастрофы любое преимущество в гонке неизбежно отразится на том, кто именно размножится. Сколь бы незначительным ни было это преимущество, если оно является преимуществом (и, следовательно, природа его замечает), то склонит чашу весов в пользу своего обладателя. Во-вторых, если бы существовал «сильный принцип наследственности» (если бы потомок был склонен напоминать скорее своих родителей, чем их современников), смещение, обеспечиваемое преимуществами, сколь угодно малыми, со временем бы усилилось, порождая черты, способные к неограниченному развитию. «Рождается более особей, чем может выжить. Песчинка на весах может определить жизнь одной особи и смерть другой, какая разновидность или какой вид будут увеличиваться в числе и какие пойдут на убыль или окончательно исчезнут»[41].

Дарвин заметил, что, если просто предположить применимость этих немногих общих условий (условий, существование которых он мог подтвердить многочисленными доказательствами) к моменту катастрофы, то в результате чаша весов неизбежно склонится в пользу тех представителей будущих поколений, которые лучше подготовлены к решению связанных с ограниченностью ресурсов проблем, с которыми столкнулись их родители. Эта фундаментальная идея – опасная идея Дарвина, идея, ставшая источником стольких озарений, неразберихи, замешательства, опасений, – на деле весьма проста. Дарвин резюмирует ее в двух длинных предложениях в конце четвертой главы «Происхождения видов».

Если при меняющихся условиях жизни органические существа представляют индивидуальные различия почти в любой части своей организации, а это оспаривать невозможно; если в силу геометрической прогрессии возрастания численности ведется жестокая борьба за жизнь в любом возрасте, в любой год или время года, а это, конечно, неоспоримо; если вспомнить бесконечную сложность отношений органических существ (как между собой, так и к их жизненным условиям), в силу которых бесконечное многообразие строения, конституции и привычек полезно для этих существ; если принять все это во внимание, то крайне невероятно, чтобы никогда не встречались вариации, полезные каждому существу для его собственного благополучия, точно так же, как встречались многочисленные вариации, полезные для человека. Но если полезные для какого-нибудь органического существа вариации когда-либо встречаются, то особи, характеризующиеся ими, конечно, будут обладать наибольшей вероятностью сохранения в борьбе за жизнь, а в силу строгого принципа наследственности они обнаружат наклонность производить сходное с ними потомство. Этот принцип сохранения, или выживания наиболее приспособленного, я назвал Естественным отбором[42].

Это и было великой идеей Дарвина – представление не об эволюции, а об эволюции посредством естественного отбора; сам он так и не смог изложить эту идею достаточно строго и обстоятельно, хотя и представил блестящие доводы в ее пользу. В следующих двух параграфах мы поговорим о любопытных и исключительно важных деталях этой краткой формулировки.

3. Объяснил ли Дарвин происхождение видов?

Дарвин блестяще и триумфально справился с проблемой адаптации, но с вопросом разнообразия не вполне преуспел, хотя и дал своей книге заглавие, намекавшее на эту относительную неудачу, – происхождение видов.

Стивен Джей Гулд [43]

Так, по моему мнению, объясняется важный факт естественного распределения организмов в группы, подчиненные одна другой, – факт, который вследствие своей обычности мало обращает на себя наше внимание.

Чарлз Дарвин [44]

Заметим, что в своей формулировке Дарвин ничего не говорит о видообразовании: в центре его внимания приспособление организмов, их совершенство, а не разнообразие. Более того, на первый взгляд в этом заявлении разнообразие видов берется как исходная посылка: «…бесконечная <sic> сложность отношений органических существ (как между собой, так и к их жизненным условиям)». Это громадная (если и не вправду бесконечная) сложность обеспечивается одновременным существованием (и борьбой за жизненное пространство) значительного количества различных живых организмов со значительным количеством различных потребностей и стратегий. Дарвин даже не претендовал на то, чтобы дать объяснение происхождения первых видов или самой жизни; он начинает с середины, когда уже существует множество разных видов со множеством разных способностей, и заявляет, что там, на полпути, описываемый им процесс будет неизбежно совершенствовать и разнообразить способности уже существующих видов. Появятся ли в результате этого процесса другие виды? В приведенной формулировке об этом ни слова, но книга более красноречива. На деле Дарвин видел, что его идея одним махом объясняет два удивительных факта. Возникновение адаптаций и разнообразия были разными сторонами одного сложного явления, и принцип естественного отбора, по его словам, мог их объединить.

Естественный отбор неизбежно приводит к приспособленности, как ясно из приведенной формулировки, и, по утверждению Дарвина, в правильных условиях накопление адаптаций приведет к видообразованию. Дарвин прекрасно знал, что объяснить мутацию не значит объяснить появление вида. Животноводы, у которых он столь усердно учился, знали, как добиться многообразия в рамках одного вида, но, по всей видимости, никогда не создавали нового вида и высмеивали саму идею, будто у их особенных, различных пород животных может быть один предок. «Спросите, как я это делал не раз, у какого-нибудь известного селекционера герефордского скота, не могла ли его порода произойти от длиннорогого скота… и он подымет вас на смех». Почему? Потому что «вследствие продолжительного изучения специалисты слишком увлекаются различиями между разными расами; и хотя они очень хорошо знают, что каждая раса слегка изменяется, так как сами же получают призы благодаря отбору таких слабых различий, отказываются от всяких обобщений, в частности от суммирования в уме слабых различий, накапливавшихся на протяжении многих последовательных поколений»[45].

Дальнейшее разделение на виды будет происходить, утверждал Дарвин, поскольку, если в популяции (одного вида) существует многообразие наследуемых навыков или приспособлений, эти различные навыки или приспособления будут склонны давать различным группам внутри популяции различные преимущества, и потом эти субпопуляции будут отличаться друг от друга все больше, каждая в погоне за своей конкретной излюбленной формой совершенства, до тех пор пока, в конце концов, их пути не разойдутся окончательно. Почему – размышлял Дарвин – это расхождение приводит к разделению или накапливанию вариаций вместо того, чтобы оставаться более или менее равномерным «веером» небольших различий? Одним из ответов на вопрос была элементарная географическая изоляция; когда значительное геологическое или климатическое изменение (или случайное переселение в изолированный ареал обитания – например, на остров) приводит к расколу популяции, характерные особенности конкретной окружающей среды со временем должны отразиться в различных полезных мутациях, которые можно наблюдать в двух популяциях. А стоит вариации закрепиться, как различия будут накапливаться вплоть до разделения популяций на самостоятельные виды. Другая, и довольно необычная, идея Дарвина состояла в том, что к внутривидовой борьбе обычно применим принцип «победитель получает все»:

Не следует забывать, что конкуренция будет всего упорнее между формами, наиболее близкими по строению, конституции и образу жизни. Отсюда склонность к исчезновению будут иметь все промежуточные формы; а именно между ранними и более поздними состояниями, или, иначе, между менее совершенными и более совершенными состояниями одного и того же вида, а равно и сам родоначальный вид[46].

Он сформулировал ряд иных оригинальных и правдоподобных догадок о том, как и почему безжалостная выбраковка естественного отбора может и в самом деле установить межвидовые границы, но они и по сей день остаются догадками. Потребовалось столетие дальнейших исследований, чтобы блестящие, но незавершенные размышления Дарвина о механике видообразования получили определенное подтверждение. Споры о механизме и принципах видообразования еще ведутся, так что в каком-то смысле ни Дарвин, ни кто-либо из его последователей не объяснили происхождение видов. Как отметил генетик Стив Джонс, опубликуй сегодня Дарвин свой шедевр под тем же заглавием, «у него были бы проблемы с законом об описании товаров, ибо о чем в „Происхождении видов“ не говорится, так это о происхождении видов. Дарвин ничего не знал о генетике. Теперь нам известно многое, и хотя то, как появляется вид, остается загадкой, некоторые кусочки головоломки уже легли на свои места»[47].

Но сам факт видообразования неопровержим, как показал Дарвин, собрав неотразимые доводы – буквально сотни досконально изученных и тщательно аргументированных примеров. Виды образуются посредством «наследования с изменением» от ранее существовавших видов, а не путем Творения. Так что в другом смысле Дарвин, бесспорно, объяснил происхождение видов. Какие бы механизмы ни действовали, все, очевидно, начинается с появления разнообразия внутри одного вида и, после накопления модификаций, заканчивается рождением нового вида – наследника предыдущего. Все начинается «хорошо выраженной разновидностью», но постепенно, «стоит [только] допустить, что эти ступени в процессе модификации будут более многочисленными или большими по размерам, чтобы эти три формы превратились в сомнительные или даже во вполне определенные виды»[48].

Заметим, что Дарвин с осторожностью описывает итог процесса как создание «вполне определенного» вида. «В конце концов, – говорит он, – различие становится столь значительным, что нет оснований отрицать наличие двух разных видов, а не двух разных форм одного вида». Но он отказывается участвовать в традиционной игре и заявлять, в чем состоит «сущностное» различие:

Из всего сказанного ясно, что термин «вид» я рассматриваю как произвольный, присвоенный ради удобства для обозначения близко сходных между собою особей и не отличающийся в основном от термина «разновидность», которым обозначают менее отчетливые и более флюктуирующие формы[49].

Одним из стандартных признаков, позволяющих отличать виды друг от друга, как прекрасно понимал Дарвин, является репродуктивная изоляция – невозможность скрещивания. Именно скрещивание воссоединяет различные группы, образовавшиеся внутри популяции, перемешивая их гены и «прерывая» процесс видообразования. Конечно же, не существует того, кто желает, чтобы видообразование состоялось[50], но чтобы случился окончательный развод, означающий формирование нового вида, ему должен предшествовать какой-то период «раздельного проживания», когда случаи скрещивания по той или иной причине становятся реже, так что в этих популяциях накапливается еще больше различий. Критерий репродуктивной изоляции, скорее, неопределенен. Принадлежат ли организмы к разным видам, когда скрещивание невозможно – или когда оно просто не происходит? Считается, что волки, койоты и собаки – разные виды, но случаи скрещивания между ними известны и – в отличие от мула, результата скрещивания кобылы и осла, – их отпрыски обычно не стерильны. Таксы и ирландские волкодавы считаются представителями одного вида, но, если только владельцы не создадут этим собакам какие-то в высшей степени неестественные условия, шансов на скрещивание у них примерно столько же, сколько у летучей мыши с дельфином. Белохвостые олени из Мэна не скрещиваются с белохвостыми оленями Массачусетса, ибо не перемещаются на такие дистанции, но вполне могли бы, если бы их перевезли, и, естественно, принадлежат эти животные к одному виду.

И наконец – подлинный пример, который, кажется, создан специально для философов, – возьмем серебристых чаек, живущих в Северном полушарии: их ареал обитания широкой полосой окружает Северный полюс.

Наблюдая за серебристыми чайками, проживающими на территории от Великобритании до Северной Америки, мы видим, что к западу популяция слегка меняется: американские чайки – это чайки, но немного отличающиеся от английских. Продолжая движение, мы заметим, что постепенные изменения наблюдаются и дальше: в Сибири серебристая чайка больше похожа на птицу, которую в Великобритании называют клушей. При движении по Сибири, России и вплоть до границ Северной Европы обнаружится, что чайки все больше и больше похожи на английских клуш. Наконец, в Европе круг замкнется: две отдельные формы встречаются, чтобы образовать два совершенно полноценных вида: серебристая чайка и клуша выглядят по-разному и в природе не скрещиваются[51].

«Отчетливо выраженные» виды, несомненно, существуют – задача книги Дарвина состоит в объяснении их происхождения, – но сам автор препятствует попыткам отыскать «принципиальное» определение понятия вида. Разновидности – продолжает он настаивать – всего лишь «зарождающиеся виды», и обычно две разновидности становятся видами не из‐за присутствия чего-либо (например, новой сущности для каждой группы), а из‐за отсутствия: некогда существовавшие промежуточные вариации (которые можно было бы назвать переходными этапами) в конце концов вымирают, оставляя две группы фактически репродуктивно изолированными, а также отличающимися друг от друга по своим характеристикам.

В «Происхождении видов» излагается чрезвычайно убедительное доказательство первого дарвиновского тезиса – исторического факта эволюции как причины происхождения видов, и соблазнительно наглядное свидетельство в пользу второго тезиса – что фундаментальным механизмом, ответственным за «наследование с изменением», является естественный отбор[52]. Здравомыслящие читатели просто не могли более сомневаться, что виды эволюционировали в течение невероятно продолжительного времени, как утверждал Дарвин, но преодолеть добросовестный скептицизм относительно предложенного им механизма естественного отбора было сложнее. Прошедшие годы увеличили доверие к обоим тезисам, но не изгладили разницу между ними[53]. Свидетельств в пользу эволюции предостаточно: не только из области геологии, палеонтологии, биогеографии и анатомии (бывших основными источниками материала для Дарвина), но и из молекулярной биологии и любой другой отрасли наук о жизни. Говоря начистоту, сегодня любой человек, сомневающийся в том, что разнообразие жизни на планете порождено процессом эволюции, – просто невежда; в мире, где трое из четырех научились читать и писать, у такого невежества нет оправданий. Однако сомнения в способности дарвиновской идеи естественного отбора объяснить этот эволюционный процесс остаются интеллектуально оправданными, хотя, как мы увидим, подобный скептицизм становится все сложнее обосновать.

Итак, хотя в своих исследованиях эволюции Дарвин вдохновлялся и руководствовался идеей естественного отбора, окончательный результат изменил порядок обоснования: Дарвин так убедительно доказал, что виды должны были эволюционировать, что затем смог использовать этот результат для обоснования более радикальной идеи – идеи естественного отбора. Он описал механизм или процесс, который, согласно его доводам, мог иметь все эти последствия. Скептикам был брошен вызов: смогут ли они доказать ошибочность дарвиновских аргументов? Смогут ли они показать, что естественный отбор не мог иметь описанных последствий?[54] Или смогут ли они хотя бы описать другой процесс, у которого были бы те же результаты? Что еще может привести к эволюции, если не описанный Дарвином механизм?

Этот вызов, по сути, выворачивает наизнанку затруднение Юма. Юм сдался, поскольку не мог вообразить, как что-либо кроме Разумного Демиурга смогло бы стать причиной приспособлений, доступных наблюдению каждого. Или, точнее, Филон Юма вообразил несколько разных альтернатив, но Юм просто не мог воспринять их всерьез. Дарвин описывал, как Неразумный Демиург мог за огромный период времени создать все эти приспособления, и доказал, что некоторые промежуточные стадии, которые для этого потребовались бы, и в самом деле имели место. Брошенный воображению вызов изменился: при всех указанных Дарвином красноречивых признаках исторического процесса – так сказать, всех мазках кисти художника, – может ли кто-нибудь теперь вообразить, как все эти последствия породил какой-либо другой процесс кроме процесса естественного отбора? Бремя доказательства так решительно было им переложено, что ученые зачастую обнаруживают, что столкнулись с чем-то вроде зеркального отражения затруднения Юма. Столкнувшись с, на первый взгляд, убедительным возражением против естественного отбора, которое невозможно проигнорировать (ниже мы поговорим о наиболее ярких примерах подобных возражений), они склонны рассуждать следующим образом: Я (пока что) не понимаю, как опровергнуть это возражение или преодолеть это затруднение, но, поскольку я не могу вообразить, что еще кроме естественного отбора может привести к подобным результатам, мне придется допустить, что возражение это мнимое; так или иначе естественного отбора должно быть вполне достаточно для объяснения.

Прежде чем кто-нибудь набросится на меня и возопит, что я только что признал дарвинизм столь же бездоказательной верой, как и естественная религия, следует вспомнить, что существует фундаментальное различие: принеся клятву верности естественному отбору, эти ученые затем принимали на себя обязанность показать, как можно преодолеть сложности, вытекающие из их мировоззрения, и снова и снова преуспевали в этом. В процессе фундаментальная дарвиновская идея естественного отбора по-разному формулировалась, расширялась, прояснялась, взвешивалась и углублялась – каждое разрешенное затруднение делало ее сильнее. С каждым новым триумфом ученые все больше убеждались, что они на верном пути. Разумно полагать, что в результате таких непрестанных атак ложная идея к настоящему моменту уже неизбежно была бы повержена. Конечно, это не окончательное доказательство, а всего лишь весьма убедительное соображение. Одна из целей этой книги – объяснить, почему идея естественного отбора представляется явным победителем несмотря даже на то, что в некоторых случаях существуют неразрешенные проблемы с ее применением.

4. Естественный отбор как алгоритмический процесс

Какой предел может быть положен этой силе, действующей в течение долгих веков и строго исследующей всю конституцию и образ жизни каждого существа, благоприятствуя полезному и отвергая вредное? Я не усматриваю предела деятельности этой силы, медленно и прекрасно адаптирующей каждую форму к самым сложным жизненным отношениям.

Чарлз Дарвин [55]

Второе, на что следует обратить внимание в формулировке Дарвина, – то, что он излагает свой закон в виде формального дедуктивного вывода: если условия выполняются, определенный результат неизбежен[56]. Приведем ее снова, выделив некоторые ключевые термины жирным шрифтом.

Если при меняющихся условиях жизни органические существа представляют индивидуальные различия почти в любой части своей организации, а это оспаривать невозможно; если в силу геометрической прогрессии возрастания численности ведется жестокая борьба за жизнь в любом возрасте, в любой год или время года, а это, конечно, неоспоримо; если вспомнить бесконечную сложность отношений органических существ (как между собой, так и к их жизненным условиям), в силу которых бесконечное многообразие строения, конституции и привычек полезно для этих существ; если принять все это во внимание, то крайне невероятно, чтобы никогда не встречались вариации, полезные каждому существу для его собственного благополучия, точно так же, как встречались многочисленные вариации, полезные для человека. Но если полезные для какого-нибудь органического существа вариации когда-либо встречаются, то особи, характеризующиеся ими, конечно, будут обладать наибольшей вероятностью сохранения в борьбе за жизнь, а в силу строгого принципа наследственности они обнаружат наклонность производить сходное с ними потомство. Этот принцип сохранения, или выживания наиболее приспособленного, я назвал Естественным отбором[57].

Основной дедуктивный аргумент краток и прост, но сам Дарвин писал о «Происхождении видов» как о «едином длинном доказательстве». Так и есть, ведь книга состоит из доказательств двух видов: логического доказательства того, что процесс определенного рода с необходимостью будет приводить к определенного рода результату, и эмпирического доказательства того, что необходимые для протекания такого рода процесса условия в действительности существовали в природе. Дарвин подкрепляет логическое доказательство мысленными экспериментами – «воображаемыми примерами»[58], – которые показывают, как выполнение таких условий могло в действительности привести к результатам, на объяснение которых он притязает, но, чтобы изложить довод полностью, ему нужна целая книга, поскольку он приводит множество с трудом добытых эмпирических фактов, чтобы убедить читателя, что эти условия выполнялись снова и снова.

Стивен Джей Гулд[59] позволяет нам оценить важность этой особенности дарвиновского аргумента, рассказывая анекдот о Патрике Мэтью, шотландском натуралисте, который – к слову о любопытных исторических фактах – на много лет опередил Дарвина, описав механизм естественного отбора в приложении к опубликованной им в 1831 году книге «Плавник и лесокультура». На заре дарвиновского восхождения к славе Мэтью опубликовал (в Gardeners’ Chronicle![60]) письмо, в котором заявил о своем приоритете: Дарвин великодушно его признал и оправдал свою неосведомленность, отметив, что Мэтью избрал для обнародования открытия издание, не привлекшее широкого интереса читателей. В ответ на извинения Дарвина Мэтью написал:

Я сформулировал концепцию этого закона Природы интуитивно, описывая самоочевидный факт, практически без усилий и сосредоточенного обдумывания. Кажется, у г-на Дарвина больше прав на это открытие, чем у меня – мне оно открытием не показалось. Он вывел его, опираясь на индуктивные умозаключения, неторопливо и с должной осторожностию продвигаясь от факта к факту, тогда как я, лишь бросив беглый взгляд на устройство Природы, счел это появление видов в результате отбора a priori очевидным фактом – аксиомой, на которую надо лишь указать, чтобы ее признали непредубежденные и достаточно быстро схватывающие умы[61].

Однако непредубежденные умы вполне могут испытывать сомнения относительно новой идеи – по причине благоразумного консерватизма. Дедуктивные аргументы печально известны своей ненадежностью. То, что кажется «само собой разумеющимся», рассыплется из‐за незамеченной детали. Дарвин понимал, что лишь беспощадно подробное перечисление доказательств существования постулированного им исторического процесса будет – или должно быть – достаточно убедительным, чтобы ученые отринули свои традиционные убеждения и восприняли его революционный взгляд, даже если его действительно можно было «вывести из аксиом».

***

С самого начала были те, кому дарвиновское новаторское сочетание дотошного натурализма с абстрактными рассуждениями о природных процессах казалось сомнительным и нежизнеспособным гибридом. Оно представлялось невероятно правдоподобным, но так же обстоит дело со множеством схем мгновенного обогащения, которые на поверку оказываются трюками и надувательством. Сравните его со следующим законом работы фондовой биржи: покупай по низкой цене, продавай по высокой. Если следовать этому правилу, обязательно разбогатеешь. Не может не разбогатеть тот, кто последует этому совету. Почему он не работает? Он работает – для всякого, кому достаточно повезло действовать в соответствии с ним, но, увы, нет способа определить, что условия выполнены, до того, как действовать, руководствуясь ими, не станет слишком поздно. Дарвин предлагал скептически настроенному миру то, что можно бы было назвать схемой медленного обогащения, схемой, позволяющей создать Порядок из Хаоса без помощи Разума.

Своей теоретической силой дарвиновская абстрактная схема была обязана нескольким особенностям, на которые Дарвин достаточно решительно указывал и которые ценил выше, чем многие его сторонники; однако он не располагал терминологией, позволившей бы их недвусмысленно описать. Сегодня мы можем охарактеризовать их одним-единственным термином. Дарвин открыл мощь алгоритма. Алгоритм – это определенного рода формальный процесс, который (логически) неизбежно приводит к достижению определенного рода результата, когда бы тот ни «запускался» или ни реализовывался. Во времена Дарвина в алгоритмах не было ничего нового. Многие хорошо известные арифметические процедуры – например, деление в столбик или подведение баланса в чековой книжке – являются алгоритмами, и таковы же процедуры принятия решений при разыгрывании образцовой партии в крестики-нолики или расположении нескольких слов в алфавитном порядке. Сравнительно новым (и позволяющим нам бросить ценный ретроспективный взгляд на открытие Дарвина) было теоретическое размышление математиков и логиков о природе и мощи алгоритмов в целом; в XX веке это привело к появлению компьютера, что в свою очередь, разумеется, стало причиной гораздо более глубокого и наглядного понимания возможностей алгоритмов в целом.

Термин алгоритм восходит – через латинское слово algorismus – к раннеанглийскому algorisme (с ошибочным написанием algorithm), образованному от имени персидского математика, Мусы аль-Хорезми, чья написанная примерно в 835 году н. э. книга о математических действиях в XII веке была переведена на латынь Аделардом Батским или Робертом Честерским. Идея, что алгоритм является надежной и в некотором роде «механической» процедурой, существовала на протяжении столетий, но лишь в 1930‐х годах в новаторской работе Алана Тьюринга, Курта Гёделя и Алонзо Черча было в первом приближении зафиксировано современное понимание этого термина. Нам будут важны три основные особенности алгоритмов, и каждую не так-то просто определить. Более того, каждая усугубила замешательство (и тревогу), все еще мешающие нам размышлять о революционном открытии Дарвина, так что на страницах этой книги нам неоднократно придется возвращаться к этим вводным замечаниям и переосмыслять их.

1. Безразличие к материалу: деление в столбик можно с равным успехом осуществлять, используя карандаш или ручку, бумагу или пергамент, неоновые огни или дымовой след самолета – и прибегая к какой угодно системе символов. Осуществимость процедуры основана на ее логической структуре, а не на конкретных особенностях использованных в данном случае материалов и лишь пока эти конкретные особенности позволяют в точности выполнять предписанные действия.

2. Базовая неразумность: хотя сам проект процедуры может быть блестящим или приводить к великолепным результатам, каждый конкретный ее шаг, а также переходы между ними чрезвычайно просты. Насколько они просты? Достаточно просты, чтобы их мог осуществить прилежный дурак – или попросту механическое устройство. Согласно известной «школьной» аналогии, алгоритмы – это своего рода рецепты, составленные так, чтобы им могли следовать поварята. В кулинарной книге, предназначенной для шеф-поваров, мы можем прочитать: «Варите рыбу в подходящем вине на медленном огне до полуготовности», – но описывающий тот же процесс алгоритм начнется так: «Выберите белое вино со словом „сухое“ на этикетке; возьмите штопор и откупорьте бутылку; налейте на дюйм вина в сковороду; включите конфорку под сковородой…» – утомительное расчленение процесса на элементарные шаги, не требующие от читателя принятия мудрых решений, или вынесения тонких суждений, или проявления интуиции.

3. Гарантированный результат: что бы ни делал алгоритм, при безошибочном исполнении он всегда приводит к ожидаемому результату. Алгоритм – рецепт надежный.

Легко видеть, как эти характеристики делают возможным создание компьютера. Любая компьютерная программа является алгоритмом, в конечном счете составленным из простых шагов, которые тот или иной простой механизм может выполнять с невероятной надежностью. Обычно для этого используют электронные микросхемы, но мощность компьютера никак (если не считать скорости вычислительных процессов) не зависит от конкретных особенностей электронов, ударяющихся о силиконовые чипы. Те же самые алгоритмы могут выполняться (и даже еще быстрее) с помощью приборов, в которых фотоны перемещаются по стекловолокну, или (гораздо, гораздо медленнее) командами людей, вооруженных бумагой и карандашами. И, как мы увидим, способность компьютеров с потрясающей скоростью и надежностью выполнять алгоритмы сегодня позволяет ученым-теоретикам исследовать опасную идею Дарвина доселе невозможными методами – и приходить к удивительным результатам.

По сути дела, Дарвин обнаружил не один алгоритм, а скорее большой класс взаимосвязанных алгоритмов, которые он не мог четко различить. Теперь мы можем переформулировать его фундаментальную идею следующим образом:

На протяжении миллиардов лет жизнь на Земле развивалась как единое дерево со множеством ветвей – Древо Жизни; ее развитию способствовали те или иные алгоритмические процессы.

Со временем постепенно (по мере того как мы будем узнавать, какими способами разные люди выражали эту мысль) станет ясно, что означают эти слова. Некоторые формулировки абсолютно пусты и бессодержательны, другие – очевидным образом ложны. Посередине находятся те, что и в самом деле объясняют происхождение видов – и сулят множество других объяснений. Благодаря как упорной критике откровенных ненавистников идеи эволюции как алгоритма, так и опровержениям ее поклонников, такие формулировки становятся все точнее.

5. Процессы как алгоритмы

Размышляя об алгоритмах, теоретики часто подразумевают виды алгоритмов, обладающих свойствами, которых лишены алгоритмы, интересующие нас. Например, когда об алгоритмах размышляют математики, они обычно имеют в виду алгоритмы, относительно которых можно доказать, что они полезны при вычислении конкретных интересующих их математических функций. (Простой пример тому – деление в столбик. В причудливом мире криптографии внимание привлекает разложение большого числа на простые множители.) Но алгоритмы, которые будут интересовать нас, не имеют ничего особенно общего с системой счисления или иными математическими объектами; это алгоритмы классификации, отсева и созидания[62].

Поскольку большинство математических обсуждений алгоритмов сосредоточено на их гарантированной или математически доказанной эффективности, люди иногда допускают простейшую ошибку, считая, что процесс, эксплуатирующий случайность или беспорядочность, алгоритмом не является. Но даже при делении в столбик есть место случайности!

Помещается ли делитель в делимом шесть, семь или восемь раз? Как знать! Да и кому это интересно? Этого и не нужно знать: для того чтобы делить в столбик, большого ума не надо. Алгоритм просто требует, чтобы вы выбрали число – любое, если вам угодно, – и проверили результат. Если избранное число слишком мало, увеличьте его на единицу и начните заново; если оно слишком велико – уменьшите. Относительно деления в столбик можно быть уверенным в одном: оно всегда в конечном счете получается, даже если ваш первоначальный выбор максимально неудачен (в этом случае процесс просто займет немного больше времени). Компьютеры успешно решают сложные задачи несмотря на крайнюю глупость – и именно потому кажутся волшебным изобретением: как что-то настолько безмозглое, как машина, может делать что-то настолько толковое? Итак, не вызывает удивления то, сколь часто интересные алгоритмы используют тактику уточнения выбора, механически проверяя каждого взятого наугад кандидата. Это не только не влияет на их доказуемую эффективность – зачастую именно в этом секрет их эффективности[63].

Для начала можно сосредоточиться на группе эволюционных алгоритмов, рассмотрев повседневные алгоритмы, обладающие теми же важными особенностями. Дарвин привлекает наше внимание к повторяющимся волнам соперничества и отбора, так что возьмем обычный алгоритм организации турнира с выбыванием (например, теннисного), который неизбежно венчается четвертьфиналами, полуфиналами и, наконец, финалом, в ходе которого определяется единственный победитель.

Заметим, что такая процедура удовлетворяет трем условиям. Процедура не изменится, ведем ли мы счет мелом на доске, в компьютерном файле или – необычная возможность – вообще ничего не записываем, а просто осуществляем отбор, веером расположив несколько отгороженных друг от друга теннисных кортов, у каждого из которых две калитки на вход и лишь одна на выход – и через нее победитель попадает на корт, где состоится следующий матч. (А проигравших пристреливают и прикапывают на месте.) Не нужно быть гением, чтобы провести участников состязания через такое «сито», в конце каждого матча заполняя бумаги (или расстреливая проигравших). Алгоритм всегда сработает.

Но что именно он делает? На входе мы имеем некоторое количество участников и гарантию уничтожения для всех, кроме единственного победителя. Но что представляет собой победитель? Это зависит от состязания. Допустим, мы устраиваем не теннисный турнир, а состязание по бросанию монеты. Один из игроков подбрасывает монетку, другой выбирает орла или решку; победитель продвигается на шаг вперед. Победителем такого состязания станет один-единственный игрок, который n раз последовательно победит при подбрасывании монеты, ни разу не проиграв – в зависимости от того, сколько раундов потребуется для завершения состязания.

В таком состязании есть нечто странное и глупое – но что? Победитель и в самом деле обладает весьма примечательным качеством. Часто ли вы встречаете людей, которые, подбрасывая монетку, без единого проигрыша выиграли десять раз подряд? Скорее всего, ни разу. Шансы на появление такого человека могут показаться ничтожными, и при обычном стечении обстоятельств это так и есть. Если какой-нибудь аферист предложит вам побиться об заклад десять к одному, что он сможет привести человека, который у вас на глазах десять раз подряд выиграет в состязании по бросанию монеты (и монета не будет фальшивой), вы, вероятно, склонны будете счесть это пари выигрышным для себя. Если так, будем надеяться, что у этого афериста не нашлось 1024 сообщников (им не придется жульничать – они будут играть абсолютно честно): ведь именно столько (2^10 участников состязания) нужно, чтобы организовать десятираундный турнир. В начале турнира аферист никак не сможет предсказать, кто именно окажется «вещественным доказательством А», которое обеспечит ему выигрыш пари, но алгоритм проведения турнира неизбежно – и быстро – выявит этого человека: так что вас обманули, и аферист непременно выиграет. (Я не несу ответственности за ущерб, который вы можете понести, попытавшись воспользоваться этим изысканным образчиком практической философии в корыстных целях.)

В любом турнире с выбыванием бывает победитель, который «автоматически» обладает качеством, необходимым, чтобы пройти все этапы состязания, но, как показывает соревнование в бросании монеты, такое качество может быть «всего лишь историческим» – банальным фактом биографии участника состязания, никак не влияющим на его или ее виды на будущее. Представим, например, что ООН принимает постановление впредь разрешать все международные конфликты, подбрасывая монетку, – участвовать в таком соревновании должны представители конфликтующих сторон (если в конфликт вовлечено более одного народа, придется организовывать какой-то турнир: можно использовать круговую систему – алгоритм тогда будет другим). Кого следует выбрать представителем нашей нации? Естественно, того, кто лучше всех бросает монетку. Допустим, мы организовали масштабный турнир с выбыванием, в котором принимают участие все мужчины, женщины и дети США. Кто-то в нем победит – этот человек последовательно выиграет в двадцати восьми раундах без единого проигрыша. Победа будет неопровержимым фактом его биографии, но, поскольку подбрасывание монеты – дело случая, нет никаких оснований полагать, что победитель такого турнира покажет себя на международных соревнованиях лучше, чем кто-либо, проигравший в одном из предыдущих раундов. У случая нет памяти. Человек, у которого в руках выигрышный лотерейный билет, безусловно, был удачлив, и благодаря только что выигранным миллионам удача ему может больше никогда не понадобиться; тем лучше, ведь нет оснований считать, что его шансы во второй раз выиграть в лотерею выше, чем у любого другого участника – или что, скажи он «орел», монета упадет загаданной стороной вверх. (Неспособность принять тот факт, что у случая нет памяти, известна как ошибка игрока; это заблуждение удивительно широко распространено – настолько широко, что мне, вероятно, следует подчеркнуть, что это – без всяких сомнений и оговорок – заблуждение.)

В противоположность соревнованиям, где правит случай (например, соревнованиям в бросании монеты), существуют соревнования, где все решает мастерство – например, теннисные турниры. Здесь есть основания полагать, что игроки, вышедшие в последние раунды, снова преуспеют, если выставить их против тех, кто вылетел из состязания раньше. Есть основания – но никаких гарантий – полагать, что победитель такого турнира – самый лучший игрок и будет лучшим не только сегодня, но и завтра. Тем не менее, хотя любой разумно организованный турнир неизбежно позволит назвать победителя, нет гарантий, что в ходе состязания в мастерстве победитель окажется лучшим игроком во всех (значимых) смыслах этого слова. Вот почему на церемонии открытия мы иногда говорим: «Пусть победит сильнейший!» – процедура не гарантирует подобный исход. Лучший игрок – тот, кто является лучшим по «техническим» критериям (обладатель самого мощного удара левой, самой быстрой подачи, самой высокой выносливости и т. д.), – может встать не с той ноги, вывихнуть лодыжку – или его может ударить молния. Тогда, очевидно, в состязании его обойдет игрок похуже. Но никто не станет организовывать или участвовать в соревнованиях в мастерстве, если бы в конце концов их не выигрывали лучшие игроки. Это гарантирует само определение честного состязания в мастерстве; если бы лучшие игроки выигрывали в каждом раунде с вероятностью не выше 50%, речь шла бы о состязании в удачливости, а не в мастерстве.

Мастерство и удача естественным образом влияют на результат любого соревнования, но их соотношения бывают весьма различны. В теннисном турнире, проходящем на очень неровном корте, возрастает доля случайности – как и в случае введения нового правила, согласно которому, прежде чем продолжить игру после первого сета участники должны сыграть в русскую рулетку с заряженным револьвером. Но даже в такой ситуации, когда случай решает многое, статистически в последние раунды будет выходить больше более искусных игроков. Способность турнира «дискриминировать» участников по уровню мастерства в конце концов может быть снижена случайной катастрофой, но в целом ее невозможно свести к нулю. Этот факт, который в случае эволюционных алгоритмов, действующих в природе, столь же истинен, как и в случае спортивных турниров с отсевом, иногда игнорируют те, кто рассуждает об эволюции.

В отличие от удачи, мастерство – охраноспособная характеристика; на то, что оно проявится, можно рассчитывать в таких же – или сходных – обстоятельствах. Эта зависимость от обстоятельств указывает на иной вариант развития событий, когда что-то может пойти не так. Что, если бы условия состязания постоянно менялись (как условия игры в крокет в «Алисе в Стране чудес»)? Если в первом раунде вы играете в теннис, во втором – в шахматы, в третьем – в гольф, а в четвертом – в бильярд, нет оснований полагать, что победитель турнира отличается в каком-либо из этих видов спорта особым мастерством по сравнению с другими игроками – все хорошие гольфисты могут проиграть в шахматы и так и не получить возможности продемонстрировать свое искусство, и даже если удача никак не повлияет на ход финальной игры в бильярд в четвертом раунде, может статься, что среди всех участников состязания победитель как игрок в бильярд превосходил лишь одного соперника. Таким образом, турнир будет иметь интересный исход только в случае соблюдения некоторой степени единообразия в условиях состязаний.

Но должен ли турнир – или какой-либо алгоритм – приводить к интересному результату? Нет. Алгоритмы, о которых мы обычно рассуждаем, практически всегда имеют такие результаты, и именно потому привлекают наше внимание. Но процедура не перестает быть алгоритмом лишь потому, что не приносит кому-либо пользы и не имеет потенциальной ценности. Возьмем, к примеру такой турнир с выбыванием, в котором в финал выходят проигравшие в полуфинале. Это – глупое правило, лишающее весь турнир смысла, но и после его введения турнир тем не менее останется алгоритмом. Алгоритм вовсе не обязательно должен иметь смысл или цель. Помимо полезных алгоритмов, позволяющих составлять алфавитные списки, существует несметное количество алгоритмов, позволяющих составлять алфавитные списки с одними и теми же ошибками, и они каждый раз прекрасно срабатывают (если кого-то это интересует). Есть алгоритм (на деле, много алгоритмов) извлечения квадратного корня из любого числа – и есть алгоритмы, позволяющие извлечь квадратный корень из любого числа за исключением чисел 18 или 703. Некоторые алгоритмы достигают столь утомительно нестандартных и бессмысленных результатов, что невозможно вкратце объяснить, для чего они существуют. Они просто раз за разом безошибочно делают то, что делают.

А теперь мы, пожалуй, можем указать на самое распространенное недоразумение, связанное с дарвинизмом: идею, будто Дарвин доказал, что целью эволюции посредством естественного отбора было наше появление. С момента формулировки Дарвином своей теории, люди часто ошибочно пытались истолковать ее, как если бы мы были точкой назначения, целью, смыслом всех отсевов и состязаний, и наше появление на сцене было гарантировано самим фактом проведения турнира. Это заблуждение поощряли как друзья, так и враги эволюции, и оно похоже на заблуждение победителя турнира по бросанию монеты, купающегося в лучах славы и ошибочно убежденного, что, поскольку у турнира должен быть победитель и поскольку он – этот победитель, турнир должен был завершиться его победой. Эволюция может быть алгоритмом, а алгоритмический эволюционный процесс – привести к появлению человека, даже если целью алгоритма не является появление человека. Главный вывод, к которому Стивен Джей Гулд приходит в книге «Удивительная жизнь: сланцы Бёрджеса и природа истории»[64] заключается в том, что, если мы «отмотаем жизнь назад» и проиграем ее снова и снова, вероятность Нас как продукта любого иного хода эволюции окажется бесконечно мала. Это – безусловная истина (если под «нами» мы понимаем конкретную разновидность Homo sapiens: бесшерстное, прямоходящее существо, у которого на руках по пять пальцев, говорящее по-английски и по-французски, играющее в теннис и шахматы). Эволюция – это не процесс, целью которого является наше появление, но из этого не следует, что эволюция не является алгоритмическим процессом, в действительности приведшим к нашему появлению. (В десятой главе мы обсудим это поподробнее.)

Эволюционные алгоритмы, безусловно, интересны – по крайней мере, для нас – не потому, что нам интересен их неизбежный результат, но потому, что они неизбежно склонны производить то, что нам интересно. В этом смысле они напоминают состязания в мастерстве. Способность алгоритма приводить к чему-то интересному или ценному вовсе не сводится к тому, что, как можно доказать математически, алгоритм надежно производит, и это особенно верно в отношении эволюционных алгоритмов. Как мы увидим, большинство споров о дарвинизме сводится к разногласиям относительно степени действенности конкретных постулированных эволюционных процессов – могут ли они за определенное время привести к тому или иному результату? Обычно речь идет об исследовании допустимых, или возможных, или вероятных результатов эволюционного процесса, и лишь косвенно – его неизбежных результатов. Сам Дарвин своей формулировкой подготовил для этого почву: его идея – утверждение о том, к чему процесс естественного отбора «неоспоримо» будет «склонен» приводить.

Все алгоритмы неизбежно производят то, что производят, но это вовсе не обязательно должно быть нечто интересное; некоторые алгоритмы неизбежно склонны (с вероятностью p) нечто производить – это нечто может вызывать (а может и не вызывать) интерес. Но если неизбежный результат выполнения алгоритма не должен ни в каком смысле быть «интересным», как мы будем отличать алгоритмы от остальных процессов? Не будет ли любой процесс алгоритмом? Является ли алгоритмическим процессом набегание волны на берег? Является ли алгоритмическим процессом высыхание на солнце глины обмелевшего русла реки? Ответ состоит в том, что у этих процессов могут быть особенности, которые можно наилучшим образом оценить, если мы будем рассматривать их как алгоритмы! Возьмем, к примеру, вопрос о том, почему песчинки на пляже так схожи между собой размерами. Это происходит благодаря естественному процессу сортировки, возникающему в результате постоянного перекатывания песчинок прибойной волной – так сказать, широкомасштабное построение алфавитного списка. Трещины, появляющиеся на высушенной солнцем глине, проще всего объяснить, рассматривая последовательности событий, не слишком сильно отличающиеся от последовательности раундов турнира.

Или возьмем процесс прокаливания металла с целью закалки. Есть ли на свете процесс более физический и менее связанный с «цифровыми технологиями»? Кузнец раз за разом раскаляет металл и позволяет ему остыть, и каким-то образом тот в результате становится прочнее. Каким образом? Как мы можем объяснить это волшебное превращение? Порождает ли жар особые вязкие атомы, укрепляющие поверхность? Или он вытягивает из атмосферы субатомный клей, связывающий воедино все атомы железа? Нет, ничего подобного. Правильное объяснение дается на алгоритмическом уровне: по мере того как металл, остывая, вновь отвердевает, одновременно во множестве точек начинается процесс его укрепления, в ходе которого формируются кристаллы, которые срастаются, пока не образуют единое целое. Но когда это случается впервые, расположение отдельных кристаллических структур не является оптимальным – они слабо связаны друг с другом, с большим количеством точек напряжения и деформации. Если нагреть металл снова (но не расплавить), эти структуры отчасти разрушатся, так что при последующем охлаждении разрушенные фрагменты иначе соединятся с более прочными. Можно математически доказать, что с каждой итерацией прочность металла будет возрастать, приближаясь к наилучшей или прочнейшей единой структуре – при условии соблюдения правильных параметров нагрева и охлаждения. Эта процедура оптимизации так действенна, что вдохновила создание особого способа решения задач в информатике – «метода имитации отжига», который не имеет ни малейшего отношения к металлам или нагреву, а представляет собой алгоритм, при реализации которого компьютерная программа раз за разом выстраивает, демонтирует и заново выстраивает структуру данных (например, другую программу), двигаясь ощупью к более совершенной – более того, оптимальной – версии[65]. Это было одним из важнейших открытий, приведших к созданию «машин Больцмана», «сетей Хопфилда» и других схем поиска допустимых решений, являющихся основой коннекционной или нейросетевой архитектуры искусственного интеллекта[66].

Если вам хочется понять принцип действия прокаливания в металлургии, нужно, разумеется, познакомиться с физикой всех сил, действующих на уровне атомов; отметим, однако, что приблизительное понятие о том, как работает прокаливание (и в особенности почему оно работает), можно составить и не входя в эти подробности – в конце концов, я только что объяснил это в простых словах (а я физики не знаю!). Объяснить, что такое прокаливание, можно в терминах, не привязанных к металлургии: следует полагать, что некой оптимизации подвергнется любой «материал», состоящий из компонентов, которые сочленяются в ходе некоего производственного процесса и могут быть впоследствии, при изменении одного общего параметра, разъединены и т. д. Этот принцип является общим для процессов, происходящих в добела раскаленном бруске стали и гудящем суперкомпьютере.

Идеи Дарвина относительно действия естественного отбора также можно абстрагировать от их биологического субстрата. В самом деле, как мы уже показали, у самого Дарвина были лишь слабые (и в конечном счете неверные) подозрения относительно того, как осуществлялись идущие на микроуровне процессы передачи генетической информации потомству. Ничего толком не зная о физическом субстрате, он тем не менее мог понять, что, если каким-то образом выполняются определенные условия, воспоследуют определенные результаты. Это безразличие к материалу было необходимо, чтобы основное открытие Дарвина могло как пробка качаться на волнах последующих исследований и споров, участники которых со времен Дарвина совершили своеобразный интеллектуальный кульбит. Как мы отметили в предыдущей главе, Дарвин так никогда и не набрел на абсолютно необходимую идею гена, но тут на сцену вышел Мендель с понятием, которое обеспечивало как раз ту структуру, которая была нужна для того, чтобы процесс наследования можно было интерпретировать математически (и разрешить неприятную дарвиновскую проблему смешанного наследования). И затем, когда ДНК была идентифицирована как конкретный физический носитель генов, поначалу казалось (и до сих пор кажется многим участникам), будто бы гены Менделя можно просто идентифицировать как конкретные фрагменты ДНК. Но потом начали возникать сложности; чем больше ученые узнавали о молекулярной биологии ДНК и ее роли в размножении, тем яснее становилось, что менделевская история является, в лучшем случае, серьезным упрощением. Звучали даже заявления о недавнем открытии, будто никаких менделевских генов не существует! Вскарабкавшись по лестнице Менделя, ныне мы должны ее отринуть. Но, конечно же, никому не хочется выбрасывать столь ценный инструмент, который все еще ежедневно доказывает свою полезность при решении сотен научных и медицинских проблем. Решение состоит в том, чтобы продвинуть Менделя на уровень дальше и объявить, что он, как и Дарвин, уловил абстрактную истину о наследственности. Если нам так захочется, мы можем говорить о виртуальных генах, представляя себе, что их реальность распределена в конкретном веществе ДНК. (Существует множество доводов в пользу такого подхода, о чем я скажу ниже, в пятой и двенадцатой главах.)

Но, возвращаясь к поднятому ранее вопросу, существуют ли хоть какие-то критерии, позволяющие отделить алгоритмические процессы от прочих? Полагаю, что нет; если вам угодно, на абстрактном уровне любой процесс можно рассматривать как алгоритмический. И что же? Лишь некоторые процессы приводят к интересным результатам, когда вы рассматриваете их как алгоритмы, но не следует пытаться определять «алгоритм» так, чтобы включить в это множество только интересные (это чрезмерно трудная философская задача!). Проблема решится сама собой, ибо никто не станет тратить время на исследование алгоритмов, не являющихся по той или иной причине интересными. Все зависит от того, что именно требует объяснений. Если вам кажутся загадочными сходство песчинок или закалка клинка, алгоритмическое объяснение удовлетворит ваше любопытство – и будет истинным. Другие интересные черты тех же явлений или породивших их процессов могут потребовать объяснений другого рода.

Итак, вот в чем опасная идея Дарвина: алгоритмический уровень является тем уровнем, на котором дается лучшее объяснение скорости бега антилопы, крыльям орла, форме орхидеи, разнообразию видов и всем другим удивительным чудесам мира природы. Сложно поверить, что что-то столь бездумное и механическое, как алгоритм, могло создать что-то столь поразительное. Сколь бы эффектными ни были творения алгоритма, базовый процесс всегда представляет собой всего лишь ряд по отдельности бессмысленных шагов, которые следуют друг за другом без помощи какого-либо разумного надзирателя; эти шаги – по определению «автоматические», они представляют собой действие автомата. Они обусловлены друг другом или слепым случаем – тем, как кости лягут, если угодно, – и больше ничем. Плоды большинства знакомых нам алгоритмов довольно скромные: они позволяют делить в столбик, составлять алфавитные списки или рассчитывать доход среднего налогоплательщика. Более изощренные алгоритмы порождают броскую компьютерную графику, которую мы ежедневно видим на телевизионном экране, преображая лица, создавая стаи катающихся на коньках белых медведей, воспроизводя целые виртуальные миры, населенные существами, которых раньше никто не видел и вообразить себе не мог. Однако настоящая биосфера остается на много порядков более причудливой. Может ли она быть результатом всего лишь каскада алгоритмических процессов, обусловленных случайным стечением обстоятельств? И если так, кто создал этот каскад? Никто. Он сам является продуктом слепого, алгоритмического процесса. Как писал об этом сам Дарвин в письме к геологу Чарлзу Лайелю вскоре после публикации «Происхождения видов»: «Я и ломаного гроша не дам за теорию естественного отбора, если ей на одной из стадий потребуется чудо <…> Если бы я убедился, что теории естественного отбора требуется такое дополнение, я б с отвращением ее отбросил…»[67]

Итак, согласно Дарвину, эволюция – алгоритмический процесс. Такое утверждение остается дискуссионным. Одно из противостояний в эволюционной биологии возникает там, где одни без устали тянут, тянут, тянут канат в сторону алгоритмической интерпретации, а другие по разным невысказанным причинам им мешают. Выглядит это так, как если бы существовали металлурги, неудовлетворенные алгоритмическим объяснением прокаливания. «То есть больше там ничего не происходит? Никакого субмикроскопического суперклея, специально созданного процессом нагревания и охлаждения?» Дарвин убедил всех ученых, что, подобно прокаливанию, эволюция работает. Его радикальные представления о том, как и почему она работает, до сих пор подвергаются разного рода критике – в основном потому, что его противники могут смутно догадываться, что их атаки – часть более масштабной кампании. Если битва за эволюционную биологию проиграна, то чем закончится война?

ГЛАВА 2: Дарвин решительно доказал, что, в противоположность давней философской традиции, виды не являются вечными и неизменными; они эволюционируют. Было доказано, что происхождение новых видов – результат «наследования с изменением». Менее убедительной оказалась введенная Дарвином идея о том, как происходит процесс эволюции: посредством бессмысленного, механического – алгоритмического – процесса, названного им «естественным отбором». Идея, что все плоды эволюции можно назвать результатами алгоритмического процесса, и есть опасная идея Дарвина.

ГЛАВА 3: Многие, включая Дарвина, смутно догадывались, что его идея естественного отбора обладала революционным потенциалом, но какого именно господина ей предстояло свергнуть? Ее можно использовать, чтобы разрушить и выстроить заново традиционную структуру Западной мысли, которую я называю Лестницей творения. Это дает новое объяснение происхождению (посредством постепенной аккумуляции) всего Замысла вселенной. Со времен Дарвина мишенью для скептиков стало его неявное утверждение, что, несмотря на их фундаментальную бессмысленность, разнообразные процессы естественного отбора являются достаточно действенными, чтобы привести к воплощению замысла, явленного в мире.

Глава третья

УНИВЕРСАЛЬНАЯ КИСЛОТА

1. Первые отклики

Теперь нам достоверно известно о происхождении человека. – Должен наступить расцвет метафизики. – Тот, кто поймет природу бабуина, сделает для метафизики больше, чем Локк.

Чарлз Дарвин, запись в записной книжке, не предназначенной для публикации [68]

Его предмет – «Происхождение видов», а не происхождение Замысла; и даже начинать разговор о последнем кажется пустым озорством.

Гарриет Мартино, подруга Дарвина, в письме к Фанни Уэджвуд от 13 марта 1860 года [69]

Дарвин начал свои объяснения с середины или даже, можно сказать, с конца: он рассматривал виды, известные в наше время, и показывал, как появление систем, составляющих биосферу сегодня, можно объяснить процессом естественного отбора, который прошли системы, составлявшие биосферу вчера, и так далее вплоть до самого далекого прошлого. Он начал с общеизвестных фактов: все живущие ныне существа – потомки своих родителей, а те – потомки своих родителей, и так далее; так что все, кто нынче жив, – сучки на ветви, которая сама является частью могучего семейного древа. Затем он заявил, что если зайти достаточно далеко вглубь времен, то окажется, что все ветви всех семейств в конечном счете выросли из общего ствола предков и что есть единое Древо Жизни, все стволы, ветви и прутики которого произошли друг от друга, в процессе претерпев некоторые изменения. То, что описываемое нами единое целое похоже на дерево, – факт, исключительно важный для объяснения явления, о котором идет речь, ибо подобное дерево могло бы быть создано в результате автоматического, рекурсивного процесса: сначала создается x, затем его потомки видоизменяются, а потом то же самое происходит с потомками потомков и потомками этих потомков. Если Жизнь – Древо, то вырасти оно могло в результате неизменного автоматического процесса модификации, в ходе которого модели формируются с течением времени.

Обратное, начинающееся с «конца» процесса движение, в ходе которого сначала изучается состояние системы, предшествующее «конечному», а затем ставится вопрос о том, в результате чего было получено это состояние, – испытанный и надежный метод программистов, в особенности при создании программ, подразумевающих рекурсию. Обычно это – вопрос интеллектуального смирения: если вы не хотите откусывать больше, чем можете прожевать, зачастую правильным будет начать с уже известных обстоятельств (если такие есть). Дарвин взял известное, а затем очень осторожно двигался назад, обходя множество сложных вопросов, которые затрагивали его исследования, размышляя над ними в частных записях, публикация которых откладывалась на неопределенный срок. (Например, в «Происхождении видов» он сознательно избегал обсуждения эволюции человека[70].) Но он мог видеть, к чему все идет, и, несмотря на его практически гробовое молчание о вызывающих тревогу результатах исследований, догадаться об этом могли и читатели. Некоторым нравилось то, что, как им казалось, они видели; другим – совершенно не нравилось.

Карл Маркс торжествовал: «Здесь не только впервые нанесен смертельный удар „Телеологии“ в естественных науках, но и эмпирически объяснено их рациональное значение»[71]. Сквозь дымку своего презрения ко всему английскому Фридрих Ницше угадывал в произведениях Дарвина еще более грандиозное заявление: Бог умер. Если Ницше – отец экзистенциализма, то Дарвина, вероятно, можно назвать его дедушкой. Другие были не столь зачарованы мыслью о том, что взгляды Дарвина полностью ниспровергали священную традицию. Сэмюэл Уилберфорс, епископ Оксфордский, чей спор с Томасом Хаксли в июне 1860 года стал одним из самых известных столкновений дарвинизма с официальной церковью (см. главу 12), в анонимном отзыве сказал:

Человеку принадлежит верховная власть над землей; он обладает способностью членораздельной речи; он обладает разумом; он обладает свободной волей и ответственностью… – все это в равной степени совершенно несовместимо с унизительным представлением о низком происхождении того, кто сотворен по образу и подобию Божьему[72].

Когда стали появляться рассуждения о таких выводах из высказанных им идей, Дарвин принял мудрое решение вернуться в безопасное укрытие своей исходной посылки: великолепно обоснованного и защищенного тезиса, относившегося к середине процесса, когда жизнь была уже создана, и «всего лишь» показывавшего, как, когда процесс аккумуляции замысла уже шел полным ходом, он мог развиваться без (дальнейшего?) вмешательства какого-либо Разума. Но, как понимали многие читатели, сколь бы утешительной ни была эта скромная оговорка, она никак не могла стать окончательным решением вопроса.

Слышали ли вы когда-нибудь об универсальной кислоте? Некогда эта фантазия забавляла меня и кое-кого из моих школьных приятелей. Понятия не имею, изобрели мы ее или унаследовали вместе со всеми тайнами подростковой культуры, в одном ряду со сведениями о шпанской мушке и селитре. Универсальная кислота – жидкость столь едкая, что может разъесть что угодно! Вопрос в том, где ее тогда хранить? Она растворит стеклянные бутылки и канистры из нержавеющей стали с той же легкостью, что и бумажные пакеты. Что случится, если кто-нибудь случайно обнаружит или создаст самую чуточку универсальной кислоты? Разрушит ли она в конце концов всю планету? Что она оставит по себе? После того как все изменится, подвергнувшись действию универсальной кислоты, как будет выглядеть мир? Я даже не догадывался, что через несколько лет столкнусь с идеей – идеей Дарвина, – неотличимо похожей на универсальную кислоту: она разъедает любые традиционные представления и оставляет по себе мир, переживший революцию, где все еще можно угадать большинство старых ориентиров, которые тем не менее фундаментальным образом изменились.

Идея Дарвина стала ответом на вопросы биологии, но угрожала просочиться в другие области знания, отвечая – просили ее об этом или нет – на вопросы космологии (одно направление распространения) и психологии (другое направление распространения). Если модификация может быть неразумным, алгоритмическим процессом эволюции, почему сам этот процесс не может быть плодом эволюции, и так далее – до самого конца? И если поразительно хитроумные приспособления в биосфере можно объяснить неразумной эволюцией, как можно вывести плоды деятельности наших собственных, «настоящих» разумов за скобки эволюционного объяснения? Таким образом, идея Дарвина угрожала распространиться вверх до самой вершины, разрушая иллюзию нашего собственного авторства, существования нашей собственной божественной искры творческого духа и понимания.

Большую часть споров и опасений, изначально сопровождавших идею Дарвина, можно понять как ряд провалившихся попыток удержать идею Дарвина в рамках какой-либо приемлемо «безопасной» и лишь частичной революции. Уступим Дарвину – отчасти или полностью – современную биологию, но ни шагу дальше! Не подпустим дарвиновские построения к космологии, психологии, человеческой культуре, этике, политике и религии! В ходе этих военных кампаний охранители выиграли немало сражений: защитниками предшествовавшей традиции были выявлены и опровергнуты случаи необоснованного применения идеи Дарвина. Но новые волны дарвиновской мысли продолжали накатывать на песок. Они казались ее улучшенными версиями, неуязвимыми для опровержений, ставших роковыми для их предшественниц, оставаясь при этом здравым развитием безусловно здравой основной идеи – или, может быть, они тоже были ее искажением, даже более заразным и опасным, чем уже опровергнутые нападки Дарвина?

Тактика противников распространения этих идей была весьма разнообразной. Где именно нужно возводить защитную дамбу? Следует ли попытаться удержать идею в пределах самой биологии, в границах, установленных той или иной постдарвиновской революцией? Среди тех, кто избрал эту тактику, был Стивен Джей Гулд, введший представление о нескольких разных сдерживающих революциях. Или барьеры следует разместить дальше? Чтобы понять, что происходило во время этих военных действий, нам для начала надо вчерне набросать карту додарвиновского мира. Как мы увидим, по мере того как противники Дарвина проигрывали свои битвы, эту карту приходилось вновь и вновь перечерчивать.

2. Дарвин опрокидывает Лестницу творения

В додарвиновскую эпоху важным элементом представлений о мире была всеобъемлющая иерархия вещей. Ее часто описывали как Лестницу, на вершине которой находится Бог, тогда как люди располагаются ступенью – или парой ступеней – ниже (в зависимости от того, включены ли в иерархию ангелы). У подножия лестницы – Ничто, или, может быть, Хаос, или инертная, неподвижная Материя Локка. Иерархию эту можно также представить себе в виде Башни или, пользуясь знаменитым выражением историка идей Артура Лавджоя (1936), в виде Великой цепи бытия, состоящей из множества звеньев. Аргумент Джона Локка уже заставил нас обратить внимание на наиболее абстрактную версию такой иерархии, которую я буду называть Лестницей творения:

(Обратите внимание, что все перечисленные термины следует использовать в устаревшем, додарвиновском значении!)

На ступенях Лестницы творения найдется место всему: даже абсолютному ничто, первооснове всех вещей. Не все сущее подчинено Порядку – часть его погружена в Хаос; лишь часть подчиненного Порядку соответствует Замыслу; лишь некоторые из соответствующих Замыслу вещей обладают Разумом и, конечно, лишь один Разум – это разум Бога. Бог, то есть изначальный разум, является источником и объяснением всех нижних ступеней иерархии. (Поскольку из этого следует, что все зависит от Бога, нам, возможно, следует сравнить Лестницу творения с люстрой, «подвешенной» к Богу, а не с «поддерживающей» его пирамидой.)

В чем заключается различие между Замыслом и Порядком? На первый взгляд, можно сказать, что Порядок – это всего лишь упорядоченность, всего лишь структура; Замысел – это τέλος Аристотеля, использование порядка для достижения какой-либо цели, как это происходит в случае созданного по хитроумному проекту предмета. Солнечная система – пример величественного Порядка, который, однако, кажется лишенным цели – она существует не для чего-то (it isn’t for anything). С другой стороны, назначение глаза – видеть. До Дарвина на это различие не всегда обращали внимание. В самом деле, оно было совершенно расплывчатым:

В тринадцатом веке Фома Аквинский предположил, что природные явления [например, планеты, дождевые капли, вулканы] действуют, как если бы у них была определенная задача или цель, «с тем, чтобы достигнуть наилучшего результата». Это соответствие средств и целей предполагает, по мнению Аквината, намерение. Но, поскольку природные явления лишены сознания, сами по себе они не могут ни к чему стремиться. «Поэтому существует некое разумное существо, направляющее все природные явления к их цели, и мы называем это существо Богом»[73].

Следуя этой традиции, Клеант Юма совмещает законы горнего и чудеса дольнего мира: для него все это – удивительный часовой механизм. Но Дарвин вводит различие: дайте мне Порядок (говорит он) и время – и я покажу вам Замысел. Позвольте мне начать с закономерности – с бесцельной и бессмысленной закономерности физических явлений – и я продемонстрирую вам процесс, который в конце концов принесет плоды, отмеченные печатью не только порядка, но и целесообразного замысла. (Именно так и интерпретировал его идею Карл Маркс, когда утверждал, будто Дарвин нанес телеологии решающий удар: Дарвин свел телеологию к тому, что решительно от нее отличалось, Замысел – к Порядку.)

До Дарвина различие между Порядком и Замыслом не казалось значительным, поскольку в конечном счете все приводило к Богу. Весь мир был Его творением, произведением Его разума. Но стоило Дарвину выскочить на сцену и предложить ответ на вопрос о том, как Замысел может возникнуть из простого Порядка, – и вся Лестница творения оказалась под угрозой. Предположим, мы согласны с дарвиновским объяснением Замысла в том, что касается форм растений и тел животных (включая и наши собственные тела – Дарвин решительно помещает людей в царство животных). Но если речь идет о следующих ступенях Лестницы, то можем ли мы уберечь от посягательств Дарвина наш разум, когда мы уже уступили ему тело? (В третьей части книги мы с разных позиций рассмотрим этот вопрос.) А если спускаться по Лестнице ниже, то Дарвин просит позволить ему рассматривать Порядок как предпосылку; может ли что-нибудь помешать ему сделать следующий шаг и алгоритмически описать происхождение Порядка из Хаоса? (На этот вопрос мы попытаемся ответить в шестой главе.)

Одно из первых критиковавших идеи Дарвина сочинений, опубликованное анонимно в 1868 году, дает прекрасное представление о том, какое замешательство и отвращение вызывает такая перспектива:

В теории, с которой мы имеем дело, творец – Абсолютное Невежество; следовательно, основополагающий принцип всей системы может быть сформулирован так: ЧТОБЫ СОБРАТЬ СОВЕРШЕННЫЙ И ПРЕКРАСНЫЙ МЕХАНИЗМ, НЕОБЯЗАТЕЛЬНО ЗНАТЬ, КАК ЕГО СОБИРАТЬ. По тщательном размышлении мы поймем, что это утверждение выражает в сжатой форме сущность Теории и весь замысел мистера Дарвина, который из‐за странной инверсии суждения, кажется, полагает, что Абсолютное Невежество легко может заменить Абсолютную Мудрость во всех произведениях ее творческих способностей[74].

Именно так! «Странная извращенность суждения» Дарвина была на самом деле новым удивительным способом мышления, полностью отказывавшимся от «обоснованной» Джоном Локком необходимости ставить Разум на первое место, которую никак не мог обойти Дэвид Юм. Несколько лет спустя Джон Дьюи изящно охарактеризовал эту «инверсию» в глубокой работе «Влияние Дарвина на философию»: «Интересный переход… от разума, однажды и навсегда сотворившего все сущее, к частным сознаниям, которые до сих пор формируются под воздействием существующих вещей»[75]. Но идея о Разуме как следствии, а не Первопричине, для некоторых людей слишком революционна: она представляется «ужасной натяжкой» с которой их собственный разум никак не может смириться. Это также верно сегодня, как и в 1860 году, и проблема эта всегда была для некоторых горячих сторонников эволюции не менее мучительной, чем для ее противников. Например, физик Пол Дэвис в своей недавно вышедшей книге заявляет, что рефлективная способность человеческого разума не может быть «всего лишь незначительной подробностью, одним из второстепенных следствий действия сил, лишенных цели и смысла»[76]. Это – хорошо знакомое нам возражение, высказанное крайне откровенно и показывающее, что его автор разделяет неотрефлексированный предрассудок. Мы могли бы спросить Дэвиса, почему быть второстепенным следствием действия сил, лишенных цели и смысла, означает быть незначительным? Почему самая важная в мире вещь не могла возникнуть благодаря чему-то маловажному? Почему важность или совершенство чего бы то ни было должны снизойти на это явление с небес, иметь источником что-то еще более важное, быть божьим даром? Предложенная Дарвином инверсия предполагает, что мы отказываемся от этой предпосылки и ищем совершенство, значимость и цель, которые могут возникнуть под действием «сил, лишенных цели и смысла».

Альфред Рассел Уоллес, с чьими соображениями об эволюции, происходящей в результате естественного отбора, Дарвин познакомился еще до того, как решился представить «Происхождение видов» на суд публики, и о ком он говорил как о сооткрывателе идеи естественного отбора, так никогда этого и не понял[77]. Хотя поначалу Уоллес рассуждал об эволюции человеческого разума с откровенностью гораздо большей, чем та, на которую отваживался Дарвин, и решительно утверждал, что тот не является исключением из правила, согласно которому все свойства живых организмов представляют собой продукт эволюции, он не понимал, что «странная извращенность суждения» была причиной величия этой великой идеи. Вторя Джону Локку, Уоллес заявлял, что «удивительная сложность сил, которым, по-видимому, подвластна материя и которые, возможно, ее и создают, является и должна являться произведением разума»[78]. Когда позднее Уоллес увлекся спиритуализмом и вывел человеческое сознание из-под действия непреложного закона эволюции, Дарвин увидел, что между ними разверзлась пропасть, и написал ему: «Надеюсь, что вы не окончательно погубили наше дитя»[79].

Но так ли неизбежны были революция и ниспровержение авторитетов, к которым привела идея Дарвина? «Очевидно, что критики не стремились его понять, и в некоторых отношениях сам Дарвин провоцировал их принимать желаемое за действительное»[80]. Уоллес хотел спросить, какой может быть цель естественного отбора, и хотя сегодня нам это может показаться разбазариванием сокровища, которое он отыскал вместе с Дарвином, тот сам нередко задавался тем же вопросом. Вместо того чтобы сводить всю телеологию к бесцельному Порядку, почему бы не свести ее к единой цели, Божественной цели? Разве не это – самый очевидный и удобный способ залатать пробоину? Сам Дарвин, очевидно, полагал, что изменчивость, определяющая процесс естественного отбора, является стихийной и непреднамеренной, но сам процесс мог быть и не лишен цели. Разве нет? В написанном в 1860 году письме с самого начала его поддерживавшему американскому натуралисту Эйсе Грею, Дарвин писал: «Я склонен рассматривать все сущее как результат действия предзаданных (курсив мой. – Д. Д.) законов, причем, к добру или худу, детали предоставлены воле того, что мы называем случаем»[81].

Спонтанные процессы часто вызывают восхищение. Сегодняшняя выигрышная позиция позволяет нам понять, что изобретатели автоматической коробки передач или устройства открывания дверей были вовсе не глупы, и их гениальность заключалась в способности видеть, как можно создать что-то, совершающее «целесообразное» действие, но не испытывающее потребности в целеполагании. Допуская своего рода анахронизм, мы можем сказать, что во времена Дарвина некоторым наблюдателям казалось, что он допускал возможность того, что труды Бога заключались в сотворении механизма автоматического создания Замысла. И для некоторых из этих наблюдателей такая идея была не просто паллиативом, на который приходится соглашаться в критических условиях, а совершенствованием традиции. Первая глава Книги Бытия описывает последовательные стадии Творения, заканчивая каждый этап описания рефреном «И увидел Бог, что это хорошо». Дарвин нашел способ устранить это навязчивое подтверждение наличия Разумного Контроля Качества; естественный отбор мог бы позаботиться об этом без дальнейшего божественного вмешательства. (Философ XVII века Готфрид Вильгельм Лейбниц отстаивал сходное представление о самоустранившемся Боге-Создателе.) Как писал Генри Уорд Бичер: «Замысел оптом лучше замысла в розницу»[82]. Очарованный новой идеей Дарвина, но пытавшийся примирить ее с возможно большим числом элементов традиционных религиозных убеждений Эйса Грей сосватал их следующим образом: в божественном Замысле было место для «вереницы изменений» и Бог предвидел, как установленные Им законы природы будут на протяжении целых эпох укорачивать этот ряд. Как позднее к месту заметил Джон Дьюи, использовавший еще одну «рыночную» метафору, «Грей, так сказать, поддерживал идею Замысла в рассрочку»[83].

Вовсе не странно найти в объяснениях природы эволюции такие насквозь проникнутые духом капитализма метафоры. Примеры часто и с удовольствием приводили те критики и интерпретаторы Дарвина, которым казалось, что язык дает представление – или, может быть, стоит сказать «изобличает»? – в каком социальном и политическом окружении зародились идеи Дарвина и тем самым (каким-то образом) доказывает беспочвенность их притязаний на научную объективность. Разумеется, верно, что, будучи простым смертным, Дарвин унаследовал великое множество идей, способов выражения своих мыслей, подходов, предубеждений и представлений, соответствующих его положению в обществе (как это мог бы назвать викторианский джентльмен), но верно также, что так легко приходящие на ум во время разговора об эволюции экономические метафоры своей силой обязаны одному из существеннейших свойств дарвиновского открытия.

3. Принцип аккумуляции замысла

Чтобы понять, в чем заключался сделанный Дарвином вклад, следует принять посылку Довода от Замысла. Какие выводы следует сделать тому, кто нашел часы в пустыне? Как настаивал Пейли (а до него – Клеант Дэвида Юма), в создание часов вложен огромный труд. Часы и другие рукотворные объекты не появляются ниоткуда – они представляют собой плод того, что в современной промышленности называется проектно-конструкторской работой, а такие работы требуют немало времени и энергии. До Дарвина единственной моделью процесса, в результате которого такие работы могли быть выполнены, был Разумный Демиург. Дарвин же увидел, что они, в принципе, могли оказаться результатом процесса иного рода, когда выполнение работы распространялось на огромные периоды времени, причем воплощенный на одной стадии проект бережно сохранялся, чтобы его не приходилось создавать заново. Иными словами, Дарвин натолкнулся на то, что можно назвать Принципом аккумуляции Замысла. Существующие в мире объекты (часы, живые организмы и вообще что угодно) можно рассматривать как предметы, содержащие определенное количество Замысла, и – тем или иным образом – этот Замысел должен был быть сформирован в результате проектно-конструкторской работы. Полное отсутствие замысла – абсолютный хаос в традиционном смысле слова – был нулем или точкой отсчета.

Более современная идея о различии – и тесной взаимосвязи – между Замыслом и Порядком поможет прояснить картину. Речь идет о гипотезе, впервые популяризованной физиком Эрвином Шрёдингером (1967), согласно которой Жизнь можно определить в терминах Второго закона термодинамики. В физике порядок или организация могут быть измерены путем сопоставления перепадов температуры между областями пространства-времени; энтропия – простое отсутствие порядка, противоположное ей состояние – абсолютный порядок, и, согласно Второму закону термодинамики, в любой изолированной системе энтропия со временем возрастает. Иными словами, все неизбежно приходит в упадок. Согласно Второму закону термодинамики, Вселенная переходит из более организованного состояния в совершенно неорганизованное, то есть движется к своей тепловой смерти[84].

Что же тогда представляют собой живые существа? Они сопротивляются этому разложению – по крайней мере, какое-то время, – поскольку не являются изолированными системами: они получают из окружающей среды средства, необходимые для поддержания своей жизни. Психолог Ричард Грегори решительно резюмирует:

Стрела времени – плод Энтропии, то есть утраты организации или разности температур, – феномен статистический; в конкретных, мелкомасштабных ситуациях она может изменить вектор. Поразительнее всего то, что жизнь – это систематическое обращение Энтропии вспять, а разум создает структуры и перепады энергии вопреки предполагаемому постепенному «умиранию» физической Вселенной под действием Энтропии[85].

Далее Грегори приписывает Дарвину фундаментальную и революционную идею: «Именно благодаря понятию естественного отбора становится ясно, почему увеличивается сложность и упорядоченность организмов в биологическом времени». Не только отдельные организмы, но и весь порождающий их процесс эволюции можно, таким образом, рассматривать как фундаментальный физический феномен, разворачивающийся вопреки основному направлению движения космического времени: эта его особенность отражена в одной из интерпретаций заглавия принадлежащего перу Уильяма Калвина классического исследования взаимосвязей между эволюцией и космологией: «Река, текущая в гору: от Большого взрыва к Большому мозгу»[86].

Итак, вещь, созданная в соответствии с замыслом, – это либо живое существо, либо часть живого существа, или артефакт, созданный живым существом, и в любом случае она организована так, чтобы способствовать этой борьбе с хаосом. Сопротивляться действию Второго закона термодинамики возможно, но нелегко. Возьмем железо. Железо – весьма полезный элемент, важный для здоровья нашего тела, ценный также как компонент стали, замечательного строительного материала. Некогда на нашей планете существовали богатые залежи железной руды, но постепенно они истощились. Означает ли это, что железо на Земле заканчивается? Вряд ли можно так говорить. За незначительным исключением нескольких тонн, покинувших гравитационное поле Земли в виде компонентов космических зондов, количество железа на планете осталось неизменным. Проблема заключается в том, что оно все чаще и чаще оказывается рассеянным в виде ржавчины (молекул оксида железа) и иных низкосортных материалов, концентрация железа в которых невысока. В принципе, его можно извлечь, но для этого потребуется огромное количество энергии, искусно направленной на воплощение конкретного проекта извлечения и реконцентрации железа.

Именно организация таких изощренных процессов и является признаком жизни. Грегори приводит яркий и незабываемый пример. Стандартная школьная формулировка принципа анизотропии, вводимого Вторым законом термодинамики, – утверждение, будто нельзя взболтать яйцо обратно. Не то чтобы это было абсолютно невозможно, но, во всяком случае, это будет очень дорогостоящей и сложной задачей, для решения которой потребуется пойти наперекор Второму закону термодинамики. Теперь зададимся вопросом: насколько дорогим окажется проектирование прибора, в который на входе будут подаваться взбитые яйца, а на выходе получаться целые? Есть простое решение: посадить в коробку живую курицу! Будем кормить ее взбитыми яйцами, и какое-то время она будет нестись. Как правило, курицы не производят впечатления невероятно сложных систем, но вот вам задача, которую курица может выполнять благодаря Замыслу, в соответствии с которым создана, и которую все еще не способны решить приборы, спроектированные людьми.

Чем больше Замысла заключено в вещи, тем больше проектно-конструкторской работы потребовалось, чтобы ее создать. Как любой здравомыслящий революционер, Дарвин использует все ресурсы Старого мира: он сохраняет вертикальное измерение Лестницы творения, которое становится мерой того, сколько замысла заключено в объектах, находящихся на конкретной ступени. В схеме Дарвина, как и в традиционной Лестнице, Разумам отводится место у вершины, среди предметов, создание которых требует большего объема проектной работы (отчасти потому, что они перепроектируют самих себя, как мы увидим в главе 13). Но это означает, что они входят в число наиболее высокоорганизованных (на данный момент) результатов процесса творения, а не – как считалось ранее – являются его причиной или источником. В свою очередь, созданные ими объекты (артефакты человеческой культуры, которые изначально были нашим примером) должны считаться предметами, потребовавшими еще большей проектной деятельности. Поначалу этот вывод может показаться контринтуитивным. Складывается впечатление (по крайней мере, у несведущего в биологии поэта), что ода Китса может отчасти претендовать на то, что для ее создания нужно больше проектно-конструкторской работы, чем для создания соловья; но что если взять канцелярскую скрепку? Разумеется, в сравнении со сколь бы то ни было простейшим живым организмом она – незначительный продукт проектной деятельности. В одном очевидном смысле – да, но задумаемся на мгновение. Встанем на позицию Пейли, но прогуляемся при этом по на первый взгляд пустынному пляжу чужой планеты. Какая находка взволнует вас больше: рыбы или рыбного ножа? До того как на планете будет создан рыбный нож, должен быть создан тот, кто его изготовит, а для этого проектно-конструкторской работы потребно гораздо больше, чем для создания рыбы.

Только теория с логической структурой теории Дарвина может объяснить, как возможно существование созданных в соответствии с замыслом вещей, поскольку любой другой вид объяснения приведет либо к кругу в рассуждении, либо к бесконечному регрессу[87]. В предшествующей парадигме, парадигме Локка, где первое место отведено Разуму, действует принцип, согласно которому для создания интеллекта потребен Интеллект. Нашим предкам, творцам артефактов, начиная с Homo habilis, человека «умелого», от которого произошел Homo sapiens, человек «разумный», такая идея всегда должна была представляться самоочевидной. Никто никогда не видел, чтобы пика лепила охотника из неорганизованного вещества. Как утверждает поговорка: «Рыбак рыбака видит издалека», – но еще убедительнее представляется утверждение: «Нужен умелый рыбак, чтобы научить рыбака-недоучку». Однако, как заметил Юм, здесь немедленно встает неудобный вопрос: Если Бог сотворил и замыслил все эти восхитительные вещи, то кто сотворил Бога? Супер-Бог? А кто сотворил его? Верховный Супер-Бог? Или Бог сотворил себя сам? Было ли это сложно? Потребовало ли это времени? Не спрашивайте! Что ж, тогда мы вместо этого можем спросить, улучшится ли наше положение, если мы просто согласимся с существованием тайны, вместо того чтобы прямо отвергнуть принцип, согласно которому источником интеллекта (или замысла) должен быть Интеллект. Дарвин предложил объяснительную стратегию, которая отдает должное догадке Пейли: в создание часов следует вложить усилия, и эти усилия не даются даром.

Какое количество замысла заключает в себе предмет? Еще никто не предложил системы исчисления замысла, которая соответствовала бы всем нашим потребностям. В рамках нескольких дисциплин идут теоретические работы, затрагивающие этот интересный вопрос[88], и в главе 6 мы рассмотрим естественную метрическую систему, которая позволяет аккуратно решать конкретные задачи, но сейчас у нас есть мощная интуиция относительно различных количеств замысла. Автомобили содержат больше замысла, чем велосипеды, акулы – больше, чем амебы, и даже в коротком стихотворении его больше, чем в знаке «По газону не ходить!». (Слышу, как читатель-скептик говорит: «Вау! Притормози! Предполагается, что с этим никто не будет спорить?» Никоим образом. В своем месте я попытаюсь обосновать эти заявления, но пока что хочу привлечь ваше внимание к некоторым знакомым – хотя и, надо признать, ненадежным – интуициям и исходить из них.)

Патентное право, в том числе и авторское право, позволяет нам подойти к вопросу с прагматических позиций. Насколько новаторским должен быть замысел, чтобы появились основания для выдачи патента? Сколь многое конструктор может позаимствовать у других, не выплачивая компенсаций и не увеличивая число соавторов? Это – скользкие материи, и ответы на подобные вопросы по необходимости оказываются весьма произвольными: но они превращают в закон то, что в противном случае стало бы предметом бесконечных споров. Бремя доказательства в таких спорах фиксируется нашим интуитивным ощущением того, в каком случае количество замысла слишком велико, чтобы быть всего лишь совпадением. Наши интуиции здесь очень сильны и – обещаю, что покажу это, – верны. Предположим, автора обвинили в плагиате, и доказательство состоит в, скажем, единственном абзаце, практически идентичном абзацу из предполагаемого источника. Может ли это быть всего лишь совпадением? Это ключевым образом зависит от того, насколько тривиален и шаблонен этот абзац, но большинство фрагментов текста такого объема достаточно «оригинальны» (мы скоро покажем, в чем именно), так что представляется весьма маловероятным, чтобы два человека написали одно и то же независимо друг от друга. Никакие здравомыслящие присяжные не потребуют, чтобы, доказывая факт плагиата, прокурор в точности перечислил причины и следствия, приведшие к предполагаемому копированию текста. Очевидно, что именно на обвиняемого ложится бремя доказательства того, что его работа была независимой, а не воспроизведением уже написанного.

То же бремя доказательства ложится на обвиняемого в промышленном шпионаже: новая линия его продукции подозрительно напоминает продукцию истца; является ли это простым случаем параллельной эволюции замысла? Единственный возможный способ доказать свою невиновность в подобном случае – представить убедительные доказательства того, что обвиняемый и в самом деле проделал необходимую проектно-конструкторскую работу (это могут быть старые чертежи, наброски, прототипы и экспериментальные модели, докладные записки о возникших проблемах и пр.). В отсутствие подобных доказательств, а также в отсутствие каких-либо физических свидетельств того, что вы занимались шпионажем, вас осудят – и поделом! Значительные совпадения подобного масштаба попросту невозможны.

Благодаря Дарвину то же бремя доказательства важно теперь и в биологии. То, что я называю Принципом аккумуляции Замысла, не подразумевает логической необходимости того, чтобы все части Замысла (на этой планете) восходили через ту или другую ветвь к общему стволу (или корню, или семени), но говорит нам, что, поскольку каждая новая созданная в соответствии с замыслом вещь где-то в своей этиологии должна содержать значительное количество замысла, самой естественной гипотезой всегда будет считать, что проект по большей части является копией предыдущих проектов, скопированных с более ранних проектов, и так далее, так что подлинно инновационная проектно-конструкторская работа сведена к минимуму. Разумеется, мы точно знаем, что многие проекты неоднократно изобретались независимо друг от друга (как это, например, десятки раз происходило с глазами), но в каждом таком случае следует доказать, что мы имеем дело с параллельной эволюцией, а не воспроизведением проекта. Логически возможно, что все формы жизни в Южной Америке были сотворены независимо от форм жизни остального мира, но это – весьма экстравагантная гипотеза, которую следует шаг за шагом доказать. Предположим, что мы открыли на каком-нибудь далеком острове новый вид птиц. Даже если у нас пока что нет прямого доказательства того, что эти птицы родственны всем остальным птицам в мире, после Дарвина именно это будет нашим наиболее безопасным исходным предположением, поскольку дизайн птицы весьма своеобразен[89].

Итак, после Дарвина тот факт, что живые организмы (а также компьютеры, книги и иные артефакты) являются результатами очень конкретных причинно-следственных процессов, – это не просто обоснованное обобщение, но весомый факт, на котором можно строить теорию. Юм признавал, что, если свалить в кучу несколько слитков стали, они никогда не образуют часового механизма, но он и его предшественники считали, что основанием для этого непреложного факта является существование Разума. Благодаря своим идеям о том, как инновационные замыслы могут сохраняться, воспроизводиться и тем самым накапливаться, Дарвин увидел, как распространить это на обширные области Неразумного.

Идея, что Замысел – это нечто, для создания чего требуется проделать определенную работу, а потому он имеет ценность по меньшей мере в том смысле, что это нечто, что можно сохранить (а затем украсть и продать), находит яркое выражение в экономике. Если бы Дарвину не посчастливилось родиться в меркантильном мире, уже сформированном Адамом Смитом и Томасом Мальтусом, у него не оказалось бы готовых элементов, из которых можно было бы собрать новый продукт с дополнительной стоимостью. (Как видите, идею очень изящно можно применить к ней самой.) Различные источники Замысла, питавшие великую идею Дарвина, дают нам понять много важного о самой идее, но умаляют ее ценность и угрожают ее объективности не больше, чем скромное происхождение метана уменьшает количество тепла, выделяемое, когда он используется в качестве топлива.

4. Инструменты проектно-конструкторской деятельности: небесные крючья или подъемные краны?

Работать инженером-конструктором – не уголь в топку кидать; это работа, так сказать, «интеллектуальная» – а отсюда и другие метафоры, соблазняющие и отпугивающие мыслителей, возражающих против дарвиновской «странной инверсии суждения»; эти метафоры на что-то проливают свет, а в чем-то сбивают с толку: кажется, что разумность приписывается самому процессу естественного отбора, который, по настоянию Дарвина, разумным не был.

Не прискорбно ли, что Дарвин назвал свой принцип принципом «естественного отбора» – с явными антропоморфными коннотациями? Не лучше ли было бы, по совету Эйсы Грея, заменить образ «указующего перста природы» обсуждением различных способов победить в гонке на выживание?[90] Дарвин винил себя в том, что многие его не поняли: «Должно быть, я очень плохо объясняю, – признавал он, – думается, „естественный отбор“ – неудачный термин»[91]. Спору нет, этот двусмысленный термин более столетия был причиной жарких споров. Современный противник Дарвина подводит итог:

Жизнь на Земле, изначально воспринимавшуюся как довод в пользу существования создателя, идея Дарвина превратила во всего лишь следствие процесса, который, по Добржанскому, является «слепым, механическим, автоматическим, безличным», а по де Биру, – «расточительным, слепым и полным ошибок». Но как только эта критика была направлена на естественный отбор, сам «слепой процесс» начали сравнивать с поэтом, композитором, скульптором, Шекспиром – с самим понятием творчества, которое идея естественного отбора поначалу вытеснила. Мне кажется, очевидно, что с этой идеей изначально что-то было не так[92].

Или, напротив, с ней все было в порядке. Скептикам вроде Бетелла кажется, что назвать процесс эволюции «слепым часовщиком»[93] – значит намеренно говорить нечто парадоксальное: отбирать левой рукой («слепой») проницательность, целесообразность и предусмотрительность, дарованные правой. Но другие видят, что этот оборот – а мы поймем, что в современной биологии он не только вездесущ, но и незаменим, – идеальный способ описать мириады конкретных открытий, которые позволила сделать теория Дарвина. Совершенно невозможно отрицать поразительное великолепие конструкторских решений, которые можно обнаружить в живой природе. Биологов вновь и вновь сбивает с толку какая-нибудь кажущаяся бесполезной или ненужной черта живого организма, и в конце концов обнаруживается, что они недооценили изобретательность, абсолютную гениальность и глубину проницательности, проявленные Матерью-Природой при создании одного из ее творений. Фрэнсис Крик игриво окрестил эту закономерность именем своего коллеги Лесли Орджела: «Второе правило Орджела гласит: эволюция умнее тебя». (Или: «Эволюция умнее Лесли Орджела»!)

Дарвин показывает, как от «Абсолютного Невежества» (по словам разъяренного критика) без всяких затруднений взойти к творческому гению, но, как мы увидим, это – скользкая дорожка. Большинство – если не все – бушующих вокруг споров начинается с возражений против утверждения Дарвина, что он может в назначенное время привести нас сюда (в удивительный мир, где мы живем) оттуда (мира хаотичного или предельно неупорядоченного), не прибегая ни к чему, кроме предложенного им бездумного и механического алгоритмического процесса. Поскольку мы приняли вертикальное измерение традиционной Лестницы творения за (интуитивную) меру сконструированности, то можно усложнить задачу с помощью еще одного воображаемого артефакта.

Небесный крюк, изнач. авиац. Воображаемое приспособление для прикрепления к небу, подвешивания грузов в небе[94].

Оксфордский словарь английского языка отмечает, что термин был впервые употреблен в 1915 году: «На приказ оставаться на месте (в воздухе) еще час пилот аэроплана ответил: „Машина не оборудована небесными крючьями“». Возможно, это понятие – наследник древнегреческого deus ex machina: обнаружив, что сюжет привел героя к неразрешимому затруднению, посредственные драматурги часто поддавались соблазну вывести на сцену бога, который, подобно Супермену, мог устранить проблему сверхъестественным путем. Или, может быть, небесные крючья – плод совершенно независимой параллельной эволюции фольклора. Было бы прекрасно располагать небесными крючьями, способными вытаскивать громоздкие объекты из затруднительных обстоятельств и ускорять строительство всевозможных конструкций. К великому сожалению, их не существует[95].

Однако существуют подъемные краны. Подобно нашим воображаемым небесным крючьям, краны могут поднимать грузы с земли, причем делать это легко и без особых затруднений. Впрочем, они дороги. Их надо проектировать и строить из того, что уже под рукой, и они должны прочно стоять на земле. Небесные крючья, которые ни на чем не держатся и никак не могут быть обоснованы, – это чудо. Подъемные краны прекрасно поднимают грузы и к тому же реальны. Любой, кто подобно мне всю жизнь созерцает строительные площадки, с некоторым удовлетворением отметит, что для установки большого подъемного крана иногда потребен маленький. А многим другим наблюдателям, вероятно, приходило в голову, что этот большой кран можно использовать для строительства еще одного, более впечатляющего. В реальной жизни тактика монтирования одного крана при помощи другого очень редко используется более одного раза на одной стройплощадке, но, строго говоря, нет предела количеству выстроенных по ранжиру кранов, возводящих в конце концов какое-нибудь величественное здание.

А теперь представьте, сколько всего надо «поднять» в Пространстве замысла (Design Space), чтобы сотворить те потрясающие живые организмы и (иные) артефакты, которые мы видим вокруг. Для этого с того момента, как на Земле забрезжила жизнь (то есть появились самые первые, простейшие самовоспроизводящиеся организмы), нужно было преодолеть огромные расстояния – как по горизонтали (разнообразие), так и по вертикали (сложность). Дарвин предложил нам описание самого грубого, рудиментарного и бестолкового «процесса подъема грузов» – рычаг естественного отбора. Маленькими – меньше невозможно – шагами этот процесс позволяет покрыть невообразимо огромные дистанции постепенно, за целые геологические эры. По крайней мере, так утверждает сам Дарвин. И на этом пути ни разу не потребуется какого-нибудь чудесного – божественного – вмешательства. Каждый шаг – следствие бездумного, механического, алгоритмического подъема вверх со ступени, на которой мы оказались благодаря тому же самому процессу.

Это и в самом деле кажется невероятным. Разве такое возможно? Не появляется ли время от времени нужда в «помощи» того или иного небесного крюка (может, лишь в самом начале)? Более века скептики пытались доказать, что идея Дарвина попросту не работает – по крайней мере, работает не всегда. Они надеялись разыскать небесные крючья, выслеживали их, молились о них: об исключениях из представлявшейся им безрадостной картины работы дарвиновского алгоритма. Временами им удавалось поставить действительно интересные вопросы: отыскать лакуны, пробелы и иные чудеса, которые, на первый взгляд, и правда казались небесными крючьями. Но затем на сцену выходили подъемные краны, и нередко их находили те же самые скептики, что мечтали отыскать небесный крюк.

Настало время для более точных определений. Согласимся, что небесный крюк – это «разумная» сила, воздействие или процесс, исключение из правила, согласно которому всякий замысел и то, что кажется замыслом, в конечном счете является результатом бездумного, лишенного целеполагания механического алгоритма. Подъемный кран, напротив, – это подпроцесс или особая характеристика процесса воплощения замысла; можно показать, что он позволяет в конкретный момент ускорить базовый, медленный процесс естественного отбора и притом является предсказуемым (или ретроспективно объяснимым) следствием базового процесса. Иногда присутствие крана очевидно и не вызывает вопросов; другие случаи все еще являются предметом весьма плодотворных дискуссий. Позвольте привести три очень разных примера – просто чтобы дать понятие о широте и возможности применения этого понятия.

Знатоки теории эволюции в целом согласны друг с другом в том, что половое размножение – подъемный кран: это значит, что виды, размножающиеся этим способом, могут передвигаться в Пространстве замысла гораздо быстрее, чем те, что избрали путь бесполого размножения. Более того, первые могут «наткнуться» по пути на усовершенствования, «невидимые» для организмов, размножающихся бесполым способом[96]. Однако в этом ли состоит raison d’être полового размножения? Эволюция неспособна заглядывать в будущее, и все, что она создает, должно сразу давать преимущества, уравновешивающие издержки. Современные исследователи настаивают, что «выбор» полового размножения сразу же приводит к огромным издержкам: при любом акте размножения передаются лишь 50% генов данного организма (не говоря уже об усилиях и рисках, сопряженных с поиском партнера для спаривания). Следовательно, отложенное вознаграждение: то есть большая эффективность, точность и скорость процесса модернизации (то, что делает половое размножение великолепным подъемным краном) практически не имеет значения в случае конкретных, сугубо локальных соревнований, во время которых решается, кто победит в следующем поколении. Переход к половому размножению должен сразу же давать какое-то преимущество: иначе не возникнет давления положительного отбора, делающего этот способ размножения предложением, от которого могут отказаться лишь немногие виды. Существует множество интересных – и конкурирующих – гипотез, предлагающих решение этой загадки, впервые ясно сформулированной Джоном Мейнардом Смитом[97]. Наглядное введение в современное состояние этой дискуссии дает работа Мэтта Ридли[98]. (Об этом мы подробнее поговорим ниже.)

Из примера с половым размножением ясно, что возможен мощный кран, созданный не для того, чтобы использовать его подъемную силу, а из каких-то иных соображений (хотя подъемная сила такого крана может помочь объяснить, почему он все еще существует). Примером подъемного крана, созданного именно для того, чтобы поднимать грузы, является генная инженерия. Несомненно, генные инженеры (люди, разрабатывающие рекомбинантную ДНК) способны совершать в Пространстве Замысла огромные скачки, создавая организмы, которые никогда бы не появились в ходе «нормальной» эволюции. Это не чудо – если генные инженеры (и используемые ими инструменты) сами целиком являются результатом более медленных предшествующих эволюционных процессов. Если креационисты правы в том, что человечество – это божественный вид-в-себе, к которому не дойти по каменистым дарвиновским тропкам, то генная инженерия окажется не подъемным краном: ведь тогда она появилась с помощью огромного небесного крюка. Не думаю, что существуют генные инженеры, думающие о себе подобным образом, но это вполне логично, хоть и сомнительно. Другая идея не столь очевидно смехотворна: если тела генных инженеров являются результатом эволюции, но их разумы способны на совершенно не алгоритмизируемые творческие решения, то в скачках генной инженерии может быть задействован небесный крюк. Эта проблема станет центральной темой пятнадцатой главы.

Примером крана с особенно интересной историей является «эффект Болдуина», названный так по имени одного из первооткрывателей, Джеймса Марка Болдуина[99] (приблизительно в то же время он был обнаружен двумя другими последователями Дарвина: Конви Ллойдом Морганом, известным благодаря Правилу экономии Ллойда Моргана[100], и Генри Фэрфилдом Осборном). Болдуин с энтузиазмом воспринял идеи Дарвина, но его угнетала мысль, что новая теория отводит Разуму недостаточно заметную и творческую роль в деле модификации организмов. Поэтому он решил доказать, что благодаря собственным разумным действиям животные способны ускорять или направлять дальнейшую эволюцию своего вида. Он спросил себя: может ли быть так, что конкретные животные, решающие задачи, которые ставит перед ними жизнь, изменяют условия, в которых будут конкурировать их потомки, позволяя тем легче решать подобные задачи в будущем? – и понял, что при определенных условиях это вполне вероятно; мы можем показать это на простом примере[101].

Возьмем популяцию вида, в которой между конкретными индивидами уже при рождении существует заметная разница в устройстве интеллекта. Например, предположим, что некоторые из них владеют умением исполнять Ловкий Трюк, который позволяет спастись от опасности или существенно увеличивает шансы на выживание. Обычно такие различия в уровне приспособленности отдельных особей популяции демонстрируют с помощью «адаптивного ландшафта» или «ландшафта отбора»[102]. Уровень приспособленности на такой диаграмме отмечается по оси Y (чем выше, тем лучше), а оси X и Z зарезервированы за факторами, влияющими на воплощение конкретного замысла (в данном случае – особенностями развития мозга). Каждая из возможных особенностей развития изображается столбиком на диаграмме: каждый столбик – особый генотип, а их совокупность представляет собой ландшафт. Очевидно, что лишь одна из комбинаций будет выигрышной (то есть лучше любого заурядного варианта): ее столбик возвышается на диаграмме, словно телефонный столб посреди пустыни.

Ил. 1

Как ясно из ил. 1, одобрение получает лишь одна стратегия; как бы ни были близки к удаче остальные, они обеспечивают приблизительно одинаковую приспособленность. Поэтому такой одиночный высокий столбик и в самом деле подобен иголке в стоге сена: с точки зрения естественного отбора такая комбинация была бы практически незаметной. Немногим принадлежащим популяции особям, генотип которых наделил их счастливой способностью исполнять Ловкий Трюк, было бы сложно передать свое умение потомкам, поскольку в большинстве случаев шансы найти партнера с таким же генотипом мизерны, а «чуть-чуть» – не считается.

А теперь «слегка» изменим условия задачи: допустим, что хотя отдельные особи рождаются с предрасположенностью к разным поведенческим реакциям (это определяется конкретным генотипом или генетической структурой) – как показано на «ландшафте отбора», – пережитый опыт позволяет им приспосабливать или модифицировать устройство своего мозга. (Говоря языком эволюционной теории, их фенотипам свойственна некоторая «пластичность». Фенотип – итоговый вариант строения тела, сформированный на основании генотипа в его взаимодействии с окружающей средой. У выросших в разных условиях однояйцевых близнецов будет общий генотип, но фенотипы при этом могут очень сильно различаться.) Теперь предположим, что в результате пережитых испытаний строение этих организмов может измениться. Можно допустить, что новый опыт они получают случайно, но при этом имеют врожденную способность распознавать (и усваивать) Ловкий Трюк, раз на него натолкнувшись. Тогда особи, генотип которых изначально был ближе к генотипу, наделяющему своего владельца умением исполнять Ловкий Трюк (и которым для его освоения нужно меньше усовершенствований), с большей вероятностью обнаружат его (и усвоят), чем те, чей генотип сильно отличается.

Ил. 2

Такая фора в гонке самоусовершенствования может спасти их от мальтузианской катастрофы: если Ловкий Трюк настолько хорош, то те, кто его не освоил (или сделал это «слишком поздно»), окажутся в проигрышном положении. В популяции, характеризующейся пластичностью фенотипа, «чуть-чуть» — считается. В такой популяции телефонный столб в пустыне превращается в вершину пологого холма (как на ил. 2); хотя те, кто оказался близ вершины, начинают жизнь с фенотипом, не отличающимся от остальных, они, вероятно, довольно скоро нащупают выигрышную комбинацию.

В долгосрочной перспективе естественный отбор (модификация генотипа) последует за успешными особями и усилит изменения, произошедшие на индивидуальном уровне (модификацию генотипа).

При таком описании «эффект Болдуина», несомненно, отводит Разуму самую незаметную роль – если она для него вообще находится; здесь нужна лишь некая грубая, механическая способность перестать брести бесцельно, натолкнувшись на Ловкий Трюк, элементарное умение «распознать» прогрессивный шаг, «выучить» что-то методом проб и ошибок. Строго говоря, я изложил дело с точки зрения бихевиоризма. Болдуин обнаружил, что живые существа, способные к «обучению с подкреплением», успешнее действующих сугубо «инстинктивно» не только на индивидуальном уровне: такие виды быстрее эволюционируют, поскольку легче нащупывают способы самоусовершенствования[103]. Болдуин описывал этот эффект совсем по-другому. С бихевиористами ему было совершенно не по пути. Как отмечает Ричардс[104]:

Этот механизм не противоречил ультрадарвинистским постулатам, но тем не менее позволял сознанию и интеллекту направлять эволюцию. По своим философским склонностям и убеждениям Болдуин был метафизиком-спиритуалистом. Во Вселенной, на всех уровнях существования органической жизни, он слышал биение разума. Тем не менее ему была очевидна продуктивность механистического объяснения эволюции[105].

За прошедшие годы разные ученые неоднократно описывали, защищали и отвергали эффект Болдуина, и совсем недавно несколько исследователей вновь открыли его независимо друг от друга[106].

Хотя его существование часто признают, а суть – описывают в учебниках биологии, чрезмерно осторожные мыслители умалчивают об эффекте Болдуина, поскольку подозревают его в причастности к ереси ламаркизма (предполагающей возможность наследования приобретенных признаков: см. подробное обсуждение в одиннадцатой главе). Это тем более странно, что, как отмечает Ричардс, Болдуин хотел предложить приемлемую замену ламаркистского механизма – и ему это удалось.

Представляется, что этот принцип и в самом деле отметает ламаркизм, одновременно вводя в эволюцию позитивный фактор, о котором мечтали даже такие убежденные дарвинисты, как Ллойд Морган. А любителям метафизики открывалось, что под бряцающей механической оболочкой дарвиновской природы есть место разуму[107].

Конечно, не Разуму (если мы подразумеваем под этим полноценный, внутренне присущий природе творческий Разум – небесный крюк), а механистичному, бихевиористскому разуму – подъемному крану. Однако это уже что-то; Болдуин обнаружил эффект, и заметно ускоряющий (на местном уровне) процесс естественного отбора, и показывающий, как может стимулировать «слепой» процесс базового естественного отбора ограниченное «предвидение», проявляемое отдельными особями и способствующее лучшей приспособляемости, обуславливающей дальнейший естественный отбор. Это – полезное усложнение, оговорка в эволюционной теории, устраняющая основание для разумного и веского сомнения и делающая дарвиновскую идею еще убедительнее: в особенности когда та применяется ко множеству связанных друг с другом конкретных случаев. Другие исследования и споры, о которых мы еще поговорим, будут иметь тот же исход: ученый приступает к работе, побуждаемый надеждой отыскать небесный крюк; его труды венчает открытие подъемного крана, выполняющего ту же функцию.

5. Кто боится редукционизма?

Редукционизм – ругательство, а в моду вошло бесстыдное фарисейство.

Ричард Докинз [108]

Чаще всего в этих спорах треплют – обычно как оскорбительный ярлык – термин «редукционизм». Поклонники небесных крючьев обзывают «редукционистами» тех, кто рад удовлетвориться подъемными кранами, и им часто удается представить редукционизм как воплощение филистерства и бессердечия – если не вовсе чистого зла. Но, подобно многим ругательствам, значение термина «редукционизм» расплывчато. Первое, что представляешь себе, услышав его, что кто-то сводит («редуцирует») одну науку к другой: например, химию к физике, биологию к химии, а общественные науки – к биологии. Проблема заключается в том, что любое такое «сведение» можно представить и как банальность, и как нелепицу. Согласно банальной интерпретации, возможно (и желательно) объединить химию с физикой, биологию с химией и – да – даже общественные науки с биологией. Общества, в конце концов, состоят из людей, люди – млекопитающие и подпадают под биологические законы, касающиеся всех млекопитающих. Млекопитающие, в свою очередь, состоят из молекул, подпадающих под законы химии, которые, опять-таки, должны соответствовать лежащим в их основе законам физики. Ни один разумный ученый не станет это оспаривать; судьи Верховного суда подчиняются законам гравитации не в меньшей степени, чем любая лавина, поскольку в конечном счете они – лишь набор физических объектов. Согласно «нелепой» интерпретации, редукционисты хотят отвергнуть правила, теории, словари и законы более специализированных наук, заменив их терминами наук более фундаментальных. При таком прочтении мечтой редукциониста может стать труд «Сравнение Китса и Шелли с молекулярной точки зрения», или «Роль атомов кислорода в экономике предложения», или «Разъяснение решений Верховного суда в терминах флуктуации энтропии». Вероятно, таких редукционистов на свете нет – и все должны быть редукционистами в банальном понимании этого слова, а потому ругательство получается беззубое. Если кто-нибудь говорит вам: «Но это же редукционизм!» – стоит ответить: «Что за причудливая старомодная жалоба! Что вы хотели этим сказать?»

Счастлив отметить, что за последние годы некоторые из мыслителей, вызывающих у меня наибольшее восхищение, встали на защиту той или иной старательно определенной версии редукционизма. В книге «Гёдель, Эшер, Бах» специалист по когнитивным наукам Даглас Хофштадтер сочинил «Прелюдию… и Муравьиную фугу»[109] – аналитический гимн достоинствам подлинного редукционизма. Джордж К. Уильямс, один из выдающихся эволюционистов современности, опубликовал работу «В защиту редукционизма в эволюционной биологии»[110]. Зоолог Ричард Докинз вводит понятие иерархического или постепенного редукционизма и отличает его от редукционизма «рискованного», который отрицает[111]. Совсем недавно физик Стивен Вайнберг в главе «Похвала редукционизму» книги «Мечты об окончательной теории»[112] ввел различие между бескомпромиссным редукционизмом (неприятной штукой) и редукционизмом, готовым к компромиссам (который он решительно одобряет). А вот и моя версия. Следует различать редукционизм, который обычно полезен, и алчный редукционизм (greedy reductionism), который вреден. В контексте теории Дарвина дистинкция проста: алчные редукционисты думают, что все можно объяснить, не прибегая к подъемным кранам; разумные редукционисты полагают, что все можно объяснить, не прибегая к небесным крючьям.

Не имеет смысла идти на компромиссы по поводу того, что я называю разумным редукционизмом: под ним понимается просто приверженность науке, обходящейся без окольных рассуждений и жульничества (то есть не вводящей изначально никаких тайн или чудес)[113]. Такой редукционизм – уверен, Вайнберг бы согласился, – достоин многократной похвалы. Но в своем стремлении побыстрее достичь цели и желании как можно быстрее объяснить как можно больше, ученые и философы часто недооценивают сложности, пытаясь проскочить целые этажи и уровни теории, чтобы надежно и аккуратно обосновать все на самом фундаментальном уровне. В этом состоит грех алчного редукционизма; отметим, однако, что мы должны порицать его, только когда чрезмерное рвение приводит к фальсификации феномена. Само по себе стремление свести, объединить, объяснить все в рамках одной всеобъемлющей теории достойно осуждения не более, чем противоположный порыв, приведший Болдуина к открытию. Жажда простых теорий или интерес к явлениям, которые невозможно объяснить простой (или сложной!) теорией – не грех; проступком будет рьяно подтасовывать факты, с какой бы целью это ни делалось.

Опасная идея Дарвина – редукционизм во плоти[114], сулящий объединение и объяснение абсолютно всего в рамках одной величественной картины. Тот факт, что она представляет собой идею алгоритмического процесса, делает ее особенно влиятельной, поскольку приобретенное таким образом безразличие к материалу позволяет нам прилагать ее практически к чему угодно. Для нее не существует материальных границ. Как мы уже начинаем понимать, она применима даже к себе самой. Самое распространенное опасение, связанное с идеей Дарвина, заключается в том, что она не просто объясняет, а упраздняет дорогие нам Разумы, Цели и Смыслы. Люди боятся, что стоит этой универсальной кислоте подступить к лелеемым ими памятникам, как те перестанут существовать, растворившись в мутной и постылой луже научной деструкции. Этот страх безоснователен; подлинно редукционистское объяснение явлений оставит их на месте, но расколдованными, унифицированными и стоящими на более прочном фундаменте. Может быть, мы узнаем об этих сокровищах что-нибудь удивительное или даже шокирующее, но как более глубокое понимание может обесценить их в наших глазах, если только мы изначально не ценили их из‐за того, что принимали за нечто иное?[115]

Более обоснованное и реалистичное опасение заключается в том, что безудержное применение дарвиновской логики может привести к отрицанию подлинных структур, подлинных сложностей, подлинных явлений. Впав в заблуждение, мы и в самом деле можем отбросить или разрушить нечто ценное. Надо прилагать все усилия, чтобы отделять друг от друга два эти страха, и начать можно, признав существование предрассудков, ведущих к искажению самого описания проблем. Например, для тех, кому не нравится эволюционная теория, очень характерно преувеличивать существующие между учеными разногласия («Это всего лишь теория, и многие уважаемые исследователи ее не поддерживают»), а мне, напротив, надо приложить немало усилий, чтобы не пойти на поводу у своей любви к «доказанному наукой». Ниже мы увидим множество примеров настоящих, ведущихся до сих пор научных дискуссий и нерешенных вопросов. Мне нет смысла скрывать или сглаживать эти разногласия, ибо, как бы они ни проявились, разрушительное действие опасной идеи Дарвина уже не остановить.

По крайней мере в одном нам нужно согласиться. Даже если сравнительно скромная идея Дарвина о происхождении видов будет отвергнута наукой – да, полностью дискредитирована и заменена какой-нибудь гораздо более убедительной (и в настоящее время невообразимой) теорией, – она уже бесповоротно скомпрометировала убеждения любого мыслящего сторонника позиции, выраженной в работах Локка: она открыла новое пространство для воображения и тем самым решительно уничтожила любые иллюзии относительно разумности такого довода, как предложенное Локком априорное доказательство непостижимости Замысла без Разума. До Дарвина эта гипотеза была непостижима в том уничижительном смысле, что никто не представлял, как можно отнестись к ней всерьез. Доказать ее – другое дело, но ведь доказательств становится все больше, и мы, несомненно, можем и должны воспринимать эту гипотезу всерьез. Так что чтобы вы еще ни думали об аргументе Локка, сейчас он так же устарел, как и перо, которым был написан: восхитительный музейный экспонат, диковинка, которая сегодня уже ни на что не годится.

ГЛАВА 3: Опасная идея Дарвина состоит в том, что Замысел может возникнуть из простого порядка посредством алгоритмического процесса, не нуждающегося в существовании Разума. Скептики надеялись доказать, что, по крайней мере, на каком-то этапе этого процесса не обойтись без руки (или, скорее, Разума) помощи – небесного крюка, способного поднять груз. Пытаясь подыскать роль для небесных крючьев, они часто натыкались на подъемные краны: плоды шедших ранее алгоритмических процессов, которые усилили фундаментальный дарвиновский алгоритм, в конкретной ситуации без всяких чудес сделав процесс быстрее и эффективнее. Разумные редукционисты полагают, что можно целиком объяснить Замысел, не прибегая к небесным крючьям; алчные редукционисты считают, что все можно объяснить, не прибегая к подъемным кранам.

ГЛАВА 4: Как, собственно, исторический процесс эволюции создал Древо Жизни? Чтобы разобраться в дискуссиях о том, способен ли естественный отбор объяснить происхождение всего Замысла целиком, надо сначала понять, как представить себе Древо Жизни, прояснить некоторые легко вводящие в заблуждение вопросы о его строении и обсудить несколько ключевых моментов его истории.

Глава четвертая

ДРЕВО ЖИЗНИ

1. Как нам представить себе Древо Жизни?

Вымирание только очертило группы, но никак не создало их, потому что если бы все прежде жившие на земле формы вдруг ожили, было бы совершенно невозможно указать границы отдельных групп, ибо они отличались бы друг от друга столь же мало, сколь разнятся меж собой самые близкие из ныне существующих разновидностей, но естественная классификация или по крайней мере естественная группировка была бы возможна.

Чарлз Дарвин [116]

В предыдущей главе идея проектно-конструкторской работы как аналогии движению в пространстве, которое я назвал Пространством Замысла, была введена мимоходом, без должного внимания к деталям и уточнения терминов. Чтобы набросать общий план, я воспользовался несколькими противоречивыми утверждениями, пообещав разобраться с ними позже. Поскольку ниже я намерен очень часто обращаться к идее Пространства Замысла, мне следует обосновать ее и, вслед за Дарвином, я вновь начну с середины, исследовав для начала некоторые закономерности, в действительности существующие в тех или иных сравнительно хорошо изученных пространствах. В следующей главе это позволит нам перейти к более общему обсуждению возможных структур и того, как определенного рода процессы превращают возможности в реальность.

Представьте себе Древо Жизни – диаграмму, отражающую время существования каждого из существ, когда-либо живших на этой планете, – или, иными словами, общую последовательность линий наследования. Правила составления такой диаграммы просты. Отрезок, изображающий жизнь организма, начинается с его рождением, обрывается в момент смерти, и от него либо отходят другие отрезки, изображающие потомков, либо нет. Если повнимательнее посмотреть на эти отображения потомков (при их наличии), то окажется, что различия в их облике обусловлены несколькими факторами: происходит ли размножение делением или почкованием, путем откладывания яиц или рождения живых детенышей, и переживает ли организм родителя момент появления потомства с тем, чтобы продолжить существовать одновременно с ним. Но сейчас такие подробности в целом не будут нас занимать. В том, что все разнообразие жизни, когда-либо существовавшей на планете, может иметь один-единственный корень, нет существенного противоречия; противоречия связаны с тем, как, не вдаваясь в подробности, открывать и описывать различные силы, принципы, ограничения и пр., позволяющие нам давать научное объяснение существующим во всем этом многообразии закономерностям.

Земле около 4,5 миллиарда лет, и первые формы жизни появились на ней довольно «рано»; простейшие одноклеточные организмы – прокариоты – возникли по меньшей мере 3,5 миллиарда лет назад, и после этого приблизительно 2 миллиарда лет на Земле обитали лишь бактерии, сине-зеленые водоросли и родственные им простейшие организмы. Затем, приблизительно 1,4 миллиарда лет назад, произошла знаменательная революция: некоторые из этих простейших живых организмов объединились – в буквальном смысле, – а затем некоторые похожие на бактерий прокариоты проникли в мембраны других прокариот, что привело к появлению эукариот – клеток, имеющих ядра и другие внутриклеточные структуры[117]. Эти структуры, называемые органеллами или пластидами, – ключевое конструкторское нововведение, открывающее путь к ныне обитаемому Пространству Замысла. Хлоропласты в растениях, обеспечивающие процесс фотосинтеза, и митохондрии, наличествующие в каждой клетке любого растения, животного, гриба – любого организма, состоящего из ядросодержащих клеток, – это элементарные фабрики, перерабатывающие кислород в энергию и позволяющие всем нам обойти Второй закон термодинамики, используя материалы и энергию, заимствованные из окружающей среды. Греческая приставка εὖ- означает «хороший», и, с нашей точки зрения, эукариоты были безусловным усовершенствованием, поскольку благодаря своей сложной внутренней структуре они могли специализироваться, что в конечном счете сделало возможным создание многоклеточных организмов – в том числе нас с вами.

Вторая революция – появление первых многоклеточных организмов – произошла всего лишь примерно через 700 миллионов лет. Стоило многоклеточным организмам появиться на сцене, как события стали развиваться быстрее. В результате возникло невероятное разнообразие растений и животных – от папоротников и цветов до насекомых, рептилий, птиц и млекопитающих: сегодня в мире существуют миллионы разных видов. В ходе развития жизни появлялось и исчезало множество других видов. Несомненно, вымерших видов гораздо больше, чем существующих ныне, – вероятно, сотня вымерших видов на каждый наличествующий.

Как выглядит это огромное Древо Жизни, раскинувшее ветви на 3,5 миллиарда лет? Что бы мы увидели, если бы, подобно Богу, могли окинуть его одним взглядом так, чтобы все времена предстали перед нами в пространственном измерении? Обычно на используемых в науке диаграммах время откладывается по горизонтали (более ранние моменты – слева, более поздние – справа), но диаграммы, изображающие процесс эволюции, всегда были исключением: время в них обычно откладывается по вертикали. Что еще любопытнее, мы привыкли к двум противоположным способам градации вертикальной оси – с каждым из них связаны специфические метафоры. Можно изображать более ранние события выше, а более поздние – ниже: в этом случае диаграмма изображает предков и их наследников (descendants). К этому способу прибегал Дарвин, когда описывал специализацию видов как наследование с изменением, – и, конечно, в заголовке своей работы об эволюции человека: «Происхождение человека и половой отбор»[118]. Можно также нарисовать обычное дерево, на котором более поздние «потомки» будут представлены сучьями и ветками, со временем вырастающими из ствола и изначальных корней. К такому способу изображения Дарвин тоже прибегал: например, на единственном рисунке в «Происхождении видов»; к тому же, как и другие люди, он использует выражения, ассоциирующие понятия «выше» и «позже». Сегодня обе группы метафор без особых проблем сосуществуют в языке и на биологических диаграммах. (Такая терпимость к многообразию способов изображения явлений свойственна не только биологии. «Семейные древа» чаще рисуют, помещая предков на вершине, а, к примеру, специалисты по генеративной лингвистике строят древа вывода вверх тормашками, помещая «корень» вверху страницы.)

Ил. 3

Поскольку я уже предложил отмечать по вертикальной оси в Пространстве Замысла количество Замысла, так что помещенные выше организмы окажутся сложнее организованными, следует отметить, что на Древе Жизни (нарисованном, как предлагаю я, снизу вверх) «выше» значит «позднее» (и ничего более). Заметим, что «выше» не будет автоматически означать «сложнее». Какова связь времени и Замысла – или какой она могла бы быть? Могут ли более сложные организмы появиться раньше и постепенно утратить сложность? Возможен ли мир, в котором бактерии являются потомками млекопитающих, а не наоборот? На эти вопросы о возможном и невозможном будет проще ответить, если мы для начала получше разберемся, что именно случилось на нашей планете. Так что давайте пока договоримся, что на приведенных ниже диаграммах по вертикальной оси отмечается время и только время, причем более ранние моменты – внизу, а более поздние – выше. В соответствии с традицией, изображение по горизонтальной оси отражает многообразие видов, существующих в мире в каждый конкретный момент. У каждого отдельного организма своя судьба, отличная от прочих, а потому два организма, даже если они являются идеальными копиями друг друга, будут в лучшем случае изображены бок о бок. Но то, как мы их выстроим, может зависеть от некоего измерения или совокупности измерений, отражающих различия в формах отдельных тел – то есть, если воспользоваться техническим термином, от морфологии.

Итак, снова зададимся вопросом, как бы выглядело Древо Жизни, если бы его можно было окинуть одним взглядом? Разве не напоминало бы оно пальму, как изображение на ил. 3?

Это – первое из множества деревьев или дендрограмм, которые нам предстоит рассмотреть, и, конечно же, чернила и бумага не позволяют достичь нужного разрешения, и квадрильоны отдельных линий сливаются воедино. Я намеренно пока что оставил «корень» дерева ворсистым и размытым. Нас все еще интересует середина, а о самых первых фазах речь пойдет в других главах. Если мы приблизим ствол дерева и рассмотрим любое из его поперечных сечений – «конкретный момент» времени, – то увидим миллиарды и миллиарды отдельных одноклеточных организмов, отдельные группы которых оставят следы, ведущие к потомкам, находящимся чуть выше по стволу. (В те давние дни организмы размножались почкованием или делением; несколько позже у одноклеточных появилось нечто вроде секса, но выбрасывание в воздух пыльцы, откладывание яиц и другие явления, связанные с привычным нам половым размножением, возникли только в районе кроны Древа, после успешной революции многоклеточных.) В мире будет наблюдаться некоторое разнообразие и – со временем – прототипы будут пересматриваться, так что, возможно, весь ствол следует изобразить склоняющимся влево или вправо или расширяющимся сильнее, чем это показано на рисунке. Только ли незнание мешает нам разделить этот «ствол», образуемый разновидностями простейших организмов, на отдельные ветви? Возможно, его следовало бы нарисовать со множеством тупиковых ветвей достаточно значительных, чтобы быть замеченными (как это сделано на ил. 4), отметив многообразные эксперименты по созданию альтернативных прототипов одноклеточных, продолжавшиеся миллионы лет и в конечном итоге закончившиеся вымиранием.

Ил. 4

Существовали, должно быть, миллиарды таких неудачных конструкторских экспериментов, но, вероятно, ни один из них не отступал от единого нормативного образца одноклеточного организма слишком далеко. В любом случае, рассматривая ствол нашего Древа под большим увеличением, мы бы стали свидетелями резкого увеличения числа кратковременных альтернативных решений, как на ил. 5, практически незаметных на фоне нормального консервативного воспроизводства. Как мы можем быть в этом уверены? Можем, поскольку, как мы увидим, у любого мутировавшего организма шансы на выживание гораздо ниже, чем у прототипа, разновидностью которого такой организм является.

До появления полового размножения практически все наблюдаемые нами ветви расходятся при любой степени приближения. Однако из этого правила существуют примечательные исключения. Если изучить определенный момент, пришедшийся на времена революции эукариот, то мы увидим, как некая бактерия проникает в зачаточное тело другого прокариота, что приводит к появлению первого эукариота, потомки которого наследуют двум линиям предков: они содержат две совершенно независимых последовательности ДНК: одну – хозяйской клетки, а другую – паразита, разделившего судьбу хозяина и связавшего судьбу всех своих потомков (которым теперь предстоит стать постоянно существующими в клетке полезными митохондриями) с судьбой клеток, в которых они будут обитать, – потомков клетки, первой пережившей вторжение. Это – поразительное свойство микроскопической геометрии Древа Жизни: целые линии родства митохондрий, крохотных самостоятельных живых организмов с собственной ДНК, проводящих всю жизнь в стенах клеток более крупных организмов, образующих собственные линии родства. В принципе, такое событие могло бы произойти лишь однажды, но можно предположить, что имело место множество экспериментов по созданию такого радикального симбиоза[119].

Ил. 5

Много миллионов лет спустя выше, в ветвях нашего Древа, распространилось половое размножение (вероятно, эволюция приводила к его появлению неоднократно, хотя на этот счет и не существует единого мнения). Если мы приблизимся и внимательнее рассмотрим траектории развития отдельных организмов, то обнаружим иной вид связи между ними – спаривание, – в результате которого в стороны расходятся лучи жизненных траекторий потомков. Приблизившись и «рассмотрев картину в микроскоп», мы заметим на ил. 6, что, в отличие от сближения, приведшего к появлению эукариот, в результате которого в телах потомков сохраняются по отдельности обе последовательности ДНК, при спаривании у каждого потомка формируется собственная уникальная последовательность ДНК, сотканная из 50% ДНК одного родителя и 50% ДНК другого родителя. Разумеется, клетки организма каждого из потомков также содержат митохондрии, всегда заимствованные только из организма родителя женского пола. (Если вы – мужчина, все митохондрии вашего организма находятся в эволюционном тупике; они не будут переданы ни одному из ваших потомков, которые получат все свои митохондрии от матери.) Теперь отступим на шаг назад от нашего крупного плана, изображающего спаривание и появление потомства, и отметим (на ил. 6), что большинство траекторий этих потомков оборвутся, не приведя к спариванию или по крайней мере появлению следующего поколения. Это – мальтузианская катастрофа. Куда бы мы ни посмотрели, ветви и прутья покрыты коротким ворсом жизней, ни приведших ни к чему, кроме смерти.

Ил. 6

Невозможно одновременно увидеть все точки и пересечения Древа Жизни, просуществовавшего 3,5 миллиарда лет, но если мы отвлечемся от деталей и посмотрим на крупномасштабные изображения, то сможем распознать некоторые знакомые ориентиры. На первом этапе истории многоклеточных, начавшейся около 700 миллионов лет назад, мы заметим развилку, приведшую к формированию двух больших ветвей – растительного и животного царств – и еще одной – царства грибов, выросшего из ствола одноклеточных организмов. Присмотревшись, мы увидели бы, что, стоило им достаточно сильно разойтись, и уже никакие спаривания не соединяли траектории принадлежавших к ним отдельных организмов. К этому моменту группы оказались репродуктивно изолированными, и пропасть между ними все расширялась[120]. Дальнейшие разветвления привели к появлению типов, отрядов, классов, семейств, родов и видов.

2. Как раскрасить Древо Жизни

Как выглядят на нашем Древе виды? Поскольку вопрос о том, что такое вид и как он возникает, остается дискуссионным, можно временно занять позицию Бога, внимательно посмотреть на Древо Жизни и выяснить, что получится, если попытаться пометить определенным цветом один-единственный вид. В одном можно не сомневаться: какую бы область мы ни выделили, она будет единой и взаимосвязанной. Отдельные «кляксы», как бы ни были образующие их организмы схожи с точки зрения внешности или морфологии, невозможно счесть состоящими из организмов одного вида, которые должны быть объединены происхождением. Следующее, что нужно отметить: пока на сцене не появляется половое размножение, критерий репродуктивной изоляции неприменим. В асексуальном мире этот удобный способ установления границ не имеет смысла. На тех древних и современных ветвях Древа, где размножение происходит неполовым путем, группы того или иного сорта могут казаться нам интересными по разнообразным веским причинам (например, из‐за общей морфологии, поведения или генетического сходства), и мы можем счесть выделенные таким образом группы видами, но вполне может статься, что не существует значимых с теоретической точки зрения четких границ, которые могли бы отделять такие виды друг от друга. Так что давайте сконцентрируемся на видах, размножающихся половым путем: все они находятся в кроне Древа, там, где царят многоклеточные организмы. Как можно пометить красным цветом линии жизней всех организмов, принадлежащих к одному такому виду? Можно начать со случайных индивидов, пока в конце концов мы не обнаружим того, кто оставил множество потомков. Назовем ее Лулу и отметим красным. (На ил. 7 красный представлен жирными линиями.) Теперь будем постепенно двигаться вверх по Древу, помечая красным всех потомков Лулу; все они будут членами одного вида, если только мы не обнаружим, что наш красный цвет захватил две отдельные верхние ветви, пустоту между которыми не нарушают никакие связи. В этом случае мы знаем, что произошло видообразование, и нужно вернуться назад и принять несколько решений. Во-первых, надо решить, оставить ли одну из ветвей красной («материнский» вид остается красным, а другая ветвь считается новым дочерним видом) или вообще больше не использовать красные чернила после разветвления («материнский» вид пресекся, разделившись на два дочерних).

Если организмы, принадлежащие к левой ветви, в целом схожи с современниками Лулу с точки зрения внешности, приспособленности к окружающей среде и габитуса, тогда как почти все организмы на правой ветви обзавелись новыми рогами, перепонками на лапах или полосами, то совершенно очевидно, что левую ветвь следует считать продолжающимся материнским видом, а правую – его новым ответвлением. Если на обеих ветвях вскоре обнаруживаются заметные изменения, выбрать цвет для них уже не так просто. Не существует тайных знаков, подсказывающих, какой выбор будет верным и позволит рассечь природу согласно естественным членениям, ибо мы смотрим как раз на места сочленений и ничего не видим. Быть видом – значит всего лишь быть одной из этих ветвей, к которым принадлежат скрещивающиеся между собою организмы, а принадлежать к тому же виду, что и какой-либо другой организм (существующий ныне или существовавший в прошлом) – значит всего лишь быть частью той же ветви. Тогда наш выбор должен быть обусловлен прагматическими и эстетическими соображениями: Не будет ли неуместно использовать для этой ветви тот же цвет, что и для материнского ствола? Не введет ли нас по той или иной причине в заблуждение утверждение, что новым видом является, скорее правая, нежели левая, ветвь?[121]

Ил. 7

Со сходным затруднением мы сталкиваемся, когда пытаемся полностью выделить весь вид целиком, двигаясь вниз по Древу и помечая красными чернилами всех предков Лулу. На этом пути нам не встретятся ни разрывы, ни сочленения – можно без помех спуститься к прокариотам в корнях Древа. Но если мы будем не только двигаться вниз, но и смотреть по сторонам, отмечая тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер Лулу и ее предков, а затем раскрашивая эти боковые линии, то в конце концов красной станет вся ветвь, к которой принадлежит Лулу вплоть до того места, расположенные ниже (раньше) которого узлы (например, точка А на ил. 8), без сомнения, принадлежат к другим видам (если раскрасить их, красные чернила «протекут» на соседние ветви).

Ил. 8

Остановившись здесь, мы можем быть уверены, что красным помечены только те особи, которые принадлежат к тому же виду, что и Лулу. Вопрос о том, не упустили ли мы какие-то ветви, принадлежащие к тому же виду, останется спорным, но решить его раз и навсегда не получится, поскольку, повторю, здесь нет никаких тайных знаков, никаких сущностей, которые бы позволили нам разрешить сомнения. Как отмечал сам Дарвин, если бы не границы, проложенные временем и исчезновением связующих звеньев, то мы не могли бы создать для живых организмов «естественной классификации», но их можно бы было расположить в «естественном порядке» (определяющемся их происхождением): для «размежевания» таких классов требуется, чтобы сохранившиеся до наших дней формы разделяло значительное расстояние.

Теоретическое понятие вида, предшествовавшее теории Дарвина, опиралось на две фундаментальные идеи: принадлежащие к разным видам индивиды обладают разными сущностями и «поэтому» они не скрещиваются меж собой. Впоследствии мы поняли, что, в принципе, могли бы существовать две группы популяции, различающиеся лишь тем, что из‐за небольшой генетической несовместимости они бы не давали потомства при скрещивании. Будут ли они образовывать два разных вида? Члены этих подгрупп могут одинаково выглядеть, питаться, делить экологическую нишу и быть чрезвычайно схожими между собой с точки зрения генетики, но оставаться репродуктивно изолированными. Различий между ними будет недостаточно для того, чтобы счесть их разновидностями, но они будут удовлетворять важнейшему критерию, позволяющему выделять отдельные виды. Строго говоря, существуют «виды-двойники», отношения между которыми практически так и выглядят. Как мы уже отмечали, на противоположном конце шкалы располагаются собаки: различия в их морфологических типах видны невооруженным глазом, они приспособлены к всевозможным условиям и при этом не являются репродуктивно изолированными. Где же провести черту? Дарвин показывает, что для продолжения исследований нам не нужно проводить ее так, как это делают эссенциалисты. У нас есть все основания признать подобные крайние случаи маловероятными: как правило, генетическое видообразование означает существенные морфологические различия, или разные ареалы обитания, или (что всего вероятнее) и то и другое вместе. Если бы такое обобщение не было в целом верным, понятие вида было бы несущественным, но нам вовсе необязательно спрашивать, какая степень различия (в дополнение к репродуктивной изоляции) необходима для различения подлинных видов[122].

Дарвин показывает, что такие вопросы, как «В чем разница между разновидностью и видом?», подобны вопросу «В чем разница между полуостровом и островом?»[123]. Предположим, во время прилива вы видите остров в полумиле от берега. Остров ли это, если в отлив до него можно дойти, не замочив ног? Перестанет ли он быть островом, если построить к нему мост? А если – дамбу? А если между полуостровом и материком прорыть канал (подобный каналу Кейп-Код), превратится ли он в остров? А если канал образуется вследствие урагана? Такие вопросы хорошо знакомы философам. Это – сократический метод уточнения определений или изыскания сущности: поиск «необходимых и достаточных оснований» для бытия-неким-Х. Иногда практически любой понимает бессмысленность таких расспросов – очевидно, что острова лишены подлинных сущностей, а имеют – в лучшем случае – номинальные. Но иногда все еще может показаться, что существует серьезный научный вопрос, требующий ответа.

Со времен Дарвина прошло больше столетия, но биологи (а еще чаще – специалисты по философии биологии) продолжают спорить о том, как определить вид. Разве ученые не должны давать определение используемым ими терминам? Да, конечно, но не во всех случаях. Оказывается, существуют разные понятия видов, по-разному использующиеся в биологии (например, используемое палеонтологами мало подходит для экологов), и нет определенного способа, который позволил бы их объединить или выстроить в иерархию, увенчанную одним (и самым важным) понятием вида. Так что я склонен считать продолжающиеся споры скорее рудиментом аристотелевской аккуратности, а не полезным качеством биологической науки[124].

3. Ретроспективная коронация: Митохондриальная Ева и невидимые истоки

Пытаясь понять, образуют ли потомки Лулу более одного вида, мы должны были заглянуть вперед и проверить, появятся ли в будущем какие-либо крупные ветви, а затем – если где-то выше в кроне Древа Жизни произошло видообразование – вернуться назад. Мы не задались важным, по всей вероятности, вопросом о том, когда именно можно сказать, что видообразование произошло. Удивительное природное явление – видообразование: в момент, когда оно происходит, невозможно сказать, что оно происходит! Много позднее можно сказать, что оно произошло, задним числом отметив событие уже после того, как станет ясно, что оно имело определенные последствия. Это не вопрос ограниченности наших познавательных способностей – можно подумать, мы смогли бы указать на момент видообразования, будь у нас микроскопы получше или располагай мы машиной времени, чтобы вернуться в прошлое и провести наблюдения в подходящий отрезок времени! Дело в объективной особенности самого бытия моментом видообразования: событие не может обладать ею лишь в силу своих пространственно-временных характеристик.

Такие же проблемы связаны и с другими понятиями. Однажды я прочел о до смешного дурно написанном историческом романе, в котором французский врач в один из вечеров 1802 года вернулся домой к ужину и заявил жене: «Угадай, что сегодня произошло! Я помог Виктору Гюго появиться на свет!» Что тут не так? Или поговорим, например, о том, что значит быть вдовой. Женщина из Нью-Йорка может внезапно стать ею из‐за того, что пуля только что вышибла мозги какому-то мужчине за тысячу миль от нее, в Додж-Сити. (Во времена Дикого Запада существовал револьвер, прозванный Делателем Вдов. Вопрос о том, достоин ли определенный револьвер своего прозвища в конкретном случае, нельзя решить, исходя лишь из пространственно-временных свойств этого револьвера в определенный момент времени.) В этом примере любопытная способность совершить скачок через пространство и время происходит от условной природы брачных уз, в которых произошедшее некогда историческое событие (свадьба), по общему мнению, устанавливает постоянные – формальные – взаимоотношения, сохраняющие значение вне зависимости от дальнейших скитаний и превратностей судьбы (например, утраты кольца или уничтожения свидетельства о браке).

Систематичность генетического воспроизводства – естественное явление, а не результат договоренности, но именно эта систематичность позволяет нам формально рассуждать о цепях причин и следствий длиной в миллионы лет – цепях, которые иначе было бы совершенно невозможно выявлять, описывать и прослеживать. Это позволяет нам испытывать интерес к отношениям еще более отвлеченным и неуловимым, чем формальные узы брака, – и методично рассуждать о них. Подобно браку, видообразование – понятие, укорененное в герметичной системе мысли, которую можно формально описать; но в отличие от брака оно не связано с традиционными условностями – свадьбами, кольцами, свидетельствами, – которые могли бы стать его отличительными признаками. Мы сможем лучше понять эту особенность видообразования, если сначала рассмотрим другой пример «коронации» задним числом: присуждение титула Митохондриальной Евы.

Митохондриальная Ева – это женщина, являющаяся ближайшим прямым предком (по материнской линии) каждого ныне живущего на земле человека. Сложно вообразить себе эту конкретную женщину, так что давайте вкратце повторим ход рассуждения. Возьмем выборку A – всех ныне живущих людей. У каждого и каждой была только одна мать, так что рассмотрим новую выборку B — всех матерей всех ныне живущих людей. Выборка B будет неизбежно меньше выборки A, поскольку у каждого из нас только одна мать, а у некоторых матерей был не один ребенок. Затем возьмем следующую выборку C – матерей всех матерей из выборки B. Она будет еще меньше. Продолжим выборками D, E и т. д. С каждым поколением они будут сокращаться. Отметим, что, продвигаясь вглубь веков, мы исключаем из выборок множество женщин – современниц тех, кто в выборки попал. В число исключенных попадут либо те, кто жил и умер бездетными, либо те, у кого были бездетными потомки. В конце концов в последней выборке останется только одна женщина – ближайший прямой предок (женского пола) каждого из ныне живущих. Это – Митохондриальная Ева, названная так[125], поскольку содержащиеся в наших клетках митохондрии передаются только по материнской линии, и, значит, все митохондрии во всех клетках всех ныне живущих людей – прямые потомки митохондрий, содержавшихся в ее клетках!

Согласно тому же логическому аргументу, существует – должен существовать – и Адам: наш общий ближайший прямой предок мужского пола. Его можно было бы назвать Y-хромосомный Адам, поскольку все наши Y-хромосомы передаются по отцовской линии точно так же, как митохондрии – по материнской[126]. Был ли Y-хромосомный Адам супругом и возлюбленным Митохондриальной Евы? Почти наверняка нет. Существует лишь тень шанса, что два этих человека жили одновременно. (Учитывая, что отцовство требует куда меньших затрат времени и энергии, чем материнство, логически вполне допустимо, что Y-хромосомный Адам жил совсем недавно и был тем еще ловеласом – Эррол Флинн ему, вероятно, и в подметки бы не годился. В принципе, он мог бы быть нашим общим прапрадедушкой. Шансы на это приблизительно такие же, как и на то, что Y-хромосомный Адам и Митохондриальная Ева были супружеской четой.)

Митохондриальная Ева недавно была у всех на устах, поскольку назвавшие ее так ученые полагают, что можно проанализировать структуру митохондриальной ДНК разных наших современников и, таким образом, понять, когда жила Митохондриальная Ева – и даже где она жила. Согласно их первоначальным расчетам, Митохондриальная Ева жила в Африке совсем недавно – менее трехсот тысяч лет назад, а может быть – даже меньше полутора сотен тысяч лет. Однако методы анализа вызывают сомнения, и, возможно, гипотеза об Африканской Еве в корне неверна. Понять, где и когда – гораздо сложнее, чем установить сам факт существования Митохондриальной Евы (факт, который никто не отрицает). Давайте отложим недавние споры и рассмотрим то немногое, что нам уже известно о Митохондриальной Еве. Мы знаем, что у нее было по меньшей мере две дочери, дети которых выжили. (Будь у нее лишь одна дочь, корона Митохондриальной Евы принадлежала бы ей.) Чтобы не смешивать человека и титул, назовем ее Эми. Эми принадлежит титул Митохондриальной Евы; то есть случилось так, что она стала прародительницей современного рода человеческого[127]. Важно напомнить себе, что во всех иных отношениях в ней, вероятно, не было ничего примечательного или особенного; она точно не была Первой Женщиной или прародительницей вида Homo sapiens. К нашему виду бесспорно принадлежало множество живших до нее женщин, которым не удалось оставить прямых потомков, чей род продолжался бы до наших дней. Верно также, что Митохондриальная Ева, скорее всего, не была сильнее, быстрее, красивее или плодовитее других своих современниц.

Чтобы представить себе, насколько заурядной, вероятно, была Митохондриальная Ева – то есть Эми, – представьте, что в будущем, через тысячи поколений, по земле должен распространиться новый смертельный вирус, который за несколько лет уничтожит 99% людей. Счастливчики, выжившие за счет внутренней резистентности к вирусу, скорее всего, будут состоять в сравнительно близком родстве. Их ближайший прямой предок женского пола – назовем ее Бетти – будет женщиной, жившей через сотни тысяч поколений после Эми, и корона Митохондриальной Евы задним числом перейдет к ней. Она может быть источником мутации, которая столетия спустя спасет наш вид, но ей самой от этого не будет никакой пользы, поскольку при ее жизни вирус, от которого такая мутация будет защищать, еще не существовал. Смысл сказанного в том, что короновать Митохондриальную Еву можно лишь задним числом. Эта важнейшая с исторической точки зрения роль определяется не только событиями, случившимися во времена Эми, но и тем, что произойдет в будущем. Вот это действительно маловероятное стечение обстоятельств! Если бы дядя Эми не смог спасти ее, когда в возрасте трех лет она тонула, никто бы из нас (с нашей уникальной митохондриальной ДНК, полученной в конечном счете от Эми) никогда бы и не существовал! Если бы все внучки Эми умерли в детстве от голода – судьба множества детей в те времена, – нас бы тоже не было.

Тот факт, что при жизни Митохондриальной Евы ничто не указывало на ее будущий статус, понять и принять легче, чем практическую невозможность указать на то, чем должен обладать каждый вид: на начало. Если виды не вечны, то все время можно каким‐то образом разделить на то, что предшествовало существованию вида x, и то, что последовало за его появлением. Но что должно было произойти в момент, разделяющий два эти отрезка времени? Вероятно, небесполезно будет поразмыслить о сходной загадке, поставившей множество людей в тупик. Услышав новый анекдот, задумывались ли вы о том, откуда он взялся? Если вы похожи на практически всех людей, которых я знаю лично или понаслышке, анекдотов вы никогда не сочиняли; вы рассказывали – возможно, «приукрасив» – то, что услышали от кого-то, кто услышал это от кого-то, кто… Стоп, ясно же, что где-то должно быть начало. Например, анекдоту про президента Клинтона не может быть многим больше года. Так кто же их сочиняет? Авторы анекдотов (в отличие от их распространителей) незаметны[128]. Кажется, никто и никогда не ловил их в момент, когда они нечто придумывают. Существует даже пласт фольклора – «городских легенд», – согласно которым все эти анекдоты выдуманы в тюрьмах заключенными, опасными и странными людьми, так непохожими на всех нас, которым нечем больше заняться, – и вот они и сочиняют анекдоты в своих подпольных мастерских. Чушь. Сложно поверить – но именно это должно соответствовать истине, – что анекдоты, которые мы слышим и рассказываем, выросли из более ранних версий тех же историй, с течением времени переосмыслявшихся и видоизменявшихся. Как правило, конкретного автора у анекдота нет; к авторству причастны десятки, или сотни, или тысячи рассказчиков; в какой-то момент доминирующей оказывается какая-нибудь версия, представляющаяся наиболее остроумной и забавной, а потом она выходит из оборота, подобно предшествующим версиям, из которых выросла. Пронаблюдать момент видообразования не менее сложно – и по той же причине.

Когда происходит видообразование? Во множестве случаев (вероятно, чаще всего, а может быть, и почти всегда – биологи спорят о том, насколько значимы исключения из этого правила) видообразование связано с географической изоляцией, когда небольшая группа (может быть, одна-единственная пара) переселяется и кладет начало репродуктивно изолированному клану. Это – аллопатрическое видообразование в противоположность симпатрическому, не подразумевающему существования каких-либо географических преград. Представим, что мы наблюдаем отбытие и переселение такой группы. С течением времени сменяется несколько поколений. Произошло ли видообразование? Конечно же, еще нет. Лишь много поколений спустя мы узнаем, можно ли было назвать переселенцев отцами-основателями нового вида.

Нет и не может быть никаких внутренних или сущностных свойств, которые бы предопределяли тот факт, что некие особи (или даже особи-приспособленные-к-определенному-природному-окружению) являются (как это станет понятно позднее) основателями нового вида. Если нам захочется, можно представить себе крайний (и невероятный) случай, когда одна-единственная мутация за одно поколение обеспечивает репродуктивную изоляцию, но считать ли особь с такой мутацией родоначальницей нового вида или же просто ошибкой природы, зависит, разумеется, не от особенностей ее организма или биографии, но от того, что случится с последующими поколениями ее потомков – если они, конечно, будут.

В «Происхождении видов» Дарвин не смог привести ни одного примера видообразования посредством естественного отбора. В этой книге его стратегией стало выстраивание детально продуманного доказательства, что искусственный отбор, производимый заводчиками собак и голубей, после ряда постепенных изменений может привести к появлению существенных различий. Затем он указал, что сознательный выбор, совершаемый заводчиком, несущественен; некондиционные животные обычно не ценятся, и значит, как правило, размножаются реже, чем их более ценные собратья, а потому, без всякой сознательной стратегии разведения, люди, разводящие животных, невольно дирижируют процессом постепенного пересмотра замысла. Он приводит удачный пример с кинг-чарльз-спаниелем, который «был бессознательным путем значительно модифицирован со времени правления Карла I»[129], что можно подтвердить, тщательно изучив собак, изображенных на различных портретах этого монарха. Дарвин назвал такие случаи «бессознательным отбором», осуществляемым заводчиками животных, и воспользовался ими, чтобы убедить читателей в гипотезе о еще более бессознательном отборе, проводимом безличным природным окружением. Но когда ему поставили это на вид, Дарвину пришлось признать, что он не сможет привести пример появления нового вида в результате деятельности заводчиков животных: новые разновидности, несомненно, появлялись – но не виды. Как бы ни отличались друг от друга такса и сенбернар – это не разные виды. Дарвин признавал это, но он также мог вполне резонно продолжать настаивать, что прошло попросту слишком мало времени, чтобы сказать, привел ли он примеры видообразования, произошедшего в результате искусственного отбора. Любая комнатная собачонка может в итоге оказаться родоначальницей вида, произошедшего от Canis familiaris.

То же самое касается формирования новых родов, семейств и, разумеется, даже царств. Разделение Древа на ветви, которое мы задним числом сочли моментом разделения на растительное и животное царства, началось с выделения двух генных пулов, в тот момент столь же незаметных и ничем не примечательных, как любое другое временное расхождение между членами одной популяции.

4. Паттерны, чрезмерные упрощения и объяснения

Вопросы о форме ветвей Древа (и в еще большей степени – о формах пустот меж ветвями) – гораздо интереснее проблемы межвидовых границ. Какие тенденции, силы, принципы – или исторические события – сделали возможным или повлияли на становление этих форм? Глаза развивались независимо друг от друга у десятков разных видов, но перья, по всей вероятности, появились лишь однажды. Как замечает Джон Мейнард Смит, у животных появились рога, а у птиц – нет. «Почему закономерности изменений так ограничены? Короткий ответ состоит в том, что мы этого не знаем»[130].

Увы, мы не можем перемотать пленку и проиграть ее еще раз, чтобы увидеть, что случится в следующий раз, так что единственный способ ответить на вопросы о таких значительных и неподдающихся экспериментальной проверке закономерностях – смело шагнуть в пропасть и рискнуть намеренно упростить картину. Эта тактика имеет долгую и славную историю в науке, но обычно приводит к дискуссиям, поскольку у каждого ученого свои представления о том, насколько допустимо рисковать, пренебрегая упрямыми фактами. Физика Ньютона была ниспровергнута Эйнштейном, но в первом приближении ее все еще достаточно для достижения почти любых целей. Ни один физик не возражает против того, что NASA использует ньютоновскую физику для вычисления сил, действующих при вертикальном старте космического корабля или орбитальной траектории шаттла, но, строго говоря, это – намеренное использование неверной теории, позволяющее значительно упростить вычисления. Равным образом физиологи, изучающие, скажем, механизмы изменения скорости метаболизма, в целом стараются избегать причудливых сложностей субатомной квантовой физики в надежде, что все квантовые эффекты будут сведены на нет или как-то иначе окажутся слишком незначительными для выстраиваемых моделей. В целом такая тактика очень успешна, но никогда нельзя знать наверняка, не окажется ли для одного ученого Ключом к Тайне то, что для другого – неопрятное усложнение картины. И с тем же успехом может быть верным и обратное: Ключ нередко отыскивает тот, кто выбирается из траншей и окидывает взглядом все поле боя.

Однажды мы с Фрэнсисом Криком спорили о достоинствах и недостатках коннекционизма – течения когнитивных наук, представители которого моделируют психологические явления, выстраивая модели на основе связей между узлами в крайне нереалистичных и предельно упрощенных компьютерных «нейронных сетях». «Они, может быть, прекрасные инженеры, – говорил (насколько я помню) Крик, – но наукой то, чем они занимаются, не назовешь! Они сознательно игнорируют то, что мы уже знаем о взаимодействии нейронов, так что их модели совершенно бесполезны для того, кто хочет понять, как работает мозг». Эти нападки меня несколько удивили, ибо Крик знаменит блистательной пластичностью мышления, проявленной при расшифровке структуры ДНК; в то время как другие ползли по прямой и узкой тропинке строгих рассуждений на основе известных фактов, они с Уотсоном оптимистично совершили несколько рискованных шагов в сторону и были вознаграждены. Но мне в любом случае было интересно, как далеко он зайдет в своем осуждении. Сказал бы он то же самое о специалистах в области популяционной генетики? Некоторые из их моделей пренебрежительно называют «гороховой генетикой», поскольку они представляют себе те или иные гены в виде множества разноцветных горошин, нанизанных на нитку. То, что они называют геном (или аллелью, или локусом), лишь отдаленно напоминает замысловатую механику последовательностей кодонов в молекулах ДНК. Но благодаря такому намеренному упрощению их модели можно описать математически, что позволяет открывать и подтверждать множество макрозакономерностей дрейфа генов, которые иначе остались бы совершенно незаметными. Усложнив картину, они бы только зашли в тупик. Хороши ли их исследования с научной точки зрения? Крик ответил, что сам размышлял об этом сравнении и должен признать, что популяционная генетика – тоже не наука!

Я в этом вопросе более снисходителен, чего, возможно, и следует ожидать от философа, но у меня на то свои причины: я полагаю, что есть основания считать не только, что «чрезмерно» упрощенные модели действительно объясняют то, что нуждается в объяснении, но и что более сложные модели на это не способны. Когда наше внимание привлекают самые общие закономерности явлений, объяснение должно быть дано на подходящем уровне. Зачастую это очевидно. Если вам хочется понять, почему каждый день в определенный час на дорогах пробки, то, с трудом разобравшись, как рулили, тормозили и поддавали газу тысячи водителей, двигавшихся по различным траекториям и в конечном счете образовавших эти пробки, вы все еще будете в замешательстве.

Или представьте, что вы наблюдаете за движением всех электронов в калькуляторе, на котором одно число умножают на другое, чтобы получить верный ответ. Можно со стопроцентной уверенностью считать, что вы поняли миллионы причинно-следственных взаимодействий на микроуровне, и все еще совершенно не понимать, почему или даже как калькулятор всегда дает верный ответ. Если это не очевидно, представьте, что кто-нибудь (кому не жалко денег на розыгрыши) создал калькулятор, обычно дающий неверные ответы! Он будет подчиняться тем же физическим законам, что и обычный калькулятор, и происходить в нем будут такие же микропроцессы. У вас могут быть абсолютно точные объяснения того, как оба калькулятора работают с точки зрения электротехники, однако вы так и не сможете объяснить в высшей степени занимательный факт: то, что один из них дает верные ответы, а другой – неверные. Примеры такого рода показывают, в чем глупость нелепых изводов редукционизма; разумеется, объяснить все интересующие нас закономерности на уровне физики (или химии, или любой другой фундаментальной науки) невозможно. Это – неопровержимо в случае таких обыденных и незамысловатых явлений, как дорожные пробки или карманные калькуляторы; следует ожидать, что в случае биологических явлений дела будут обстоять так же[131].

А теперь рассмотрим сходный вопрос из области биологии, хрестоматийный вопрос: почему у жирафов длинные шеи? Есть ответ, который, в принципе, можно было бы «считать» со всего Древа Жизни, будь оно у нас перед глазами: у каждого жирафа шея определенной длины потому, что у его родителей были шеи определенной длины, и так далее, поколение за поколением. Если вы проверите один случай за другим, то увидите, что длинная шея каждого из ныне живущих жирафов – черта, прослеживающаяся и у его длинношеих предков… вплоть до предков, у которых вовсе не было шеи. Вот так жирафы стали длинношеими. Точка. (И, если вам этого недостаточно, заметьте, что ответ, содержащий детальные описания индивидуального развития и истории питания каждого жирафа конкретной линии наследования, удовлетворит вас еще меньше.)

Любое приемлемое объяснение закономерностей, наблюдаемых нами на Древе Жизни, предполагает сопоставление: почему мы видим именно эту закономерность, а не другую – или их полное отсутствие? Какие неосуществившиеся альтернативы следует принять во внимание и как они организованы? Чтобы ответить на эти вопросы, нам нужно уметь говорить не только о действительном, но и о возможном.

ГЛАВА 4: У Древа Жизни, с невообразимой подробностью отражающего историю жизни на Земле, есть закономерности строения, высвечивающие ключевые события, сделавшие возможным его дальнейшее процветание. Самыми важными являются революции эукариот и многоклеточных организмов, за которыми последовало множество случаев видообразования, незаметных в момент свершения, но позднее проявляющихся даже в таких важных событиях, как разделение царств растений и животных. Если цель науки – объяснить видимые закономерности во всей их полноте, ей следует рассматривать их на макро-, а не микроуровне и, где нужно, прибегать к схематизации, чтобы за деревьями можно было рассмотреть лес.

ГЛАВА 5: Противопоставление действительного и возможного – основа любого объяснения в области биологии. Представляется, что нам нужно различать разные степени возможности, и Дарвин создает систему, позволяющую использовать одинаковый подход ко всем случаям биологической возможности с точки зрения их доступности в «Библиотеке Менделя» – пространстве, содержащем все геномы. Чтобы сконструировать эту полезную схему, нам придется признать, а затем вывести за скобки определенные сложности, связанные с отношениями между геномом и жизнеспособным организмом.

Глава пятая

ВОЗМОЖНОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ

1. Степени возможности?

Как бы ни были многообразны способы быть живым, на свете, безусловно, неизмеримо больше способов быть мертвым.

Ричард Докинз [132]

Любая конкретная несуществующая форма жизни может быть лишена существования по двум причинам. Во-первых, из‐за отрицательного отбора. Во-вторых, из‐за того, что так и не произошли необходимые мутации.

Марк Ридли [133]

Вообразите, например, стоящего в дверях толстяка; теперь вообразите стоящего там же, в дверях, лысого человека. Будет ли то один человек или два разных? Как нам ответить на этот вопрос? Сколько человек может стоять в дверях? Будет ли худощавых людей, возможно, стоящих в дверях, больше, чем, возможно, стоящих там толстяков? Многие ли из них совершенно схожи меж собой? Не значит ли их сходство, что это – один и тот же человек? Возможно ли вообще существование двух совершенно схожих меж собой вещей? Значит ли это то же самое, что и утверждение, что абсолютное сходство двух вещей невозможно? Или, наконец, не окажется ли понятие тождества попросту неприменимо к неактуализированным возможностям?

Уиллард Ван Орман Куайн [134]

Складывается впечатление, что существует по меньшей мере четыре разных вида или степени возможности: логическая, физическая, биологическая и историческая, следующие именно в таком порядке. Наибольшую свободу допускает простая логическая возможность, которая, согласно философской традиции, означает лишь, что нечто может быть описано без противоречий. Летящий со скоростью выше скорости света Супермен логически возможен, но Гипермен, летящий со скоростью, превышающей скорость света, но не перемещающийся в пространстве, невозможен даже логически. Однако Супермен невозможен физически, поскольку, согласно законам физики, ничто не движется со скоростью, превышающей скорость света. Такое поверхностное и простое определение порождает целое море сложностей. Как нам отличить фундаментальные физические законы от логических? Например, физически или логически невозможно путешествие в прошлое? Как можно с уверенностью сказать, содержит ли кажущееся непротиворечивым описание – например, история, изложенная в фильме «Назад в будущее», – неуловимое противоречие или просто отрицает фундаментальные (но логически не необходимые) законы физики? Примеров философского анализа подобных сложностей тоже море разливанное, так что мы просто отметим факт их существования и перейдем на следующий уровень.

Супермен взлетает, просто оттолкнувшись от земли и приняв в воздухе эффектную позу – способность, совершенно очевидно, физически невозможная. Является ли физически возможной крылатая лошадь? Стандартная мифологическая модель никогда бы не оторвалась от земли – факт физический (аэродинамический), а не биологический, – но, вероятно, лошадь с достаточным размахом крыльев могла бы воспарить. Вероятно, то была бы крошечная лошадь, размеры которой инженеры-авиаконструкторы могли бы рассчитать, приняв во внимание соотношение веса и силы, необходимой для подъема, плотности воздуха и т. д. Но тут мы переходим к следующей степени возможности – биологической возможности, – и здесь надо учитывать силу костей и грузоподъемность, потребную для того, чтобы можно было продолжить взмахи крыльями. Наше внимание привлекут рост и развитие, метаболизм и другие чисто биологические явления. Тем не менее мы все еще можем заключить, что крылатая лошадь биологически возможна – разве не существуют летучие мыши? Может быть, возможна даже крылатая лошадь привычных нам размеров, поскольку некогда существовали птеранодоны и другие крылатые существа сходной величины. В пользу возможности нет довода сильнее, чем реальность объекта – в настоящем или прошлом. Все являющееся или бывшее актуальным, несомненно, возможно[135]. Или нет?

Трудно усвоить уроки актуальности. В самом ли деле такие крылатые лошади были бы жизнеспособны? Возможно, они должны бы были быть хищными, чтобы накопить достаточно энергии и удерживаться в воздухе? Возможно – несмотря на летучих мышей, питающихся фруктами, – от земли смогла бы оторваться лишь лошадь-хищница. Возможна ли хищная лошадь? Вероятно, она была бы возможна биологически, если бы к ней мог привести ход эволюции, но могли ли так сильно измениться пищевые предпочтения в момент видообразования? И смогут ли потомки таких лошадей одновременно иметь крылья и передние ноги (если мы воздержимся от радикального хирургического вмешательства)? В конце концов, крылья летучих мышей сформировались на основе передних конечностей. Возможен ли такой ход эволюционной истории формирования скелета, который приведет к появлению млекопитающего с шестью конечностями?

Это подводит нас к четвертой степени возможности – возможности исторической. Возможно, в очень отдаленном прошлом был момент, когда на Земле еще могли появиться млекопитающие с шестью конечностями, но также может быть верно, что, как только нашим предкам – рыбам с четырьмя плавниками – выпало выбраться на сушу, модель с четырьмя конечностями легла в основание дальнейшего развития так прочно, что ее больше невозможно пересмотреть. Но даже это различие может быть неотчетливым. Является ли подобный пересмотр фундаментальных шаблонов совершенно невозможным или всего лишь в высшей степени маловероятным, а положение вещей столь сопротивляющимся переменам, что лишь совершенно немыслимая последовательность случаев отбора может привести к переменам? Кажется, что возможны два вида или степени биологической невозможности: нарушение биологического закона природы (если таковые существуют) и «просто» биоисторическое предание забвению.

Историческая невозможность – всего лишь вопрос упущенных возможностей. Был момент, когда многих из нас беспокоила возможность того, что Барри Голдуотер станет президентом, но этого не случилось, и после 1964 года вероятность такого события обнадеживающе снижалась. Когда в продажу поступают лотерейные билеты, у вас появляется шанс: вы можете решить купить такой билет – при условии что сделаете это в определенные сроки. Если вы купили билет, у вас появляется новая возможность – шанс выиграть, – но он вскоре станет достоянием прошлого, и вы уже не сможете выиграть те миллионы долларов. Является ли наше повседневное представление о возможностях – реальных возможностях – иллюзией? В каком смысле вы могли бы выиграть? Есть ли разница между ситуацией, когда выигрышный номер выбран после того, как вы купили свой билет, или у вас есть возможность – реальная возможность – выиграть, если выигрышный номер был спрятан в сейфе до того, как билеты поступили в продажу?[136] Существуют ли вообще хоть какие-нибудь возможности? Могло ли случиться нечто иное, отличное от того, что и в самом деле произошло? Эта чудовищная гипотеза – идея, будто возможно лишь реально существующее, была названа актуализмом[137]. Обычно ею с полным основанием пренебрегают, но основание это редко становится предметом обсуждения[138].

Ил. 9

Эти знакомые и, на первый взгляд, заслуживающие доверия представления о возможности можно представить с помощью диаграммы, но каждая линия на такой диаграмме окажется спорной. Как предполагают вопросы Куайна, в бессистемных перечнях просто возможных объектов есть нечто сомнительное, но поскольку наука неспособна даже дать объяснения, в которых мы нуждаемся, – не говоря уж о том, чтобы их подтвердить, – не прибегая к подобной дистинкции, мы вряд ли сможем просто отмести все подобные рассуждения. Когда биологи задаются вопросом, возможны ли рогатые птицы (или хотя бы полосатые, а не пятнистые жирафы), рассматриваемые ими проблемы являются отражением того, каких открытий мы ждем от биологии. Несмотря на предупреждение Куайна, нас могут поразить двусмысленные метафизические выводы из громкого заявления Ричарда Докинза, что способов быть мертвым гораздо больше, чем способов быть живым. Но Докинз явно заметил нечто важное. Нам следует постараться найти способ придать таким заявлениям более скромный и менее спорный с метафизической точки зрения вид, и то, что Дарвин начинает с середины, как раз обеспечивает необходимую нам точку опоры. Для начала нужно разобраться с отношением между исторической и биологической возможностями, а потом, вероятно, нам будет проще понять характер степеней более высокого порядка[139].

2. Библиотека Менделя

Аргентинского поэта Хорхе Луиса Борхеса обычно не причисляют к философам, но его рассказы, большинство из которых входит в бесподобный сборник «Лабиринты» (1962), представляют собой исключительно важные философские мысленные эксперименты. Среди лучших из них – описание (по сути дела, это скорее философское размышление, чем повествование) Вавилонской библиотеки. Для нас Вавилонская библиотека станет моделью, позволяющей ответить на очень сложные вопросы о границах биологической возможности, так что поговорим об этом образе подробней. Борхес рассказывает о забытых исследованиях и размышлениях неких людей, обитающих в огромном книгохранилище, устроенном подобно сотам: оно образуется тысячами (или миллионами, или миллиардами) шестигранных вентиляционных колодцев, окруженных галереями, на стенах которых – книжные полки. Сколько бы ни глядел вниз или вверх подошедший к перилам галереи человек, он не увидит ни дна колодца, ни неба над ним. Никто еще не встречал колодца, который не был бы окружен шестью другими. Обитатели библиотеки задаются вопросом: бесконечно ли хранилище? В конце концов они решают, что у него есть границы, но это не так уж важно, ибо кажется, что на полках – увы, без всякого порядка – расставлены все возможные книги.

Предположим, что в каждой книге 500 страниц, и на каждой странице – 40 строк в 50 знаков длиной, всего две тысячи знаков на странице. Каждую из пятидесяти составляющих строку «ячеек» может занимать либо пробел, либо один из сотни возможных печатных знаков (строчные и прописные буквы английского и других европейских алфавитов и знаки препинания)[140]. Где-то в Вавилонской библиотеке есть книга, чьи страницы совершенно пусты, и другая – состоящая лишь из вопросительных знаков, но подавляющее большинство книг представляют собой абракадабру; книга будет существовать, несмотря на нарушение орфографических или грамматических правил, не говоря уже об отсутствии смысла. В пятисотстраничной книге, на каждой странице которой 2000 знаков, будет всего 1 000 000 знаков (с пробелами), а следовательно, в Вавилонской библиотеке – 1001 000 000 книг. Поскольку считается[141], что наблюдаемая нами часть Вселенной состоит всего лишь из 100^40 частиц – протонов, нейтронов и электронов (может, немного больше или меньше), существование Вавилонской библиотеки физически совершенно невозможно. Однако благодаря установленным Борхесом строгим правилам мы легко можем себе ее вообразить.

Действительно ли в этой библиотеке собраны все возможные книги? Очевидно, что нет: ведь эти книги набраны «лишь» сотней разных печатных знаков, и можно предположить, что в список не входят буквы греческого, русского, арабского алфавитов или китайские и японские иероглифы, а значит, в хранилище отсутствуют многие сокровища мировой литературы. Разумеется, там будут превосходные переводы всех этих произведений на английский, французский, немецкий, итальянский… а также бессчетное множество переводов посредственных. А книги, чей объем превышает 500 страниц, в библиотеке есть: начало их содержится в одном томе и продолжается в другом – или других.

Забавно представлять себе некоторые произведения, скрывающиеся в Вавилонской библиотеке. Одно из них – ваша пятисотстраничная биография, превосходно написанная и исключительно точно описывающая вашу жизнь с рождения и до самой смерти. Однако найти ее будет практически невозможно (о, это лукавое выражение!), ибо в Библиотеке также есть тьма-тьмущая книг, в которых аккуратнейшим образом описаны первые десять, двадцать, тридцать, сорок лет вашей жизни… и нет ни одного слова правды о том, что произошло потом, причем эта ложь невероятно многолика и разнообразна. Но найти в этом огромном книгохранилище хотя бы один осмысленный том крайне маловероятно.

Нам понадобится ввести новые термины для того, чтобы понять, о каких числах идет речь. Вавилонская библиотека не является бесконечной, а потому вероятность наткнуться на что-нибудь любопытное не будет бесконечно малой величиной[142]. Эти слова – привычное преувеличение: мы видели, как в предисловии к своей книге к ним прибегает Дарвин, без всякого стеснения злоупотребляющий понятием «бесконечно», – но их следует избегать. К сожалению, все банальные метафоры («космические масштабы», «иголка в стоге сена», «капля в море») до смешного неверны. Любая реальная астрономическая величина (скажем, число элементарных частиц во Вселенной или наносекунд, прошедших с момента Большого взрыва) не будет даже заметна на фоне этих громадных, но конечных чисел. Если бы найти осмысленную книгу в Библиотеке было так же легко, как отыскать в океане конкретную каплю, игра бы стоила свеч! Если бы вас забросили в случайную галерею Библиотеки, шанс обнаружить книгу, содержащую хотя бы одно грамматически верное предложение, был бы столь исчезающе мал, что, пожалуй, стоит написать это слово с заглавной буквы – «Исчезающе» мал; противопоставить ему можно «Чрезвычайно» (то есть «Намного-больше-нежели-астрономически» велик)[143].

В Вавилонской библиотеке, разумеется, есть «Моби Дик», но также и 100 000 000 его неточных копий, чье отличие от подлинного «Моби Дика» составляет единственная опечатка. Это не Чрезвычайно большое число, но оно быстро вырастет, если мы добавим все копии, отличающиеся двумя, десятью или тысячью опечаток. Даже в книге с тысячью опечаток (в среднем по две на страницу) легко будет опознать «Моби Дика», и таких книг Чрезвычайно много. Неважно, какую из них найдете вы (если вам это удастся), любая будет прочитана с практически тем же удовольствием, в любой – рассказана та же история. Различия будут практически нераспознаваемы, и ими легко пренебречь. Однако не всеми. Иногда единственной опечатки в ключевом месте достаточно, чтобы все погубить. Питер де Врис, еще один писатель, чьи книги доставляют подлинное философское наслаждение, однажды издал роман[144], начинавшийся словами: «Зовите меня, Исмаил».

На что только не способна одна-единственная запятая! Или представьте другие искаженные копии, где стоит: «Ловите меня Исмаил…»

В рассказе Борхеса книги расставлены на полках бессистемно, но даже если бы в Библиотеке неукоснительно соблюдался алфавитный порядок, тот, кто попытался бы найти конкретную книгу (например, «подлинного» «Моби Дика»), столкнулся бы с непреодолимыми сложностями. Вообразите, что вы летите на космическом корабле сквозь галактику «Моби Дик» Вавилонской библиотеки. Эта галактика сама по себе Чрезвычайно превышает нашу Вселенную, так что в каком бы направлении вы ни двигались столетия напролет (даже путешествуя со скоростью света), вокруг вы видели бы лишь практически неотличимые друг от друга копии «Моби Дика», и никогда бы не достигли чего-нибудь от них отличного. В этом пространстве «Дэвид Копперфильд» невообразимо далек, хотя мы и знаем, что существует путь – кратчайший из мириадов путей, – на котором изменения отдельных типографских символов ведут от одной великой книги к другой. (Встав на этот путь, вы обнаружите, что, изучив конкретные копии книги, собранные в определенном месте, почти что невозможно сказать, в каком направлении двигаться, чтобы в конце концов набрести на «Дэвида Копперфильда» – даже если у вас под рукой оба романа.)

Иными словами, это логическое пространство так Чрезвычайно огромно, что множество привычных нам идей о размещении, поисках, находках и тому подобных практических и повседневных действиях напрямую к нему неприменимо. Борхес расставил книги на полках хаотически – милая деталь, сделавшая возможными несколько упоительных концепций, – но поглядите, с какими бы он столкнулся проблемами, попытавшись расставить их в своей библиотеке-сотах по алфавиту. Поскольку в нашей версии алфавита лишь 100 знаков, некоторую особую их последовательность можно принять за Алфавитный порядок, например: a, A, b, B, c, C… z, Z, ?, ;, „ ., !, ), (, %, … a, a, e, e, e, … Затем все книги, начинающиеся с одного и того же знака, можно расставить на одном этаже. Теперь у нашей библиотеки будет лишь 100 этажей – меньше, чем в башне Мирового торгового центра. Каждый из этажей можно разделить на 100 коридоров, каждый из которых уставлен книгами, в которых совпадает второй печатный знак: один коридор для каждого знака, все в алфавитном порядке. В каждом коридоре разместим 100 полок: по одной на каждый третий знак. Таким образом, все книги, начинающиеся со слов «аардониксы любят Моцарта» – а их огромное множество! – стоят на одной полке (полке «р») в первом коридоре первого этажа. Но полка эта очень длинна, а потому нам, возможно, стоит расставить книги по отделениям – по одному на каждый четвертый печатный знак. Таким образом, каждая полка может быть, скажем, лишь 100 футов длиной. Однако отделения окажутся ужасно глубокими, и заднюю стенку полки придется отодвигать, пока она не окажется в соседнем коридоре, а потому… однако у нас закончились измерения, в которых можно бы было разместить книги. Чтобы аккуратно расставить все книги, потребовалось бы пространство с миллионом измерений, а у нас есть лишь три: вертикаль, горизонталь и глубина. Так что придется притвориться, что мы можем вообразить многомерное пространство, каждое из измерений которого «перпендикулярно» другому. Можно вообразить такие гиперпространства (так это называется), даже если их и невозможно визуализировать. Ученые все время прибегают к ним для систематизации изложения теорий. Геометрия подобных пространств (считаем ли мы их лишь воображаемыми или нет) вполне исчислима и хорошо известна математикам. Мы можем с уверенностью говорить о расположении, перемещениях, траекториях, объемах (гиперобъемах), расстояниях и направлениях в этих логических пространствах.

Теперь мы готовы рассмотреть вариацию на борхесовскую тему, которую я назову Библиотекой Менделя. В этой библиотеке хранятся «все возможные геномы» – последовательности ДНК. Сходное место описывает Ричард Докинз. В «Слепом часовщике»[145] он называет его «Страной биоморф». Его рассуждения вдохновили мои собственные, и наши размышления на эту тему полностью совместимы, однако я хочу подчеркнуть несколько моментов, о которых он лишь вскользь упомянул.

Если вообразить, что Библиотека Менделя состоит из описаний геномов, то она уже окажется частью Вавилонской библиотеки. Для описания ДНК используют четыре условных буквенных обозначения: A, C, G и Т (для обозначения аденина, цитозина, гуанина и тимина – четырех видов нуклеотидов, представляющих собой знаки алфавита ДНК). Все пятисотстраничные сочетания этих четырех букв уже содержатся в Вавилонской библиотеке. Однако обычно геномы гораздо длиннее средней книги. Сегодня считается, что в человеческом геноме – 3×10^9 нуклеотидов, а значит, для исчерпывающего описания одного-единственного человеческого генома (например, вашего) потребуется приблизительно 3000 пятисотстраничных книг из Вавилонской библиотеки (если их формат останется прежним)[146]. Описание генома лошади (летающей или нет), или капусты, или осьминога будет состоять из тех же букв – A, C, G и Т – и, несомненно, окажется не намного длиннее, так что можно достаточно произвольно предположить, что Библиотека Менделя состоит из всех последовательностей ДНК, описываемых в собраниях, состоящих из 3000 томов, содержащих лишь эти четыре буквы. В таком хранилище «возможных» геномов будет достаточно для любых серьезных теоретических целей.

Разумеется, описывая Библиотеку Менделя как хранилище «всех возможных» геномов, я преувеличил. Подобно Вавилонской библиотеке, игнорирующей русский и китайский языки, Библиотека Менделя не принимает в расчет (гипотетическую) возможность альтернативных генетических алфавитов – например, основанных на иных химических составляющих. Мы все еще начинаем с середины: прежде чем забрасывать сети подальше, нужно убедиться, что нам ясно, как обстоят дела на сегодняшний день. Так что любые выводы, которые мы сделаем, рассматривая возможное применительно к этой Библиотеке Менделя, могут потребовать переоценки, когда мы попробуем применить их к более широкому понятию возможности. На деле это не недостаток, а преимущество нашей тактики, поскольку мы можем внимательно отслеживать, о каком именно виде условной, ограниченной возможности идет речь.

Одна из важных особенностей ДНК – то, что любые изменения последовательности аденина, цитозина, гуанина и тимина являются практически одинаково стабильными с точки зрения химии. В принципе, в лаборатории генной инженерии можно сконструировать что угодно, и, раз созданная, последовательность будет существовать неопределенно долго – как книга на полке в библиотеке. Но не любая подобная последовательность из Библиотеки Менделя соответствует жизнеспособному существу. Большинство последовательностей ДНК – их Чрезвычайно великое множество – несомненно, представляет собой абракадабру – рецепт, по которому совершенно невозможно изготовить живой организм. Конечно же, именно об этом говорит Докинз, когда заявляет, что способов быть мертвым (или неживым) гораздо больше, чем живым. Но к какому разряду принадлежит этот факт и почему должно быть именно так?

3. Сложные отношения генома и организма

Если мы попытаемся двинуться дальше, прибегнув к смелому упрощению, то следует, по крайней мере, отметить, обсуждение каких именно сложностей мы на время откладываем. Я вижу три основных вида затруднений, о которых следует сказать, – и не забывать далее, даже если мы снова оставляем их подробное обсуждение на будущее.

Первый касается «чтения рецепта». Вавилонская библиотека предполагает существование читателей: людей, обитающих в ней. Без читателей сама идея собрания книг не имела бы смысла; страницы с тем же успехом могли быть вымазаны вареньем или чем похуже. Чтобы Библиотека Менделя имела смысл, нам тоже нужно предположить существование чего-то, подобного читателям, – ведь без читателей последовательности ДНК не означают ничего: ни голубых глаз, ни крыльев, ни чего-либо еще. Деконструктивисты скажут вам, что у каждого читателя текста будет своя уникальная интерпретация, и нечто подобное, несомненно, верно, когда мы рассматриваем отношения генома и эмбрионального окружения (химической микросреды, а также условий, способствующих дальнейшему развитию эмбриона), которое оказывает на него информационное воздействие. Непосредственный результат «чтения» ДНК при создании нового организма – выработка из аминокислот (которые, разумеется, должны быть под рукой и готовы к синтезу) множества различных белков. Существует Чрезвычайно много возможных белков, но то, какие именно будут синтезированы, зависит от текста ДНК. Эти белки возникают в строгой последовательности и в количестве, предопределенном «словами» (тройками нуклеотидов) по мере того, как те «прочитываются». Итак, чтобы последовательность ДНК предопределяла то, что она должна предопределять, необходим сложный механизм ее чтения, снабженный большим запасом аминокислот, играющих роль строительного материала[147]. Но это – лишь малая часть процесса. После синтеза белки должны вступить друг с другом в определенные отношения. Процесс начинается с одной оплодотворенной клетки, которая затем делится на две дочерние, которые снова делятся и так далее (в каждой новой клетке, разумеется, содержится дубликат прочитанной ДНК). Эти вновь сформированные клетки множества разных видов (в зависимости от того, где, какие и в какой последовательности белки соединялись), должны, в свою очередь, переместиться в нужные участки тела эмбриона, растущего за счет процессов нового и нового деления, формирования, переустройства, модификации, расширения, повторения и т. п.

Этот процесс лишь отчасти контролируется ДНК, которая, по сути, предполагает (а значит, сама по себе не определяет) читателя и процесс чтения. Давайте сравним геном с партитурой. Определяет ли партитура Пятой симфонии Бетховена это музыкальное произведение? Не для марсиан, ибо предполагает существование скрипок, альтов, кларнетов и тромбонов. Представим, что мы отправили на Марс партитуру, приложив к ней ворох инструкций и чертежей, позволяющих изготовить все инструменты (и научиться на них играть). Такой посылки, в принципе, хватило бы для того, чтобы сыграть на Марсе музыку Бетховена. Но марсианам все еще нужно будет суметь расшифровать указания, изготовить инструменты и сыграть на них, руководствуясь партитурой.

Вот почему роман Майкла Крайтона «Парк Юрского периода» (и фильм, снятый по его мотивам Стивеном Спилбергом) – вымысел: воссоздать динозавра нельзя, даже обладая его полностью сохранной ДНК; для этого нужно устройство для чтения ДНК динозавра, а они вымерли вместе с динозаврами (ведь это их яичники). Если у вас есть (функционирующий) яичник динозавра, то он вместе с ДНК динозавра может определить другого динозавра, другой яичник динозавра и так далее без конца, но сама ДНК динозавра, даже полностью сохранная, – лишь половина уравнения (или, в зависимости от методики подсчета, может быть, меньшая его часть). Можно сказать, что любой вид, когда-либо существовавший на этой планете, обладал собственным диалектом чтения ДНК. Однако у этих диалектов было много общего. По всей видимости, принципы чтения ДНК в конечном счете едины для всех видов. Именно это делает возможной генную инженерию; на практике зачастую можно предсказать, какой организм получится в результате перестановки ДНК. Так что идея воссоздать устройство для чтения ДНК динозавров – здравая, хотя ее и весьма трудно реализовать. Допустив поэтическую вольность, создатели фильма могли сделать вид, что можно найти подходящую замену для такого устройства (ввести текст ДНК динозавра в устройство для чтения ДНК лягушки и надеяться на успех)[148].

Мы тоже допустим небольшую поэтическую вольность. Предположим, будто Библиотека Менделя снабжена единственным или стандартным устройством чтения ДНК, которое одинаково хорошо работает с ДНК турнепса и тигра – в зависимости от того, какой рецепт обнаружится в одном из томов генома. Это – грубое упрощение, но позднее мы вернемся к вопросу о сложностях эмбрионального развития[149]. Какое бы стандартное устройство для чтения ДНК мы ни выбрали, при его применении Чрезвычайное большинство последовательностей ДНК в Библиотеке Менделя окажется совершенной бессмыслицей. Любая попытка «приготовить» нечто по такому рецепту создания жизнеспособного организма быстро приведет к абсурду. Если мы вообразим, что, по аналогии с различными языками, представленными в Вавилонской библиотеке, существуют миллионы разных диалектов, используемых устройствами чтения ДНК, никаких значимых изменений не произойдет. В Вавилонской библиотеке книги на английском могут казаться бессмыслицей читателям-полякам (и наоборот), но Чрезвычайное большинство книг представляется бессмыслицей всем читателям. Возьмите любой случайный том, и, без сомнения, можно вообразить, что на некоем языке – скажем, вавилонском – в нем поведана удивительная история. (Воображать легко, когда не утруждаешь себя продумыванием деталей.) Но если мы вспомним, что язык – штука элегантная и практичная, что он предполагает короткие, легко читаемые предложения, чья систематическая правильность позволяет передавать смысл написанного, то можно с уверенностью сказать, что в сравнении с Чрезвычайным многообразием текстов в Библиотеке, количество возможных языков Исчезающе мало. Так что с тем же успехом можно ненадолго притвориться, что язык – лишь один, и устройство для чтения тоже одно.

Вторая сложность, существование которой следует признать, а обсуждение можно отложить, касается жизнеспособности. Тигр может существовать сейчас, в определенных экосистемах нашей планеты, но не мог – в более давние времена и, возможно, не сможет существовать в будущем (вообще-то, это можно сказать обо всей жизни на Земле). Жизнеспособность связана с окружением, в котором организму приходится выживать. Без пригодного для дыхания воздуха и подходящей добычи (если говорить о наиболее очевидных условиях) те качества организма, которые сегодня делают тигра жизнеспособным, окажутся бесполезными. И, поскольку экосистемы в значительной степени состоят из других ныне существующих организмов и создаются ими, жизнеспособность подвержена постоянным изменениям: это – движущаяся мишень, а не устойчивое состояние. Эта проблема будет сведена к минимуму, если мы вместе с Дарвином начнем с середины, рассматривая существующие ныне экосистемы, и осторожно экстраполируем результаты наблюдений на те, что могли бы существовать в прошлом или будущем. Можно отложить обсуждение изначального толчка, который мог (или должен был) начать процесс совместной эволюции организмов и их экосистем.

Третья сложность касается отношений между текстами геномов, которые предопределяют жизнеспособность организмов, и особенностями, которые эти организмы демонстрируют. Как мы уже несколько раз отмечали, невозможно простое отображение нуклеотидных «слов» в менделевских генах – предполагаемых носителях «спецификаций» (как сказал бы инженер) той или иной черты. Считать, что существует последовательность нуклеотидов, означающая в каком-либо дескриптивном языке «голубые глаза», или «перепончатые лапы», или «гомосексуальность», – попросту неверно. Равным образом на языке ДНК помидора невозможно сказать «плотный» или «вкусный», даже если вы можете модифицировать последовательность нуклеотидов так, чтобы получить более плотные и вкусные помидоры.

Сказав об этом, обычно указывают, что геномы похожи не на описания или чертежи готовых вещей, а скорее на рецепты, позволяющие их создать. Вопреки утверждениям некоторых критиков, это не означает, что говорить о гене того или иного свойства всегда (или хотя бы иногда) будет ошибкой. Наличие или отсутствие инструкции в рецепте может быть типичным и важным отличием, и в чем бы отличие ни заключалось, его можно корректно описать, сказав, «для чего» предназначена инструкция – или ген. Критики так часто упускают это из виду, и их небрежность имеет такое большое значение, что следует остановиться и наглядно представить это заблуждение. Ричард Докинз придумал пример, так хорошо справляющийся с этой задачей, что стоит привести его целиком (здесь также подчеркивается важность второй из наших сложностей – связи жизнеспособности с окружением):

Чтение – навык огромной сложности, но само по себе это не причина не верить в возможность существования гена чтения. Для того чтобы убедиться в существовании гена чтения, было бы достаточно открыть ген неспособности к чтению, к примеру, вызывающий повреждение мозга, приводящее к особой форме дислексии. Человек с такой дислексией должен быть нормальным и умным во всех отношениях, но только не уметь читать. Вряд ли какой генетик очень уж удивится, если окажется, что эта дислексия наследуется прямо по Менделю. Очевидно, что ген в рассматриваемой ситуации будет проявлять свой эффект только при наличии такого фактора среды, как нормальное образование. В доисторическом окружении этот ген не имел бы никаких заметных эффектов или бы имел какие-то другие эффекты и был бы известен пещерным генетикам, как, скажем, ген неспособности читать следы животных. В нашем образованном окружении правильно было бы назвать его «геном дислексии», поскольку дислексия была бы его наиболее заметным проявлением. Аналогично, ген, вызывающий полную слепоту, тоже будет препятствовать чтению, но рассматривать его как ген неспособности к чтению бессмысленно – просто потому, что неспособность к чтению будет не самым заметным и разрушительным его фенотипическим эффектом[150].

Таким образом, то, что группы кодонов (троек нуклеотидов ДНК) не являются прямой инструкцией к процессу воплощения определенного свойства, не мешает нам говорить о гене для х или у, используя знакомое генетикам условное обозначение и не забывая, что именно мы под ним подразумеваем. Но это не означает существования фундаментальных различий между пространством геномов и пространством «возможных» организмов. То, что мы способны последовательно описать готовую вещь (скажем, жирафа с зелеными полосками вместо темных пятен), не гарантирует существования генетического рецепта для ее создания. Может просто случиться, что из‐за специфических потребностей развития в ДНК просто нет «места», где мог бы начаться процесс, ведущий к появлению такого жирафа.

Это может показаться совершенно невероятным. Что такого невозможного в жирафе в зеленую полоску? Зебры полосаты, у селезней на голове зеленые перья – в этих свойствах по отдельности нет ничего биологически невозможного, и разве не могут они соединиться в жирафе! Так думаете вы. Но вам не стоит рассчитывать, что так произойдет. Пожалуй, вы думаете также, что возможно полосатое животное с пятнистым хвостом, но его может и не существовать в природе. Джеймс Мюррей[151] разработал математические модели, демонстрирующие, как процесс развития, определяющий окраску животных, легко может привести к появлению пятнистого животного с полосатым хвостом, но не наоборот. Это многообещающее, но пока еще не исчерпывающее доказательство невозможности, как некоторые поспешно утверждали. Любой, кто научился собирать в бутылке крошечный кораблик (задача не из легких), может считать, что засунуть в бутылку с узким горлышком спелую грушу невозможно, однако будет неправ; доказательство тому – бутылки с бренди «Poire William». Как виноделы этого добиваются? Можно ли выдуть бутылку так, чтобы расплавленное стекло окружило грушу, не опалив ее? Нет – бутылки подвешивают на деревья весной, так что груши растут внутри. Доказать, что природа не может напрямую чего-либо добиться, не значит доказать невозможность этого. Вспомните Второе правило Орджела!

Описывая Страну биоморф, Докинз подчеркивает, что крошечное – практически незаметное! – изменение генотипа (рецепта) может привести к поразительно значительному изменению фенотипа (индивидуального организма), но склонен игнорировать одно из важнейших последствий этого: если одно-единственное изменение генотипа может привести к огромному изменению фенотипа, то, учитывая законы картирования, умеренное изменение фенотипа может оказаться попросту невозможным. Возьмем нарочито странный и причудливый пример; можно подумать, что если у зверя могут быть клыки длиной в двадцать и сорок сантиметров, то само собой разумеется, что у него могут быть и клыки длиной в тридцать сантиметров, но правила создания клыков в системе рецептов могут подобного не допускать. Вид, о котором идет речь, может оказаться перед «выбором»: клыки на десять сантиметров «короче» или «длиннее». Это означает, что доводы, опирающиеся на инженерные допущения о том, какая модель будет оптимальной или наилучшей, нужно приводить очень осторожно: ведь то, что интуитивно представляется доступным или возможным, на деле может оказаться недосягаемым в Пространстве Замысла организма, в зависимости от того, как в нем считываются рецепты[152].

4. Натурализованная возможность

Теперь, с помощью Библиотеки Менделя, мы можем разрешить (или, по крайней мере, рассмотреть с определенной точки зрения) некоторые назойливые проблемы, касающиеся «биологических законов» и того, что в мире возможно, невозможно и необходимо. Напомню, что сделать это нужно потому, что при объяснении, как именно дело обстоит сейчас, следует отталкиваться от того, как могло бы, или не могло бы, или должно было бы быть. Теперь можно дать определение понятию биологической возможности в узком смысле:

х биологически возможно, если, и только если, х является доступным геномом или его фенотипическим воплощением.

Доступным откуда? Каким путем? Вот досада! Нам нужно определить точку отсчета в Библиотеке Менделя и понять, как будет происходить «путешествие». Предположим, мы начинаем с того места, где находимся сегодня. Тогда речь пойдет, во-первых, о том, что возможно сейчас, то есть в ближайшем будущем, с использованием тех видов транспорта, которые на сегодня доступны. Можно считать возможными все действительно существующие современные виды и все их видовые черты (включая те, которыми они обладают благодаря взаимодействию с другими видами и их видовыми чертами), а также все, что можно обнаружить, двигаясь от этого широкого фронта либо просто «вместе с природой» (без манипуляций со стороны человека), либо с помощью таких искусственных подъемных кранов, как методы традиционного животноводства. Добавим сюда хирургию и новомодные приемы генной инженерии: в конце концов, мы – люди и все наши ухищрения – просто один из продуктов современной биосферы. Так что пообедать на Рождество 2001 года свежей индюшкой будет для вас биологически возможным, если и только если по крайней мере один индюшачий геном ко времени обеда произведет необходимый фенотипический результат. Биологически возможно, что при жизни вы прокатитесь на птеранодоне, если и только если технология «Парка Юрского периода» позволит к назначенному времени произойти экспрессии такого вида генома.

Как бы мы ни задавали параметры «путешествия», полученное в результате понятие биологической возможности будет обладать важным качеством: некоторые вещи будут «более возможными», чем другие, то есть окажутся в многомерном пространстве поиска ближе и будут доступнее. Их «легче» получить. То, что еще несколько лет назад казалось биологически невозможным (светящиеся в темноте растения, несущие гены светлячка), сейчас не только возможно, но и действительно существует. Будут ли в XXI веке возможны динозавры? Что ж, средства, позволяющие добраться туда отсюда, развиты настолько, что мы, по крайней мере, можем рассказать в высшей степени замечательную историю – историю, в которой практически нет поэтических вольностей. («Туда» – это тот раздел Библиотеки Менделя, через который Древо Жизни перестало прорастать примерно шестьдесят миллионов лет назад.)

В соответствии с какими правилами происходит путешествие сквозь это пространство? Какие правила или законы определяют отношения между геномами и их фенотипическими воплощениями? Пока что мы внесли в их список логическую или математическую необходимость, с одной стороны, и законы физики – с другой. То есть мы действуем так, как если бы знали, что такое логическая и (простая) физическая возможность. Это – понятия непростые и противоречивые, но их можно считать принятыми: мы просто допускаем некую определенную версию этих видов возможности и необходимости, а затем, пользуясь ими, вырабатываем наше ограниченное понятие биологической возможности. Например, считается, что закон больших чисел или закон всемирного тяготения всегда выполняются без ограничений в любой точке пространства. Приняв физические законы, мы сможем, например, без обиняков сказать, что все разнообразные геномы физически возможны, ибо химия учит, что все встречающиеся в природе геномы стабильны.

Приняв за данность логику, физику и химию, мы могли бы найти иную точку отсчета. Можно выбрать какой-либо момент истории Земли пять миллиардов лет назад, и рассмотреть, что тогда было биологически возможным. Не так уж много, поскольку до того, как возможными стали тигры (на Земле), должны были появиться эукариоты, а затем растения, в больших количествах вырабатывающие атмосферный кислород, и многое, многое другое. Бросив взгляд в прошлое, можно сказать, что, по сути дела, всегда существовала возможность тигров – даже если она была отдаленной и в высшей степени маловероятной. Одно из достоинств такого подхода к возможности заключается в том, что он объединяется с вероятностью, тем самым позволяя нам заменять категоричные суждения о возможности в стиле «все или ничего» утверждениями об относительной дистанции – а именно она в большинстве случаев имеет значение. (Судить об истинности категорических заявлений о биологической возможности практически невозможно (опять это выражение!), так что мы ничего не потеряли.) Как видно из нашего исследования Вавилонской библиотеки, нет особой разницы в том, считаем ли мы, что найти какую-либо определенную книгу в этом Чрезвычайно огромном пространстве «в принципе возможно». Важно, возможно ли это практически в том или ином смысле этого слова – выбирайте, что вам больше по душе.

Это, определенно, не общепринятое определение возможности, или даже не общепринятый вид определения возможности. Идея, будто какие-то явления «возможнее» других (или являются в один момент более возможными, чем в другой), противоречит привычному определению этого понятия, и некоторые критически настроенные философы могли бы сказать, что, чем бы это ни было, это попросту не определение возможности. Другие философы отстаивали концепцию сравнительной возможности[153], но я не хочу об этом спорить. Моя формулировка не является определением возможности? Пусть. Тогда она – предлагаемая мною замена этого определения. Может быть, для каких-либо серьезных исследовательских целей нам в конечном счете вовсе не требуется понятие биологической возможности (которое, предположительно, можно использовать для вынесения категорических суждений). Возможно, все, что нам нужно, – это степень доступности в пространстве Библиотеки Менделя, и на деле это понятие работает лучше, чем любая его категорическая версия. Например, было бы неплохо располагать способом классифицировать с точки зрения биологической возможности следующие позиции: десятифунтовые помидоры, морских собак, крылатых лошадей, летучие деревья.

Это не удовлетворит многих философов, и их возражения обоснованны. Бегло рассмотрев доводы, можно будет, по крайней мере, прояснить, что я имею – и не имею – в виду. Во-первых, не приведет ли определение возможности через доступность к порочному кругу? (Не подразумевает ли уже сам суффикс английского слова accessibility (доступность) наличие возможности (possibility) – никак ее при этом не определяя?) Не совсем. Остаются кое-какие неподобранные концы, о которых я скажу, прежде чем двинуться дальше. Мы предположили, что существует то или иное понятие о физической возможности, принятое нами за данность; наше представление о доступности предполагает, что эта физическая возможность, какова бы она ни была, оставляет некоторое пространство для маневра – некоторый выбор между различными направлениями движения в пространстве (а не один-единственный путь). Иными словами, мы допускаем, что с точки зрения физики ничто не препятствует нашему движению в любом из этих направлений[154].

Вопросы Куайна (о которых шла речь в начале главы) побуждают нас сомневаться, исчислимы ли не существующие в реальности возможные объекты. Одним из достоинств предложенной нами интерпретации биологической возможности является то, что благодаря ее «случайной» формальной системе (системе, которая случайным образом навязана нам природой – по крайней мере, в нашем конкретном случае) мы можем учитывать разнообразные несуществующие в действительности возможные геномы; их количество Чрезвычайно велико, но, конечно, и среди них нет двух совершенно одинаковых. (Геномы по определению отличаются друг от друга, если у них не совпадают нуклеотиды в одном из нескольких миллиардов локусов.) В каком смысле действительно возможны не существующие в реальности геномы? Лишь в одном: если бы они сформировались, то были бы стабильны. Иной вопрос, могла ли бы та или иная последовательность событий привести к их формированию: ответ на него зависит от того, насколько они доступны при рассмотрении их из той или иной позиции. Можно быть уверенным, что при данном наборе стабильных возможностей большинство геномов никогда не сформируется, ибо тепловая смерть Вселенной прервет процесс строительства до того, как в жизнь воплотится сколь-нибудь значительная часть геномов из Библиотеки Менделя.

Обязательно следует отметить еще два довода против такой интерпретации биологической возможности. Во-первых, не является ли она вопиюще «геноцентричной» – ведь в ее рамках все соображения относительно биологической возможности увязаны с доступностью того или иного генома в Библиотеке Менделя? Предложенная нами интерпретация попросту игнорирует (а потому считает по умолчанию невозможными) «создания», не являющиеся сучьями какой-либо из веток Древа Жизни, выросшего до своего современного состояния. Но это и есть грандиозная унификация намеченной Дарвином биологической картины! Если вы не лелеете фантазии о спонтанном творении новых форм жизни в результате некоего «Особого акта творения» или (секулярная версия философов) «Космической случайности», то соглашаетесь, что любой элемент биосферы является тем или иным плодом Древа Жизни (или – если речь не идет о нашем Древе Жизни, то какого-либо иного Древа Жизни, характеризующегося иными отношениями доступности). Джон Донн утверждает, что человек – не остров, а Чарлз Дарвин добавляет, что не является островом и моллюск или тюльпан – каждый возможный живой организм перешейками поколений связан со всеми другими организмами. Заметьте, что эта теория включает любые возможные в будущем технологические чудеса при условии – как мы уже отмечали, – что у создателей этих чудес, а также их инструментов и методов, есть свое место на Древе Жизни. Еще один небольшой шаг позволяет включить в эту совокупность инопланетные организмы при условии, что те тоже являются плодами Древа Жизни, подобно нашему, пустившего корни в какую-то совершенно не чудесную физическую почву[155].

Во-вторых, почему мы подходим к биологической возможности совсем не так, как к физической? Если мы допускаем, что «физические законы» определяют границы физической возможности, почему бы не попытаться определить биологическую возможность посредством «биологических законов»?[156] Многие биологи и философы науки утверждали, что биологические законы существуют. Разве предложенное определение не исключает их существования? Не объявляет их излишними? Вовсе нет. Оно позволяет утверждать, что некий биологический закон довлеет над пространством Библиотеки Менделя, но налагает тяжкое бремя доказательства на любого, кто считает, будто в биологии есть законы, превалирующие над законами математики или физики. Задумайтесь, например, о судьбе закона Долло.

Так называемый закон Долло утверждает, что эволюция необратима… [Но] не существует никакой причины, почему основные направления эволюции не могут быть повернуты вспять. Если в течение какого-то периода имеется тенденция, скажем, к увеличению размера рогов, то ничто не мешает ей в один прекрасный момент смениться противоположной. Закон Долло – это на самом деле не более чем констатация того, насколько статистически невероятно пройти снова тем же эволюционным маршрутом (а точнее, любым конкретным эволюционным маршрутом) в каком угодно направлении. Один мутационный шаг легко обратим. Но при большем количестве мутационных шагов математическое пространство всех возможных маршрутов становится так велико, что вероятность дважды прийти в одну и ту же точку исчезающе мала… В законе Долло нет ничего ни таинственного, ни мистического, и это не та научная истина, которую можно «подтвердить» результатами наблюдений. Это простое следствие законов статистики[157].

Нет недостатка в кандидатах на роль «нередуцируемого биологического закона». Например, многие настаивали, что существуют «законы развития» или «законы формы», которые определяют взаимоотношения генотипа и фенотипа. Со временем мы рассмотрим их статус, но уже сейчас можно классифицировать по меньшей мере наиболее заметные ограничения биологической возможности не как «законы биологии», а просто как неизбежные параметры геометрии Пространства Замысла наподобие закона Долло (или закона частоты генов Харди-Вайнберга, который является еще одним очевидным примером приложения теории вероятности).

Возьмем, к примеру, рогатых птиц. Как отмечает Мейнард Смит, таких птиц не существует, а почему – неизвестно. Может быть, их существование исключает какой-то биологический закон? Может быть, рогатые птицы попросту невозможны? Оказались ли бы они нежизнеспособными во всех возможных экосистемах или «отсюда туда» просто нет дороги из‐за ограничений, наложенных на процесс чтения геномов? Как мы уже отмечали, строгие ограничения, на которые наталкивается этот процесс, должны впечатлять нас, но не сбивать с толку. Эти ограничения могут быть не универсальной, но присущей определенному времени и пространству характеристикой, аналогичной присущему культуре компьютеров и клавиатур явлению, которое Сеймур Пейперт назвал «феноменом QWERTY».

На клавиатуре обычной печатной машинки буквы верхнего ряда складываются в слово QWERTY. Для меня это слово – символ того, как часто технологии служат не прогрессу, а застою. У QWERTY нет рационального объяснения – только историческое. Во времена первого поколения печатных машинок оно решало проблему заедания клавиш. Разделив клавиши, которые чаще всего нажимались друг за другом, можно было свести к минимуму соударения… раз использованное, это решение воспроизводилось многими миллионами печатных машинок, и… общественные издержки… росли вместе с личной заинтересованностью, порождаемой тем, сколь много рук привыкло к клавиатуре QWERTY. Она сохранилась, несмотря на существование других, более «рациональных» систем[158].

Нашим близоруким глазам строгие ограничения, с которыми мы сталкиваемся в Библиотеке Менделя, могут показаться универсальными законами природы, но с изменением точки зрения может статься, что это – всего лишь частные условия, у которых есть исторические объяснения[159]. Если это так, то ограниченное понятие биологической возможности – именно то, что нам нужно; идеальное универсальное понятие биологической возможности будет ошибочным. Но, как я уже признал, это не отменяет возможности существования биологических законов, а просто перекладывает бремя доказательства на тех, кто хочет такие законы ввести. А мы тем временем получаем систему, позволяющую описать классы закономерностей, которые обнаруживаются в паттернах нашей биосферы.

ГЛАВА 5: Биологическую возможность лучше всего рассматривать как доступность (из конкретной точки) в Библиотеке Менделя – логическом пространстве, содержащем все геномы. В рамках этого понятия внутренняя взаимосвязанность Древа Жизни является фундаментальной характеристикой биологии, причем остается вероятность параллельного существования биологических законов, которые также будут ограничивать доступность генома.

ГЛАВА 6: Проектно-конструкторская работа, совершаемая естественным отбором в процессе создания актуальных траекторий в Чрезвычайно обширном пространстве возможностей, может быть до определенной степени спланирована. Среди важных черт этого пространства поиска – неизменно привлекательные и потому предсказуемые, словно вынужденные ходы в шахматах, решения проблем. Это объясняет некоторые наши интуиции относительно оригинальности, открытия и изобретения, а также проясняет логику дарвиновских умозаключений о прошлом. Существует одно единое Пространство Замысла, в котором пролагают пути процессы как биологического, так и человеческого творчества, использующие сходные методы.

Глава шестая

РЕАЛЬНЫЕ СВЯЗИ В ПРОСТРАНСТВЕ ЗАМЫСЛА

1. Дрейф и подъем в Пространстве Замысла

Те животные, что реально когда-либо жили на Земле, представляют собой лишь крохотное подмножество от тех, что теоретически могли бы существовать. К этим реальным животным ведет очень небольшое число маршрутов через генетическое пространство. Подавляющее большинство маршрутов через это населенное животными пространство ведут к нежизнеспособным уродам. Животные, существовавшие и существующие в действительности, разрозненно разбросаны там и сям и занимают свои собственные, строго определенные места в генетическом гиперпространстве среди чудовищ, возможных лишь гипотетически. Каждое такое реальное животное окружено тесной группкой своих соседей, большинство из которых никогда не рождались на свет, и лишь немногие являются его родителями, потомками и родственниками.

Ричард Докинз [160]

Как настоящие книги библиотек мира составляют всего лишь Исчезающе малую каплю в океане книг воображаемой Вавилонской библиотеки, так и все когда-либо действительно существовавшие геномы – Исчезающе малая часть множества комбинаторно возможных геномов. При описании Вавилонской библиотеки можно поражаться тому, как сложно выделить категорию книг, в которую не будет входить Чрезвычайно большое количество томов (сколь бы Исчезающе малой ни была она в сравнении со всей библиотекой). Собрание книг, написанных исключительно грамматически правильными английскими предложениями, Чрезвычайно велико, но является Исчезающе малым подмножеством книг библиотеки, а книги, содержащие осмысленные тексты, составляют Исчезающе малое подмножество этого собрания – хотя таких книг и будет Чрезвычайно много. Среди них растворится практически без остатка Чрезвычайно большое число книг, главного героя которых зовут Чарлз, а в этой коллекции окажется Чрезвычайно много книг, цель которых – поведать истину о Чарлзе Дарвине (хотя найти эти книги будет практически невозможно). Исчезающе малое (хотя и состоящее из Чрезвычайно многочисленных элементов) подмножество этой коллекции будет образовано книгами, написанными одними лишь лимериками. И так далее. Число существующих в действительности книг о Чарлзе Дарвине огромно, но не Чрезвычайно огромно, и невозможно добраться до этого подмножества (в его нынешнем состоянии или в состоянии на 3000 год н. э.), лишь громоздя друг на друга ограничивающие множество прилагательные. Чтобы получить собрание существующих в действительности книг, нужно исследовать исторический процесс, результатом которого стало их написание, во всей его неопрятной конкретике. То же верно и в отношении существующих в действительности организмов или их существующих в действительности геномов.

Для того чтобы «помешать» большинству физически возможных феноменов воплотиться в действительности, биологические законы не нужны – как правило, достаточно простого отсутствия благоприятного случая. Единственная «причина», по которой все ваши несуществующие тетушки и дядюшки так и не появились на свет, – то, что у ваших бабушек и дедушек не было времени и сил (не говоря уже о желании) создавать родственные геномы помимо тех немногих, которые они создали в действительности. Некоторые из множества нереализованных возможностей являются (или являлись) «более возможными»: то есть их реализация была более вероятной, чем реализация других возможностей, просто потому, что они были соседями уже существующих геномов, и от воплощения их отделяло лишь несколько иначе выбранных развилок в случайном процессе составления тома их ДНК из томов ДНК их родителей или одна-две случайные «опечатки» при копировании. Почему эти снаряды так и не попали в цель? Без причин – этого просто не произошло. А затем, когда геномы, которым посчастливилось воплотиться, начали отдаляться от тех точек Пространства Замысла, в которых располагаются их чуть менее удачливые товарищи, шансы последних на воплощение стали уменьшаться. Они были так близки – а затем упустили шанс! Появится ли он снова? Может быть, но, учитывая Чрезвычайно огромные размеры пространства, в котором они находятся, это Чрезвычайно маловероятно.

Но что за силы искривляют траектории актуальности – и есть ли такие силы? Движение, происходящее при полном отсутствии таких сил, называется случайным генетическим дрейфом. Может показаться, что, будучи случайным, такой дрейф склонен постоянно отменять сам себя, в отсутствие каких-либо факторов отбора снова и снова возвращаясь к одним тем же геномам; но уже то, что в огромном пространстве (у которого, не забудьте, миллион измерений!) существует лишь ограниченная выборка, неизбежно приводит к увеличению «дистанции» между существующими в действительности геномами (следствие закона Долло).

Основной тезис Дарвина состоит в том, что когда сила естественного отбора применяется к произвольному процессу, то помимо дрейфа начинается подъем. Любое движение в Пространстве Замысла можно измерить, но интуитивно ясно, что случайный дрейф просто уведет его в сторону – и ни к чему важному не приведет. Если рассматривать его как конструкторско-проектную деятельность, то это будет работа вхолостую, ведущая к аккумуляции не замысла, а всего лишь опечаток. По сути, дело обстоит еще хуже: ведь большинство изменений – опечаток – не повлияет на общий смысл текста, а меняющие смысл текста опечатки окажутся в большинстве своем вредными. В отсутствие естественного отбора дрейф в Пространстве Замысла неизбежно ведет к деградации. Таким образом, в Библиотеке Менделя происходит в точности то же, что и в Вавилонской библиотеке. Можно предположить, что большинство опечаток в «Моби Дике» не повлияет на смысл книги – и большинство читателей вряд ли обратит на них внимание; из тех немногих опечаток, что приведут к смысловым изменениям, большинство повредит текст: история станет хуже – будет менее последовательной, менее понятной. Однако возьмем для тренировки ту версию игры Питера де Вриса, в которой целью будет, допустив лишь одну опечатку, улучшить текст. Это возможно, но отнюдь не просто!

Эти интуитивные представления о движении в направлении важной цели, об улучшении замысла, о подъеме в Пространстве Замысла убедительны и хорошо знакомы; но надежны ли они? Не являются ли эти представления всего лишь сбивающим с толку наследием додарвиновской идеи Замысла, творения Бога-Демиурга? Каковы взаимоотношения идеи Замысла и идеи Прогресса? Для специалистов по эволюционной теории это дискуссионный вопрос. Некоторые биологи разборчивы: они готовы на многое, чтобы в своей работе избежать аллюзий на замысел или функцию, тогда как другие всю свою жизнь посвящают функциональному анализу (органов, практик поиска пищи, «стратегий» размножения и пр.). Некоторые биологи полагают, что можно рассуждать о замысле или функции, не разделяя никаких сомнительных представлений о прогрессе. Другие в этом не уверены. Нанес ли Дарвин «решающий удар телеологии» (как провозгласил Маркс); показал ли он, как следовало бы эмпирически объяснить «рациональный смысл» естественных наук (как Маркс тоже провозгласил), тем самым расчищая в пространстве научной мысли место для обсуждения функции и телеологии?

Может ли Замысел быть измерен – пусть косвенно и не до конца? Любопытно, что сомнения в такой возможности на деле подрывают важнейший источник сомнений по поводу дарвинизма. Как я отмечал в третьей главе, самые убедительные доводы против дарвинизма всегда принимали следующую форму: являются ли описанные Дарвином механизмы достаточно действенными или эффективными, чтобы совершить все это за отведенное время? Все это? Если речь идет всего лишь о происходящем за счет опечаток дрейфе в типографическом пространстве возможных геномов, то ответ будет очевидным и неопровержимым: Да, времени было гораздо больше, чем достаточно. Можно рассчитать скорость, с которой случайный дрейф будет просто увеличивать типографическую дистанцию, что даст нам своего рода объявленный предел скорости, а как теория, так и наблюдение подтверждают, что в действительности эволюция происходит гораздо медленнее[161]. Производящие на скептиков впечатление «плоды» – это не сами по себе различные спирали ДНК, а поразительно причудливые, сложные и хорошо спроектированные организмы, чьими геномами эти спирали являются.

Никакой анализ геномов, взятых отдельно от порождаемых ими организмов, не сможет привести нас к искомой шкале измерения. Это все равно что пытаться определить разницу между хорошим и отличным романом, оперируя данными о сравнительной частоте использования в них знаков алфавита. Чтобы как-то разобраться в вопросе, нужно целиком рассмотреть организм в его окружении. Как отмечал Уильям Пейли, подлинно впечатляющим является множество поразительно хитроумных и четко работающих материальных структур, из которых состоят живые организмы. А когда мы обращаемся к исследованию организма, то вновь обнаруживаем, что то, что ищем, невозможно найти в простом перечне его составных частей.

Каким могло бы быть отношение между степенью сложности и количеством замысла? «Меньше – это больше», – сказал архитектор Людвиг Мис ван дер Роэ. Возьмем знаменитый подвесной мотор British Seagull – пример триумфа простоты; его создатели придерживались принципа «чего нет, то не сломаешь». Нам хотелось бы оценить (и, если это возможно, даже измерить) совершенство замысла, нашедшего выражение в целесообразной простоте. Но что будет целесообразным? Или – что будет целесообразным случаем простоты? Не любой случай. Иногда больше – это больше, и, разумеется, мотор British Seagull так хорош потому, что представляет собой изысканное сочетание сложности и простоты; веслом никто так не восторгается – да и не должен.

Мы можем приблизиться к пониманию этого, если задумаемся о параллельной эволюции видов и тех случаях, когда она происходит. Как часто случается, для того чтобы сосредоточиться на самом важном, полезно рассмотреть предельные – и вымышленные – примеры. Здесь излюбленным предельным случаем будет внеземная жизнь, и, конечно же, однажды этот пример может перейти из разряда фантастических в реальные (если SETI, проект поиска внеземного разума, что-нибудь обнаружит). Если жизнь на Земле в значительной степени случайна (если счастливой случайностью является уже само ее появление в любой форме), то что можно сказать (и можно ли вообще что-то сказать?) о жизни на других планетах Вселенной? Мы можем вполне уверенно перечислить некоторые условия ее появления. На первый взгляд покажется, что они делятся на две противоположные группы: необходимые условия и то, что можно бы было назвать «очевидными» оптимумами.

Давайте сначала поговорим о необходимости. Жизнь повсеместно будет состоять из сущностей с автономным обменом веществ. Кое-кто мог бы сказать, что это «верно по определению». Определив жизнь таким образом, можно исключить из числа форм жизни вирусы, тогда как бактерии останутся внутри зачарованного круга. Такое определение может быть вполне обоснованным, но мне кажется, что важность автономного обмена веществ будет для нас понятнее, если мы рассмотрим его как существенное – если не совершенно необходимое – условие существования того рода сложности, которая потребна для противостояния разрушительному действию Второго закона термодинамики. Все сложные макромолекулярные структуры со временем склонны разрушаться, а потому, если только система не является открытой, способной поглощать поступающую материю и восполнять себя, срок их жизни обычно недолог. На разных планетах отвечать на вопрос «За счет чего это живет?» можно очень по-разному, что не подразумевает «геоцентричности» – не говоря уже об «антропоцентричности» – теории.

А что насчет зрения? Мы знаем, что во многих несвязанных друг с другом случаях ход эволюции приводил к появлению глаз, но на Земле зрение, определенно, не является необходимостью, ибо растения прекрасно обходятся без него. Однако можно привести веский довод, что, если организм собирается удовлетворять нужды обмена веществ посредством перемещения и если среда, в которой происходит перемещение, является прозрачной или просвечивающей и пронизанной рассеянным светом, то, поскольку перемещение гораздо эффективнее (для целей самозащиты, обмена веществ и размножения), когда движущийся организм руководствуется информацией об отдаленных объектах, и поскольку посредством зрения такую информацию можно получить надежно и без особых усилий, зрение – очень полезное приобретение. Поэтому не стоит удивляться, обнаружив глаза у передвигающихся организмов на других планетах (с прозрачной атмосферой). Глаза, несомненно, удачное решение очень распространенной проблемы, часто встающей перед передвигающимися формами жизни с автономным обменом веществ. Разумеется, глаза не всегда могут оказаться «доступны» (в силу исторических обстоятельств, подобных феномену QWERTY), но они – очевидно рациональное решение в высшей степени абстрактной конструкторской задачи.

2. Вынужденные ходы в Пространстве Замысла

Столкнувшись с этой апелляцией к очевидно рациональным при некоторых общих условиях решениям, мы можем вернуться назад и увидеть, что наш пример необходимого условия (обладание автономным обменом веществ) можно представить как попросту единственное приемлемое решение наиболее общей конструкторской задачи жизни. Хочешь жить – нужно есть. В шахматах есть лишь один способ предотвращения катастрофы, и его называют вынужденным ходом. Этот ход диктуют не правила игры и, конечно же, не физические законы (всегда можно перевернуть стол и удрать), а то, что Юм мог бы назвать «велением разума». Как ясно видит любой хоть сколь-нибудь разумный человек, совершенно очевидно, что существует одно-единственное решение. Любое другое самоубийственно.

Помимо автономного обмена веществ, любой организм должен также обладать более или менее четкими границами, отделяющими его от окружающей среды. Это условие также имеет очевидное и убедительное объяснение: «Как только организм обзаводится стремлением к самосохранению, становятся важны границы, ибо если вы намерены охранять себя, то вам не хочется зря тратить силы в попытках сберечь целый свет: вы проводите черту»[162]. Мы также будем ожидать, что у передвигающихся живых организмов на других планетах будут столь же четко выраженные границы, как и у организмов на Земле. Почему? (Почему на Земле?) Не будь издержки проблемой, можно было бы не заботиться об обтекаемой форме организмов, передвигающихся в сравнительно плотной жидкости (например, воде). Но цена всегда является проблемой – гарантией тому Второй закон термодинамики.

Поэтому по крайней мере некоторые из «биологических необходимостей» можно представить в качестве очевидных решений самых общих проблем – в качестве вынужденных ходов в Пространстве Замысла. Речь идет о случаях, в которых по той или иной причине есть лишь один способ действия. Однако причины могут быть глубокими или поверхностными. Серьезные причины – это ограничения, налагаемые законами физики (например, Вторым законом термодинамики), математики или логики[163]. Поверхностные причины являются всего лишь историческими. Существовало два способа решения проблемы (или даже больше), но после того, как некое давнее историческое событие привело к выбору одного конкретного пути, лишь один путь является мало-мальски доступным; он стал «практической необходимостью», необходимостью, обусловленной всеми фактическими обстоятельствами – учитывая, какие карты оказались на руках. По сути дела, выбрать иной вариант развития событий больше невозможно.

Союз случайности и необходимости является признаком биологической закономерности. Люди часто задаются вопросом: «Является ли то, что обстоятельства складываются определенным образом, лишь случайностью или мы можем обнаружить в их стечении некую глубинную необходимость?» Ответ почти всегда будет: и то и другое. Однако отметим, что необходимость, которая так хорошо сочетается с вероятностью случайного, слепого генерирования, – это разумная необходимость. Это неотвратимо телеологическая необходимость, повеление того, что Аристотель называл практическим умом, а Кант – гипотетическим императивом.

Если вы хотите достичь цели G, то вот что вы должны сделать, учитывая обстоятельства.

Чем универсальнее обстоятельства, тем универсальнее и необходимость. Вот почему не стоит удивляться, обнаружив передвигающихся глазастиков среди животных иных планет, и стоит удивиться (и даже прийти в полное замешательство), столкнувшись с существами, с разными целями снующими тут и там, но лишенными какого бы то ни было обмена веществ. Но давайте теперь поговорим о различиях между сходствами, которые нас удивили и не удивили бы. Представим, что проект поиска внеземного разума оказался удачным и был установлен контакт с разумными жителями другой планеты. Нас не удивило бы то, что они понимают и используют ту же арифметику, что и мы. Почему? Потому что арифметика верна.

Разве не может существовать различных – и одинаково верных – видов арифметики? Марвин Мински, один из основоположников исследований в области искусственного интеллекта, исследовал эту любопытную проблему, и его изобретательно обоснованный ответ – нет. В работе «Почему мы сможем понять разумных пришельцев» он объясняет причины своей убежденности в том, что называет

…принципом разреженности: каждый раз, когда два сравнительно простых процесса приводят к одинаковым результатам, существует высокая вероятность того, что эти результаты окажутся полностью тождественными![164]

Рассмотрим набор всех возможных процессов, который Мински интерпретирует à la Вавилонская библиотека – как все перестановки всех возможных компьютеров. (Любой компьютер можно абстрактно отождествить с той или иной «машиной Тьюринга», каждой из которых можно присвоить уникальный идентификационный номер, а затем расставить по порядку – подобно тому как расставлены в алфавитном порядке книги Вавилонской библиотеки.) За исключением Исчезающе малого количества, Чрезвычайное большинство этих процессов «не будет иметь практически никаких результатов». Поэтому если вы обнаружите два, приводящих к результатам сходным (и достойным упоминания), то на каком-то уровне исследования они практически обречены оказаться одним и тем же процессом. Мински[165] применяет этот принцип к арифметике:

Из всего этого я заключаю, что любое существо, перебирающее простейшие процессы, скоро натолкнется на фрагменты, которые не просто напоминают арифметику, но являются ею. Дело не в находчивости или силе воображения, а лишь в том, как устроена вселенная вычислений – мир гораздо более упорядоченный, чем тот, в котором мы живем.

Очевидно, что этот вывод применим не только к арифметике, но и ко всем «необходимым истинам» – тому, что философы со времен Платона называли априорным знанием. Как пишет Мински, «можно ожидать появления известных „априорных“ структур практически всегда, когда система вычисления возникает в результате отбора, ведущегося во вселенной возможных процессов»[166]. Исследователи часто указывали на то, что примечательная теория о переселении душ и припоминании, к которой Платон прибегает, чтобы объяснить происхождение априорного знания, поразительно напоминает теорию Дарвина, и сходство это особенно поразительно с точки зрения нашего современника. Известно, что сам Дарвин отметил это сходство в заметке в одной из своих записных книжек. Комментируя утверждение, что, согласно Платону, наши «необходимые идеи» восходят к предшествующему рождению периоду существования души, Дарвин писал: «Вместо „период, предшествующий рождению“ читать „обезьяны“»[167].

А потому мы не удивились бы, обнаружив, что жители иных планет не менее твердо, чем мы, убеждены в том, к примеру, что «2 + 2 = 4»; однако, не правда ли, мы бы удивились, если бы для изложения арифметических истин они прибегали к десятичной системе счисления? Мы склонны считать нашу приверженность к ней плодом исторической случайности, следствием того, что для счета мы использовали десять пальцев на руках. Но предположим, что у них также имеется по паре рук, на каждой из которых по пять пальцев. «Решение» использовать для счета то, что всегда доступно, вполне очевидно – если и вовсе не является вынужденным ходом[168]. Обнаружить у наших пришельцев пару хватательных конечностей не так уж удивительно, учитывая объективные основания телесной симметрии и то, насколько часто перед нами встают проблемы, для решения которых приходится совершать манипуляции одним предметом в отношении другого. А вот то, что у каждой конечности пять структурных элементов, кажется феноменом QWERTY, глубоко укоренившимся за сотни миллионов лет: это всего лишь историческая случайность, ограничивающая наши возможности, – странно было бы ожидать, что она ограничит возможности и внеземной формы жизни. Но, может быть, мы недооцениваем жесткость, обоснованность требования о наличии у конечности пяти структурных элементов. Может быть, по еще неизвестным нам причинам это в целом является Удачным решением, а не чем-то, чего не получается избежать. В результате не будет ничего удивительного в том, что наши собеседники из глубокого космоса пришли к тому же Удачному решению и считают десятками, сотнями и тысячами.

Однако мы бы изумились, обнаружив, что они используют для счета те же символы, что и мы, – так называемые арабские цифры: «1», «2», «3»… Известно, что прямо здесь, на Земле, существуют совершенно полноценные альтернативные варианты, например собственно арабские цифры «١», «٢», «٣», «٤»…; или не столь жизнеспособные альтернативные варианты, вроде римских цифр «i», «ii», «iii», «iv»… Обнаружив, что жители иной планеты используют наши арабские цифры, мы были бы вполне уверены, что это не является простым совпадением – должна быть историческая связь. Почему? Потому что пространство возможных цифровых форм, в котором нет причин предпочесть один вариант другому, Чрезвычайно велико; вероятность того, что два независимых «поиска» в этом пространстве закончатся в одной и той же точке, Исчезающе мала.

Студентам зачастую сложно понять разницу между числами и цифрами. Числа – это абстрактные, «платонические» объекты, а цифры – их имена. Арабская цифра «4» и римская цифра «IV» – всего лишь разные имена для одной и той же вещи – числа 4. (Невозможно говорить о числе, так или иначе не назвав его; столь же невозможно говорить о Клинтоне, не прибегая к какому-либо отсылающему к нему слову или словам, но Клинтон – человек, а не слово, так же как и числа – в отличие от цифр, – не являются символами.) Вот действенный способ оценить важность отличия чисел от цифр; мы только что видели, что вовсе не будет удивительным обнаружить, что пришельцы используют те же числа, что и мы, но будет просто невероятно, если они используют те же цифры.

В Чрезвычайно огромном пространстве возможностей шансы на сходство двух независимо выбранных элементов Исчезающе малы, если на то нет причины. Для чисел причины есть (арифметика верна, а альтернативные арифметики – нет), для цифр – нет (символ «§» не хуже символа «5» может сыграть роль имени числа, идущего за числом 4).

Предположим, мы нашли инопланетян, которые подобно нам используют десятичную систему счисления для большинства повседневных расчетов, но обращаются к двоичной арифметике, когда ведут расчеты с помощью вспомогательных механических устройств (компьютеров). Нас не удивит, что программы их компьютеров (если предположить, что они изобрели компьютеры!) кодируются с помощью ноля и единицы: ведь у использования двоичной системы есть разумные технические основания, и хотя эти основания и нельзя назвать совершенно очевидными, к ним, вероятно, придет практически любой, кто размышляет над проблемой машинных вычислений. Чтобы оценить достоинства двоичной системы счисления, не нужно быть гением.

В целом мы ожидали бы, что инопланетяне открыли множество разнообразных способов, которыми предметы и обстоятельства могут быть верными. Если существует множество способов достичь цели и нет веских оснований предпочесть один из них другому, то наше удивление по поводу того, что они делают это так же, как и мы, будет пропорционально тому, сколькими известными нам способами можно осуществить конкретную операцию. Заметим, что даже в случае, когда речь идет о Чрезвычайно большом числе равноценных способов, подразумевается наличие субъективной оценки. Чтобы мы догадались, что тот или иной способ принадлежит к одной из этих Чрезвычайно обширных категорий, способы должны представляться одинаково эффективными, выполняющими функцию x. В ходе такого исследования мы неизбежно будем мыслить как функционалисты: невозможно даже просто перечислить варианты, не подразумевая понятия функции. (Теперь нам ясно, что даже наше сухое и сознательно формализированное описание Библиотеки Менделя содержит функциональные предпосылки; невозможно назвать нечто возможным геномом, если мы не понимаем под геномом то, что может выполнять определенную задачу в репродуктивной системе.)

Итак, оказывается, что существуют общие принципы практического мышления (в том числе более современный анализ эффективности затрат), повсеместно распространяющиеся на все формы жизни. Можно спорить о частных случаях, но не об общей применимости принципов. Следует ли объяснять такие характеристики, как зеркальная симметрия у движущихся существ или расположение рта спереди, в основном соображениями исторической случайности или практичности? Единственное, что следует обсуждать и исследовать, это их сравнительный вклад и то, в каком порядке этот вклад был сделан. (Вспомним, что в случае феномена QWERTY изначальный выбор был сделан по вполне веским техническим основаниям – просто обстоятельства, из‐за которых эти основания появились, давно исчезли.)

Конструкторскую работу – подъем груза в Пространстве Замысла – теперь можно описать как работу по поиску удачных решений «возникающих по ходу дела проблем». Некоторые проблемы неизбежны: они встают в любой экосистеме, при любых обстоятельствах и перед всеми видами. Дальнейшие сложности порождаются изначальными «попытками решений», предпринятыми различными видами, перед которыми встали эти проблемы первого порядка. Некоторые из этих дочерних проблем возникают из‐за других видов и организмов (которым тоже приходится как-то выживать), а другие – из‐за найденных конкретным видом решений его собственных проблем. Например, когда некто принимается (возможно, подбросив монетку) искать решения в определенной области, ему приходится решать проблему B вместо проблемы А; проблема B порождает новые проблемы p, q и r вместо следующих из А проблем x, y и z, и т. д. Должны ли мы таким образом персонифицировать вид и воспринимать его как существо, наделенное практическим разумом?[169] С другой стороны, можно мыслить виды как совершенно лишенные разума и целеполагания сущности, приписав разумность самому процессу естественного отбора (может быть, в шутку представленному в образе Матери-Природы). Помните остроумное замечание Фрэнсиса Крика о том, что эволюция умнее вас? Или можно сознательно отвергнуть все эти яркие образы. Однако логика проведенного нами анализа в любом случае останется прежней.

Вот что лежит в основе нашей интуиции о том, что конструкторская работа является в некотором смысле интеллектуальным трудом. Мы можем обнаружить ее в иначе неподдающемся дешифровке типографическом пространстве изменяющихся геномов лишь если начнем приписывать ей причины. (В своих более ранних работах я охарактеризовал их как «блуждающие обоснования»[170] – термин, который, по-видимому, вызвал у многих в остальном благожелательных читателей ужас или тошноту. Потерпите; вскоре я изложу свои соображения иначе, в более удобоваримой форме.)

Итак, Пейли был прав, утверждая не только то, что Замысел – чудо, требующее объяснения, но и то, что Замысел подразумевает Разумность. Единственное, что он упустил – и что высказал Дарвин, – это идея, что Разумность можно расчленить на столь малые и неразумные фрагменты, что никаким разумом их уже нельзя будет счесть, и что затем эти фрагменты можно рассеять в пространстве и времени, объединив в гигантскую сеть алгоритмических процессов. Дело должно быть сделано, но решение, что именно делается, по большей части отдано на откуп случаю, ибо случай помогает определить, какие проблемы (и их дочерние и «внучатые» проблемы) будет решать описанный механизм. Обнаружив любую решенную проблему, можно спросить: Кем или чем она решена? Где и когда? Было ли решение выработано «на месте», или в давние времена, или как-то позаимствовано (украдено) с иной ветви Древа? Если оно проявляет характерные особенности, которые могли бы возникнуть лишь в ходе решения дочерних проблем на некой, по-видимому, отдаленной ветви Древа, произрастающего в Пространстве Замысла, то, исключив чудо или случайность слишком маловероятную, чтобы в нее можно было поверить, следует сделать вывод о том, что произошло некое копирование, перенесшее законченный проект на новое место.

В Пространстве Замысла нет одной-единственной вершины, одной-единственной лестницы со ступенями определенной высоты, и мы не можем рассчитывать обнаружить шкалу, которая позволила бы сопоставить количества замысла, аккумулированные на различных ветвях развития. Из-за аберраций и отклонений различных «усвоенных методов», то, что в некотором смысле является одной и той же проблемой, может иметь как сложные, так и простые решения, требующие больших или меньших усилий. Существует известный анекдот о математике и физике (приложившем руку к изобретению компьютера) Джоне фон Неймане, знаменитом своей способностью молниеносно выполнять в уме сложнейшие вычисления. (Как множество знаменитых анекдотов, он известен во многих вариантах, и я выбрал тот, что лучше всего подходит для моих целей.) Однажды коллега подкинул ему задачку, у которой было два возможных решения: одно требовало трудоемких и сложных вычислений, а другое было простым и элегантным. У коллеги была теория: в подобной ситуации математики идут более трудоемким путем, тогда как физики (которые ленивее, но умнее) не торопясь обдумывают проблему и находят быстрое и простое решение. Какое решение найдет фон Нейман? Такие задачки всем известны: Два поезда, находящиеся на расстоянии 100 миль друг от друга, движутся навстречу друг другу по одному пути. Скорость одного – 30, а другого – 20 миль в час. Птица, летящая со скоростью 120 миль в час, летит от поезда A к поезду B (начав движение в тот момент, когда между ними еще 100 миль), затем разворачивается и летит обратно к приближающемуся поезду А и так далее, пока поезда не столкнутся. Какой путь проделает птица к моменту столкновения? «Двести сорок миль», – практически тут же ответил фон Нейман. «Черт подери, – ответил его коллега. – Я думал, ты пойдешь сложным путем». «Ой! – хлопнул себя по лбу фон Нейман. – Есть же простой путь!» (Намекну: сколько времени пройдет от начала движения до столкновения поездов?)

Появление глаз часто приводят в пример многократного решения одной проблемы, но глаза, выглядящие (и видящие) у разных видов практически одинаково, могут быть результатом разных «конструкторских проектов», из‐за сложностей, с которыми пришлось справляться в ходе их воплощения, потребовавших разного количества работы. А организмы, полностью лишенные глаз, с точки зрения Замысла не лучше и не хуже прочих; их виду просто не довелось столкнуться с необходимостью решать эту проблему. Именно из‐за такой переменчивости удачи в истории различных видов невозможно найти ту единственную архимедову точку опоры, которая позволила бы измерить глобальный прогресс. Прогресс ли это, если вам приходится лишний час работать, чтобы расплатиться с высококвалифицированным механиком, которого вы наняли для починки сломанной машины, которая слишком сложна, чтобы вы самостоятельно справились с ремонтом – как справлялись с ремонтом своего старого рыдвана? Кто ответит на этот вопрос? Некоторые виды попадают в западню такого пути в Пространстве Замысла, на котором в гонке вооружений меж конкурирующими проектами сложность порождает сложность (или по счастливой случайности ухитряются его найти – решайте сами). Другим может посчастливиться (или не посчастливиться – решайте сами) с самого начала набрести на сравнительно простое решение поставленных перед ними жизнью проблем, и, разобравшись с ними миллиард лет назад, они с тех пор не особенно заняты проектно-конструкторскими работами. Будучи сложными созданиями, мы, люди, склонны высоко ценить сложность, но это вполне может быть просто эстетическим предпочтением, характерным для таких видов, как наш; может быть, другие виды вполне довольны своей простотой.

3. Единство Пространства Замысла

Образование различных языков и происхождение различных видов, равно как доводы в пользу того, что те и другие развились постепенно, совпадают между собой весьма странным образом.

Чарлз Дарвин [171]

Невозможно не заметить, что приводимые мною в этой главе примеры связаны, с одной стороны, с царством живых организмов или природы, а с другой – с артефактами человеческой культуры: книгами, решенными проблемами и триумфами инженерной мысли. Разумеется, это произошло не случайно, а в соответствии с замыслом. Такое решение было призвано расчистить пространство и подготовить боеприпасы для Основного Залпа: существует лишь одно Пространство Замысла, внутри которого все взаимосвязано. И вряд ли нужно добавлять, что, намеренно или случайно, научил нас этому именно Дарвин.

А теперь я хочу обратиться к уже сказанному, указывая на доводы в пользу сделанного заявления и дополнительные основания считать его верным, а также делая некоторые дальнейшие выводы. Я думаю, что сходство и целостность невероятно важны, но в следующих главах укажу также на некоторые значимые различия между рукотворными объектами в Пространстве Замысла и теми, что были созданы без помощи такой локально сконцентрированной дальновидной разумности, которую привносим в ситуацию мы, люди-творцы.

Мы с самого начала отметили, что Библиотека Менделя (в форме печатных книг, содержащих лишь буквы A, C, G, T) является частью Вавилонской библиотеки, но следует также отметить, что по меньшей мере очень большой раздел Вавилонской библиотеки (Какой именно? См. главу 15.), в свою очередь, содержится в Библиотеке Менделя, поскольку мы (наши геномы и геномы всех форм жизни, от которых зависит наше существование) содержимся в Библиотеке Менделя. Вавилонская библиотека описывает одну сторону нашего «расширенного фенотипа»[172]. Я имею в виду, что мы создаем (наряду с другими вещами) книги так же, как пауки ткут паутину, а бобры строят плотины. Невозможно оценить жизнеспособность генома паука, не приняв в расчет паутину, которая является частью обычного оснащения паука, и невозможно (теперь уже невозможно) оценить жизнеспособность наших геномов, не признав тот факт, что мы – вид, творящий культуру, значительная часть которой существует в форме книг. Мы не просто результат инженерно-конструкторской деятельности – мы сами инженеры-конструкторы, и все наши инженерно-конструкторские таланты и то, что создано в результате нашей инженерно-конструкторской деятельности, должно было без всякого чудесного вмешательства возникнуть в результате слепых, механических действий тех или иных дарвиновских механизмов. Сколько подъемных кранов, поднимающих подъемные краны, потребуется, чтобы пройти от ранних набросков видов прокариот к математическим выкладкам оксфордских профессоров? Вот вопрос, поставленный дарвиновским мышлением. Источник сопротивления – те, кто полагает, что где-то на дороге от прокариот к изысканнейшим сокровищам наших библиотек должны быть спрятаны некие лакуны, некие небесные крючья, случаи Особого Творения или чудеса какого-нибудь иного толка.

Может быть, и так – в оставшихся главах мы будем изучать этот вопрос с разных точек зрения. Но мы уже видели множество разнообразных значимых совпадений, случаи, когда одни и те же принципы, одни и те же стратегии анализа или рассуждения применимы к обеим областям исследования. И это – только начало.

Вспомним, например, что Дарвин первым прибегнул к особой форме исторического умозаключения. Как подчеркнул Стивен Джей Гулд[173], именно несовершенства, забавные маленькие недостатки того, что могло бы показаться совершенным замыслом, являются самым сильным доводом в пользу исторического процесса наследования с изменением; именно они свидетельствуют о копировании, а не самостоятельном переизобретении рассматриваемого замысла. Теперь нам стало яснее, почему это – такой сильный довод. Шансы на то, что два независимых процесса приведут к одной и той же точке в Пространстве Замысла, Чрезвычайно малы, если только рассматриваемый элемент Замысла не является очевидным образом правильным, вынужденным ходом в Пространстве Замысла. Совершенство будет достигаться вновь и вновь – в особенности если оно очевидно. Именно уникальные версии практически абсолютного совершенства – неопровержимое доказательство копирования. В эволюционной теории такие черты называются гомологиями: это черты, сходные не из соображений функциональности, но из‐за копирования. Биолог Марк Ридли замечает: «Многие аргументы в пользу эволюции, которые зачастую кажутся независимыми друг от друга, относятся к общему виду аргументов от гомологии». И он формулирует самую суть таких аргументов:

Слуховые косточки млекопитающих – пример гомологии. Они гомологичны с некоторыми из челюстных костей рептилий. Слуховые косточки млекопитающих не обязаны были формироваться из тех же костей, что формируют челюсти у рептилий; но факт состоит в том, что сформировались они как раз из них… то, что у разных видов наблюдаются одни и те же гомологии – довод в пользу эволюции, ибо если бы эти виды создавались по отдельности, не было бы причин (курсив автора. — Д. Д.) для гомологического сходства[174].

Именно так обстоит дело в биосфере, и то же самое происходит в сфере культуры – в случае плагиата, промышленного шпионажа и достойной всяческого уважения редактуры текстов.

А вот – любопытное историческое совпадение: пока Дарвин с боями прорывался к пониманию такого характерно дарвиновского способа построения умозаключения, некоторые из его товарищей-викторианцев в Англии и в особенности в Германии уже довели до совершенства ту же дерзкую, изобретательную стратегию исторического рассуждения в области палеографии или филологии. В этой книге я уже несколько раз ссылался на труды Платона, но уже то, что эти труды хоть в каком-то виде сохранились до наших дней, – «чудо». За прошедшие тысячелетия все тексты его диалогов были, по сути, утрачены. На заре эпохи Возрождения они появились в виде множества разрозненных, сомнительных, фрагментарных копий неведомо кем сделанных копий, и за этим последовало пять веков скрупулезного изучения, целью которого было «очистить текст» и установить надежную информационную связь с оригинальными источниками, то есть, разумеется, с записями, сделанными рукой самого Платона или рукой писца, которому Платон диктовал. Можно предположить, что оригиналы уже давно обратились в прах. (Сегодня известно несколько фрагментов папируса с текстами Платона, которые можно приблизительно датировать временем жизни Платона, но в исследовательской работе, о которой идет речь, они не сыграли важной роли, ибо были обнаружены лишь недавно.)

Перед учеными стояла обескураживающе сложная задача. В различных сохранившихся копиях (называемых «свидетельствами»), очевидно, было множество «искажений», и эти искажения или ошибки следовало идентифицировать, но существовало также множество загадочных – или будоражащих воображение – фрагментов сомнительной аутентичности, а уточнить что-либо у автора не представлялось возможным. Был ли надежный способ отличить подлинник от подделки? Искажения можно было более или менее классифицировать по степени их очевидности: 1) типографические ошибки, 2) грамматические ошибки, 3) нелепые или как-либо иначе сбивающие с толку выражения или 4) фрагменты, стилистически или по смыслу не похожие на остальные тексты Платона. Ко времени Дарвина филологи, всю свою профессиональную карьеру посвятившие воссозданию генеалогии этих свидетельств, не только разработали сложные и – для своих дней – строгие методы сопоставления текстов, но и сумели воссоздать целые генеалогические древа копий, снятых с других копий, и выяснить множество любопытных фактов об исторических обстоятельствах их появления, воспроизведения и, наконец, уничтожения. Анализируя паттерны повторяющихся и уникальных ошибок в существующих документах (тщательно сберегаемых пергаментных сокровищах Бодлианской библиотеки Оксфорда, книгохранилищ Парижа и Ватикана, Австрийской национальной библиотеки и множества других архивов), они смогли построить гипотезы о том, сколько вообще существовало разных копий одного и того же текста, когда и где примерно они могли быть сняты, и у каких свидетельств были сравнительно недавние общие протографы, а у каких – нет.

Иногда они делали выводы не менее дерзко, чем сам Дарвин: определенная группа ошибок в рукописях, неисправленных и воспроизводившихся во всех списках конкретной группы, почти наверняка возникла потому, что писец, записывавший текст под диктовку, произносил греческие слова не так, как тот, кто ему читал, и, следовательно неоднократно неверно идентифицировал конкретную фонему! Такие улики вместе со свидетельствами других источников по истории греческого языка могут даже позволить ученым установить, в каком именно монастыре, на каком именно греческом острове или горной вершине, в каком веке была сделана подобная ошибка – даже если сам созданный там и тогда пергамент уже давно подчинился Второму закону термодинамики и обратился в прах[175].

Учился ли Дарвин чему-нибудь у филологов? Понимал ли кто-нибудь из филологов, что Дарвин заново изобрел один из их инструментов? Среди этих невероятно эрудированных исследователей древних текстов был сам Ницше, вместе с другими немецкими мыслителями захваченный вихрем дарвинизма, но, насколько мне известно, он нигде не говорил о родстве между методами Дарвина и своих коллег. Позднее сам Дарвин был поражен сходством своих аргументов с доводами филологов, изучающих генеалогию языков (а не, как в случае с исследователями трудов Платона, генеалогию конкретных текстов). В «Происхождении человека»[176] он прямо указывал, что они также используют различие между гомологиями и аналогиями, которое могло бы появиться в результате параллельной эволюции: «Мы находим в различных языках поразительные гомологии, обусловленные общностью происхождения, а также аналогии, получившие начало вследствие сходного процесса формирования языков».

Несовершенства или ошибки являются лишь частными случаями множества признаков, которые громко – и очевидным образом – заявляют об общности истории. В случае конкретного инженерно-конструкторского проекта сформировавшиеся под действием случайности стратегии могут привести к сходному результату, а не к ошибке. Приведем пример: в 1988 году Отто Нойгебауеру, великому историку астрономии, отправили фотографию фрагмента греческого папируса со столбиками из нескольких чисел. Обратившийся к нему коллега, специалист по древним языкам, понятия не имел, что означает этот фрагмент, и спрашивал, не появятся ли у Нойгебауера какие-нибудь догадки. Восьмидесятидевятилетний ученый строка за строкой пересчитал разницу между числами, определил их максимум и минимум и сделал вывод, что этот папирус должен представлять собой перевод фрагмента «столбца G» клинописной таблички с вавилонской «системой B» вычисления лунных эфемерид! (Подобно «Морскому альманаху», эфемериды – таблица, позволяющая определять положение небесного тела в каждый момент конкретного периода времени.) Как Нойгебауер мог сделать этот вывод, достойный Шерлока Холмса? Элементарно: в древнегреческом тексте (последовательности шестидесятеричных, а не десятичных, чисел) он узнал часть (столбец G) в высшей степени точного расчета положения Луны, проведенного вавилонянами. Существует множество разных способов вычисления эфемерид, и Нойгебауер знал, что любой, кто вычисляет их самостоятельно, используя свою собственную систему, не получит в точности тех же чисел, которые даст другой расчет (хотя результаты могут быть схожи). Вавилонская «система B» превосходна, а потому это решение вместе со всеми его мельчайшими деталями было с благодарностью сохранено в переводе[177].

Нойгебауер был великим ученым, но, идя по его стопам, вы, вероятно, сможете проявить сходное мастерство дедукции. Предположим, что вам прислали фотокопию приведенного ниже текста и задали те же вопросы: Что это значит? Откуда бы это могло быть?

Прежде чем читать дальше, попробуйте на них ответить. Вероятно, вы сможете догадаться, даже если не умеете читать немецкий готический шрифт – и даже если не знаете немецкого! Посмотрите еще раз повнимательней. Видите? Впечатляющий трюк! Пусть у Нойгебауера был его столбец G, но ведь и вы быстро определили, не правда ли, что этот фрагмент – часть перевода на немецкий нескольких строк из елизаветинской трагедии (а точнее, из «Юлия Цезаря»: акт III, сцена 2, 79–80)? Стоит только задуматься, и вы поймете, что двух мнений тут быть не может! Шансы на то, что именно эта последовательность букв немецкого алфавита будет выстроена в каких-либо иных обстоятельствах, Чрезвычайно малы. Почему? Что конкретно отличает этот набор символов от любого другого?

Ил. 10

Николас Хамфри[178] заостряет проблему, предлагая принять более радикальное решение: если бы вы были вынуждены «предать забвению» один из следующих шедевров, то что бы вы выбрали – «Математические начала натуральной философии» Ньютона, «Кентерберийские рассказы» Чосера, «Дона Жуана» Моцарта или Эйфелеву башню? «Если бы пришлось выбирать», – отвечает Хамфри, —

…я бы не колебался: «Математическим началам» придется исчезнуть. Почему? Потому что среди этих произведений книга Ньютона – единственная, которую можно заменить. Все просто: если бы ее не написал Ньютон, это сделал бы кто-нибудь другой – и, вероятно, примерно в те же годы… «Математические начала» – величественный памятник человеческого разума, а Эйфелева башня – сравнительно скромный триумф инженерного искусства эпохи романтизма; однако факт остается фактом – Эйфель действовал по-своему, тогда как Ньютон просто следовал божественному замыслу.

Широко известно, что Ньютон и Лейбниц оспаривали друг у друга лавры первооткрывателя математического анализа, и легко представить, как Ньютон спорит с каким-нибудь из своих современников о том, кто первый открыл законы тяготения. Но если бы, к примеру, Шекспир не родился на свет, никто б не написал его пьес и стихов. «В лекции „Две культуры“ Ч. П. Сноу превозносит великие научные открытия, говоря о „Шекспире от науки“. Но в одном он в корне заблуждается. Шекспировские пьесы были пьесами Шекспира и ничьими больше. Напротив, научные открытия в конечном счете никому конкретно не принадлежат»[179]. На интуитивном уровне подразумевается различие между открытием и творением, но теперь мы можем понять суть этого различия лучше. С одной стороны, есть инженерно-конструкторский проект, цель которого с помощью лучшего – или вынужденного – хода из доступных (по крайней мере, ретроспективно) достичь исключительной, привилегированной точки в Пространстве Замысла, добраться до которой можно разными путями и из разных мест; с другой стороны, есть проект, совершенство которого гораздо больше зависит от использования (и развития) множества исторических случайностей, формирующих траекторию его создания – траекторию, которая даже приблизительно не описывается рекламным слоганом: путешествие куда важнее прибытия.

Во второй главе мы видели, что даже алгоритм деления в столбик может опираться на случайность или произвольный выбор – возьмите первую попавшуюся (или свою любимую) цифру и проверьте, «подходит» ли она. Но последствия этих произвольных выборов, сделанных по ходу дела, исчезают и в окончательном, правильном ответе от них не остается и следа. Другие алгоритмы могут включать случайный выбор в структуру окончательного результата. Возьмем, например, «поэтический» алгоритм – алгоритм стихоплетства, если угодно, – который начинается так: «Выберите случайное существительное из словаря…» Такой инженерный процесс может привести к результату, определенно поддающемуся контролю качества (давлению отбора), но тем не менее сохраняющему безошибочные следы конкретной истории создания.

Хамфри резко противопоставляет одно другому, но этот яркий образ может ввести в заблуждение. В отличие от искусства, наука предполагает путешествие – а подчас и гонку – к определенному месту назначения: решению конкретной проблемы в Пространстве Замысла. Но ученых не меньше, чем художников, занимают избранные ими пути, и потому идея отбросить подлинное сочинение Ньютона при условии достижения той же цели (к которой рано или поздно подвел бы нас кто-нибудь другой) показалась бы им чудовищной. Конкретные траектории движения важны, поскольку использованные на них методы можно применить снова в ходе других путешествий; хорошие методы – это подъемные краны, которые можно с благодарностью позаимствовать, чтобы поднимать грузы в иных точках Пространства Замысла. В предельных случаях построенный ученым подъемный кран может оказаться гораздо важнее, чем то, для чего он был создан, чем достижение цели. Например, доказательство с банальным выводом может тем не менее ввести в оборот необычайно ценный математический метод. Математики высоко оценивают более простое и элегантное решение уже решенной задачи – более эффективный подъемный кран.

Можно сказать, что рассматриваемая в таком контексте философия оказывается на полпути между наукой и искусством. Как известно, Людвиг Витгенштейн подчеркивал, что для философии процесс (аргументы и анализ) важнее результата – сделанных выводов и подтвержденных теорий. Хотя многие философы, стремящиеся решать настоящие проблемы, а не предаваться своего рода бесконечной логотерапии, с жаром (и, по моему мнению, обоснованно) это опровергают, даже они признали бы, что никогда не захотели бы, например, предать декартов мысленный эксперимент — cogito ergo sum – забвению, даже если бы никто не принял сделанных из него выводов; этот насос интуиции слишком эффективен, даже если качает он только заблуждения[180].

Почему объектом авторского права не может стать удачное умножение одного числа на другое? Потому что такое под силу любому. Это – вынужденный ход. То же верно и в случае любого простого факта, для открытия которого не нужно быть гением. Так как же создатели таблиц или иных обычных (но требующих больших усилий) массивов печатных данных защищаются от беспринципных копировщиков? Иногда они устанавливают ловушки. Например, мне рассказывали, что издатели энциклопедий «Кто есть кто» решили проблему возможной кражи всей с трудом накопленной ими информации тем, что публиковали свои биографические словари, исподтишка добавив к материалам несколько полностью вымышленных статей. Можно с уверенностью сказать, что, если одна из них появится на страницах изданной соперником книги – это не совпадение!

В широком контексте Пространства Замысла плагиат можно определить как кражу подъемного крана. Кем-то или чем-то была выполнена инженерно-конструкторская работа, в результате которой появился объект, который будет небесполезен для других проектов, а потому сам обладает проектно-конструкторской ценностью. В случае культуры, где образец передается от одного агента к другому благодаря множеству средств коммуникации, приобретение образцов, разработанных в иных «мастерских», – дело обычное, практически определяющий признак культурной эволюции (речь о ней пойдет в двенадцатой главе). Подавляющее большинство биологов считало, что в случае генетики такое приобретение невозможно (до начала эпохи генной инженерии). Фактически, можно сказать, что таков был Официальный символ веры. Недавние открытия предполагают обратное – хотя лишь время покажет, кто был прав; ни один Символ веры никогда не сдавал своих позиций и не умирал без борьбы. Например, Мэрилин Хоук[181] нашла доказательство того, что приблизительно сорок лет назад либо во Флориде, либо в Центральной Америке крошечный клещ, питающийся дрозофилами, проник в яйцо мушки вида Drosophila willistoni и в процессе приобрел некоторое количество характерной для этого вида ДНК, которую затем нечаянно перенес в яйцо (дикой) мушки Drosophila melanogaster! Это может объяснить внезапное массовое появление конкретного элемента ДНК, характерного для D. willistoni, но ранее не встречавшегося в популяции D. melanogaster. Мэрилин Хоук могла бы добавить: какие могут быть иные объяснения? Это кажется очевидным примером биологического плагиата.

Другие исследователи ищут иные вероятные способы поспешного распространения шаблонов в области естественной (в противоположность искусственной) генетики. Если такие причины обнаружат, то они будут удивительными – но, без сомнения, редкими – исключениями из обычного алгоритма: генетической передачи образцов только в цепочках прямого наследования[182]. Как только что отмечалось, мы склонны резко противопоставлять этот алгоритм тому, с чем мы сталкиваемся в свободном мире культурной эволюции, но даже там можно обнаружить, что события сильно зависят от сочетания везения с подражанием.

Подумайте обо всех удивительных книгах Вавилонской библиотеки, которые никогда не будут написаны, даже если процесс, который мог бы их создать, не предполагает какого-либо нарушения или ограничения законов природы. Подумайте о книге из Вавилонской библиотеки, которую хотелось бы написать вам – и которую никто, кроме вас, не смог бы написать, – например, об автобиографической повести о вашем детстве в стихах, читатели которой плакали бы и смеялись над страницами. Мы знаем, что в Вавилонской библиотеке Чрезвычайно много таких книг, и чтобы написать любую из них, нужно лишь миллион раз ударить по клавишам. Никуда не торопясь и набирая всего лишь 500 знаков в день, вы потратили бы на ее написание немногим больше шести лет, не отказывая себе в долгих каникулах. Ну и что же вас останавливает? У вас есть пальцы, и ни одна из клавиш на вашей клавиатуре не западает.

Вас ничто не останавливает. То есть для этого не нужно никаких конкретных сил, или физических, биологических и психологических законов, или обстоятельств, очевидным образом ограничивающих ваши способности (например, удара топором по голове или пистолета, направленного вам в лоб человеком, угрозам которого вы верите). Существует Чрезвычайно большое количество книг, которые вы никогда не напишете «безо всяких причин». Вследствие мириадов конкретных поворотов и извивов вашей судьбы вы просто не склонны к созданию этой последовательности печатных знаков.

Если нам хочется составить какое-то представление – безусловно, ограниченное – о том, что именно привело к появлению у вас склонности к писательству, то нужно обратить внимание на передачу Замысла от прочитанных вами книг – к вам. Книги, которые в действительности появились в библиотеках мира, тесно связаны не только с биологическими особенностями их авторов, но и с книгами, написанными до них. На каждом шагу эта зависимость обуславливается совпадениями и случайностями. Взгляните на составленную мною библиографию, чтобы проследить основные ветви генеалогического древа этой книги. Я читаю и пишу об эволюции со студенческой скамьи, но если бы в 1980 году Даг Хофштадтер не посоветовал мне прочитать «Эгоистичный ген» Докинза, я, вероятно, так никогда бы и не приобрел некоторых интересов и читательских привычек, которые больше всего повлияли на эту книгу. И если бы «The New York Review of Books» не обратился к Хофштадтеру с просьбой написать рецензию на мою книгу[183], его, вероятно, никогда бы не озарила блестящая идея предложить мне написать совместную работу[184], и тогда бы мы не смогли рекомендовать друг другу книги, и я не прочитал бы Докинза, и так далее. Даже если бы я прочитал те же книги и статьи по другим причинам, чтение могло повлиять на меня иначе, и потому я вряд ли бы написал (и несколько раз отредактировал) в точности ту же последовательность символов, которая сейчас перед вами.

Можно ли количественно оценить подобную передачу Замысла в культуре? Существуют ли единицы передачи культурной информации, аналогичные генам биологической эволюции? Докинз (1976) предположил, что они существуют, и назвал их мемами. Предполагается, что, подобно генам, мемы играют роль репликаторов, действующих в иной среде, но подчиняющихся тем же эволюционным принципам. Идея существования научной теории, меметики, очень похожей на генетику, кажется многим мыслителям абсурдной, но их скептицизм во многом вызван недопониманием. Это – спорная идея, о которой мы подробно поговорим в двенадцатой главе, но пока что можно вывести противоречия за скобки и просто использовать этот термин как удобное слово для обозначения яркого культурного явления (меморабилии), аккумулировавшего достаточно Замысла, чтобы его стоило сохранить, украсть или воспроизвести.

***

Библиотека Менделя (или ее сестра-близнец, Вавилонская библиотека, – в конце концов, каждая заключает в себе другую) – лучшая приближенная модель Универсального Пространства Замысла, которая нам может когда-либо понадобиться. За последние приблизительно четыре миллиарда лет Древо Жизни прорастало через это Чрезвычайно многомерное пространство, образуя буквально невообразимое множество новых ветвей и цветов, но тем не менее сумев заполнить[185] лишь Исчезающе малую часть пространства возможного. Согласно опасной идее Дарвина, все возможные траектории в Пространстве Замысла взаимосвязаны. Не только все ваши дети и внуки, но и все порождения вашего сознания и то, что возникает из них, должны вырастать из общего ствола элементов Замысла, генов и мемов, которые на данный момент накоплены и сохранены неумолимыми алгоритмами – пандусами, подъемными кранами и кранами, поднимающими подъемные краны, – естественного отбора и его результатов.

Если это так, то все достижения человеческой культуры – язык, искусство, религия, этика, сама наука – по сути дела, артефакты (артефактов артефактов…) того же фундаментального процесса, который привел к появлению бактерий, млекопитающих и Homo sapiens. Никто не создавал язык специально, и искусство с религией не являются боговдохновенными в буквальном смысле этого слова. Если для создания жаворонка не нужны небесные крючья, то не нужны они и для создания оды соловью. Ни один мем не остров.

Таким образом, жизнь во всем ее великолепии с определенной точки зрения представляется единым целым, хотя некоторым людям подобная идея кажется отвратительной, бесплодной и ненавистной. Они желают выступить против нее и, прежде всего, желают быть поразительным исключением из общего правила. Если не весь мир, то уж они-то сотворены Богом по Божьему подобию; а если они нерелигиозны, то сами желают стать небесными крючьями. Им хочется каким-то образом превратиться во внутренний источник Разума или Замысла, а не быть «всего лишь» артефактами того же процесса, что бездумно сформировал остальные элементы биосферы.

Так что на кону стоит многое. Прежде чем в третьей части обратиться к подробному исследованию последствий распространения универсальной кислоты вверх по Древу человеческой культуры, следует укрепить базовый лагерь и обсудить множество важных вызовов, поставленных дарвиновской мыслью перед самой биологией. Занимаясь этим, мы лучше осознаем сложность и убедительность идей, лежащих в ее основе.

ГЛАВА 6: Существует единое Пространство Замысла, и недавно Древо Жизни выкинуло ветвь, которая сама начала прокладывать в этом пространстве исследовательские маршруты в форме артефактов человеческой культуры. Вынужденные ходы и иные сильные идеи в Пространстве Замысла подобны маякам: они обнаруживаются вновь и вновь в результате в конечном счете алгоритмических процессов поиска – естественного отбора и исследовательской деятельности человека. Как полагал Дарвин, где угодно в Пространстве Замысла мы можем ретроспективно обнаружить исторический факт происхождения одного вида от другого, когда находим у видов общие особенности, появление которых было бы Чрезвычайно маловероятно, если бы между ними не существовало родственной связи. Таким образом, историческое рассуждение об эволюции зависит от того, принимаем ли мы посылку Пейли: мир полон хороших Замыслов, для воплощения которых необходимо потрудиться.

На этом оканчивается введение к рассказу об Опасной идее Дарвина. Теперь, во второй части, нам нужно разбить базовый лагерь, поговорив о биологии, прежде чем в третьей части узнать, как дарвиновская мысль изменила наше понимание мира людей.

ГЛАВА 7: Как появилось Древо Жизни? Скептики полагали, что для начала эволюции потребовался небесный крюк – толчок, заданный Актом Творения. Однако в рамках дарвиновской мысли на этот вопрос существует ответ: он показывает, как универсальная кислота идей Дарвина разъедает Лестницу творения вплоть до самых нижних ее ступеней, демонстрируя, как даже физические законы могли возникнуть из хаоса или небытия без вмешательства Творца или даже Законодателя. Эта головокружительная перспектива представляет собой один из тех аспектов опасной идеи Дарвина, который внушает наибольший ужас, но причина этого ужаса – заблуждение.

Часть II

ДАРВИНОВСКАЯ МЫСЛЬ В БИОЛОГИИ

Эволюция – это переход от никаковой всесхожести, о которой невозможно говорить, к постоянному друг-за-друга-держанию и еще-чего-нибудьству.

Уильям Джеймс [186]

Биология осмысленна лишь в свете эволюции.

Феодосий Добржанский [187]

Глава седьмая

ЗАПУСК ДАРВИНОВСКОГО ДВИГАТЕЛЯ

1. Задолго до Дарвина

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, и дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так.

И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо.

Бытие 1: 11–12

Из какого семени могло произрасти Древо Жизни? Теперь уже не вызывает обоснованных сомнений тот факт, что вся жизнь на Земле появилась в результате такого разветвляющегося процесса порождения и развития. В значительной степени благодаря Дарвину это – научный факт столь же очевидный, как и то, что Земля – круглая. Но что же запустило сам процесс? Как мы увидели в третьей главе, Дарвин не только начал с середины; в своих опубликованных трудах он осторожно воздерживался от высказываний о начале – возникновении жизни и его предпосылках. В частной переписке он был чуть более откровенен. В знаменитом письме он высказывал предположение, что жизнь, вполне возможно, зародилась в «теплом маленьком пруду», но не уточнял, каким мог бы быть рецепт этого первобытного доорганического бульона. А, отвечая Эйсе Грею, он, как мы видели[188], счел вполне возможным, что законы, приведшие к этому поразительному переходу, были сами созданы – предположительно, Богом.

Сдержанность, проявленная Дарвином в этом вопросе, представляется благоразумной по нескольким причинам. Во-первых, никто лучше него не знал, как важно укоренить революционную теорию в почве эмпирических фактов; он знал, что может лишь рассуждать и что при жизни у него мало надежд получить сколь-нибудь существенное подтверждение. В конце концов, как мы уже видели, он не знал даже о менделевском понятии гена, не говоря уже об обеспечивающих его действие молекулярных механизмах. Дарвин был бесстрашен в своих выводах, но также понимал, что ему не хватает посылок, чтобы продолжать их делать. Кроме того, он беспокоился о любимой жене, Эмме, которая отчаянно цеплялась за свои религиозные убеждения и уже могла различить опасность, таившуюся в работах ее мужа. Однако его нежелание продвигаться дальше вглубь опасной территории (по крайней мере, в публичной дискуссии) было чем-то большим, чем просто опасением задеть ее чувства. Речь шла о более глобальных этических проблемах, и Дарвин, безусловно, это понимал.

Немало было написано о моральных дилеммах, встающих перед учеными, открывшими потенциально опасный факт и вынужденными выбирать между любовью к истине и заботой о благополучии других людей. Существуют ли какие-либо условия, при которых они обязаны скрыть правду? Это может быть настоящей дилеммой, когда в пользу обеих сторон можно привести веские и отнюдь не поверхностные доводы. Но не может быть двух мнений о том, каков моральный долг философов и ученых в отношении их размышлений. Прогресс в науке редко достигается простым методичным нагромождением фактов, которые можно доказать; «передний край» ее почти всегда – несколько соперничающих «линий фронта», представляющих собой дерзкие умозрительные построения и находящихся в состоянии жесткой конкуренции. Вскоре оказывается, что многие из этих умозрительных конструкций несостоятельны, сколь бы убедительными они ни казались поначалу; эти неизбежные побочные продукты научно-исследовательской деятельности следует считать потенциально не менее опасными, чем лабораторные отходы. Следует учитывать их воздействие на окружающую среду. Если их неправильная интерпретация в публичном дискурсе может привести к страданиям (склоняя заблуждающихся людей к опасному поведению или подрывая их приверженность к какому-либо социально желательному принципу или символу веры), ученым следует действовать особенно осторожно, тщательно подчеркивать, что догадка является именно догадкой, и использовать риторику убеждения лишь там, где это необходимо.

Но, в отличие от ядовитых испарений или химического осадка, идеи практически невозможно поместить в карантин, в особенности когда они касаются тем, неизбежно вызывающих у людей интерес. А потому, хотя все согласны с существованием принципа ответственности, и в прошлом, и сейчас не утихают споры о том, как его следует соблюдать. Дарвин сделал все, что было в его силах: он практически ни с кем не делился своими размышлениями.

Мы способны сделать больше. В настоящий момент физика и химия жизни известны в ослепительных подробностях, а потому можно гораздо лучше судить о необходимых и (возможно) достаточных условиях возникновения жизни. Ответы на важные вопросы все еще неизбежно нуждаются в большом количестве умозрительных конструкций, но можно оговорить, что представляют собой догадки и что могло бы их подтвердить или опровергнуть. Больше не нужно будет придерживаться избранной Дарвином политики умолчания; слишком много любопытнейших тайн уже раскрыто. Возможно, мы еще не понимаем, как именно серьезно подойти ко всем этим идеям, но благодаря Дарвину, укрепившему плацдарм в области биологии, ясно, что это возможно и должно быть сделано.

Нет ничего удивительного в том, что Дарвин не обнаружил рабочий механизм передачи наследственной информации. Что бы, по-вашему, он подумал об идее, будто в ядре каждой из клеток его тела содержится копия набора инструкций, записанных в огромных макромолекулах в форме двойных туго свернутых спиралей, формирующих набор из сорока шести хромосом? Если развернуть и соединить друг с другом содержащиеся в вашем теле молекулы ДНК, то они несколько раз (десять или сто) дотянутся до Солнца и обратно. Разумеется, Дарвин – это человек, приложивший великие усилия к открытию массы поразительных и сложных фактов о жизненном цикле и устройстве организма морских уточек, орхидей и дождевых червей и описывавший их с очевидным интересом. Если бы в 1859 году Дарвину привиделся вещий сон о чудесах ДНК, он, без сомнения, получил бы удовольствие, но сомневаюсь, что смог бы с полной серьезностью его кому-нибудь пересказать. Даже нам, привыкшим к «техническим чудесам» эпохи компьютеризации, сложно усвоить эти факты. Речь идет не только о копировальных аппаратах размером с молекулу, но и об энзимах-редакторах, исправляющих ошибки, – и все это молниеносно и в таких масштабах, с которыми не потягаться и суперкомпьютерам. «Биологические макромолекулы обладают емкостью памяти, на несколько порядков превосходящей лучшие из существующих на сегодняшний день хранилищ информации. Например, плотность информации в геноме E. coli составляет приблизительно 10^27 битов на м^3»[189].

В пятой главе мы пришли к дарвиновскому определению биологической возможности через доступность объекта в Библиотеке Менделя, но, как было отмечено, условием существования подобной библиотеки является наличие поразительно сложных и эффективных генетических механизмов. Уильяма Пейли существующие на атомном уровне хитросплетения, делающие саму жизнь возможной, привели бы в восторг и благоговение. Как могли они возникнуть, если сами являются предпосылкой дарвиновской эволюции?

Те, кто относится к эволюции скептически, утверждают, что это является роковой ошибкой дарвинизма. Как мы видели, своей убедительностью дарвиновская идея обязана тому, как она распределяет ту огромную задачу воплощения Замысла на Чрезвычайно продолжительный период времени и протяженность пространства, при том сохраняя в процессе промежуточные результаты. В книге «Эволюция: Теория в кризисе» Майкл Дентон формулирует это так: сторонник дарвинизма полагает, «что острова функциональности – это нечто обычное и, прежде всего, легко находимое и что от острова к острову легко добраться благодаря функциональным посредникам»[190]. Это практически верно, но верно не совсем. В самом деле, основной тезис дарвинизма состоит в том, что Древо Жизни раскинуло ветви, соединяя «острова функций» с перешейками промежуточных случаев, но никто не говорил, что переход будет «прост» или что безопасные стоянки – дело «обычное». Лишь в одном, весьма строгом смысле слова «легко» эти переходы по перешейкам представляются легким с точки зрения дарвинизма делом: поскольку каждый живой организм является потомком другого живого организма, у него есть замечательный посох; за исключением крошечных деталей, он с гарантией обладает проверенной временем жизнеспособностью. Родственные связи – подлинные линии жизни; в дарвинизме единственная надежда войти в космический лабиринт отбросов и выйти оттуда живым – оставаться на перешейках.

Ил. 11. Происхождение жизни. 3 562 398 027 лет назад: две аминокислоты сблизились. – 6 секунд спустя: они отдалились друг от друга. – 482 674 115 лет спустя: две аминокислоты сблизились

Но как этот процесс мог начаться? Дентон[191] довольно много места отводит расчетам, доказывающим неправдоподобность такого происхождения жизни, и в итоге получает вполне подходящее для его целей огорошивающе громадное число:

Чтобы в результате случайного стечения обстоятельств получить клетку, потребуется, чтобы в одном месте одновременно оказалась по меньшей мере сотня функциональных белков. Это – сотня одновременно происходящих событий, вероятность каждого из которых вряд ли больше, чем 10-20, что дает максимальную совместную вероятность 10-2000.

Такая вероятность и в самом деле Исчезающе мала – событие практически невозможно. И на первый взгляд кажется, будто обычный ответ дарвинизма на этот вызов не может помочь нам логически, поскольку само условие его успеха – система воспроизведения с изменением – является именно тем, что лишь ее успех позволит нам объяснить. Кажется, что эволюционная теория загнала себя в тупик, из которого нет выхода. Очевидно, что спасти ее может лишь небесный крюк! Именно на это тщетно надеялся Эйса Грей, и чем больше мы узнаем о сложностях репликации ДНК, тем заманчивее кажется эта идея тем, кто ищет место, где науку можно спасти при незначительном содействии религии. Можно сказать, что многим это затруднение кажется даром Божьим. Забудьте об этом, говорит Ричард Докинз:

Возможно, говорят они, Создатель и не следит изо дня в день за ходом эволюционных событий; возможно, он не проектировал ни волка, ни ягненка, не создавал деревьев, но он должен был наделить репликаторы властью, соорудив самый первый аппарат для репликации – ту исходную систему из ДНК и белков, которая делает возможным процесс накапливающего отбора – а следовательно, и эволюцию.

Аргумент этот откровенно беспомощен, причем нетрудно увидеть, что он сам себя же и опровергает. Организованная сложность – вот то, с объяснением чего у нас имеется затруднение. Если бы только мы могли постулировать без доказательств существование организованной сложности, пусть даже всего лишь белковой машины для репликации ДНК, то объяснить с ее помощью возникновение еще более сложных объектов нам было бы относительно легко… Но разумеется, Творец, способный выдумать нечто столь сложное, как белковый аппарат репликации ДНК, должен быть сам как минимум не менее сложен[192].

Как продолжает Докинз[193], «теория эволюции только потому и хороша, что она может объяснить возникновение упорядоченной сложности из первозданной простоты». Это – одно из ключевых достоинств идеи Дарвина и ключевых слабостей ее альтернатив. Вообще-то, однажды я написал, что какая-либо иная теория вряд ли сможет похвастаться этим преимуществом:

Дарвин объясняет мир целевых причин и телеологических законов при помощи принципа, который, несомненно, механистичен, но – что более существенно – совершенно независим от «смысла» и «цели». Он предполагает, что мир абсурден в том смысле, который вкладывают в это слово экзистенциалисты: не нелеп, но бесцелен, – и это предположение является необходимым условием любого бесспорного определения цели. Сомнительно, чтобы мы могли представить себе не механистический, но при этом не подразумевающий спорных теоретических допущений принцип объяснения замысла в биологическом мире; соблазнительно считать приверженность таким объяснительным принципам равносильной приверженности механистическому материализму, но ясно, что именно следует предпочесть… Кто-то скажет, что материалистическая теория Дарвина может быть не единственной не вызывающей вопросов теорией, объясняющей эти процессы, но она – именно такая теория, и она – единственная найденная нами такая теория, и это дает вполне достаточные основания для того, чтобы поддержать материализм[194].

Является ли это честной или хотя бы уместной критикой религиозных альтернатив? Один из читателей черновика этой главы здесь запротестовал, говоря, что, рассматривая гипотезу о Боге как лишь одну из научных гипотез, которую следует оценивать в соответствии с научными стандартами в частности и правилами рационального мышления в целом, мы с Докинзом игнорируем широко распространенное среди верующих убеждение, будто их вера превышает разум, и к ней невозможно применить такие светские методы исследования. С моей стороны – заявил он – само предположение, будто научный метод может в полную силу применяться в сфере религиозной веры, является не просто неуместным, но и необоснованным.

Ну что ж, давайте обдумаем это возражение. Сомневаюсь, что после тщательного рассмотрения защитник религии сочтет его привлекательным. Однажды философ Рональд де Соуза весьма выразительно охарактеризовал философскую теологию как «игру в интеллектуальный теннис без сетки», и я с готовностью допускаю, что до сих пор без всяких вопросов и оговорок полагал, будто сетка рационального суждения натянута. Но, если вам действительно так угодно, можно ее опустить. Подавайте! И, какой бы ни была ваша подача, предположим, что я отвечу на нее примерно так: «Сказанное вами означает, что Бог – это бутерброд с ветчиной в обертке из фольги. Стоит ли такому Богу поклоняться?» Если же вы отобьете мяч, потребовав объяснения, как я могу логически обосновать заявление, что из вашей подачи можно сделать такой нелепый вывод, я отвечу: «Так что же, вы хотите, чтобы сетка была натянута, только когда приходит время мне бить по мячу? Но сетка либо есть, либо ее нет. Если ее нет, то нет и правил, и каждый волен говорить что угодно, и игры глупее не выдумать. Я исходил из предположения, что на игру без сетки не стоит тратить ни ваше время, ни мое».

А если вы желаете размышлять о вере и предлагаете обоснованные (и поддающиеся рациональному осмыслению) аргументы в защиту веры, понимаемой как еще одна категория убеждений, достойная особого обсуждения, – я готов вступить в игру. Разумеется, я допускаю существование такого явления, как вера; что мне хочется увидеть, так это правомерные основания, позволяющие всерьез рассматривать веру как способ достижения истины, а не, скажем, всего лишь способ, которым люди утешают себя и друг друга (вполне достойная задача, к решению которой я как раз отношусь серьезно). Но вам не следует ожидать от меня согласия с вашими доводами в пользу веры как пути к истине, если какой-то из них отсылает к тому самому божьему промыслу, который вы, предположительно, пытаетесь обосновать. Прежде чем взывать к вере, когда разум загнал вас в угол, подумайте, в самом ли деле вы хотите отбросить его, когда он на вашей стороне. Вы с любимым человеком осматриваете достопримечательности чужой страны, и вашу любовь жестоко убивают у вас на глазах. На суде оказывается, что в этой стране защита может вызывать друзей обвиняемого, чтобы те под присягой засвидетельствовали, что верят в его невиновность. Вы созерцаете вереницу этих друзей: в слезах и, очевидно, вполне искренне они гордо заявляют о своей непоколебимой вере в невиновность того, кто прямо перед вами совершил ужасное деяние. Судья слушает внимательно и со всем уважением, и, вне сомнения, эти излияния трогают его гораздо сильнее, чем все доказательства, представленные обвинением. Разве это не кошмар? Захотите ли вы жить в такой стране? Или, может быть, вы захотите, чтобы вас оперировал хирург, признающийся, что стоит в его голове зазвучать голоску, побуждающему пренебречь медицинскими знаниями, – и он его слушается? Я знаю, что в порядочном обществе не принято требовать от людей придерживаться определенного мнения, и в большинстве случаев полностью согласен с тем, как замечательно все это устроено. Но сейчас мы серьезно стремимся докопаться до правды, и если вы полагаете, что этот повсеместный, но негласный консенсус по вопросу о вере представляет собой нечто большее, чем общественно полезное помрачение сознания, позволяющее избежать обоюдной неловкости и унизительных ситуаций, то вы либо разобрались в данном вопросе гораздо лучше любого из когда-либо живших на свете философов (ибо убедительно защитить эту точку зрения никому и никогда не удавалось), либо сами себя обманываете. (Мяч ваш. Отбивайте.)

Отповедь, данная Докинзом теоретику, призывающему Бога, чтобы запустить процесс эволюции, представляет неопровержимое возражение, которое сегодня не менее разрушительно, чем два века назад, когда Филон использовал его в юмовских «Диалогах», чтобы разгромить Клеанта. В самом лучшем случае небесный крюк всего лишь позволил бы отложить решение проблемы, но Юм не смог придумать никакого подъемного крана, и ему пришлось отступить. Дарвин спроектировал ряд великолепных кранов, позволяющих поднимать груз с определенной высоты, но можно ли вновь применить некогда так хорошо сработавшие принципы, чтобы выполнить работу, позволившую оторвать его подъемные краны от земли? Да. Именно тогда, когда может показаться, что идея Дарвина исчерпала свои ресурсы, она легко соскакивает на уровень ниже и продолжает работать – не просто одна идея, а множество, и число растет, как число прутьев у метлы ученика колдуна.

Если вам хочется разобраться, в чем тут фокус, на первый взгляд кажущийся невообразимым, нужно вступить в схватку с некоторыми непростыми концепциями, множеством мелких фактов из области как математики, так и молекулярной биологии. Это не та книга, и я – не тот автор, у которого можно об этих фактах узнать, а ничто другое не заложит подлинно прочное основание вашего понимания, так что перед тем, как продолжить, я должен предупредить: хотя я и постараюсь познакомить вас с этими концепциями, вы не узнаете их по-настоящему, не изучив посвященную им специальную литературу. (Сам я их понимаю на любительском уровне.) В настоящее время такое множество разных исследователей занято хитроумными теоретическими и экспериментальными изысканиями, что на границе биологии и физики практически возник особый раздел науки. Поскольку я не могу надеяться продемонстрировать вам ценность этих идей (и вам не стоило бы мне верить, пообещай я это), то зачем их излагать? Затем, что моя цель – философская: я желаю разрушить предрассудок, убеждение, будто теория определенного рода никак не может работать. Мы видели, как Юму пришлось сойти со своей философской траектории потому, что он не смог серьезно подойти к исследованию смутно различенного им пролома в стене. Он думал, что знает, что любое движение в этом направлении бессмысленно, а, как без устали повторял Сократ, думать, что что-то знаешь, когда на деле не знаешь ничего, – прямая дорога к философскому параличу. Если я смогу показать, что движение «до самого конца» в случае идеи Дарвина мыслимо, то множество слишком хорошо нам знакомых легких способов отвергнуть ее лишится силы и нам откроются другие альтернативы.

2. Молекулярная эволюция

Мельчайшие каталитически активные молекулы белка в живых клетках состоят из по меньшей мере сотни аминокислот. Даже для такой короткой молекулы существует 20^100≈10^130 разнообразных сочетаний двадцати основных мономеров. Это показывает, что уже на самом нижнем уровне сложности, на уровне биологических макромолекул, возможно почти безграничное разнообразие структур.

Бернд-Олаф Кюпперс [195]

Наша задача – отыскать алгоритм, закон природы, который приведет к возникновению информации.

Манфред Эйген [196]

Говоря в предыдущем разделе об убедительности основного тезиса дарвинизма, я позволил себе крошечное (!) преувеличение: я сказал, что каждое живое существо является потомком живого существа. Это утверждение не может быть правдой, ибо предполагает бесконечную вереницу живых существ, ряд без первого элемента. Поскольку мы знаем, что полное число живых существ (существовавших на Земле вплоть до этого момента) является большим, но конечным, то логика требует указать на первый элемент – если хотите, Адама Протобактериального. Но как может появиться на свет этот первый элемент? Целая бактерия слишком, слишком сложна, чтобы возникнуть в результате космической случайности. ДНК такой бактерии, как E. coli, состоит из примерно четырех миллионов нуклеотидов, и почти все они расположены в строгом порядке. Более того, вполне очевидно, что, если значительно упростить ее устройство, бактерия не сможет существовать. Мы оказываемся перед затруднением: поскольку живые организмы существовали лишь ограниченный период времени, должен быть первый такой организм; но, поскольку все живые организмы сложны, первого быть не может!

Возможно лишь одно решение, и мы хорошо представляем себе, какое: перед появлением бактерий с автономным обменом веществ существовали гораздо более простые организмы, похожие на вирусы; но, в отличие от вирусов, у них не было (пока) каких-либо хозяев, на которых можно бы было паразитировать. С точки зрения химика, вирусы – «всего лишь» огромные, сложные кристаллы, которые благодаря своей сложности не остаются на своих местах – они «нечто делают». В частности, они воспроизводятся и самокопируются, претерпевая изменения. Вирус путешествует налегке, в его багаже нет аппарата, обеспечивающего обмен веществ, так что он либо случайно набредает на запасы энергии и материалов, необходимых для самокопирования и самовосстановления, либо в конце концов подчиняется Второму закону термодинамики и распадается. Сегодня живые клетки служат хранилищами запасов для вирусов, которые эволюционировали так, чтобы ими пользоваться, но в давние времена вирусам приходилось выкручиваться, прибегая к менее эффективным методам, чтобы копировать себя. В наши дни не у всех вирусов двуспиральная ДНК; некоторые используют язык своих предков и состоят из односпиральной РНК (которая, разумеется, продолжает участвовать в нашем размножении – играет роль системы-посредника, передающей информацию в процессе «экспрессии»). Если мы будем следовать общепринятой практике и называть вирусами паразитические макромолекулы, то для их предков понадобится какой-то особый термин. Инженеры-программисты называют скомпонованные фрагменты кодированных команд, выполняющие конкретную задачу, «макросами», а потому я предлагаю называть макросами этих предшественников современных вирусов, чтобы подчеркнуть, что, хотя они представляют собой «всего лишь» огромные макромолекулы, они также являются элементами программы или алгоритма, простейшими, элементарными самовоспроизводящимися механизмами, удивительно похожими на недавно возникшие удивительные и зловредные компьютерные вирусы[197]. Поскольку эти макросы-первопроходцы воспроизводятся, они удовлетворяют необходимым дарвиновским условиям эволюции, и сейчас уже стало ясно, что они почти миллиард лет существовали на Земле до появления каких-либо иных живых организмов.

Однако даже наиболее простой из воспроизводящихся макросов далеко не прост: он состоит из тысяч – или миллионов – частей в зависимости от того, как вести учет исходных материалов. Буквы алфавита – аденин, цитозин, гуанин, тимин и урацил – элементы не настолько сложные, чтобы они не могли возникнуть в нормальных условиях добиологического периода. (В появившейся прежде ДНК молекуле РНК место тимина занимает урацил.) Однако специалисты не пришли к единому мнению по вопросу о том, могут ли в результате ряда совпадений эти составляющие синтезироваться в нечто столь сложное, как самовоспроизводящаяся молекула. Химик Грэм Кэрнс-Смит[198] формулирует новую версию аргумента Пейли для явлений молекулярного уровня: процесс синтезирования фрагментов ДНК очень сложен даже при использовании передовых методов современной органической химии; это доказывает, что их случайное появление так же маловероятно, как и в случае сборки часов бурей Пейли. «Нуклеотиды слишком дорого обходятся»[199]. Для появления ДНК требуется выполнить слишком много проектно-конструкторских работ, чтобы она могла возникнуть случайно, – настаивает Кэрнс-Смит, продолжая блестящий (хотя и умозрительный и спорный) рассказ о том, как все эти работы могли бы быть выполнены. Подтверждается теория Кэрнса-Смита в конечном итоге или опровергается, о ней, несомненно, стоит упомянуть просто потому, что она служит прекрасной иллюстрацией фундаментальной дарвиновской стратегии[200].

Последовательный дарвинист, вновь столкнувшись с проблемой поиска иголки в стоге сена Пространства Замысла, начал бы искать еще более простую форму репликатора, которая могла бы каким-то образом выступить в качестве временных лесов, способных удерживать вместе части белков или основания нуклеотидов, пока молекула белка или макрос не будет собрана полностью. Поразительно, но на это место есть кандидат, обладающий как раз необходимыми качествами, и еще поразительнее, что это ровно то, о чем говорится в Библии: глина! Кэрнс-Смит показывает, что в дополнение к углеродным самовоспроизводящимся кристаллам ДНК и РНК существуют также гораздо более простые (он называет их «низкотехнологичными») кремниевые самовоспроизводящиеся кристаллы, и эти так называемые силикаты сами могут быть результатом процесса эволюции. Из них формируются ультратонкие частицы глины (глины такого рода слагают ложе бурных, с сильным течением малых рек), и отдельные кристаллы несколько отличаются друг от друга на уровне молекулярной структуры, причем эти отличия могут быть «переданы по наследству», когда запускаются процессы кристаллизации, ведущие к их самовоспроизведению.

Кэрнс-Смит формулирует сложные аргументы, чтобы показать, как фрагменты белка и РНК, которые естественным образом облепляют поверхность этих кристаллов словно множество блох, могут в конце концов быть использованы силикатными кристаллами в качестве «орудий», облегчающих процесс репликации. Согласно этой гипотезе (которая подобно всем по-настоящему плодотворным идеям имеет множество вариаций, любая из которых может в конечном счете победить), элементы, из которых слагаются живые организмы, начали путь как своего рода квазипаразиты, липнувшие к самовоспроизводящимся частицам глины и становившиеся все сложнее, чтобы иметь возможность удовлетворять «потребности» этих частиц; в конечном счете они достигли той стадии развития, на которой уже могли сами о себе позаботиться. Никакого небесного крюка – лишь лестница, которую можно отбросить, – как сказал в иных обстоятельствах Витгенштейн, – когда подъем завершен.

Но даже если все так и обстоит, история далека от завершения. Предположим, что короткие самовоспроизводящиеся спирали РНК появились в результате такого низкотехнологичного процесса. Кэрнс-Смит называет подобные полностью замкнутые на себя репликаторы «голыми генами», ибо они не предназначены ни для чего, кроме самовоспроизведения, происходящего без всякой внешней помощи. Перед нами все еще стоит сложный вопрос: как одеть эти голые гены? Как эти эгоистические самовоспроизводящиеся сущности смогут когда-нибудь начать кодировать конкретные белки, крохотные механизмы-энзимы, из которых слагаются большие комплексы, передающие современные гены от организма к организму? Но вопрос еще сложнее, ибо эти белки не просто формируют комплексы; как только спираль РНК или ДНК приобретает достаточную длину, они становятся необходимы для самого процесса самовоспроизводства. Хотя короткие цепи РНК могут реплицироваться без помощи энзимов, более длинные нуждаются в свите помощников, и чтобы кодировать их, нужна очень длинная последовательность – длиннее той, что может быть воспроизведена с достаточной точностью до появления этих же самых энзимов. Кажется, мы вновь столкнулись с парадоксом, порочным кругом, лаконично описанным Джоном Мэйнардом Смитом: «Точная репликация невозможна, если цепочка РНК короче, скажем, 2000 пар нуклеотидов, а без точной репликации подобная длина РНК недостижима»[201].

Манфред Эйген является одним из ведущих исследователей этого периода истории эволюции. В своей чудесной книжечке «Шаги на пути к жизни»[202] (ее чтение – превосходный способ продолжить изучение этих идей) он показывает, как макросы постепенно создают то, что он называет «молекулярным инструментарием», который живые клетки используют для самовоссоздания, одновременно также выстраивая вокруг себя структуры, которые с ходом времени превращаются в защитные мембраны первых прокариотических клеток. Этот долгий период доклеточной эволюции не оставил ископаемых останков, но зато множество исторических свидетельств о нем сохранилось в «текстах», переданных нам его потомками, включая, разумеется, кишащие вокруг нас сегодня вирусы. Изучая существующие тексты, дошедшие до наших дней, конкретные последовательности A, C, G и T в ДНК высших организмов и A, C, G и U в РНК-геномах, исследователи могут многое узнать о том, как именно выглядели первые самовоспроизводящиеся тексты, используя усовершенствованные версии тех методов, с помощью которых филологи реконструировали слова, написанные самим Платоном. Некоторые последовательности в нашей собственной ДНК являются по-настоящему древними: их даже можно возвести (переведя на более ранний язык РНК) к последовательностям, составленным в давние дни эволюции макросов!

Давайте вернемся к временам, когда основания нуклеотидов (A, C, G, T и U) иногда появлялись тут и там в различных количествах: возможно, накапливаясь на некоторых кристаллах глинного минерала Кэрнса-Смита. Двадцать разнообразных аминокислот – кирпичики, из которых слагаются все белки, также с некоторой периодичностью возникают при весьма разнообразных неорганических условиях, так что на их присутствие тоже можно рассчитывать. Более того, Сидней Фокс показал[203], что отдельные аминокислоты могут при сгущении образовывать «протеиноиды» – подобные белкам вещества с весьма скромными каталитическими свойствами[204]. Это – небольшой, но важный шаг вперед, ибо каталитические свойства – способность ускорять химические реакции – важнейший талант любого белка.

А теперь предположим, что некоторые из этих оснований начинают формировать пары: C и G, A и U – и составляют мельчайшие комплементарные последовательности РНК (меньше сотни пар оснований), которые могут неточно воспроизводиться без помощи энзимов. Если вернуться к метафоре Вавилонской библиотеки, то в нашем распоряжении окажется печатный станок и переплетная мастерская, но вот книги будут слишком короткими, чтобы сгодиться на что-нибудь помимо копирования со множеством опечаток. И это не будут книги о чем-то. Может показаться, что мы вернулись ровно к тому, с чего начинали – или даже отступили назад. Спустившись на уровень молекулярных строительных элементов, мы сталкиваемся с инженерной задачей, больше похожей на сборку конструктора, чем постепенную лепку из пластилина. Подчиняясь непреложным законам физики, атомы либо образуют устойчивые сочетания, либо нет.

К счастью для нас – и к счастью для всех живых организмов, – в Чрезвычайно обширном пространстве возможных белков существуют белковые конструкции, которые (если их отыскать) позволяют жизни возникнуть. Как их найти? Нам как-то нужно согнать их вместе с помощью «охотников на белки», фрагментов самовоспроизводящихся цепочек нуклеотидов, которые в конце концов начнут кодировать их в образованных ими макросах. Эйген показывает, как порочный круг преисполнится добродетели, если расширить его, превратив в «гиперцикл», состоящий больше чем из двух элементов[205]. Это – сложная техническая концепция, но лежащая в ее основании идея достаточно проста: представьте себе условие, при котором фрагменты типа A могут увеличить шансы значительных частей B, которые в свою очередь обеспечивают благополучие порций С, которые – завершим круг – создают условие для воспроизводства большего числа фрагментов А, и так далее во взаимоусиливающем взаимодействии элементов до того момента, когда сможет запуститься весь процесс, создающий среды, обычно обеспечивающие воспроизведение все более и более длинных цепочек генетического материала[206].

Но даже если это в принципе возможно, как может начаться гиперцикл? Если допустить, что все возможные белки и все возможные нуклеотидные «тексты» по-настоящему равновероятны, то непонятно, как такой процесс вообще можно запустить. Каким-то образом примитивная и пестрая смесь ингредиентов должна образовать некую структуру, сводя вместе немногих кандидатов, у которых есть «шансы на успех», и тем самым дополнительно повышая эти шансы. Помните соревнования по бросанию монеты из второй главы? Кто-то должен выиграть, но победитель выигрывает не из‐за своих способностей, а просто в силу стечения обстоятельств. Он не больше, не сильнее и не лучше других участников соревнования – и тем не менее он победитель. Кажется, что нечто подобное – с дарвиновским сюжетным поворотом – произошло в ходе добиологической молекулярной эволюции: победители начали в следующем раунде производить больше собственных копий, так что без какого-либо отбора «с указанием мотивов» (как говорят, отсеивая потенциальных присяжных) начинают возникать династии, проявляющие лишь выдающиеся репродуктивные способности. Если начать с совершенно случайных «участников соревнования», выбранных из множества самовоспроизводящихся фрагментов, даже если изначально они неотличимы друг от друга с точки зрения их репродуктивной способности, те, которым выпадет на долю победить в первых раундах, в последующих раундах будут встречаться чаще, заполняя пространство следами в высшей степени похожих друг на друга (коротких) текстов, тем не менее оставляющих Чрезвычайно обширные гиперобъемы пространства абсолютно пустыми и навеки недоступными. Самые первые нити протожизни могут возникать до всяких различий в навыках, становясь той самой действительностью, из которой благодаря состязанию в обладании разнообразными навыками может затем вырасти Древо Жизни. Как пишет об этом коллега Эйгена Бернд-Олаф Кюпперс, «теория предсказывает, что биологические структуры существуют, но не какие именно»[207]. Этого довольно, чтобы с самого начала в пространстве вероятных событий появилось более чем достаточно фрагментов разнородности.

Итак, некоторые из возможных макросов неизбежно будут более вероятными, чем другие (в Чрезвычайно огромном пространстве возможностей натолкнуться на них больше шансов). Какие именно? «Более приспособленные»? Нет, за исключением тривиального, тавтологического смысла этого выражения – смысла полной (или почти полной) тождественности предшественникам-«победителям», которые в свою очередь обычно практически тождественны «победителям» еще более ранних раундов. (В миллионномерной Библиотеке Менделя последовательности, различающиеся единственным локусом, размещаются бок о бок друг с другом в одном из измерений; расстояние от любого тома до любого другого технически известно как расстояние Хэмминга. Этот процесс распределяет победителей равномерно, через малые отрезки расстояния Хэмминга, от одной исходной точки в любых и всех возможных в Библиотеке направлениях.) Это – наиболее простой из возможных случаев, характеризующихся поговоркой «деньги к деньгам», и, поскольку успех нуклеотидной последовательности определяется не чем иным, как только ею самой и тем, что она похожа на своего «родителя», перед нами чисто синтаксическое определение приспособленности в противоположность ее семантическому определению[208]. То есть для определения степени приспособленности нуклеотидной последовательности не нужно размышлять, что она означает. В шестой главе мы видели, что простая опечатка всегда может объяснить нуждающийся в объяснении Замысел не более, чем вы можете объяснить разницу в качестве двух книг, сопоставив сравнительную частоту, с которой в них используются буквы алфавита, но прежде чем появятся осмысленные самовоспроизводящиеся коды, которые сделают это возможным, нам понадобятся самовоспроизводящиеся коды, лишенные всякого значения; их единственная функция – воспроизводить самих себя. Как говорит об этом Эйген, «структурная стабильность молекулы не имеет отношения к переносимой ею семантической информации, которая остается невыраженной до самого появления результата трансляции»[209].

Это – момент появления наиболее яркого примера феномена QWERTY, но, как и в случае давшего ему имя культурного явления, пример этот даже изначально не был полностью лишен смысла. Как мы только что видели, совершенная равновероятность могла в результате случайного процесса превратиться в монополию, но в природе сложно найти случай совершенной равновероятности, и на самых первых стадиях этого процесса порождения текста существовала некая разнородность. Из четырех оснований (A, C, G и T) наиболее структурно устойчивыми являются G и C: «Расчет необходимой энергии связи, а также эксперименты по связыванию и синтезу показывают, что последовательности, богатые G и C, показывают лучшие результаты в самовоспроизводстве, идущем по шаблонному алгоритму без помощи энзимов»[210]. Это, можно сказать, естественная или физическая орфографическая разнородность. В английском языке буквы «е» и «t» появляются чаще, чем, скажем, «u» или «j», но не потому, что «е» или «t» сложнее стереть или легче ксерокопировать или написать. (В действительности объяснение, разумеется, будет совершенно противоположным; обычно для обозначения чаще всего встречающихся звуков используются символы, которые легче всего прочитать и написать; в азбуке Морзе, например, букве «е» соответствует одна точка, а букве «t» – одно тире.) Для РНК и ДНК объяснение будет обратным: G и C отдается предпочтение, поскольку они более стабильны при воспроизведении, а не потому, что они чаще всего встречаются в «словах» генного кода. Поначалу такая орфографическая разнородность является всего лишь «синтаксической», но затем к ней присоединяется разнородность семантическая:

Исследование генетического кода [«филологическими методами»]… показывает, что первые его кодоны были богаты G и C. Последовательности кода GGC и GCC для аминокислот глицина и аланина из‐за своей химической простоты в изобилии формировались… [в добиологический период]. Утверждение, будто первые кодовые слова были назначены (курсив мой. — Д. Д.) самым распространенным аминокислотам, в высшей степени правдоподобно и акцентирует тот факт, что логика схемы кодирования вырастает из законов физики и химии и их воплощения в Природе[211].

Такие «воплощения» представляют собой алгоритмические процессы сортировки, исходящие из вероятностей и фрагментов разнородности, обусловленных фундаментальными законами физики, и создающие структуры, которые в ином случае были бы весьма маловероятны. Как пишет Эйген, у возникающей в результате схемы есть логика; речь идет не просто о случайном сочетании двух предметов, а о «назначении», о системе, которая начинает приобретать смысл и становится осмысленной потому – и только потому, – что работает.

Эти самые первые «семантические» связи, конечно, настолько просты и локальны, что их едва можно счесть семантическими, но тем не менее в них можно различить отсвет референции[212]: заключается внезапный брак части цепочки нуклеотидов и фрагмента белка, способствовавшего ее воспроизведению. Петля замыкается; и как только начинает работать эта «семантическая» система назначений, все ускоряется. Теперь фрагмент кодовой цепочки может быть кодом чего-то — белка. Так появляется новый критерий оценки, поскольку как катализаторы (и, в частности, катализаторы процесса воспроизводства) некоторые белки лучше других.

Ставки растут. Если поначалу цепочки макросов могли различаться лишь степенью автономной способности к самовоспроизводству, то теперь различия можно усугубить, создав иные, более крупные, структуры и связав с ними свою судьбу. Стоит возникнуть такой обратной связи, как начинается гонка вооружений: все более и более длинные макросы оспаривают друг у друга доступные строительные блоки, чтобы создавать еще более крупные, быстрые, эффективные (но и более дорогие) самовоспроизводящиеся системы. Наше бессмысленное соревнование по подбрасыванию монеты, где значение имеет лишь удача, превращается в состязание в мастерстве. У него есть смысл, ибо теперь недостаточно всего лишь банально выиграть, подбросив монетку – нужно быть в чем-то лучше, чтобы занять место победителя.

И это состязание приносит прекрасные плоды! Белки разительно отличаются друг от друга «навыками», а потому открывается огромное пространство для совершенствования скромных каталитических талантов протеноидов. «Во многих случаях энзиматический катализ ускоряет реакцию в миллион или даже тысячу миллионов раз. Где бы ни производилась количественная оценка этого механизма, результат всегда один и тот же: энзимы – наилучшие катализаторы»[213]. После того как срабатывает катализатор, возникают новые задачи, требующие решения, и циклы обратной связи расширяются, втягивая в свою орбиту более причудливые возможности совершенствования. «К решению какой бы задачи ни была приспособлена клетка, она решает ее наилучшим образом. Эффективность, с которой один из самых ранних продуктов эволюции, сине-зеленая водоросль, превращает свет в химическую энергию, близка к совершенству»[214]. Такое совершенство не может быть случайным; оно должно было возникнуть в результате постепенного самонастраивающегося процесса совершенствования. Так с нескольких крошечных разнородностей в изначальных шансах и свойствах строительных блоков начинается процесс лавинообразного самосовершенствования.

3. Правила игры «Жизнь»

Прекраснейшая гармония солнца, планет и комет могла возникнуть лишь по желанию и повелению Разумного и Могущественного Существа.

Исаак Ньютон [215]

Чем дольше я исследую Вселенную и изучаю детали ее устройства, тем больше я нахожу доказательств тому, что в каком-то смысле миру было известно о нашем грядущем появлении.

Фримен Дайсон [216]

Легко вообразить мир, который, будучи упорядоченным, тем не менее лишен тех сил и условий, что обеспечивают возникновение значительной глубины.

Пол Дэвис [217]

К счастью для нас, в мире, определяемом известными нам физическими законами, в Чрезвычайно огромном пространстве возможных белков, макромолекулы со столь протрясающими каталитическими свойствами способны стать эффективными кирпичиками для создания сложных форм жизни. И – тоже к счастью, – эти же физические законы допускают существование в мире именно той меры неравновесности, что необходима для запуска алгоритмических процессов, которые в конечном счете приведут к появлению подобных макромолекул и превратят их в инструменты новой волны изысканий и открытий. Благодарение Богу, такие законы существуют!

Так ведь? Разве не следует возблагодарить за них Создателя? Как мы только что видели, будь эти законы хоть чуть-чуть другими, Древо Жизни могло бы так никогда и не прорасти. Может быть, мы и нашли способ обойтись без Бога при решении проблемы создания систем копировальных механизмов (которые могут, если хоть какие-нибудь из обсуждавшихся в предыдущем разделе теорий верны или близки к истине, автоматически проектировать сами себя), но даже если согласиться с этим, то что делать с важнейшим фактом: ведь законы и в самом деле позволяют осуществиться такому чудесному развитию; и многим этого вполне достаточно, чтобы отождествить Разум Создателя с Мудростью Законодателя, а не Изобретательностью Инженера.

Когда Дарвин обдумывает идею разработки законов природы Богом, у него немало авторитетных сторонников среди как предшественников, так и современников. Ньютон настаивал, что первоначальное устройство мира невозможно объяснить «лишь естественными причинами» – его можно приписать лишь «Разуму и Изобретательности Существа, действующего по собственной Воле». Эйнштейн называл законы природы «секретами Старика» и, как известно, выразил свое несогласие с тем, какую роль в квантовой механике может играть случай, заявив: «Gott würfelt nicht» – «Бог не играет в кости». Совсем недавно астроном Фред Хойл сказал: «Я не верю, что ученый, который изучал эти данные, не пришел бы к заключению, что законы ядерной физики были созданы с учетом тех последствий, которые они вызывают внутри звезд»[218]. Гораздо более осторожно высказывается физик и космолог Фримен Дайсон: «Я не утверждаю, будто устройство Вселенной доказывает существование Бога. Я утверждаю лишь, что устройство Вселенной согласуется с гипотезой, что разум играет в ее функционировании важнейшую роль»[219]. Сам Дарвин был готов заключить по этому поводу почетное перемирие, но успешное применение дарвиновской мысли к решению той же проблемы в других контекстах побуждает нас двигаться вперед.

По мере того как мы все больше и больше узнаем о развитии Вселенной после Большого взрыва, об условиях, сделавших возможным формирование галактик и звезд, и о тяжелых элементах, из которых сформировались планеты, физиков и космологов все больше и больше поражает, насколько законы природы чувствительны к изменениям. Скорость света составляет приблизительно 186 000 миль в секунду. А что, если бы она была равна 185 000 миль в секунду или 187 000 миль в секунду? Изменилось ли бы что-то в этом случае? Что, если бы сила тяжести была на 1% больше или меньше существующей? Фундаментальные физические постоянные – скорость света, гравитационная постоянная, сильные и слабые взаимодействия на субатомном уровне, постоянная Планка – имеют значения, которые, разумеется, допускают, чтобы развитие Вселенной привело к наблюдаемому нами результату. Но оказывается, что, если мы представим самое незначительное изменение любой из этих величин, то тем самым постулируем Вселенную, в которой ничего такого бы не произошло и в которой, по всей вероятности, никогда бы не смогло появиться хоть что-то жизнеподобное: ни планет, ни атмосферы, никаких твердых тел, никаких элементов за исключением водорода и гелия, или, может быть, даже без этих исключений – лишь скучное гомогенное вещество в состоянии раскаленной плазмы или столь же скучное ничто. Так не чудо ли, что законы как раз таковы, что мы существуем? В самом деле, так и хочется добавить, что мы были на волосок от гибели!

Нуждается ли этот удивительный факт в объяснении, и если да, то какое объяснение ему можно дать? Согласно антропному принципу, высказывать предположения о Вселенной и ее законах нам следует, исходя из того непреложного факта, что мы (мы – антропоиды, мы – люди) существуем и можем наблюдать и делать выводы. Существует несколько формулировок антропного принципа[220].

«Слабый антропный принцип» представляет собой разумный, безвредный, а временами полезный пример применения формальной логики: если x – необходимое условие для существования y, а y существует, то существует и x. Если сознание зависит от сложных физических структур, а сложные структуры – от крупных молекул, состоящих из элементов тяжелее водорода и гелия, то, поскольку все мы обладаем сознанием, мир должен содержать такие элементы.

Но, заметим, что на палубе последнего предложения есть непривязанная пушка: глагол «должен». Я последовал общепринятому словоупотреблению и технически неверно сформулировал утверждение о необходимости. Как скоро понимает любой, кто берется за изучение логики, на самом деле мне следовало написать вот что:

Необходимо: если сознание зависит… то, поскольку мы обладаем сознанием, мир содержит такие элементы.

Заключение, которое можно сделать с полным на то основанием, состоит лишь в том, что мир и в самом деле содержит такие элементы, а не что он должен их содержать. Мы можем допустить, что для того, чтобы мы существовали, он должен содержать такие элементы, но он мог бы их и не содержать, и, будь оно так, нас с нашими волнениями просто бы не было. Вот и все.

Некоторые попытки определить и отстоять «сильный антропный принцип» имеют целью обосновать использование в его формулировке глагола «должен»: словно это не требование грамматики, а вывод о том, какое именно устройство мира неизбежно. Признаться, мне сложно поверить, что простая логическая ошибка стала причиной всего этого замешательства и споров, но вполне очевидно, что такое часто случается – и не только в дискуссиях об антропном принципе. Вспомним, что подобная неразбериха возникла и в связи с дарвиновским выводом в целом. Дарвин заключает, что люди должны были стать плодом эволюции общего с шимпанзе предка или что вся жизнь должна была возникнуть из одного источника, и некоторые странным образом восприняли это как утверждение, будто люди каким-то образом являются неизбежным результатом эволюции или будто появление жизни на нашей планете было неизбежно; но из правильно истолкованных выводов Дарвина ничего подобного не следует. Необходимым является не наше существование, но то, что, поскольку мы существуем, мы – результат эволюции приматов. Представим, что Джон – холостяк. Тогда он должен быть одинок, верно? (Это – логически истинно.) Бедный Джон – никогда он не сможет жениться! В данном примере логическая ошибка очевидна, и стоит всегда помнить о нем, чтобы было с чем сравнивать другие аргументы.

Те, кто верит в любую из предложенных формулировок сильного антропного принципа, полагают, что могут сделать какой-то удивительный и неожиданный вывод из факта существования разумных наблюдателей – например, заявить, что в каком-то смысле Вселенная существует для нас, или, возможно, что мы существуем для того, чтобы Вселенная могла существовать как целое, или даже что Бог сотворил Вселенную так, а не иначе, чтобы стало возможным наше появление. Истолкованные подобным образом, предложенные формулировки являются попыткой возрождения выдвинутого Пейли аргумента от Замысла, со смещением акцента с конкретных структур на самые основные физические законы Вселенной, делающие возможным существование таких структур. И здесь снова под рукой оказываются дарвиновские контраргументы.

Ил. 12

Обсуждаемые нами вопросы очень сложны, и большинство посвященных им дискуссий полны специальной терминологии, но логическая убедительность дарвиновских ответов может стать совершенно очевидной, если рассмотреть гораздо более простой случай. Для начала я должен познакомить вас с игрою «Жизнь» – остроумным мемом, основным автором которого является математик Джон Хортон Конвей. (В дальнейшем я еще несколько раз использую этот ценный мыслительный инструмент. Игра эта прекрасно позволяет взять запутанную проблему и высветить лишь самую ее суть или «скелет» – то, что легко понять и оценить.)

В «Жизнь» играют на двумерной сетке, похожей на шахматную доску, простыми фишками вроде камушков или монеток – или можно соблазниться высокими технологиями и сыграть на экране компьютера. Играют не ради победы; если и сравнивать «Жизнь» с какой-то другой игрой, то это будет раскладывание пасьянса[221]. Сетка делит поверхность на клетки, и каждая клетка в каждый конкретный момент времени либо ВКЛЮЧЕНА, либо ВЫКЛЮЧЕНА. (Если она ВКЛЮЧЕНА, положите в клетку монетку; если она ВЫКЛЮЧЕНА, оставьте клетку пустой.) Заметьте (см. ил. 12), что у каждой клетки – восемь соседок: четыре по сторонам (северная, южная, восточная и западная) и четыре по углам (северо-восточная, юго-восточная, юго-западная и северо-западная).

Ил. 13

Ил. 14

Время в мире «Жизни» дискретно, а не непрерывно; моменты времени изменяются скачками, и между двумя скачками состояние мира меняется в соответствии со следующим правилом:

Физика «Жизни»: Для каждой из клеток сетки подсчитайте количество ВКЛЮЧЕННЫХ в данный момент соседок. Если их две, то в следующий момент клетка сохраняет текущее состояние (ВКЛ или ВЫКЛ). Если три, то клетка будет ВКЛЮЧЕНА вне зависимости от нынешнего состояния. Во всех других случаях клетка ВЫКЛЮЧЕНА.

Вот и все – в игре лишь одно правило. Теперь вы знаете все, что нужно игроку. Вся физика мира игры «Жизнь» сводится к этому единственному и непреложному закону. Хотя это – фундаментальный «физический» закон мира «Жизни», вначале проще понять эту любопытную физику как биологию: пусть ВКЛЮЧЕННЫЕ клетки означают рождения, ВЫКЛЮЧЕННЫЕ – смерти, а следующие друг за другом скачки представляют собой поколения. Как перенаселение (наличие более трех ВКЛЮЧЕННЫХ соседок), так и изоляция (когда таких соседок меньше двух) ведет к гибели. Рассмотрим несколько простых примеров.

Ил. 15

На ил. 13 три ВКЛЮЧЕННЫХ соседки есть лишь у клеток d и f, так что в следующем поколении лишь в этих клетках произойдут рождения. У клеток b и h лишь по одной ВКЛЮЧЕННОЙ соседке, так что в следующем поколении они умрут. У клетки e – две ВКЛЮЧЕННЫХ соседки, и она останется без изменений. Значит, при следующем «скачке» появится конфигурация с ил. 14.

Очевидно, что при следующем скачке мы вернемся к изображению с ил. 13, и картинки будут сменять одна другую бесконечно, если только на рисунке каким-то образом не возникнет новая ВКЛЮЧЕННАЯ клетка. Это – маячок или светофор. А что станется с конфигурацией на ил. 15?

Ничего. У каждой ВКЛЮЧЕННОЙ клетки три ВКЛЮЧЕННЫЕ соседки, а потому рисунок будет воссоздаваться скачок за скачком. Назовем это натюрмортом. Последовательно применяя один-единственный закон, можно совершенно точно предсказать, какая конфигурация будет получена при следующем скачке, и при том, что будет за ним, и так далее. Иными словами, мир игры «Жизнь» – является моделью, идеально воплощающей прославленный Лапласом детерминизм: если мы, наблюдатели, располагаем описанием текущего состояния мира, то, просто применяя физические законы, можно с абсолютной точностью предсказать, каким он станет в будущем. Или, как я писал ранее[222], подходя к существующей в мире «Жизни» конфигурации с физических позиций[223], мы способны на совершенно точные предсказания: без помех, неопределенности и с вероятностью равной единице. Более того, поскольку пространство «Жизни» двумерно, ничто не может укрыться от нашего взгляда. Нет ни закулисья, ни скрытых переменных; в мире «Жизни» развитие физических объектов можно наблюдать непосредственно и во всей полноте.

Ил. 16

Если вам скучно следовать простому правилу, то существуют компьютерные симуляции мира «Жизни», в которых можно задать на экране конфигурации и предоставить машине проигрывать алгоритм, раз за разом изменяя эти конфигурации в соответствии с единственным правилом. В лучших из симуляций можно менять пространственный и временной масштаб, наблюдая за процессом то вблизи, то с высоты птичьего полета. У некоторых цветных версий симуляции есть любопытная возможность: ВКЛЮЧЕННЫЕ клетки (часто называемые просто пикселями) меняют цвета в зависимости от возраста; рождаются они, скажем, синими, а затем с каждым новым скачком меняют цвет, становясь сначала зелеными, затем желтыми, оранжевыми, красными, коричневыми и, наконец, черными (и оставаясь черными уже до самой смерти). Это позволяет сразу видеть, насколько стары те или иные элементы узора, какие клетки принадлежат к одному поколению, где рождаются новые и т. д.[224]

Ил. 17

Скоро становится ясно, что одни простые конфигурации интереснее других. Возьмем отрезок диагонали (ил. 16). Это не маячок; в каждом следующем поколении в изоляции гибнут две крайние ВКЛЮЧЕННЫЕ клетки, а новых клеток не появляется, и вскоре весь отрезок исчезает. Помимо неизменных конфигураций (натюрмортов) и конфигураций, со временем полностью исчезающих (например, только что описанная диагональ), существуют конфигурации, приводящие к появлению разнообразных циклов. Как мы видели, полный цикл маячка занимает два поколения и продолжается ad infinitum, если в пространство не вторгнется иная конфигурация. Такие вторжения и делают «Жизнь» интересной: помимо цикличных конфигураций, существуют и те, что, подобно амебам, плывут по поверхности. Наиболее простая из них – планер: на ил. 17 показано, как эта состоящая из 5 пикселей конфигурация продвигается на один шаг к юго-востоку.

Мир игры «Жизнь» населяют также пожиратели, паровозики, космические ракеты и множество иных удачно названных «существ», возникающих на новом уровне. (Этот уровень аналогичен тому, что в предыдущих работах я называл физической позицией.) У этого уровня свой собственный язык, краткая и упрощенная версия утомительных описаний, которые можно создавать на физическом уровне. Например:

За четыре поколения пожиратель может съесть планер. Что бы ни поглощалось, основной процесс неизменен. Между пожирателем и его жертвой появляется мост. В следующем поколении область моста отмирает из‐за перенаселенности; при этом и пожиратель, и жертва теряют фрагменты тел. Затем пожиратель восстанавливается, а жертва обычно на это не способна. Если, как в случае с планером, остальная часть жертвы гибнет, та считается поглощенной[225].

Ил. 18

Заметим, что, стоило нам перейти на новый уровень, как с нашей «онтологией» (каталогом существующих объектов) произошло нечто странное. На физическом уровне движение отсутствует, есть лишь ВКЛЮЧЕННЫЕ и ВЫКЛЮЧЕННЫЕ клетки, определяемые их неизменным местом в пространстве. На уровне замысла устойчивые объекты внезапно начинают двигаться; на ил. 16 показан один и тот же (хотя в каждом поколении состоящий из разных клеток) планер, двигающийся на юго-восток, меняя при этом форму. И в мире станет одним планером меньше после того, как тот, что изображен на ил. 18, будет съеден пожирателем.

Отметим также, что в то время, как на физическом уровне нет и не может быть никаких исключений из общего правила, на новом уровне наши обобщения требуют оговорок: нужно добавлять «обычно» и «при условии, что ничто не вторгнется в пространство». На этом онтологическом уровне заблудшие фрагменты осколков более ранних событий могут «сломать» или «убить» какой-либо объект. Степень их онтологической самостоятельности существенна, но не гарантирована. Сказать, что она значительна, значит согласиться, что можно, почти ничем не рискуя, подняться на этот уровень замысла, принять его онтологию и начать предсказывать (неточно и в общих чертах) поведение более крупных конфигураций или их систем, не заботясь о том, чтобы просчитать происходящее на физическом уровне. Например, можно задаться целью сконструировать некую интересную суперсистему из «частей», доступных на уровне замысла.

Именно это и хотели сделать Конвей и его ученики – и их ожидал невероятный успех. Они спроектировали самовоспроизводящуюся систему, состоящую исключительно из клеток «Жизни», которая также (в значительной степени) была универсальной машиной Тьюринга – двумерным компьютером, который, в принципе, может вычислять любые вычислимые функции (и доказали возможность ее создания). Что могло вдохновить Конвея и его учеников на создание, во-первых, этого мира, а во-вторых, его удивительных жителей? Они пытались на очень абстрактном уровне ответить на один из важнейших вопросов, занимающих нас в этой главе: каков минимальный уровень сложности, потребный для существования самовоспроизводящегося предмета? Они руководствовались давними блестящими рассуждениями Джона фон Неймана, который занимался этой проблемой незадолго до своей смерти в 1957 году. В 1953 году Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон открыли ДНК, но принципы ее работы в течение многих лет оставались загадкой. Фон Нейман довольно подробно описал своего рода дрейфующего робота, который подбирает осколки и обрывки, из которых можно построить его копию, затем повторяющую процесс. Опубликованное посмертно (в 1966 году) описание того, как автомат стал бы считывать собственные чертежи и затем строить по ним новую копию, в потрясающих подробностях предвосхитило последующие открытия механизмов экспрессии и репликации ДНК, но, чтобы сделать свое доказательство возможности самовоспроизводящегося автомата математически строгим и простым, фон Нейман обратился к элементарным двумерным абстракциям, ныне известным как клеточные автоматы. Клетки «Жизненного» мира Конвея – это особенно удачный пример клеточных автоматов.

Вместе со своими учениками Конвей хотел подробно обосновать доказательство фон Неймана, сконструировав двумерный мир с простой физикой, в котором подобная самовоспроизводящаяся конструкция окажется стабильной, рабочей структурой. Подобно фон Нейману они желали дать как можно более общий (и тем самым как можно более независимый от существующей в действительности – земной? локальной? – физики и химии) ответ. Они стремились к чему-то элементарному, что будет легко визуализировать и просчитать, а потому не только перешли от трехмерных моделей к двумерным, но и «оцифровали» время и пространство: как мы видели, все отрезки времени и расстояния описываются целым числом «скачков» и «клеток». Именно фон Нейман взял рожденную Аланом Тьюрингом абстрактную концепцию механического компьютера (который сейчас называется «машиной Тьюринга») и на ее основе разработал техническое описание универсальной электронной вычислительной машины с неизменной программой, осуществляющей последовательную обработку данных (которую сейчас называют «машиной фон Неймана»). В ходе своих блестящих исследований пространственных и структурных требований к такому компьютеру он осознал – и доказал, – что Универсальная машина Тьюринга (машина Тьюринга, способная без всяких исключений вычислить любую вычислимую функцию), в принципе, может быть построена в двумерном пространстве[226]. Конвей и его ученики также хотели подтвердить это своей собственной попыткой проектирования в двумерном пространстве[227].

Было это непросто, но они показали, как можно «построить» рабочий компьютер из более простых «Жизненных» форм. Например, вереницы планеров могут обеспечить «ленточный» ввод/вывод, а устройство считывания с ленты может представлять собой огромный конгломерат пожирателей, планеров и прочей всячины. Как выглядит подобная машина? Паундстоун полагает, что вся конструкция будет состоять из порядка 10^13 клеток или пикселей.

Для демонстрации рисунка, состоящего из 10^13 пикселей, потребовался бы видеоэкран по меньшей мере в три миллиона пикселей в ширину. Представим, что пиксель – это квадрат со стороной 1 мм (что по стандартам персональных компьютеров является весьма высоким разрешением). Тогда ширина экрана составила бы 3 километра (около двух миль). Речь бы шла о площади в шесть раз больше Монако.

С определенного расстояния пиксели самовоспроизводящегося рисунка уменьшатся до неразличимости. Если вы отойдете от экрана достаточно далеко для того, чтобы без труда видеть все изображение, пиксели (и даже планеры, пожиратели и ружья) окажутся слишком малы, чтобы их разглядеть. Самовоспроизводящийся рисунок будет представлять собой туманное свечение, подобное галактике[228].

Иными словами, к тому моменту, как вы встроите достаточно элементов в способную воспроизводить себя конструкцию (в двумерном мире), она, грубо говоря, будет настолько же больше своих мельчайших элементов, насколько организм больше составляющих его атомов. Вероятно, вы не сможете обойтись чем-то более простым, хотя это и не доказано. Догадка, с которой мы начали главу, блестяще подтверждается: для превращения доступных фрагментов в нечто самовоспроизводящееся требуется много конструкторско-проектной работы (проделанной Конвеем и его учениками); самовоспроизводящиеся организмы не образуются в результате космической случайности – они слишком велики и дороги.

Игра «Жизнь» иллюстрирует множество важных принципов и может дать материал для разнообразных доводов и мысленных экспериментов, но, прежде чем перейти к своему основному тезису, я остановлюсь здесь лишь на двух особенно значимых для нас на данном этапе моментах[229].

Для начала отметим, что здесь – так же как у Юма – размывается граница между Порядком и Замыслом. Конвей спроектировал (designed) целый мир игры «Жизнь», то есть он установил Порядок, которому надлежало определенным образом функционировать. Но считать ли, например, планеры плодами замысла – или всего лишь природными объектами, подобными атомам и молекулам? Несомненно, устройство считывания ленты, скомпонованное Конвеем и его учениками из планеров и других подобных объектов, является продуктом замысла, но кажется, что простейший планер просто «автоматически» получился в результате действия элементарных физических законов мира «Жизни» – никому не пришлось его проектировать или изобретать; просто обнаружилось, что физика «Жизни» подразумевает его существование. Но, разумеется, на деле это верно в отношении всего, существующего в мире «Жизни». Там не случается ничего, что явным образом не подразумевалось бы (не выводилось бы логически простым доказательством теорем) физикой и изначальным расположением клеток. Некоторые явления, существующие в этом мире, всего лишь более удивительны и непредсказуемы (для нас, с нашими ограниченными умственными способностями), чем другие. В некотором смысле самовоспроизводящаяся галактика пикселей Конвея – это «всего лишь» еще одна макромолекула «Жизни» с очень долгим и сложным жизненным циклом.

Что, если мы запустим огромную стаю таких самовоспроизводящихся организмов и позволим им соревноваться за ресурсы? И, предположим, в результате они эволюционируют, то есть их потомки не будут их точными копиями. Будут ли эти потомки с большим основанием считаться продуктами замысла? Возможно, но между плодами порядка и замысла невозможно провести четкой границы. Инженер начинает с нескольких objets trouvés: он находит предметы со свойствами, которые можно использовать в более крупных конструкциях, но различия между спроектированным и сымпровизированным гвоздем, между распиленной доской и шиферной плиткой естественного происхождения – не «принципиальны». Крылья чайки прекрасно поднимают ее в воздух, макромолекулы гемоглобина – непревзойденные транспортировочные машины, молекулы глюкозы – весьма эффективные источники энергии, а атомы углерода образуют превосходный универсальный клей.

Во-вторых, «Жизнь» – замечательный пример преимуществ – и связанных с ними недостатков – компьютерных симуляций, призванных разрешить научные проблемы. Некогда единственным способом убедиться в правоте крайне абстрактных обобщений было строгое их доказательство, исходившее из фундаментальных принципов или аксиом соответствующей теории: математики, физики, химии, экономики. В XX веке начало становиться понятным, что многие из теоретических расчетов, которые хотелось бы провести в области этих наук, попросту находятся за гранью человеческих возможностей – они «невычислимы». Затем появились компьютеры, предложившие новый подход к подобным проблемам: масштабные симуляции. Знакомый нам всем по телевизионным выступлениям метеорологов пример – симуляции погодных явлений, но компьютерные симуляции также совершили переворот в научных исследованиях во многих других областях; вероятно, это самый важный эпистемологический прорыв в научной методологии со времен изобретения точных часовых механизмов. В эволюционной теории недавно появилась новая дисциплина – Искусственная жизнь: под ее эгидой на всех уровнях, от субмолекулярного до экологического, развернулась настоящая Золотая лихорадка исследований. Однако даже среди тех ученых, что не встали под ее знамена, наблюдается принципиальное согласие, что большинство их теоретических исследований эволюции (например, большинство последних работ, обсуждаемых в этой книге) были бы попросту немыслимы без компьютерных симуляций, позволивших проверить (подтвердить или опровергнуть) догадки теоретиков. В самом деле, как мы видели, сама идея эволюции как алгоритмического процесса не могла быть должным образом сформулирована и оценена до тех пор, пока не стало возможным проверить масштабные и запутанные алгоритмические модели взамен крайне упрощенных моделей теоретиков более раннего периода.

Конечно, некоторые научные проблемы невозможно решить с помощью симуляций, а другие, вероятно, поддаются лишь такому решению, но между этими двумя крайностями существуют проблемы, к которым, в принципе, возможны два подхода, что приводит на ум два метода решения задачи о поездах, предложенной фон Нейману: «остроумный» посредством теории и «поверхностный» – посредством прямолинейной симуляции и наблюдения. Было бы очень жаль, если бы множество неоспоримых преимуществ порожденных симуляциями миров подавило наше стремление понять эти явления на более глубоком теоретическом уровне. Однажды я беседовал с Конвеем о создании игры «Жизнь», и он сокрушался, что теперь мир игры исследуется практически исключительно «эмпирическими» методами – на компьютере задаются все интересующие вас варианты, а дальнейшее – дело наблюдения. Это не только, как правило, лишает исследователя даже возможности разработать строгое доказательство обнаруженных закономерностей, но и – отметил он – люди, использующие компьютерные симуляции, обычно недостаточно терпеливы; они перебирают комбинации и наблюдают за ними 15–20 минут и, если ничего интересного не происходит, бросают наблюдение и отмечают вариант как уже исследованный и неинтересный. Есть опасность, что такой близорукий подход преждевременно отсекает важные направления исследований. Это – профессиональный риск всех исследователей компьютерных симуляций, который является всего лишь высокотехнологичной версией фундаментальной уязвимости философов, ошибочно принимающих недостаток воображения за осознание необходимости. Даже снабженное протезами воображение способно совершить ошибку, в особенности если его применяют без должной строгости.

А теперь настало время главного тезиса. Когда Конвей со студентами впервые попробовали создать двумерный мир, в котором происходило бы что-нибудь интересное, они обнаружили, что ничего не работает. Чтобы отыскать простой физический закон «Жизни» в Чрезвычайно обширном пространстве возможных простых законов, группе трудолюбивых и талантливых исследователей потребовалось больше года. Все очевидные варианты не подошли. Чтобы понять суть проблемы, попробуйте изменить «константы» для рождений и смертей (замените, например, в правиле о рождениях тройку на четверку) и посмотрите, что выйдет. Миры с измененной физикой либо немедленно застынут в одном состоянии, либо столь же быстро рассыплются в прах. Конвею и его ученикам нужен был мир, в котором был бы возможен рост, но не слишком взрывной; в котором «организмы» – высокоорганизованные конфигурации клеток – могли бы двигаться и изменяться, но одновременно сохраняли бы устойчивость во времени. И, разумеется, это должен был быть мир, в котором структуры могли бы «совершать» что-то интересное (например, протаптывать тропинки, поглощать или отгонять других «существ»). Насколько Конвею известно, из всех воображаемых двумерных миров лишь один удовлетворяет этим desiderata: мир игры «Жизнь». В любом случае все проверенные в последующие годы варианты и близко не могли сравниться с ним по критериям Конвея: простоте, изобилию, элегантности. Мир «Жизни» может и в самом деле оказаться лучшим из возможных (двумерных) миров.

А теперь представим, что в игре «Жизнь» некие самовоспроизводящиеся Универсальные машины Тьюринга беседуют об известном им мире с его удивительно простой физикой, которую во всем ее многообразии можно сформулировать в одном-единственном предложении[230]. Они допустили бы логическую ошибку, заявив, что, поскольку они существуют, мир игры «Жизнь» с его физикой был обязан существовать; в конце концов, Конвей мог решить стать сантехником или игроком в бридж вместо того, чтобы изучать этот мир. Но что, если бы они решили, что их мир с его элегантной поддерживающей «Жизнь» физикой попросту слишком прекрасен, чтобы появиться без участия Разумного Создателя? Они были бы правы, скоропалительно решив, что обязаны существованием действиям мудрого Законодателя! Бог существует, и имя ему – Конвей.

Однако их вывод будет скоропалительным. Существование Вселенной, подчиняющейся ряду законов, пусть даже столь элегантных, как закон «Жизни» (или законы физики нашего мира), логически не требует существования разумного Законодателя. Заметим, во-первых, что в истории создания игры «Жизнь» было два вида интеллектуальной работы: с одной стороны, потребовалось провести начальные исследования, приведшие к формулировке закона, провозглашенного Законодателем, а с другой – проектно-конструкторскую работу должны были проделать использующие этот закон Демиурги. Последовательность могла бы быть следующей: сначала Конвей в результате гениального озарения устанавливает физические законы мира «Жизни», а затем он со своими студентами в соответствии с установленным законом разрабатывает и создает удивительных жителей этого мира. Но на деле обе задачи решались одновременно: множество неудачных попыток создать нечто интересное помогли Конвею сформулировать закон. Во-вторых, заметим, что это постулируемое разделение труда является иллюстрацией фундаментальной дарвиновской темы из предыдущей главы. Мудрое Божество должно привести мир в движение, и речь тут об открытии, а не творении, работе для Ньютона, а не для Шекспира. Ньютон (как и Конвей) обнаружил платонические неподвижные ориентиры, которые, в принципе, мог бы найти кто угодно, а не уникальные объекты, каким-либо образом зависящие от особенностей сознания своих авторов. Если бы Конвей никогда не занялся созданием миров клеточных автоматов – если бы он вообще никогда не существовал – какой-нибудь другой математик прекрасно мог бы наткнуться на в точности тот же мир, за который мы благодарны Конвею. Итак, следуя по этой дорожке за дарвинистами, мы наблюдаем, как Бог-Демиург обращается в Бога-Законодателя, который на глазах сливается с Богом-Законооткрывателем. Тем самым гипотетический вклад Бога в создание мира становится все менее личным, а потому растет вероятность, что эта же работа была проделана чем-то упорным и неразумным!

Юм уже изложил для нас этот довод, и теперь, освоившись с дарвинистским мышлением о более привычных предметах, мы можем путем экстраполяции вывести положительную дарвинистскую альтернативу гипотезе, будто наши законы дарованы Богом. Какой должна быть такая альтернатива? Она заключается в том, что миры (то есть целокупные вселенные) эволюционируют и наш мир – всего лишь один из бессчетного множества других, существовавших в вечности. Есть два весьма различных подхода к эволюции законов: один сильный и более «дарвинистский» чем другой, поскольку предполагает нечто подобное естественному отбору.

Могло ли существовать нечто вроде неравномерного воспроизводства вселенных, когда у некоторых разновидностей «отпрысков» больше, чем у других? Как мы видели в первой главе, Филон Юма размышляет над этим:

И какое удивление должны мы почувствовать, когда увидим, что этот плотник – ограниченный ремесленник, подражавший другим и копировавший то искусство, которое лишь постепенно совершенствовалось в течение длинного ряда веков после бесчисленных попыток, ошибок, исправлений, размышлений и споров. Быть может, в течение вечности множество миров было изуродовано и испорчено, пока не удалась нынешняя система; быть может, при этом было потрачено много труда, сделано много бесплодных попыток и искусство миросозидания совершенствовалось в течение бесчисленных веков медленно и постепенно[231].

Юм связывает «постепенное совершенствование» с предпочтением, осуществляемым «ограниченным ремесленником», которого мы без всякого ущерба для подъемной силы можем заменить чем-то еще более ограниченным: совершенно алгоритмическим дарвиновским процессом миросозидания. Хотя Юм, очевидно, считал эту концепцию всего лишь забавной философской фантазией, ее разработкой недавно занялся физик Ли Смолин[232]. Его основная идея состоит в том, что сингулярности, известные как черные дыры, являются, по сути дела, местом рождения дочерних вселенных, в которых фундаментальные физические константы немного отличаются (случайным образом) от физических констант вселенной-прародительницы. Следовательно, согласно гипотезе Смолина, мы наблюдаем как неравномерное воспроизводство, так и мутации – две ключевые характеристики дарвиновского алгоритма отбора. Вселенные, в которых физические константы случайным образом оказались таковы, что в них чаще появляются черные дыры, ipso facto будут иметь больше потомков, которые тоже будут иметь больше потомков, и так далее – это стадия отбора. Отметим, что в этом сценарии за вселенными не является мрачный жнец; все они живут и в должное время «умирают», но у некоторых просто более многочисленное потомство. Итак, согласно этой идее, то, что мы обитаем в мире, где есть черные дыры, не просто любопытное совпадение, но и не абсолютная логическая необходимость. Это, скорее, своего рода условная почти-необходимость, с которой мы сталкиваемся в любом описании эволюционного процесса. Связующим звеном, по мнению Смолина, является углерод, участвующий как в схлопывании газовых облаков (или, иными словами, в рождении звезд, предшествующем появлению черных дыр), так и, разумеется, в молекулярном конструировании наших организмов.

Можно ли проверить эту теорию? Смолин делает несколько предсказаний: если их опровергнуть, опровергнута будет и его идея. Дело должно обстоять так, чтобы все «близкие» к нашим варианты физических констант приводили к формированию вселенных, в которых черные дыры менее вероятны или встречаются реже, чем в нашей Вселенной. Если коротко, он полагает, что наша Вселенная должна быть хотя бы на местном, если не на глобальном уровне победителем в соревнованиях по созданию черных дыр. Проблема в том, что, насколько я понимаю, слишком мало ограничений налагается на то, что именно можно считать «близким» вариантом и почему; но, возможно, дальнейшая разработка теории позволит это прояснить. Стоит ли говорить, что непонятно, что делать с этой идеей сейчас, но, каким бы ни был окончательный вердикт ученых, эта идея уже позволяет подкрепить философский тезис. В числе других Фриман Дайсон и Ферд Хойл считают, что им открылась удивительная закономерность физических законов; если бы они или кто-либо другой допустили тактическую ошибку, задав риторический вопрос: «Возможны ли какие-либо иные объяснения кроме божественного вмешательства?» – у Смолина было бы наготове остроумное опровержение. (Я учу своих студентов быть внимательными к риторическим вопросам в области философии. Они маскируют любые слабости аргументов.)

Но ради чистоты эксперимента предположим, что размышления Смолина неверны; предположим, что в конечном счете отбор вселенных не работает. Существуют и более слабые, полударвинистские умозаключения, которые также прекрасно отвечают на наш риторический вопрос. Как мы уже отмечали, Юм также рассматривал эту более слабую идею в восьмой части своих «Диалогов».

Вместо того чтобы предполагать, что материя бесконечна, как это делал Эпикур, предположим, что она конечна. Конечное число частиц способно лишь к конечному числу перемещений, и при вечной длительности должно произойти то, что всякий возможный порядок, всякое возможное расположение окажутся испробованы бесконечное число раз. <…> Предположим… что материя была приведена в какое-нибудь состояние слепой, ничем не руководимой силой; очевидно, что это первоначальное состояние должно быть, по всей вероятности, самым неустроенным и беспорядочным, какое только можно себе представить, и лишенным какого-либо сходства с теми произведениями человеческой изобретательности, которые наряду с симметрией частей обнаруживают приспособленность средств к целям и стремление к самосохранению <…> предположим, что действующая сила, какова бы она ни была, продолжает действовать на материю <…> Так вселенная продолжает существовать в течение многих веков при постоянной смене хаоса и беспорядка. Но нет ли какой-нибудь возможности, чтобы в конце концов она пришла в уравновешенное состояние?.. Не вправе ли мы считать, более того, не можем ли мы быть уверены в том, что такое состояние произведено вечными переворотами ничем не руководимой материи? И не может ли это объяснять всю видимую мудрость и преднамеренность, проявляющуюся во вселенной?

В этом случае не идет речи ни о каком отборе: Юм просто обращает наше внимание на тот факт, что в нашем распоряжении вечность. В данном случае нет срока в пять миллиардов лет, которые отведены эволюции жизни на Земле. Как мы видели в рассуждениях о Вавилонской библиотеке и Библиотеке Менделя, чтобы пересекать Чрезвычайно обширные пространства за не Чрезвычайно большие промежутки времени, потребны воспроизводство и отбор, но если ограничения по времени отсутствуют, отбор уже не будет необходимым условием. За вечность можно попасть в любую точку Вавилонской библиотеки или Библиотеки Менделя – или Библиотеки Эйнштейна (все возможные значения всех физических констант) – покуда вы продолжаете двигаться. (Юм представляет себе «действующую силу», под действием которой продолжалось бы движение, и это напоминает об аргументе Локка о бездвижной материи, но не означает, что движущая сила хоть сколько-нибудь разумна.) Действительно, если вечно перебирать все возможности, то вы побываете в каждой возможной точке Чрезвычайно обширных (но конечных) пространств не однажды, а бесконечное множество раз!

За последние годы физики и космологи серьезно рассматривали несколько вариантов этого умозаключения. Например, Джон Арчибальд Уилер[233] предположил, что на протяжении вечности Вселенная осциллирует, и за Большим взрывом следует расширение, а затем сжатие вплоть до Большого схлопывания, за которым следует еще один Большой взрыв и так далее вечно, с небольшими вариациями в константах и других ключевых параметрах в каждом цикле. Каждое возможное сочетание проверялось бесконечно много раз, и потому каждая вариация на любую возможную тему, не только «целесообразная», но и абсурдная, разыгрывалась не единожды, но бесконечно много раз.

Сложно поверить, что эта идея подлежит какой-либо эмпирической проверке, но нам следует воздержаться от суждения. Может статься, что вариации и разработки этой темы имеют следствия, которые можно подтвердить или опровергнуть. Тем временем стоит отметить, что это семейство гипотез доводит до логического завершения объяснительные принципы, прекрасно работающие в области, где проверка возможна. Последовательность и простота говорят в его пользу. И этого, опять-таки, несомненно, достаточно, чтобы традиционная альтернатива потеряла свою привлекательность[234].

Любому победителю состязания по подбрасыванию монеты будет соблазнительно счесть, что он наделен волшебной силой, в особенности если он незнаком с другими игроками. Предположим, вы собрались организовать турнир по подбрасыванию монеты, в котором будет десять раундов и ни один из 1024 участников которого не будет понимать, что участвует в состязании. Каждому из них вы говорите: «Прими поздравления, друг мой! Я Мефистофель, и я наделю тебя великой силой. С моей помощью ты, десять раз кряду подбросив монету, победишь десять раз подряд!» – а затем организуете своим простофилям встречи, сводя по одной паре за раз, до тех пор пока у вас не будет победителя. (Вы никогда не позволяете соперникам обсуждать свою связь с вами и прощаетесь с 1023 проигравшими, sotto voce насмехаясь над доверчивостью того, кто мог поверить, будто вы – Мефистофель!) У победителя – а без него не обойдется – несомненно, будет доказательство своей Избранности, но если он в него поверит, то это будет просто иллюзией того, что можно было бы назвать ретроспективной близорукостью. Победитель не понимает, как все было подстроено таким образом, чтобы кто-то да победил, и лишь по случайности он и есть этот кто-то.

Но если бы Вселенная была устроена так, чтобы в ней со временем испытывалось бесконечное количество различных «физических законов», то, будь мы склонны полагать, будто законы природы были созданы нарочно для нас, мы столкнулись бы с тем же соблазном. Это довод не в пользу того, что Вселенная является или должна быть устроена таким образом, но в пользу более скромного вывода, что никакое качество наблюдаемых «законов природы» не является неуязвимым для этой альтернативной дефляционной интерпретации.

Стоит сформулировать эти все более спекулятивные и утонченные дарвинистские гипотезы, и они – как это характерно для дарвинизма – начинают приводить к постепенному упрощению стоящей перед ними объяснительной задачи. Все, что сейчас остается объяснить, это несомненная и очевидная элегантность или поразительность наблюдаемых физических законов. Если вы сомневаетесь, что гипотеза о бесконечности различных вселенных может объяснить эту элегантность, вам стоит задуматься, что она имеет по меньшей мере столько же оснований оказаться не вызывающим дальнейших вопросов объяснением, что и любая традиционная альтернатива; к тому моменту, как Бог оказывается настолько обезличенным, что представляется уже неким абстрактным и вневременным принципом красоты или блага, сложно понять, как существование Бога может что-нибудь объяснить. Что может подтвердить это «объяснение», что не было бы уже дано в описании удивительного явления, которое следовало объяснить?

Дарвин начинает атаку на Лестницу творения с середины: Дайте мне Порядок и время – и я объясню Замысел. Теперь мы увидели, как просачивается вниз по ступеням универсальная кислота: если мы дадим последователям Дарвина Хаос (в старомодном смысле совершенно бессмысленной случайности) и вечность, они объяснят Порядок – тот самый Порядок, который нужен для объяснения Замысла. Нуждается ли в свою очередь в объяснении полный Хаос? Что осталось объяснить? Некоторые полагают, что осталось еще одно «почему»: почему существует что-то, а не ничто? Мнения по вопросу о том, является ли этот вопрос сколько-нибудь разумным, различаются[235]. Если он разумен, то ответ «Потому что существует Бог», вероятно, не хуже прочих, но взгляните-ка на его соперника: «А почему бы и нет?»

4. Вечное возвращение – жизнь, лишенная оснований?

Наука прекрасно разрушает метафизические ответы, но не может предложить им замену. Наука разрушает фундамент, но ничем не заполняет пустоту. Хотим мы того или нет, наука вынуждает нас жить без оснований. Читатели Ницше были шокированы, но сейчас его слова – общее место; на данном этапе своей истории, конца которому не видно, приходится философствовать без «оснований».

Хилари Патнэм [236]

Те, кто приветствовал Дарвина как благодетеля человечества, кажется, не заметили, что Вселенная лишилась смысла. Ницше полагал, что теория эволюции правильно отражает мир, но картина эта чудовищна. Его философия была попыткой создать новое представление о мире, которое принимало бы дарвинизм в расчет, но не упразднялось бы им.

Р. Дж. Холлингдейл [237]

После публикации «Происхождения видов» Фридрих Ницше заново открыл идею, которую уже обдумывал Юм: идею, что вечное возвращение слепых и бессмысленных изменений – хаотичная и бесцельная перетасовка материи и закона – неизбежно породит миры, эволюция которых со временем приведет к нашим вроде бы осмысленным личным историям. Эта идея вечного возвращения стала краеугольным камнем его нигилизма и тем самым отчасти заложила основания того, что позднее превратилось в экзистенциализм.

Идея, что происходящее сейчас уже случалось в прошлом, должно быть, так же стара, как и феномен déjà vu, так часто вызывающий к жизни связанные с ней суеверия. Циклические космогонии нередки в различных культурах. Но когда Ницше натолкнулся на концепцию Юма (и Джона Арчибальда Уилера), она показалась ему чем-то намного большим, чем забавный мысленный эксперимент или размышление о древних предрассудках. Он думал – по крайней мере, какое-то время, – что нашел исключительно важное научное доказательство[238]. Полагаю, что воспринять эту идею серьезнее, чем это сделал Юм, Ницше побуждало смутное понимание сокрушительной силы дарвиновского мышления.

Ницше практически всегда пишет о Дарвине с враждебностью; но он о нем пишет, и уже этого достаточно, чтобы согласиться с Вальтером Кауфманом, настаивавшим, что Ницше «не был дарвинистом, но Дарвин пробудил его от догматического забытья подобно тому, как веком раньше Юм пробудил Канта»[239]. То, как Ницше пишет о Дарвине, также свидетельствует, что он воспринимал идеи Дарвина сквозь призму распространенных ошибочных толкований и ложных представлений, так что, вероятно, с Дарвином он был преимущественно знаком по восторженным переложениям немецких и, шире, европейских популяризаторов. В немногих случаях, когда Ницше критикует какие-то конкретные идеи Дарвина, он понимает его совершенно неверно, жалуясь, например, что Дарвин проигнорировал возможность «бессознательного отбора», который был одной из важнейших вспомогательных идей «Происхождения видов». Он говорит о «полной bêtise у англичан, Дарвина, Уоллеса» и сокрушается: «Наконец, смешение доходит до того, что и дарвинизм принимают за философскую систему – теперь господство на стороне человека науки»[240]. Однако другие постоянно принимали его за дарвиниста: «Другой ученый рогатый скот заподозрил меня из‐за него в дарвинизме»[241], – ярлык, над которым он насмехался, продолжая в своей «Генеалогии морали» [242]создавать одно из первых дарвинистских исследований эволюции этики, до сих пор непревзойденное в своей проницательности (к этой теме мы вернемся в шестнадцатой главе).

Для Ницше его довод в пользу вечного возвращения был свидетельством абсурдности и бессмысленности жизни, того, что Вселенной не было дано свыше никакой цели. И в этом, несомненно, корень страха, испытываемого многими, кто знакомится с Дарвином. Так рассмотрим же версию Ницше, самую бескомпромиссную из возможных. Почему, собственно, вечное возвращение лишает жизнь смысла? Разве это не очевидно?

Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности». Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: «Ты – бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!»[243]

Освобождение или ужас звучат в этих словах? Кажется, сам Ницше не мог этого решить – возможно, потому что он часто окутывал глубинные смыслы своей «научнейшей из гипотез» такими весьма таинственными одеяниями. Можно немного снизить градус, поговорив о чарующей пародии на этот фрагмент из Ницше, созданной писателем Томом Роббинсом в романе «Даже девушки-ковбои иногда грустят»:

В этом году Джулиан подарил Сисси игрушечную тирольскую деревеньку, сделанную с удивительным мастерством.

Там был крохотный собор, где витражные окна делали солнечный свет разноцветным, точно фруктовый салат. Там были площадь и ein Biergarten, где в субботние вечера становилось довольно шумно. Была булочная, где всегда пахло горячим хлебом и штруделями. Были ратуша и полицейский участок с раздвижными стенами, за которыми волокиты и коррупции таилось не больше и не меньше, чем обыкновенно бывает. Были малыши-тирольцы в искусно вышитых кожаных бриджах, а под бриджами – не менее искусно выполненные гениталии. Были лыжные магазины и множество других интересных мест, включая детский приют, спроектированный так, чтобы на каждый Сочельник сгорать дотла. И тогда сироты в пылающих ночных сорочках бросались в снег. Ужасно. Где-то к середине января являлся пожарный инспектор и осматривал развалины, бормоча: «Если б меня послушали, дети бы сейчас были живехоньки»[244].

Примечательно уже то, с каким искусством это написано. Кажется, что ежегодное повторение драмы сиротского приюта лишает этот мирок любого подлинного смысла. Но почему? Почему именно повторение делает причитания пожарного инспектора столь фальшивыми? Возможно, получше разобравшись, что именно они означают, мы заметим уловку, заставляющую рассказ «работать». Отстраивают ли сиротский приют сами крохотные тирольцы или у миниатюрной деревеньки есть кнопка перезагрузки? А в чем разница? Ну а откуда берутся новые сироты? Может, «погибшие» воскресают?[245] Заметим, что, по словам Роббинса, приют был спроектирован так, чтобы каждый Сочельник сгорать дотла. Очевидно, создатель этого маленького мира издевается, высмеивая то, как серьезно мы воспринимаем возникающие в нашей жизни проблемы. Кажется, мораль ясна: если у этой драмы есть смысл, ниспосланный Создателем свыше, то это – непристойная шутка, опошление человеческих мытарств в дольнем мире. Но что, если смысл – созидание самих людей, появляющихся заново в каждом цикле, а не в некоем даре свыше? Это может помочь нам найти смысл, которому бы не грозило повторение.

Это – определяющая тема экзистенциализма в разнообразных его изводах: единственный возможный смысл – это смысл, который вы (как-то) создаете сами. Как именно достичь этой цели, всегда было для экзистенциалистов своего рода загадкой, но, как мы вскоре увидим, в своем описании процесса порождения смысла дарвинизм способен предложить отгадку. Ключ к тайне, опять-таки, в том, чтобы отказаться от идеи примата Разума, принадлежащей Джону Локку, и заменить ее концепцией, в которой сама значимость, как и все, что нам дорого, постепенно возникает из ничего и эволюционирует.

Прежде чем поговорить об этом подробнее, можно остановиться и посмотреть, куда завели нас окольные пути. Мы начали с несколько инфантильной идеи Бога-Мастерового и поняли, что, если воспринимать ее буквально, у этой идеи нет шансов. Затем мы посмотрели с позиции Дарвина на имеющий место в действительности процесс «проектирования», плодами которого являемся как мы, так и все чудеса природы, и обнаружили, что Пейли был прав, утверждая, что появление всего этого потребовало огромной проектно-конструкторской работы, но что тому есть вполне реалистичное объяснение: множество идущих одновременно, а потому непомерно расточительных процессов бездумного, алгоритмического проектирования и проверки, в котором, однако, даже самые незначительные усовершенствования замысла бережливо взращиваются, копируются и используются на протяжении миллиардов лет. Своей удивительной уникальностью и индивидуальностью творение обязано не шекспировскому творческому гению, а непрестанному воздействию изменений, аккумулирующийся результат которых Крик назвал «замороженными случайностями»[246].

Такая концепция процесса творения, очевидно, все еще оставляет место для Бога-Законодателя, но тот в свою очередь отступает перед ньютоновским Богом – Открывателем законов, который, как мы только что видели, тоже постепенно исчезает, не оставляя после себя вовсе никакого Разумного Актора. Остается лишь то, к чему бездумно приводит процесс вечной перетасовки (если он приводит хоть к чему-нибудь): вневременная платоническая возможность порядка. И эта возможность – как постоянно заявляют математики – прекрасна; пусть сама по себе она не является чем-то разумным, но, чудо из чудес, она умопостигаема. Будучи абстрактной и существуя вне времени, она лишена основания или источника, нуждающегося в объяснении[247]. Что нуждается в объяснении своего происхождения, так это сама конкретная Вселенная, и, как давно спрашивал Филон Юма: Почему бы не ограничиться материальным миром? Он, как мы видели, и в самом деле сам себя вытаскивает из болота; он создает себя ex nihilo, или, во всяком случае, из чего-то почти неотличимого от абсолютного ничто. В отличие от ошеломительно таинственного вневременного само-творения Бога, это сотворение себя вовсе не чудесно и оставило множество следов. И, поскольку оно не только конкретно, но и является плодом изысканно детализированного исторического процесса, это само-творение – творение абсолютно уникальное, включающее в себя и превосходящее все романы, картины и симфонии, созданные людьми; в гиперпространстве возможностей оно занимает место, отличающееся от всех прочих.

В XVII веке Бенедикт Спиноза отождествил Бога с Природой, утверждая, что истинным путем богословия является научное исследование. За эту ересь он подвергся преследованиям. Еретический образ двуликого Януса Спинозы – Deus sive Natura (Бог или Природа) – внушает беспокойство (или кажется некоторым соблазнительным): персонализировал ли он Природу, предлагая это научное упрощение, или деперсонализировал Бога? Более плодотворная идея Дарвина задает структуру, в рамках которой мы способны рассматривать разумность Матери-Природы (или, может быть, лишь кажущуюся разумность?) как нечудесную и нетаинственную – и тем самым еще более удивительную – характеристику этой самосозидающей сущности.

ГЛАВА 7: Первый живой организм должен был и притом не мог существовать: простейший живой организм слишком сложен, он потребовал слишком большой проектно-конструкторской работы, чтобы возникнуть в результате случайного стечения обстоятельств. Эта дилемма решается не введением небесного крюка, а длинной серией дарвиновских процессов: самовоспроизводящиеся макросы, до которых (или одновременно с ними), возможно, существовали самовоспроизводящиеся кристаллы глины, на протяжении миллиарда лет постепенно развивались, переходя от состязаний в удаче к состязаниям в мастерстве. А физические закономерности, от которых зависели эти подъемные краны, сами могли быть результатом слепой и равнодушной перетасовки Хаоса. Таким образом, практически из ничего сотворил себя мир, который мы знаем и любим.

ГЛАВА 8: Работа естественного отбора является исследовательско-проектной, так что биология, по сути, сходна с инженерным делом – вывод, вызвавший сильнейшее сопротивление из‐за ложного страха перед тем, что он мог подразумевать. На деле он проливает свет на некоторые из наших сложнейших загадок. Стоит начать рассматривать все с позиции инженера, как станет можно объяснить и объединить важнейшее биологическое понятие функции и важнейшее философское понятие смысла. Поскольку наша собственная способность воспринимать и создавать смыслы – наш разум – укоренена в нашем статусе наиболее совершенных продуктов дарвиновских процессов, различие между естественным и искусственным интеллектом исчезает. Однако существуют важные различия между творениями людей-инженеров и плодами эволюции, основанные на различиях между процессами их создания. Сейчас мы начинаем фокусировать внимание на грандиозных эволюционных процессах, используя плоды созданной нами технологии, компьютеры, для решения все еще неразрешенных вопросов.

Глава восьмая

БИОЛОГИЯ КАК ИНЖЕНЕРНОЕ ИСКУССТВО

1. Науки об искусственном

Со Второй мировой войны открытия, изменяющие мир, рождались не столько в величественных чертогах теоретической физики, сколько укромных лабораториях инженеров и физиков-экспериментаторов. Фундаментальные и прикладные науки поменялись местами; они уже не те, какими были в золотой век физики, во времена Эйнштейна, Шрёдингера, Ферми и Дирака… Кажется, что историки науки приноровились игнорировать историю великих открытий в области прикладной физики, инженерного дела и вычислительной техники, где сегодня происходит настоящий прогресс. В особенности информатика изменила и продолжает менять лицо мира более глубоко и радикально, чем любое из великих открытий в области теоретической физики.

Николас Метрополис [248]

В этой главе мне хотелось бы проследить некоторые из игнорируемых и недооцененных следствий одного из самых важных – осмелюсь назвать его основным – признака Дарвиновского Поворота: заключенный уже по смерти Дарвина брак биологии и инженерного искусства. В следующих главах я коснусь различных примеров критики и возражений против этого союза, но прежде чем дать слово его противникам, я хочу доказать, что рассматривать биологию с точки зрения инженера не только время от времени полезно: такой взгляд не просто показывает ценную альтернативу, но и является непременным условием систематичности всякого дарвинистского мышления и первоочередным источником его силы. Я ожидаю, что это утверждение вызовет сильное эмоциональное сопротивление. Будем честны: прочитав название этой главы, не почувствовали ли вы отторжение и не подумали ли что-то вроде: «Да нет, что за ужасное, обывательское, редукционистское заявление! Биология – это гораздо больше, чем инженерное дело!»

Идея, будто изучение живых организмов по меньшей мере очень близко инженерному искусству, существовала со времен новаторских исследований организмов, проводившихся самим Аристотелем, и его анализа телеологии, одной из четырех причин, но лишь после Дарвина она начала привлекать внимание. Разумеется, она очень явственна в Аргументе от Замысла, приглашающем наблюдателя подивиться прихотливому взаимодействию частей, элегантным проектам и искуснейшей работе Демиурга. Но в мире интеллектуалов инженеры всегда были на вторых ролях. От Леонардо да Винчи до Чарльза Бэббиджа и Томаса Эдисона инженерный гений всегда приветствовался, но тем не менее мандарины наук и искусств смотрели на него с определенной мерой снисходительности. Аристотель не слишком помог делу, введя усвоенное средневековыми интеллектуалами различие между созданным secundum naturam (согласно природе) и искусственным – тем, что contra naturam (против природы). Механизмы – но не организмы – были contra naturam. Затем было еще то, что praeter naturam или неестественно (чудовища и уроды), а также то, что super naturam – чудеса[249]. Много ли света может пролить исследование того, что против природы, на триумфы природы – да, даже чудовищ и чудеса?

Следы этого негативного отношения видны в нашей культуре повсеместно. Например, в моей родной области философии долгой и почтенной историей может похвастаться направление, известное как философия науки; множество самых выдающихся и влиятельных философов нашего времени занимаются философией науки. Есть великолепные специалисты по философии физики, биологии, математики и даже социологии. Но я никогда даже не слышал, чтобы кого-нибудь назвали специалистом в области философии инженерного дела – как будто бы в этой области для философа не найдется достаточно концептуального материала. Но все меняется по мере того, как все большее и большее число философов начинает понимать, что область инженерного дела дает материал для подчас самых глубоких, элегантных и важных размышлений в истории. (Заглавие данного раздела заимствовано из содержащей множество плодотворных идей книги Герберта Саймона[250], посвященной этим вопросам.)

Великое открытие Дарвина заключалось в том, что все «проекты» биосферы могли быть результатами процесса столь же неутомимого, сколь бездумного – «автоматического» и постепенного подъема в Пространстве Замысла. Ретроспективно мы понимаем, что сам Дарвин вряд ли мог вообразить, не говоря уже о том, чтобы обосновать, детали и варианты развития своей идеи, которые позволили дарвинистам последующих эпох пойти гораздо дальше своего наставника с его осторожным агностицизмом относительно происхождения самой жизни и даже «замысла» физического Порядка, существование которого его идея предполагала. Охарактеризовать этот Порядок Дарвин мог не лучше, чем описать ограничения и сильные стороны механизма наследственности; он лишь знал, что такой механизм должен быть и что он должен опираться на Порядок, каким бы тот ни был, делающий «наследование с изменением» не только возможным, но и продуктивным.

Более столетия после этого внимательное изучение и распространение великой идеи Дарвина сопровождалось непрерывными спорами, которые, между прочим, прекрасно иллюстрировали то, как эта идея применялась к себе самой: соревнование идей не только сопровождало эволюцию дарвинистских мемов об эволюции, но и решительно ее ускоряло. И, как сам Дарвин предполагал в отношении организмов, «наиболее упорная конкуренция должна происходить между формами наиболее близкими»[251]. Конечно же, биологи также не были свободны от отрицательного отношения к инженерам. В конце концов, что такое стремление к небесным крючьям, как не исступленная надежда, что чудо каким-то образом избавит нас от подъемных кранов? Упорное подсознательное неприятие этой характеристики фундаментальной идеи Дарвина усугубляло споры, препятствовало пониманию и искажало формулировки, одновременно ставя дарвинизм перед одним из важнейших вызовов.

В ответ на эти нападки идея Дарвина набирала силу. Сегодня мы видим, что ее территориальная экспансия угрожает не только предложенному Аристотелем разделению наук, но и другим освященным традицией способам их категоризации. В немецкой традиции знание делится на Naturwissenschaften, естественные науки, и Geisteswissenschaften, науки о духе, смысле и культуре, но это жесткое разделение (близкий родич «Двух культур» Ч. П. Сноу[252]) оказывается под угрозой: инженеры, возможно, не ограничатся биологией, и их подходы будут применены и в области гуманитарных наук и искусства. В конце концов, если существует лишь одно Пространство Замысла, в котором порождения наших тел и разумов объединены под эгидой одного обширного набора проектно-конструкторских процессов, то эти традиционные стены могут пасть.

Прежде чем продолжить, мне надо рассеять подозрение. Поскольку я только что допустил, что сам Дарвин не осознавал, с каким множеством вопросов предстояло столкнуться теории эволюции, чтобы выжить в ходе естественного отбора, не является ли мое заявление, будто идея Дарвина выстояла против всех этих атак, банальностью или тавтологией? Не удивительно, что теория смогла распространяться и дальше – ведь она продолжала меняться в ответ на новые вызовы! Если бы моя задача состояла в том, чтобы увенчать Дарвина лаврами как писателя и героя, такое подозрение было бы обоснованным, но, конечно, в первую очередь данная книга – не упражнение в области интеллектуальной истории. Для моего основного тезиса не важно даже, существовал ли Дарвин на самом деле! Что до меня, то, подобно Среднему налогоплательщику, он мог бы быть своего рода мифическим Воображаемым автором. (Некоторые авторитетные исследователи называют таковым Гомера.) Меня восхищает эта историческая личность; я вдохновляюсь его любопытством, порядочностью и выносливостью; личные страхи и недостатки делают его лишь привлекательнее. Но в некотором смысле Дарвин не имеет значения. Ему повезло стать восприемником идеи, которая вполне самостоятельна именно потому, что она растет и изменяется. Большинство идей на это неспособно.

По сути дела, приверженцы обеих партий потратили море времени на обсуждение того, был ли сам Дарвин – можете называть его «св. Чарлз» – градуалистом, адаптационистом, катастрофистом, капиталистом, феминистом. Сами по себе ответы на эти вопросы довольно интересны с точки зрения историка, и, если рассматривать их отдельно от вопросов об обоснованности той или иной теории, они и в самом деле могут помочь разобраться в сути теорий, о которых идет речь. Многим мыслителям кажется, что они спасают мир от того или иного «изма», или ищут в науке место для Бога, или опровергают предрассудки, но зачастую оказывается, что с определенной точки зрения результат их работы никак не соотносится с целями, которые они перед собой ставили. Мы уже видели примеры тому и еще увидим новые. Вероятно, ни в одной области научных исследований скрытые мотивы не играют такой роли, как в эволюционной теории, и их, несомненно, полезно разоблачить, но из того, что некоторые люди, осознают они это или нет, отчаянно силятся защитить или сокрушить какое-то зло, напрямую ничего не следует. Подчас люди правы, несмотря на то что руководствовались самыми неприглядными желаниями. Дарвин был тем, кем был со всеми своими изъянами и недостатками, и думал то, что думал. Теперь он мертв. С другой стороны, у дарвинизма жизней больше, чем у кошки. Вполне вероятно, что дарвинизм бессмертен.

2. Дарвин мертв. Да здравствует Дарвин!

Название этого раздела я позаимствовал из «Résumé», которым Мартин Эйген завершает свою книгу, изданную в 1992 году. У размышлений Эйгена отчетливо инженерный уклон. Его исследование представляет собой постановку и решение серии биологических конструкторских проблем: как собираются на стройплощадке нужные материалы, как выбирается проект и в каком порядке компонуются различные элементы, чтобы конструкция не развалилась еще до окончания строительства? Он утверждает, что излагает революционные идеи, но после этой революции дарвинизм не только жив и здоров, но и обрел новые силы. Мне хотелось бы разобраться в этом подробнее, ибо мы еще увидим иные версии того же тезиса, которым далеко до ясности Эйгена.

Что такого революционного в книге Эйгена? В третьей главе мы рассматривали адаптивный ландшафт с лишь одной вершиной и наблюдали, как эффект Болдуина может превратить практически незаметный посреди равнины телеграфный столб в Фудзияму с равномерно вздымающимися склонами, когда уже неважно, где начинать, – вы все равно окажетесь на вершине, просто следуя Локальному Правилу:

Ни шагу вниз; шагайте вверх, где это только возможно.

Идея адаптивного ландшафта была предложена Сьюаллом Райтом[253] и стала для специалистов в области эволюционной теории привычным вспомогательным инструментом. Она буквально тысячи раз доказывала свою ценность – в том числе и за рамками эволюционной теории. В области искусственного интеллекта, экономики и в других сферах, предполагающих решение задач, модель, позволяющая находить решение посредством поэтапного восхождения по склону (или «градиентного подъема»), пользовалась заслуженной популярностью. Она даже была достаточно популярна, чтобы мотивировать теоретиков рассчитать для нее ограничения – и те оказались жесткими. Для задач определенных классов – или, иными словами, для определенных типов ландшафтов – простого восхождения по склону совершенно недостаточно, и причина тому интуитивно ясна: «скалолазы» застревают на второстепенных местных вершинах вместо того, чтобы вскарабкаться на вершину всемирного значения, Эверест совершенства. (Тот же недостаток у метода имитации отжига.) В дарвинизме Локальное Правило является фундаментальным; оно эквивалентно требованию, что в конструкторском процессе не может быть места никакому разумному (или «дальновидному») предвидению, но лишь абсолютно бездумному ситуативному использованию того подъемника, на который нам посчастливилось набрести.

Эйген показал, что эта простейшая дарвиновская модель постепенного совершенствования – движения по одному конкретному адаптивному склону к оптимальной вершине совершенства – просто не способна описать то, что происходит при эволюции молекул и вирусов. Скорость адаптации вирусов (а также бактерий и иных патогенов) существенно выше, чем предсказывают «классические модели»: она настолько высока, что может показаться, будто наши скалолазы против всех законов «заглядывают в будущее». Значит ли это, что дарвинизм следует отвергнуть? Вовсе нет, ибо (что не удивительно) используемая шкала определяет, что считать локальным.

Эйген привлекает наше внимание к тому факту, что, эволюционируя, вирусы не стоят в очереди; они путешествуют огромными стаями практически идентичных особей, образуя в Библиотеке Менделя пушистое облако, которое Эйген называет «квазивидом». Мы уже наблюдали в Вавилонской библиотеке невообразимо огромное облако вариантов «Моби Дика», но в любой из существующих в действительности библиотек на полках, вероятно, не одно или два издания произведений, а в случае такой по-настоящему популярной книги, как «Моби Дик», в хранилище, скорее всего, окажется несколько копий одного издания. Итак, подобно существующим в действительности собраниям «Моби Дика», существующие в действительности облака вирусов включают множество идентичных копий, а также множество копий с незначительными типографическими отличиями. Согласно Эйгену, из этого факта следуют некоторые выводы, которые «классические» дарвинисты проигнорировали. Скорость молекулярной эволюции можно объяснить посредством очертаний облака вариантов.

Для канонической версии вида (подобной каноническому тексту «Моби Дика») у генетиков есть устоявшийся термин – дикий тип. Биологи зачастую предполагали, что чистый дикий тип будет доминировать среди множества различных генотипов популяции. По аналогии с этим можно сказать, что в любом библиотечном собрании копий «Моби Дика» большинство из них будет копиями широко распространенного или канонического издания, если таковое есть. Но в случае живых организмов – как и книг – это не обязательно так. На деле дикий тип является всего лишь абстракцией, подобной Среднему налогоплательщику, и в популяции может вовсе не быть индивидов с геномом именно дикого типа. (Разумеется, это верно и для книг – ученые могут годами спорить об аутентичности конкретного слова в конкретном тексте, и до того, как такие споры не будут решены, никто не может с абсолютной уверенностью сказать, каким был каноничный текст данного произведения (его дикий тип), но вряд ли кто-нибудь усомнится в том, о каком именно произведении идет речь. Хорошим примером был бы «Улисс» Джеймса Джойса.)

Эйген указывает, что такое распространение «сущности» на множество практически идентичных носителей делает эту сущность гораздо более подвижной, гораздо легче приспосабливающейся (в особенности на «гористых» адаптивных ландшафтах с большим количеством вершин и нечастыми пологими склонами). Это позволяет сущности рассылать по соседним холмам и гребням гор эффективные разведотряды, пренебрегая расточительным исследованием равнин, а потому чрезвычайно (не Чрезвычайно, но вполне достаточно для того, чтобы разница была велика) усилить свою способность находить более высокие вершины и более благоприятные условия на некоторой дистанции от центра, где притаился (вымышленный) дикий тип[254].

Эйген резюмирует причины, по которым это работает, следующим образом:

Численность популяций функционально полноценных мутантов, приспособленность которых близка к той, что определяет дикий тип (хотя и не достигает ее), гораздо выше, чем у тех, которые функционально неполноценны. Выстраивается асимметричный спектр мутантов, на котором мутанты, далекие от дикого типа, успешно развиваются на основе переходных форм. В такой цепи мутантов численность популяции напрямую зависит от структуры адаптивного ландшафта. Адаптивный ландшафт состоит из сообщающихся между собою долин, холмов и горных хребтов. На горных хребтах спектр мутаций весьма разнообразен, а вдоль гребня даже отдаленные родичи дикого типа появляются с ограниченной [то есть с конечной, но не исчезающе малой] частотой. Именно в гористых районах мы можем надеяться отыскать новых более совершенных с точки зрения отбора мутантов. Как только один из них появляется на периферии спектра мутаций, рушится установленный порядок. Вокруг более совершенного мутанта, играющего теперь роль дикого типа, выстраивается новая система… такая цепь причин и следствий приводит к осуществлению своего рода «коллективного действия», которое с гораздо большей вероятностью подвергает проверке более совершенных мутантов, а не менее совершенных, даже если последних отделяет от дикого типа такая же дистанция[255].

Итак, существует тесная связь между характером адаптивного ландшафта и населяющей его популяцией: она порождает ряд петель обратной связи, обычно соединяющих одну темпорально стабильную формулировку задачи с другой. Стоит вам взойти на вершину, как весь ландшафт начнет подниматься и вздыматься, образовывая новый горный хребет, и вы снова начнете восхождение. По сути дела, ландшафт постоянно меняется прямо у вас под ногами (если вы – квазивид вирусов).

Однако все это вовсе на так революционно, как утверждает Эйген. Сам Сьюалл Райт в своей «теории смещающегося равновесия» попытался объяснить, как многочисленные вершины и изменчивые ландшафты могли бы преодолеваться не отдельными особями «дикого типа», а различающимися численностью популяциями разновидностей, тогда как Эрнст Майр много лет настаивал, что самую суть дарвинизма составляет «популяционное мышление», которое генетики игнорируют на свой страх и риск. Так что Эйген не совершил переворота в области дарвинизма, но скорее (и это немаловажный вклад) сформулировал несколько новых теорий, проясняющих и подкрепляющих недооцененные и недостаточно внятно выраженные идеи, которые были годами известны. Когда Эйген заявляет: «Вызываемое этим (количественное) ускорение эволюции так велико, что представляется биологам новым удивительным качеством, способностью „видеть наперед“, чем-то, что для традиционного дарвинизма было бы совершенной ересью!» – он поддается всем хорошо знакомому соблазну сгустить краски и игнорирует тот факт, что множество биологов по меньшей мере предчувствовало, если не приближало его «революцию».

В конце концов, когда теоретики традиционного дарвинизма формируют адаптивные ландшафты, а затем случайным образом разбрасывают по ним генотипы, чтобы вычислить, что, согласно теории, с ними произойдет, – они знают, что в природе никто не забрасывает генотипы в изначально существующие географические точки случайным образом. Любая модель продолжительного процесса предполагает произвольно избранный «момент» начала; занавес поднимается, и затем модель демонстрирует, что произойдет дальше. Если, взглянув на такую модель, мы увидим, что «изначально» некоторое количество кандидатов было раскидано по равнинам, то можно с уверенностью ожидать, что теоретик поймет, что они не «всегда» были там – что бы это ни значило! Где бы в определенный момент времени на адаптивном ландшафте ни находились генотипы-кандидаты, там раньше находились вершины, или этих кандидатов там не было бы, так что долины, где находятся эти кандидаты, должны быть сравнительно новыми, новым затруднением, с которым они столкнулись в ходе эволюции. Лишь такое допущение может объяснить само нахождение кандидатов в долинах. Теория Эйгена укрепляет нас в понимании, что если мы хотим, чтобы наши модели выполняли ту задачу, которую, по мнению дарвинистов, всегда могли выполнять их более простые модели, то придется ввести в них эти условия.

Несомненно, неслучайно, что мы признали необходимость построения этих гораздо более сложных моделей одновременно (практически в том же месяце и уж точно в тот же год) с тем, как появилась возможность создавать и исследовать подобные модели на существующих компьютерах. Как только появились более мощные компьютеры, мы с их помощью обнаружили, что более сложные модели эволюции не только возможны, но и безусловно необходимы, если мы и в самом деле хотим объяснить то, на объяснение чего всегда претендовал дарвинизм. Благодаря появлению новых жизненных пространств дарвиновская идея эволюции как алгоритмического процесса превращается во все более обширное семейство гипотез, переживает собственный демографический взрыв.

В области искусственного интеллекта ценится работа с сознательно упрощенными моделями интересующих исследователя явлений. У них есть очаровательное название – «игрушечные» (или упрощенные) задачи». В Игрушечном мире молекулярной биологии мы рассматриваем простейшие версии фундаментальных дарвиновских явлений в действии, но это – настоящие игрушечные задачи! Мы можем воспользоваться сравнительной простотой и чистотой дарвиновской теории о фундаментальном уровне эволюции, чтобы ввести и проиллюстрировать некоторые из тем, которые в последующих главах будут рассмотрены на более высоких уровнях.

Специалисты в области эволюционной биологии всегда свободно высказывались об адаптации и оптимальности, а также, скажем, о возрастании сложности, и как авторы, так и критики подобных высказываний признавали, что они в лучшем случае серьезно упрощают картину. В мире молекулярной эволюции в таких оправданиях нет нужды. Когда Эйген рассуждает об оптимальности, он располагает четким определением того, о чем ведет речь, а также результатами экспериментальных измерений, чтобы подтвердить сказанное и не отступить от истины. Его адаптивные ландшафты и мерила успеха не субъективны и не вводятся ad hoc. Существует несколько взаимообусловленных и объективных способов измерения молекулярной сложности, и когда Эйген использует слово «алгоритм», это вовсе не поэтическая вольность. Представляя себе, например, корректирующий энзим, двигающийся вдоль пары спиралей ДНК, проверяющий, исправляющий, копирующий, а затем совершающий следующий шаг и повторяющий весь процесс заново, мы вряд ли можем сомневаться, что наблюдаем за работой микроскопического автомата, и самые лучшие модели настолько совпадают с наблюдаемыми фактами, что можно быть вполне уверенными, что нигде не притаились ни волшебные эльфы-помощники, ни небесные крючья. В мире молекул применение дарвиновского мышления является в особенности чистым и неподдельным. В самом деле, если принять эту точку зрения, может показаться чудом, что дарвиновскую теорию, так превосходно описывающую происходящее на молекулярном уровне, вообще можно применить к столь громоздким – галактического масштаба – конгломератам клеток, как птицы, орхидеи и млекопитающие. (Мы не ожидаем от периодической системы химических элементов разъяснения явлений из жизни корпораций или народов – так почему бы нам ждать, что дарвиновская эволюционная теория сработает на явлениях столь сложных, как экосистемы или линии наследования млекопитающих?)

От макроскопической биологии (биологии организмов с обычными размерами – муравьев, слонов или секвой) точности не дождешься. Из-за умопомрачительного количества привходящих осложнений объяснить мутацию и отбор можно обычно лишь косвенным и несовершенным образом. На молекулярном уровне явления мутации и отбора могут быть непосредственно измерены, на них можно повлиять, а период воспроизводства у вирусов так короток, что позволяет изучать масштабные дарвиновские явления. Например, у опасных вирусов есть ужасающая способность мутировать в ходе смертельной схватки с современной медициной, которая поощряет и финансирует множество подобных исследований. (За последнее десятилетие своей истории вирус СПИДа так часто мутировал, что этот период является примером большего генетического разнообразия – измеряемого в числе перестановок кодонов, – чем можно найти во всей истории эволюции приматов!)

Исследования Эйгена и сотен других ученых полезны для каждого из нас. Значит, можно заключить, что эта важная работа является примером триумфа дарвинизма, триумфа редукционизма, механицизма, материализма. Однако одновременно нет ничего более далекого от алчного редукционизма. Перед нами головокружительный каскад, образованный великим множеством уровней, на каждом из которых появляются новые явления и принципы объяснений; мы вновь и вновь убеждаемся в тщетности пылких надежд объяснить «все» на каком-либо одном фундаментальном уровне. Вот так сам Эйген резюмирует то, что показывает его обзор (вы заметите, что он высказывается в духе, который не был бы чужд самому яростному критику редукционизма):

Отбор больше похож на в особенности изощренного демона, действующего на различных этапах, ведущих к появлению жизни, и сейчас, на различных уровнях ее существования. В его распоряжении набор в высшей степени своеобразных уловок. Прежде всего он очень активен: им движет внутренний механизм обратной связи, который с крайней проницательностью ищет наилучший путь к достижению оптимальных характеристик не потому, что у него есть внутреннее стремление к какой-либо предопределенной цели, но просто в силу присущей ему нелинейной структуры, которая создает видимость целенаправленности[256].

3. Функция и спецификация

В мире макромолекул форма – это судьба. Одномерная последовательность аминокислот (или кодирующих их нуклеотидных кодонов) определяет, какой перед нами белок, но эта последовательность лишь отчасти определяет, каким образом будет сворачиваться одномерная белковая нить. Обычно она принимает лишь одну из множества возможных форм – сворачивается в клубок уникальным образом, почти всегда именно так, как характерно для конкретного типа последовательностей. Эта трехмерная форма – источник ее способностей и каталитических свойств (например, способности формировать различные структуры, блокировать антигены или регулировать развитие). Она представляет собой машину, действия которой непосредственно определяются формой ее частей. Функционально общая трехмерная форма гораздо важнее, чем определяющая ее одномерная последовательность. Например, важный белок лизоцим представляет собой характерной формы молекулярный механизм, производимый во множестве разных версий (в природе было обнаружено больше сотни различных последовательностей аминокислот, складывающихся в такую функциональную форму), и, разумеется, различия в этих последовательностях аминокислот можно использовать как «филологические» подсказки, позволяющие воссоздать эволюционную историю выработки и использования лизоцима.

И вот перед нами встает загадка, которую первым заметил Уолтер Эльзассер[257], а вполне убедительно решил Жак Моно[258]. Если рассматривать проблему очень абстрактно, то тот факт, что одномерный код может «определять» трехмерную структуру, указывает на появление новой информации. В самом деле, добавлена значимость. Отдельные аминокислоты значимы (ибо увеличивают функциональное совершенство белка) не только в силу их места в одномерной последовательности, образующей нить, но и в силу их положения в трехмерном пространстве после сворачивания нити.

Таким образом, существует видимое противоречие между утверждением, что геном «полностью определяет» функцию белка, и тем фактом, что эта функция связана с трехмерной структурой, информационное содержимое которой богаче, чем непосредственный вклад генома в структуру[259].

Как отмечает Кюпперс[260], решение Моно прямолинейно: «Представляющаяся не поддающейся упрощению или избыточной информация содержится в специфических условиях среды, в которой находится белок, и лишь вместе с ними генетическая информация может недвусмысленно определить структуру и тем самым функцию молекулы белка». Моно пишет об этом так:

…из всех возможных структур воплощается лишь одна. Поэтому исходные условия входят в список фрагментов информации, которая в конечном счете будет заключена в… структуре. Не обуславливая ее, они участвуют в создании уникальной формы, элиминируя все альтернативные структуры и таким образом предлагая – или, скорее, навязывая – определенную интерпретацию потенциально двусмысленного сообщения[261].

Что это значит? Это значит – и неудивительно, – что язык ДНК и его «читатели» должны были эволюционировать совместно; ни то ни другое не могло произойти по отдельности. Заявление деконструктивистов, что читатель привносит что-то в текст, применимо к ДНК точно так же, как и к поэзии; то, что привносит читатель, можно более общим и абстрактным образом назвать информацией, и лишь комбинации информации, заключающейся в коде и считывающей код среде, достаточно для создания организма[262]. Как отмечалось в пятой главе, некоторые критики ухватились за этот факт, словно он был каким-то опровержением «геноцентризма», учения, согласно которому ДНК – единственное хранилище информации о наследственности, однако эта идея всегда была лишь удобным упрощением. Хотя библиотеки обычно считаются хранилищами информации, несомненно, сберегать и хранить информацию могут лишь библиотеки вместе с читателями. Поскольку среди стоящих на их полках томов библиотеки не хранят – по крайней мере, не хранили до сих пор – информацию, потребную для создания новых читателей, их способность (эффективно) хранить информацию зависела от существования другой системы хранения информации – генетической системы человека, основным носителем которой является ДНК. Когда мы применяем к самой ДНК то же рассуждение, то видим, что и она нуждается в постоянном притоке «читателей», существование которых она сама определяет не полностью. Откуда берется остальная информация для создания этих читателей? Короткий ответ: из непрерывности окружающей среды – благодаря неизменному наличию в ней необходимого сырья (и полусобранных «конструкций»), а также условиям, в которых возможно их использование. Каждый раз, когда вы заботитесь о том, чтобы губка, которой вы моете посуду, как следует высохла между использованиями, вы нарушаете непрерывность состояния окружающей среды (например, высокую влажность), являющуюся частью информационного фона, на который рассчитывает ДНК обитающих в губке бактерий, которых вы хотите погубить.

Здесь перед нами особый случай очень общего правила: любая функционирующая структура несет имплицитную информацию о среде, в которой функция «осуществляется». Крылья чайки являются величественным воплощением принципов аэродинамики, а потому они также предполагают существование организма, крылья которого столь превосходно приспособлены для полета в среде, чья плотность и вязкость соответствуют атмосфере приблизительно в тысяче метров над поверхностью Земли. Вспомним приведенный в пятой главе пример с пересылкой партитуры Пятой симфонии Бетховена «марсианам». Предположим, мы тщательно законсервировали тело чайки и отправили его в космос (не приложив никаких объяснений), рассчитывая, что его обнаружат те же марсиане. Если они сделают фундаментальное предположение, что крылья функциональны и что их функция – полет (что для них может оказаться не столь очевидным, как думаем мы, наблюдавшие за летящей чайкой), это предположение может помочь им «считать» имплицитную информацию о среде, для которой эти крылья были столь удачно спроектированы. Предположим, затем они зададутся вопросом, как могло случиться так, что конструкция крыльев подразумевает всю эту аэродинамическую теорию, или, иными словами, как получилось, что вся эта информация заложена в крыльях? Ответ должен быть таким: в результате взаимодействия между предками чайки и окружающей средой[263].

Тот же принцип можно применить к наиболее фундаментальному уровню, на котором функция – это спецификация, то есть функция, от которой зависят все другие функции. Когда мы вслед за Моно спрашиваем, как закрепляется трехмерная форма белков, учитывая, что содержащейся в геноме информации для этого, по-видимому, недостаточно, то видим, что объяснить это может лишь удаление нефункционального (или менее функционального). Поэтому приобретение молекулой определенной формы предполагает смесь, с одной стороны, исторической случайности, а с другой – «открытие» важных истин.

С самого начала процесс проектирования молекулярных «машин» характеризуется двумя особенностями, знакомыми и инженерам. В своих размышлениях о структуре кода ДНК Эйген приводит хороший пример. «Можно спросить, почему Природа использовала четыре символа, если она с тем же успехом могла бы обойтись двумя»[264]. В самом деле, почему? Заметим, как естественен и неизбежен здесь вопрос «почему?», а также отметим, что он требует «инженерного» ответа. Ответить на это можно либо то, что причин не было – лишь чистая и простая историческая случайность, либо, что причина есть: существовало или существует условие, из‐за которого при имеющихся условиях четыре элемента хорошо или наилучшим образом подходят для создания системы кодирования[265].

Все самые существенные особенности молекулярного дизайна можно рассматривать с инженерной точки зрения. С одной стороны, возьмем тот факт, что формы макромолекул делятся на две основные категории: симметричные и хиральные (которые могут быть закручены влево или вправо). Существует причина, почему столь многие из них симметричны:

При симметричном устройстве все элементы имеют преимущество при отборе, тогда как при асимметричном преимущество возникает лишь у тех элементов, в которых происходит мутация. Именно поэтому в биологии так много симметричных структур – «потому, что они способны наиболее эффективно воспользоваться своим преимуществом и, следовательно – a posteriori, – выиграть в гонке естественного отбора; однако это происходит не потому, что симметрия a priori является обязательным условием осуществления функциональной цели»[266].

Но тогда что делать с асимметричными или хиральными формами? Существует ли причина, по которой они должны быть закручены, скажем, влево, а не вправо? Вероятнее всего нет, но: «Даже если не существует априорного физического объяснения такого решения, даже если это всего лишь краткая флуктуация, на мгновение дающая преимущество одной из двух равновероятных возможностей, самоподтверждающая природа отбора превратит случайное решение в существенное и постоянное нарушение симметрии. Причина здесь будет чисто „исторической“»[267].

Таким образом, общая хиральность органических молекул (в нашей части вселенной) могла быть еще одним феноменом QWERTY, или тем, что Крик назвал «замороженной случайностью»[268]. Но даже в случае такого феномена QWERTY, если условия подходящие, а возможности, а значит и давление, достаточно ярко выражены, все может перемениться и будет установлен новый стандарт. Вероятно, именно это и произошло, когда язык ДНК заменил язык РНК в качестве lingua franca кодирования сложных организмов. Причины, по которым ему было отдано предпочтение, ясны: поскольку ДНК двуспиральна, этот язык допускает существование системы энзимов, которые могут исправлять ошибки копирования в одной спирали, сверившись с ее товаркой. Благодаря этому возможно создание более длинных и сложных геномов[269].

Заметим, что это рассуждение не приводит к выводу, будто двуспиральная ДНК должна была появиться, ибо у Матери-Природы не было никаких намерений создавать многоклеточную жизнь. Ясно лишь, что если начала развиваться двуспиральная ДНК, то появляются и связанные с нею новые возможности. Поэтому для тех образцов в пространстве всех возможных форм жизни, которые этими возможностями пользуются, она становится необходимой, и если эти формы жизни преобладают над теми, что открывшимися возможностями не пользуются, то этот raison d’être языка ДНК находит ретроспективное подтверждение. Эволюция всегда обнаруживает причины именно так – путем ретроспективного подтверждения.

4. Первородный грех и рождение смысла

Дорога к мудрости? – Та истина не нова.

Запомни, чтоб не слыть невежей:

Ошибка

и ошибка

и ошибка снова

но реже

и реже

и реже.

Пит Хейн [270]

Решение проблемы жизни видится в исчезновении проблемы.

Людвиг Витгенштейн [271]

Давным-давно в мире не было ни разума, ни смысла, ни ошибок, ни функций, ни причин, ни жизни. Ныне все эти удивительные вещи существуют. Должен быть способ рассказать историю их появления, и такая история должна крошечными шажками продвигаться от элементов, совершенно лишенных волшебных свойств, к элементам, очевидным образом ими обладающим. На этом пути должны обнаружиться перешейки – ненадежные, или противоречивые, или попросту не поддающиеся классификации посредники. Все эти удивительные свойства должны были возникнуть постепенно, поэтапно, и даже ретроспективно этапы эти едва заметны.

Вспомним, что в предыдущей главе существование либо Первого Живого Организма, либо бесконечной вереницы Живых Организмов казалось нам очевидным и, может быть, даже логически истинным. Однако эта дихотомия, разумеется, является ложной, и стандартное дарвинистское решение, с которым мы будем сталкиваться снова и снова, было следующим: существовала конечная вереница, в которой искомое волшебное свойство (в данном случае – жизнь) приобреталось в ходе крошечных – возможно, даже незаметных – поправок или прибавлений.

Вот самый общий набросок программы дарвиновского объяснения. Переход от древности, когда не было никакого x, ко времени более позднему, когда x в избытке, осуществляется конечной последовательностью шагов, когда убежденность, будто «все еще нет, ну практически нет, никакого x», постепенно сходит на нет; ряд таких «спорных» шагов в конечном счете подводит нас к этапам, на которых становится вполне очевидно, что «разумеется, x – и много x – наличествует». Мы нигде не проводим никаких границ.

Заметьте, что происходит в частном случае возникновения жизни, если мы пытаемся границу провести. Разверзается трясина истин – без сомнения, по большей части неизвестных нам в подробностях, – любую из которых можно, «в принципе», отождествить, если мы пожелаем, с истиной, подтверждающей существование Адама Протобактериального. Мы можем как нам будет угодно уточнять определение Первого Живого Организма, но, забравшись в свою машину времени, чтобы вернуться в прошлое и стать свидетелями этого момента, обнаружим, что Адам Протобактериальный, как бы мы его ни определяли, скорее всего, столь же непримечателен, как Митохондриальная Ева. Логика подсказывает, что, вероятно, имело место множество фальстартов, которые ничем интересным не отличались от того, с которого началась серия выигрышей. Титул Адама опять-таки присваивается ретроспективно, и будет фундаментальной мыслительной ошибкой спрашивать, в силу какого существенного отличия он положил начало существованию жизни. Нет необходимости в различиях между Адамом и Бадамом, его абсолютной – атом к атому – копией, которой просто не посчастливилось положить начало чему-нибудь примечательному. Для теории Дарвина это – не проблема, а причина ее убедительности. Как пишет об этом Кюпперс: «То, что мы очевидно не способны дать внятное определение феномену „жизнь“, свидетельствует не против, а в пользу возможности совершенно физического объяснения феноменов жизни»[272].

В точности с тем же необязательным затруднением сталкивается любой, кто, отчаявшись дать определение чему-то столь сложному, как жизнь, решает определить кажущееся более простым понятие функции или телеологии. В какой именно момент возникает функция? Были ли функции у самых первых нуклеотидов или они располагали лишь каузальными силами? Проявляли ли кристаллы глины Кэрнса-Смита подлинные телеологические свойства или лишь действовали, «как если бы их проявляли»? Есть ли у планеров в мире игры «Жизнь» функция передвижения или они просто движутся? Не важно, как вы обоснуете ответ; интригующий мир функционирующих механизмов должен начаться с механизмов, которые «переступили черту» и, сколь бы отдаленным ни было ваше место в очереди, у «избранных» будут существовать, вероятно, лишь несущественно отличающиеся от них предшественники[273].

Ничто достаточно сложное, чтобы возбудить подлинный интерес, не может обладать сущностью[274]. Дарвин распознал в этом антиэссенциалистском тезисе подлинно революционное эпистемологическое или метафизическое дополнение к своей науке; не стоит удивляться, что людям так нелегко его проглотить. С тех самых пор, как Сократ научил Платона (и всех нас) правилам игры в поиск необходимых и достаточных оснований, «определение терминов» представляется подобающим подготовительным этапом ко всякому серьезному исследованию, и это отправляет нас в бесконечное странствие в поисках сущностей[275]. Мы хотим установить границы; нам часто нужно устанавливать границы – именно так мы можем своевременно положить конец бесплодным изысканиям (или вовсе их избежать). Наши системы восприятия информации даже генетически запрограммированы на то, чтобы распределять отдельные объекты, претендующие на то, чтобы быть нами воспринятыми, по тем или иным категориям[276], – удачное решение, но не вынужденный ход. Дарвин показывает, что эволюции безразлично то, что важно для нас; в реальном мире могут прекрасно существовать возникающие со временем фактические различия, между которыми зияют обширные пустоты.

Сейчас мы лишь бегло взглянули на особо важный пример этой характерно дарвиновской объяснительной программы, и нужно задержаться, чтобы закрепить эффект. Рассматривая процесс сквозь призму молекулярной биологии, мы станем свидетелями появления способности к действиям у первых макромолекул, достаточно сложных, чтобы «нечто делать». Это – не полноценная способность к действиям, не подлинно интенциональное поведение с очевидными причинами, обдуманное, взвешенное, основанное на сознательно принятом решении; однако это – единственная почва, в которой могут прорасти семена интенционального действия. В обнаруживаемой нами на этом уровне квазиспособности к действию есть нечто чуждое и отталкивающее – вся эта целенаправленная возня и суматоха – а дома-то никого и нет! Молекулярные механизмы выделывают свои поразительные – и, очевидно, превосходно задуманные, – трюки, и столь же очевидно, что они понятия не имеют о том, что делают. Рассмотрим описание деятельности РНК-содержащего фага, реплицирующегося вируса:

Прежде всего вирус нуждается в материале, в который он мог бы упаковать, и тем самым сохранить, свою генетическую информацию. Во-вторых, нужен способ ввести свою информацию в клетки «хозяина». В-третьих, потребен механизм воспроизведения именно информации вируса в условиях значительного преобладания РНК клеток «хозяина». Наконец, приходится позаботиться о распространении своей информации – процессе, обычно приводящем к разрушению хозяйской клетки… Вирус даже понуждает клетку к репликации; его вклад ограничивается единственным фактором белка, специально приспособленным к РНК вируса. Этот энзим активизируется лишь после демонстрации «пароля» РНК вируса: тогда он весьма эффективно воспроизводит эту РНК, игнорируя при этом гораздо более значительное количество молекул РНК клеток «хозяина». Следовательно, вскоре клетка оказывается переполнена РНК вируса, упакованной в белок оболочки вируса (который также синтезируется в больших количествах). В конце концов клетка взрывается, и на свободе оказывается множество новых частиц вируса. Все это – автоматически осуществляемая программа, воспроизводящаяся каждый раз в мельчайших подробностях[277].

Нравится вам это или нет, в подобных явлениях – самая суть убедительности дарвиновской идеи. Безличная, нерассуждающая, действующая автоматически и лишенная сознания крошечная деталь молекулярного механизма – базовый элемент любой способности к действиям, а потому и смысла, и сознания, и Вселенной.

С самого начала тот, кто нечто делает, рискует поступить неверно, совершить ошибку. Наш лозунг мог бы звучать так: не ошибается тот, кто не действует. Первая из когда-либо совершенных ошибок была «опечаткой», допущенной при копировании погрешностью, позднее открывшей возможность для создания новой микросреды (или адаптивного ландшафта) с новыми критериями, позволяющими отличить правильное от неправильного, хорошее от дурного. Такая «опечатка» названа здесь ошибкой лишь потому, что есть связанные с ней риски: в худшем случае – прерывание линии воспроизводства или снижение способности к репликации. Все это – материальные последствия, различия, существующие вне зависимости от того, наблюдаем ли мы за ними и размышляем ли о них; однако они все меняют. До этого момента не было возможности совершить ошибку. Что бы ни происходило, нельзя было сказать, что то, что происходит, правильно либо неправильно. До этого момента не было надежного, обладающего предсказательной силой способа занять позицию, с которой можно было бы указать на ошибки, а после любая ошибка, совершенная кем-либо или чем-либо, зависит от этого изначального процесса совершения ошибки. В действительности присутствует существенное давление отбора, побуждающее к максимально возможной точности процесса копирования генов и к минимизации вероятности ошибки. К счастью, абсолютное совершенство здесь невозможно – ведь будь оно достижимо, эволюция бы застопорилась. Это – Первородный грех в приемлемом с точки зрения науки обличье. Подобно своей библейской версии, он должен объяснять нечто: возникновение нового уровня явлений с особыми характеристиками (в одном случае умников, в другом – грешников). В отличие от библейской версии, это объяснение имеет смысл – оно не выдает себя за мистическую истину, которую надо принять на веру, а его следствия поддаются проверке.

Заметьте, что первым результатом занятия позиции, с которой можно указать на ошибку, является прояснение понятия вида. При рассмотрении всех существующих текстов геномов, получившихся в ходе постоянного копирования, копирования и копирования (со случайными мутациями), мы не найдем ничего, что по сути своей было бы для чего-либо образцом. То есть, хотя мы и можем указать на мутацию, просто сравнив последовательность, существовавшую до определенного момента, с той, которая появилась после него, не существует способа сказать, которую из неисправленных опечаток более продуктивно было бы рассматривать как редакторскую правку[278]. К большинству мутаций инженер отнесся бы с безразличием: различия, к которым они приводят, не оказывают существенного влияния на жизнеспособность организмов; но по мере того как отбор взимает свою дань, более удачные версии начинают группироваться. Лишь в сопоставлении с «диким типом» (по сути дела, гравитационным центром такой группировки) можно назвать конкретный вариант ошибочным, и даже в этом случае остается вероятность – на практике небольшая, но в принципе встречающаяся повсеместно, – что то, что с точки зрения одного дикого типа выглядит ошибкой, с позиции другого типа, находящегося в состоянии становления, окажется блестящим усовершенствованием. И по мере того как складывается новый дикий тип – средоточие группы или вершина адаптивного ландшафта, – давление отбора, приводящее к исправлению ошибок, может сместиться в любую соседнюю область Пространства Замысла. Как только конкретная семья сходных текстов больше не подвергается «исправлению» в соответствии с размывающейся или устаревшей нормой, ей можно двигаться в сторону притягательной области резервуара нормы новой[279]. Таким образом, репродуктивная изоляция одновременно оказывается и причиной, и результатом такого устройства пространства фенотипов. Всякий раз, когда существуют соперничающие режимы исправления ошибок, один из них окажется победителем, а потому перешеек между соперниками, скорее всего, будет размываться и между населенными зонами Пространства Замысла возникнут пустоты. И потому нормы экспрессии гена являются фундаментом видообразования, подобно тому как нормы произношения и словоупотребления способствуют формированию языковых сообществ (важный с теоретической точки зрения тезис, сформулированный Куайном в работе 1960 года в ходе обсуждения понятия ошибки и возникновения языковых норм).

Наблюдая с тех же позиций молекулярной биологии, мы видим появление смысла в результате возникновения «семантики» последовательностей нуклеотидов, которые поначалу являются всего лишь синтаксическими объектами. Это – важнейший шаг дарвиновского наступления на локковские представления о космосе, в котором первичен Разум. Обычно философы вполне обоснованно соглашаются, что смысл и разум никак невозможно разделить, что не могло быть смысла там, где не было разума, или разума там, где не было смысла. У философов есть технический термин для такого рода смысла – интенциональность; это «направленность», позволяющая соотнести одно с другим – имя с его носителем, сигнал тревоги – с опасностью, из‐за которой он сработал, слово с его референтом, мысль – с ее объектом[280]. Лишь некоторые из существующих во Вселенной вещей проявляют интенциональность. Может существовать книга или картина о горе, но сама гора ни о чем нам не сообщает. Может существовать карта Парижа, указывающий на этот город дорожный знак, сон или песня о Париже, но сам Париж ни к чему не отсылает. Среди философов широко распространено мнение, будто интенциональность является признаком сознательной деятельности. Откуда интенциональность берется? Разумеется, из разума.

Но эта идея, сама по себе прекрасная, порождает загадки и путаницу, когда ее рассматривают как метафизическое начало, а не как факт недавней естественной истории. Аристотель назвал Бога Недвижимым Двигателем, источником всякого движения во Вселенной, а в предложенной Локком версии аристотелизма Бог отождествляется с Разумом; так Недвижимый Двигатель превращается в Неумышленно Мыслящего, источник всякой интенциональности. Локк полагал, что выводит с помощью дедукции то, что, согласно традиции, было очевидным: изначальная интенциональность рождается из Разума Бога; мы – твари Божьи, и получаем свою интенциональность от Него.

Дарвин перевернул эту теорию с ног на голову: интенциональность не нисходит свыше; она поднимается снизу, и ее исток – изначально бессознательные и бесцельные алгоритмические процессы, которые по мере развития постепенно обретают смысл и разумность. И, в точности следуя по маршруту всякого дарвиновского мышления, мы видим, что первоначальный смысл не был смыслом в полном смысле слова; вне всякого сомнения, он не способен проявить все «сущностные» свойства подлинного смысла (что бы вы ни считали таковыми). Это простой квазисмысл, полусемантика. Это – то, что Джон Сёрль с пренебрежением назвал «как бы интенциональностью» в противоположность тому, что он называет «подлинной интенциональностью»[281]. Но с чего-то же надо начинать, и то, что в первом шаге в нужном направлении едва можно распознать шаг в сторону какого бы то ни было смысла, – вполне ожидаемо.

К интенциональности ведут два пути. Дарвиновский путь – диахронический, или исторический; он предполагает постепенное, на протяжении миллиардов лет, развитие ряда свойств Замысла (функциональности и целесообразности), способных поддерживать интенциональную интерпретацию действий организмов («поступков» «деятелей»). Прежде чем интенциональность достигнет расцвета, она должна пережить стадию неловкой, уродливой, неоперившейся псевдоинтенциональности. Синхронический путь – это путь искусственного интеллекта: в организме с подлинной интенциональностью – таком, как ваш, – прямо сейчас существует множество частей, и некоторые из них проявляют своего рода полуинтенциональность или просто как бы интенциональность или псевдоинтенциональность – как вам больше нравится, – и ваша собственная подлинная, полноценная интенциональность, по сути дела, является всего лишь результатом (без каких-либо дополнительных чудесных ингредиентов) деятельности всех полуразумных и бессознательных элементов, из которых вы состоите[282]. Сознание именно это собой и представляет: не волшебный механизм, а огромное, «сырое», конструирующее само себя объединение более мелких механизмов, у каждого из которых – своя история проектирования и каждый из которых играет свою собственную роль в «экономике души». (Платон, как обычно, был прав, разглядев глубокую аналогию между государством и личностью – но, конечно, его представление о том, что бы это могло значить, было слишком упрощенным.)

Синхронический и диахронический пути к интенциональности очень схожи. Можно сгустить краски, спародировав старинные антидарвиновские настроения: рассуждения про обезьяньих предков. Хотите ли вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за робота? Что ж, если Дарвин прав, то ваша собственная прапра… прабабушка была роботом! Точнее, макросом. Это неизбежно следует из сказанного в предыдущих главах. Вы не только произошли от макроса – вы из них состоите. Ваши молекулы гемоглобина, антитела, нейроны, механизм вашего вестибоокулярного рефлекса – на любом уровне анализа мы обнаруживаем устройства, бездумно выполняющие удивительные, превосходно продуманные действия. Возможно, мы перестали вздрагивать при виде научной картины мира, на которой вирусы и бактерии деловито и бессознательно ведут свою подрывную деятельность – крошечные жуткие автоматы, занятые своим зловещим делом. Но не следует думать, будто нам удастся утешиться, представляя их себе инопланетными захватчиками, столь непохожими на более привычные ткани, из которых состоим мы. Мы сделаны из тех же механизмов, что вторгаются в наши тела, – никакие нимбы или élan vital не отличают ваши антитела от антигенов, с которыми они борются; просто получилось так, что они состоят в вашей команде и сражаются за вас.

Можно ли, собрав достаточное количество этих безмозглых гомункулов, склепать из них настоящего человека, наделенного сознанием? Дарвинист скажет, что другого способа создать человека просто нет. К слову, из того факта, что вы являетесь потомком роботов, вовсе не следует, что вы сами – робот. В конце концов, вы также прямой потомок некой рыбы, но не рыба; вы – прямой потомок некоторых бактерий, но не бактерия. Но вы состоите из роботов – или собрания триллионов макромолекулярных механизмов, очень напоминающих роботов (если, конечно, дуалисты и виталисты ошибаются, и в вас нет какого-то дополнительного, секретного ингредиента). Все эти механизмы в конечном счете происходят от первого макроса. Так что нечто, сделанное из роботов, может проявлять подлинное сознание или подлинную интенциональность, поскольку уж вы-то точно ее проявляете.

Так что не стоит удивляться, что и дарвинизм, и искусственный интеллект встречают такое сильное сопротивление. Вместе они наносят сокрушительный удар по последнему пристанищу, куда люди бежали перед лицом Коперниканского поворота: разуму как святая святых, куда нет хода науке[283]. Дорога от молекул к сознанию длинна и извилиста, и, бредя по ней, можно увидеть немало занимательного (в следующих главах мы остановимся полюбоваться некоторыми особо любопытными сценками), но теперь настало время подробнее, чем обычно, поговорить о дарвиновских истоках искусственного интеллекта.

5. Компьютер, который научился играть в шашки

Алан Тьюринг и Джон фон Нейман – величайшие ученые XX века. Если кого-то и можно назвать изобретателями компьютера, то это они, и плод их трудов стал для всех одновременно и триумфом инженерного искусства, и интеллектуальным орудием, позволяющим исследовать самые абстрактные области фундаментальной науки. Оба эти мыслителя одновременно были и великолепными теоретиками, и талантливыми практиками, представляя собой, таким образом, образец интеллектуального стиля, со времен Второй мировой войны играющего в науке все более важную роль. И Тьюринг, и фон Нейман не только стали создателями компьютера, но и внесли фундаментальный вклад в развитие теоретической биологии. Как мы уже отмечали, блестящий ум фон Неймана решил абстрактную проблему самовоспроизводства, а Тьюринг написал новаторскую статью о наиболее фундаментальных теоретических проблемах эмбриологии и морфогенеза[284]: как сложная топология (форма) организма может возникнуть из простой топологии одной-единственной оплодотворенной клетки, из которой этот организм вырастает? Как знает любой старшеклассник, процесс начинается с момента довольно симметричного деления. (Как сказал Франсуа Жакоб, каждая клетка мечтает стать парой клеток.) Две клетки превращаются в четыре клетки, четыре – в восемь, а восемь – в шестнадцать; как в таком случае появляются сердце и печень, ноги и мозг?[285] Тьюринг видел, что существует преемственность между подобными возникающими на молекулярном уровне проблемами и проблемой того, как поэт сочиняет сонет. И с первых дней существования компьютеров те, кто видел то же, что и Тьюринг, стремились использовать его удивительную машину для исследования загадок мышления[286]. В 1950 году Тьюринг опубликовал свой пророческий очерк «Вычислительная техника и разум» в философском журнале Mind: несомненно, эта статья входит в список наиболее часто цитируемых публикаций за всю историю этого журнала. Когда он ее писал, программ Искусственного интеллекта не существовало – на деле в мире было всего два действующих компьютера, – но уже через несколько лет круглосуточно работающих машин оказалось достаточно, и Артур Сэмюэл, научный сотрудник IBM, смог использовать свободные от иных вычислений ночные часы машинного времени одной из первых гигантских ЭВМ для работы программы, которая имеет все шансы получить задним числом титул ИИ-Адама. Программа Сэмюэла играла в шашки; она все лучше и лучше играла сама с собой в предрассветные часы, перестраивая себя, отбрасывая более ранние версии, не слишком хорошо себя показавшие в ходе еженощных соревнований, и испытывая новые, бессознательно генерируемые мутации. В конечном счете она начала играть куда лучше самого Сэмюэла, став одним из первых очевидных доводов против несколько истерического мифа, будто «на самом деле все действия компьютера задаются программистом». Исходя из сказанного выше, можно видеть, что эта знакомая, но ошибочная идея – не что иное, как вариант предположения Локка, будто лишь Разум способен к созданию Замысла, использование очевидным образом ниспровергнутого Дарвином ex nihilo nihil fit. Более того, программа Сэмюэла превзошла своего создателя посредством поразительно классического процесса дарвиновской эволюции.

Таким образом, легендарная программа Сэмюэла является прародителем не только разумного вида, ИИ, но также и его наиболее современной боковой ветви, ИЖ, Искусственной жизни. Хотя эта программа и легендарна, сегодня лишь немногие знакомы с примечательными подробностями ее появления, многие из которых заслуживают широкой известности[287]. Первая программа игры в шашки была написана Сэмюэлем в 1952 году для IBM 701, но способная к обучению версия появилась лишь в 1955‐м и работала на IBM 704; более поздняя версия была написана для IBM 7090. Сэмюэл нашел изящный способ закодировать любое возможное положение фишек в шашках с помощью четырех тридцатишестибитных «слов», а любой ход – посредством простого арифметического действия с этими словами. (В сравнении с современными чрезмерно расточительными компьютерными программами объемом в мегабайты, простейшая программа Сэмюэла была микроскопической – подлинно «низкотехнологичным» геномом, состоящим менее чем из шести тысяч строк кода – однако в то время ему приходилось писать машинным кодом, ибо дни языков программирования еще не настали.) Решив проблему перевода процесса простой игры в шашки в «понятный» компьютеру вид, он встал перед поистине трудной задачей: как сделать так, чтобы компьютерная программа оценивала ходы и при каждом удобном случае могла выбрать наилучший (или, по крайней мере, один из лучших)?

Как работала бы эффективная оценочная функция? У некоторых простейших игр наподобие крестиков-ноликов есть фактически осуществимые алгоритмические решения. Один из игроков обязательно победит или сыграет вничью, и наилучшую стратегию можно просчитать за обозримый период времени. Шашки – совсем другая игра. Сэмюэл указывал, что в пространстве возможных партий в шашки порядка 10^40 точек выбора, «и если принимать три решения в миллимикросекунду, все равно потребуется 10^21 веков, чтобы все их рассмотреть»[288]. Хотя современные компьютеры в миллионы раз быстрее, чем неуклюжие гиганты времен Сэмюэла, они все еще не способны приблизиться к решению этой задачи путем обстоятельного прямолинейного перебора вариантов. Пространство поиска Чрезвычайно велико, и потому следует применить «эвристический» метод: полуразумные, близорукие демоны должны безжалостно подрезать ветви раскидистого древа возможных ходов, оставив для рискованного, полного случайностей исследования лишь крошечную его часть.

Эвристический поиск – одна из ключевых идей Искусственного интеллекта. Можно даже определить задачу данной исследовательской области как создание и исследование эвристических алгоритмов. Однако в информатике и математике существует и традиция, противопоставляющая эвристические и алгоритмические методы: эвристические методы рискованны и, в отличие от алгоритмов, не гарантируют результатов. Как нам разрешить подобное «противоречие»? Противоречия вовсе нет. Как и все алгоритмы, эвристические алгоритмы – механические процедуры, которые обязательно достигают своей цели, но в их случае цель предполагает поиск, который вовсе не обязательно приведет к результатам! Нет гарантии, что они что-нибудь отыщут, или, по крайней мере, они далеко не обязательно отыщут то, что искали, в отпущенное на это время. Но, подобно хорошо организованным состязаниям в мастерстве, удачные эвристические алгоритмы обычно в обозримое время приводят к весьма интересным, надежным результатам. Дело это рискованное, но в случае хорошего алгоритма шансы весьма высоки. За них можно поручиться головой[289]. Неспособность осознать тот факт, что алгоритмы могут быть эвристическими процедурами, сбила с толку немало критиков Искусственного интеллекта. В частности, из‐за нее обманулся Роджер Пенроуз, взгляды которого станут темой пятнадцатой главы.

Сэмюэл видел, что Чрезвычайно большое пространство шашечных партий было бы возможно исследовать лишь методом, предполагающим рискованное обрубание ветвей древа поиска. Но как подойти к созданию обрубающих и отбирающих демонов, которые могли бы это сделать? Какие легко программируемые правила прекращения поиска или функции оценки с наибольшей вероятностью позволят вести поиск в правильных направлениях? Сэмюэл искал надежный алгоритмический метод поиска и делал это эмпирически, начав с разработки способов механизации всех очевидных практических правил, какие только приходили ему на ум. В их список, разумеется, входили «семь раз отмерь» и «на ошибках учатся», а следовательно, система должна была обладать памятью для хранения информации о полученном опыте. Прототип довольно успешно развивался за счет «зубрежки»: просто накапливая память о тысячах ситуаций, с которыми он уже сталкивался и о чьих последствиях знал. Но эффективность зубрежки ограничена; когда программа Сэмюэла накопила в ближайшем окружении миллионы слов описаний предшествующего опыта и начала испытывать проблемы с упорядочением и поиском информации, эффективность стратегии резко снизилась. Когда требуется большая эффективность или универсальность, приходится прибегать к иной конструкторской стратегии: обобщению.

Вместо того чтобы пытаться самостоятельно набрести на нужную процедуру, Сэмюэл попытался сделать так, чтобы ее отыскал компьютер. Он хотел, чтобы компьютер сам разработал для себя оценочную функцию – математическую формулу (многочлен), присваивающую положительное или отрицательное число каждому оцениваемому ходу, так чтобы в целом соблюдалось правило: чем выше число, тем лучше ход. Многочлен должен был состоять из многих одночленов, каждый из которых бы увеличивал или уменьшал общую сумму, умноженных на тот или другой коэффициент и учитывающих разные другие обстоятельства, но Сэмюэл понятия не имел, какого рода сочетание элементов будет действенным. Он составил примерно тридцать восемь фрагментов программы – «слагаемых» – и поместил их в «библиотеку». Некоторые из слагаемых были интуитивно значимыми (например, те, что присуждали очки за увеличение подвижности или потенциально «съеденные» шашки противника), но другие были взяты более-менее наобум (например, ДАМБА: «параметру засчитывается 1 очко за каждую линию из неподвижных шашек, занимающих три соседние клетки по диагонали»). В каждый момент времени шестнадцать слагаемых сочетались, образуя рабочий геном активного многочлена, тогда как прочие оставались в библиотеке. После множества вдохновенных догадок и еще более вдохновенной наладки и настройки Сэмюэл разработал правила, позволяющие исключать участников из состязания, и понял, как сделать так, чтобы котел бурлил, а поиск методом проб и ошибок с высокой вероятностью приводил к составлению удачных комбинаций слагаемых и коэффициентов (и такие комбинации распознавались). Программа была разделена на Альфу (быстро изменяющуюся новаторскую часть) и Бету (ее консервативную соперницу, воспроизводящую стратегию, приведшую к победе в последней игре). «После каждого хода Альфа обобщает свой опыт, изменяя коэффициенты в своем оценочном многочлене и заменяя слагаемые, оказавшиеся несущественными, новыми параметрами, взятыми из листа ожидания»[290].

Сначала было принято решение произвольно отбирать 16 слагаемых, причем все они начинали с одинаковым счетом… во время [первых раундов] было отброшено и заменено в целом 29 разных слагаемых – большинство из них в двух разных ситуациях… Качество игры было очень низким. В ходе семи следующих игр было проведено по меньшей мере восемь замен в верхней части списка – они касались пяти различных слагаемых… качество игры постепенно улучшалось, но машина все еще играла довольно плохо… Некоторые достаточно умелые любители, игравшие с машиной в этот период [после еще семи игр], согласились, что победить ее «нелегко, но возможно»[291].

Сэмюэл отмечал, что, хотя на этой ранней стадии обучение шло удивительно быстро, процесс был «довольно хаотичным и не слишком устойчивым»[292]. Он осознавал, что исследуемое пространство представляло собой неровный адаптивный ландшафт, на котором программа, использовавшая простые методы подъема по склону, была склонна попадать в ловушки, оказываться неустойчивой и зацикливаться – из этих неприятностей ей не удавалось выбраться без одного-двух побудительных толчков разработчика. Он смог распознать «дефекты» своей системы, приводившие к подобной неустойчивости, и устранить их. Финальная версия системы – та, что победила Нили, – представляла собой нечто вроде машины Руба Голдберга, состоящей из зубрежки, костылей[293] и результатов самопроектирования, которые и самому Сэмюэлу представлялись весьма загадочными.

Неудивительно, что программа Сэмюэла стала грандиозной сенсацией и очень повлияла на первых идеологов искусственного интеллекта, но энтузиазм по поводу таких самообучающихся алгоритмов вскоре сошел на нет. Чем чаще люди пытались использовать эти методы для решения более сложных задач – например, для игры в шахматы, не говоря уже о практических, не имеющих отношения к играм проблемах, – тем чаще казалось, что своим успехом дарвиновская обучающаяся программа Сэмюэла была обязана скорее сравнительной простоте игры в шашки, чем могуществу лежащей в ее основе способности к обучению. Было ли это концом дарвиновского искусственного интеллекта? Разумеется, нет. Ему лишь пришлось на некоторое время – пока компьютеры и ученые-компьютерщики не смогут продвинуться к более высоким уровням сложности – впасть в спячку.

Сегодня потомки программы Сэмюэла размножаются с такой быстротой, что за последние год-два появилось как минимум три новых журнала для обсуждения связанных с ними проблем: Evolutionary Computation, Artificial Life и Adaptive Behavior. Первый из них освещает преимущественно традиционные вопросы инженерного искусства: использование моделируемой эволюции как метода расширения практических возможностей проектирования для программистов и инженеров по программному обеспечению. Разработанные Джоном Холландом (который вместе с Артом Сэмюэлом работал в IBM над программой для игры в шашки) «генетические алгоритмы» продемонстрировали свою эффективность в прагматичном мире производства программного обеспечения и образовали класс разновидностей алгоритмов. Другие два журнала посвящены исследованиям более биологического характера, где симуляция эволюционных процессов позволяет нам, по сути дела, впервые в истории, изучить процесс самой биологической проектно-конструкторской деятельности, манипулируя им – или, скорее, его крупномасштабными моделями. Как сказал Холланд, программы Искусственной жизни и в самом деле позволяют нам «отмотать назад пленку истории» и раз за разом, в многочисленных вариантах, проигрывать ее заново.

6. Герменевтика артефакта, или Обратное конструирование

Стратегия интерпретации организмов как артефактов во многом похожа на стратегию, известную инженерам как обратное конструирование[294]. Когда инженеры компании «Рейтеон» хотят сделать электронный прибор, который мог бы составить конкуренцию прибору «Дженерал электрик», они покупают несколько приборов «Дженерал электрик» и начинают их изучать: это и есть обратное конструирование. Приборы используют, тестируют, просвечивают рентгеном, разбирают и подвергают каждую деталь интерпретативному анализу: почему инженеры «Дженерал электрик» сделали эти провода такими тяжелыми? Зачем здесь дополнительные регистры запоминающего устройства? Добавили ли они второй слой изоляции, и если да – то зачем так заморачиваться? Заметьте, предполагается, что на все эти «зачем» и «почему» есть ответ. Все обоснованно; в «Дженерал электрик» ничего зря не делают.

Конечно же, если занятые обратным конструированием инженеры достаточно мудры и достаточно глубоко познали самих себя, им ясно, что предположение, будто разработчики «Дженерал электрик» всегда по умолчанию будут принимать наилучшее решение, слишком сильно: иногда в инженерных проектах появляются глупые и бессмысленные элементы, иногда конструкторы забывают убрать элементы, больше не играющие существенной роли, а иногда не замечают простые способы решения проблемы, которые потом покажутся очевидными. Тем не менее следует по умолчанию ожидать наилучшего решения; если при обратном конструировании инженеры не будут предполагать наличия у наблюдаемых ими решений разумных причин, нельзя будет даже начать анализировать устройство прибора[295].

Дарвиновская революция не отметает идею обратного конструирования, а скорее позволяет ее переформулировать. Вместо того чтобы пытаться догадаться о намерениях Бога, мы пытаемся понять, какие причины (если они вообще есть) побуждают Мать-Природу – то есть процесс эволюции путем естественного отбора – делать что-то определенным образом, а не как-то иначе. Некоторые биологи и философы крайне не любят вести подобные разговоры о мотивах, которыми руководствуется Мать-Природа. Им кажется, что это шаг назад, необоснованная уступка додарвиновским способам мышления, в лучшем случае – предательская метафора. А потому они склонны соглашаться с Томом Бетеллом, современным критиком дарвинизма, когда тот полагает, что такие двойные стандарты кажутся несколько подозрительными[296]. Я считаю, что она не только совершенно обоснована – она в высшей степени плодотворна и, строго говоря, неизбежна. Как мы уже видели, даже на молекулярном уровне невозможно заниматься биологией, не прибегая к обратному конструированию, а обратное конструирование невозможно, если мы не задаемся вопросом, каковы причины существования того, что мы изучаем. Следует задавать вопросы «почему?» и «зачем?». Дарвин не доказывал, что мы не должны их задавать; он показывал, как на них отвечать[297].

Поскольку следующая глава будет посвящена обоснованию этого тезиса посредством демонстрации того, в каких отношениях процесс эволюции путем естественного отбора напоминает хитроумного инженера, важно сначала сказать о двух чертах, делающих этот процесс совершенно непохожим на хитроумного инженера.

Когда мы, люди, проектируем новый механизм, мы обычно начинаем со вполне рабочей версии уже существующего механизма: с более ранней модели, прототипа или уже готового макета. Мы внимательно его изучаем и пробуем внести различные изменения: «Если мы вот так отогнем вверх этот зажим и чуточку сдвинем застежку-молнию, будет еще лучше». Но эволюция работает не так, что особенно очевидно на молекулярном уровне. Конкретная молекула имеет определенную форму и будет разрушена, если ее слишком усердно сгибать или перестраивать. И поэтому для улучшения проекта молекулы эволюции приходится создавать другую молекулу – практически точную копию той, что недостаточно хороша, – а старую списывать со счетов.

Считается, что коней на переправе менять никогда не следует, но эволюция всегда их меняет. У нее нет иного способа что-то исправить – только отбор и выбраковка. А потому в любом эволюционном процессе – и, следовательно, в любом подлинно эволюционном объяснении – всегда можно различить тонкий, но дезориентирующий аромат риска. Я буду называть это явление приманка-и-подмена в честь сомнительного способа привлечения покупателей рекламой, обещающей низкую цену на конкретный товар – когда те заходят в магазин, им пытаются продать что-то похожее, но по другой цене. В отличие от этой практики, эволюционная приманка-и-подмена никого, на самом деле, не обманывает; так просто кажется, поскольку вы не получаете объяснения тому, о чем, по вашему мнению, вы поначалу спрашивали. Тема аккуратно меняется.

Во второй главе мы видели зловещую тень чистейшего случая приманки-и-подмены, когда обсуждали странное пари, что я смогу найти человека, который подряд, без единого поражения, победит в десяти соревнованиях по подбрасыванию монеты. Мне неизвестно заранее, кем окажется этот человек; я просто знаю, что титул будет присужден – должен быть присужден, ибо речь об алгоритмической необходимости, – тому или иному человеку при условии выполнения алгоритма. Если вы не заметили, что это возможно, и приняли мое надувательское пари, то произошло это из‐за вашей привычки к тому, как именно находят людей и строят планы – беря за отправную точку конкретных людей и их виды на будущее. А если победитель турнира думает, что у его выигрыша должно быть объяснение, он ошибается: у того, что он победил, нет никаких причин – есть только весьма веская причина, по которой кто-то победил. Но, будучи человеком, победитель не сомневается в том, что у его победы должна быть причина: «Если ваше „эволюционное объяснение“ не может этого объяснить, вы упускаете что-то важное!» На что дарвинисту надлежит кротко ответить: «Сэр, я понимаю, что вы пришли именно за этим, но не заинтересует ли вас нечто чуть более доступное, чуть менее нескромное, чуть более обоснованное?»

Думали ли вы когда-нибудь о том, как вам повезло родиться на свет? Больше 99% всех когда-либо живших существ умерло, не оставив потомства, но в их число не входит ни один из ваших предков! Задумайтесь, к какой великолепной династии победителей вы принадлежите! (Разумеется, то же верно и в отношении любой морской уточки, любой травинки, даже комнатной мушки.) Но все еще более пугающе. Мы выяснили, не так ли, что эволюция развивается за счет отсева неприспособленных? Из-за недостатков своей конструкции эти неудачники «склонны умирать, не размножившись, что прискорбно, но похвально»[298]. Это – двигатель дарвиновской эволюции. Однако, если мы, резко сузив поле зрения, оглянемся на ваше собственное генеалогическое древо, то обнаружим множество различных организмов с весьма разнообразными достоинствами и недостатками, но, что примечательно, их недостатки никогда ни одного из них не приводили к безвременной кончине! С этой точки зрения кажется, будто эволюция не может объяснить даже одну-единственную черту, унаследованную вами от предков! Представим, что мы смотрим в прошлое, на расходящиеся в стороны ветви вашего генеалогического древа. Для начала отметим, что в конце концов они перестают расходиться и начинают удваиваться; у вас со всеми вашими современниками множество общих предков, и со многими вашими предками вы связаны несколькими линиями родства. Когда мы окидываем взглядом все древо в целом, то видим, что со временем предки новых поколений обретают усовершенствования, которых не было у представителей поколений предшествующих, но все ключевые события (все события отбора) происходят за сценой; ни один из ваших предков вплоть до бактерий не пал жертвой хищника до того, как произвел потомство, и не проиграл в брачных играх.

Разумеется, эволюция на самом деле объясняет все унаследованные вами от предков черты, но происходит это не путем объяснения того, почему вам посчастливилось их приобрести. Она объясняет, почему сегодняшние победители обладают теми чертами, которые у них есть, но не почему именно эти особи обладают теми чертами, которые у них есть[299]. Представьте: вы покупаете новую машину и уточняете, что хотите зеленую. В назначенный день вы отправляетесь к продавцу, и вот она – зеленая и новехонькая. Какой вопрос следует задать: «Почему машина зеленая?» или «Почему эта (зеленая) машина тут стоит?» (В следующих главах мы подробнее поговорим о следствиях феномена приманки-и-подмены.)

Второе важное различие между процессами – а значит, и результатами – естественного отбора и инженерного искусства касается того свойства естественного отбора, которое представляется многим людям наиболее парадоксальным: полное отсутствие предвидения. Проектируя нечто (в случае прямого проектирования), инженеры должны позаботиться о широко известной проблеме: непредвиденных побочных эффектах. Когда две (или более) системы, хорошо спроектированные в изоляции, соединяются и образуют суперсистему, это часто приводит к взаимодействиям, которые не только не были изначально запланированы, но и являются откровенно вредными; деятельность одной системы неумышленно наносит ущерб деятельности другой. Единственный прагматичный способ избежать непредвиденных побочных эффектов, поскольку они по самой своей природе скрыты от глаз тех, кто сосредоточен на конструировании лишь одной из систем, – снабжать все подсистемы сравнительно непроницаемыми границами, совпадающими с эпистемическими границами их создателей. Обычно инженеры пытаются изолировать подсистемы друг от друга и настаивают на том, чтобы в общем проекте каждая подсистема выполняла одну-единственную, хорошо определенную функцию.

Набор суперсистем, обладающих такой базовой абстрактной архитектурой, разумеется, обширен и интересен, но он не включает множество систем, спроектированных естественным отбором! Процесс эволюции печально знаменит своей близорукостью. Поскольку он совершенно лишен предвидения, для него ничего не значат непредвиденные и непредсказуемые побочные эффекты; в отличие от инженеров, эволюция продолжает действовать, расточительно создавая множество сравнительно неизолированных проектов, большинство из которых безнадежно несовершенны из‐за губительных побочных эффектов, но некоторые по воле слепого случая избегают этой неприглядной участи. Более того, этот, казалось бы, неэффективный подход к проектированию имеет сокрушительное преимущество, относительно недоступное более эффективным иерархическим методам инженеров: поскольку он лишен предубеждений против непроверенных побочных эффектов, то может воспользоваться единичными преимуществами там, где по счастливой случайности возникают благотворные побочные эффекты. То есть иногда возникают конструкции, в которых при взаимодействии систем получаются результаты, превосходящие заложенные в планах. В частности, в подобных системах появляются элементы, выполняющие много разных функций (но этим дело не ограничивается).

Разумеется, многофункциональные элементы не являются чем-то неслыханным для инженеров, но об их сравнительной редкости можно судить по удовольствию, которое мы склонны испытывать, столкнувшись с одним из них. (Мой любимый пример – портативный принтер Diconix. Этот крошечный принтер работает на довольно больших аккумуляторах, которые надо где-то хранить; они удобно укладываются внутрь бумагоопорного валика.) По размышлении, можно заметить, что такие примеры многофункциональности эпистемически доступны инженерам в различных благоприятных обстоятельствах, но можно также заметить, что в общем и целом подобные решения конструкторских проблем должны быть исключениями из правила строгой изоляции функциональных элементов. В биологии мы сталкиваемся с весьма ясно выраженной анатомической изоляцией функций (почки совершенно отличны от сердца; нервы и кровеносные сосуды являются отдельными системами, пронизывающими тело, и т. д.), и без такой легко заметной изоляции обратное конструирование в области биологии было бы, без сомнения, совершенно невозможно. Но мы также наблюдаем совмещение функций, которое, по всей видимости, имеет место на всех уровнях. Очень, очень нелегко вообразить системы, в которых элементы играют множество пересекающихся ролей в накладывающихся друг на друга подсистемах и к тому же в которых некоторые из наиболее ярких результатов, наблюдаемых при взаимодействии этих элементов, могут быть вовсе не функциями, а всего лишь побочными продуктами осуществления множества функций[300].

До недавнего времени биологам, желавшим заняться обратным конструированием, приходилось сосредоточиваться на осмыслении предусматриваемых проектом характеристик «конечных результатов» – организмов. Можно было собрать сотни и тысячи особей, изучить вариации, разъять на части и свободно ими манипулировать. Гораздо сложнее было найти способ узнать о процессах развития или конструирования, посредством которых генотип оказывается «экспрессированным» в полностью сформировавшемся фенотипе. А процессы проектирования, формирующие процессы развития, которые формируют «конечные результаты», были по большей части недоступны для тех видов бесцеремонного наблюдения и манипуляции, благодаря которым процветает качественная наука (или качественное обратное конструирование). Можно просмотреть краткие исторические свидетельства и перемотать их вперед (словно ускоренная съемка роста растений, изменений погоды и пр. – безотказный и наглядный способ выявить закономерность), но невозможно «перемотать пленку» и проиграть варианты исходных условий. Теперь же благодаря компьютерному моделированию стало возможно изучение гипотез касательно процесса проектирования, который всегда был сердцем дарвинизма. Неудивительно, что они оказались более сложными и сами по себе сконструированными более замысловато, чем мы полагали.

Как только процесс исследования, разработки и проектирования становится понятнее, мы замечаем, что и в области биологии нередки случаи близорукости, так часто приводившие в заблуждение тех, кто пытался объяснить значение артефактов человеческой деятельности. Занимаясь герменевтикой артефактов – пытаясь понять замысел, по которому создавались предметы, найденные археологами, или восстановить подлинное значение древних монументов, в тени которых мы выросли, – мы зачастую упускаем из виду, что некоторые из озадачивающих нас характеристик могли и вовсе не выполнять никакой функции в законченном предмете, но играли ключевую функциональную роль в процессе его создания.

Например, для готических соборов характерно множество любопытных архитектурных деталей, о назначении которых размышляют и жарко спорят искусствоведы. Функции некоторых из этих деталей вполне очевидны. Многочисленные vises, или винтовые лестницы, змеящиеся внутри контрфорсов и стен, позволяют смотрителям с удобством добираться до отдаленных частей здания: скажем, на крышу или в пространство между крышей и сводом, где спрятаны механизмы, опускающие на пол канделябры, чтобы в них можно было сменить свечи. Но многие лестницы остались бы на месте, даже если бы строители не позаботились заранее об обеспечении доступа в эти помещения – они попросту представляли собой лучший (или, может быть, единственный) способ доставки строителей и строительных материалов туда, где они нужны во время возведения собора. Другие никуда не ведущие коридоры внутри стен, вероятно, использовались для вентиляции[301]. В Средние века требовалось долгое время – в некоторых случаях годы, – чтобы известковый раствор застыл, а по мере застывания он усыхал, так что стены должны были иметь минимальную возможную толщину, что позволяло свести к минимуму перекашивание здания при «схватывании» кладки. (Таким образом, эти коридоры играли роль, сходную с ролью охлаждающих «ребер» в кожухах автомобильного двигателя – если забыть о том, что по завершении строительства в них больше не было нужды.)

Более того, многое, что не вызывает интереса при взгляде на собор как некое завершенное целое, кажется в высшей степени загадочным, когда вы начинаете спрашивать, как это могло быть построено. Во множестве случаев невозможно отделить причину от следствия. Если вы построите аркбутаны до того, как возведете свод нефа, они будут толкать стены, и те обрушатся внутрь строящегося собора; если же сначала возвести свод, то под его тяжестью стены, еще не удерживаемые контрфорсами, опять-таки обрушатся, но уже вовне; если же вы попробуете строить их одновременно, то кажется весьма вероятным, что леса для возведения одних элементов помешают установить леса для возведения других. Конечно же, эта проблема имеет решение – вероятно, множество разных решений, – но придумывать их, а затем искать улики, позволяющие подтвердить или опровергнуть выдвинутую гипотезу – сложная задача. Мы уже видели, как одна из приходящих на ум стратегий сработала в случае гипотезы Кэрнса-Смита о кристаллах глины: должно быть, существовали вспомогательные элементы – леса, – функционировавшие лишь в процессе строительства, а затем исчезнувшие. Зачастую, подобные структуры оставляют следы. Наиболее очевидные из них – заделанные гнезда для строительных лесов в стенах. Тяжелые балки, которые называли «пальцами», временно закреплялись в стенах и несли вес строительных лесов.

В готической архитектуре множество декоративных элементов (например, замысловатые узоры «нервюр» на сводах) в действительности несли конструктивную нагрузку – но только во время строительства. Их приходилось возводить перед тем, как складывать опирающиеся на них арки свода. Они укрепляли сравнительно хрупкие деревянные «центрирующие» леса, которые в противном случае, скорее всего, начали бы гнуться и деформироваться под временно неравномерно распределенным весом частично сложенных сводов. Средневековые строительные материалы и методы накладывали жесткие ограничения на предел выносливости строительных лесов, которые можно бы было соорудить и зафиксировать на большой высоте. Эти ограничения приводили к появлению множества «орнаментальных» деталей конструкции возведенной церкви. Иными словами, множество вполне мыслимых законченных объектов было просто невозможно создать, учитывая ограничения, накладываемые процессом строительства, а множество, казалось бы, не несущих функциональной нагрузки элементов существующих строений на самом деле делает возможными конструктивные особенности, без которых законченное строение не могло бы существовать. Изобретение подъемных кранов (настоящих подъемных кранов) и родственных им приспособлений открыло ранее недоступные области в пространстве архитектурных возможностей[302].

Идея проста, но ведет к неочевидным последствиям: спрашивая о функциях чего бы то ни было – организма или артефакта, – следует помнить, что свой нынешний или окончательный облик он принял в результате процесса, у которого были свои собственные потребности, которые в той же самой мере поддаются функциональному анализу, что и любые особенности конечного состояния. Нет колокола, звон которого знаменовал бы конец строительства и начало функционирования[303]. Требование, чтобы организм непрерывно функционировал на каждой стадии своей жизни, налагает суровые ограничения на появляющиеся у него позднее черты.

Ил. 19. Ранние поворотные краны и иные приспособления для подъема или перемещения грузов (иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера [1751–1772], воспроизведенная в книге: Fitchen 1986)

Известно замечание Дарси Томпсона[304], что все является тем, чем является, потому что таким уж оно получилось, а его собственные размышления об исторических процессах развития подводят к введенным им «законам формы», о которых часто говорят как о примере биологических законов, несводимых к законам физики. Важность подобных реконструкций процессов развития и исследования их последствий неоспорима, но эта тема подчас занимает неподобающее место в дискуссиях, участники которых пытаются противопоставить такие налагаемые развитием ограничения с их функциональным анализом. Никакой серьезный функциональный анализ не будет полным, пока не укажет (насколько это вообще возможно), каким именно образом шло строительство. Если некоторые биологи по привычке забывают об этом требовании, то они допускают ту же ошибку, что и историки искусства, игнорирующие процесс создания изучаемых ими памятников. Вовсе не очарованные инженерным образом мысли, они недостаточно серьезно воспринимают инженерные вопросы.

7. Стюарт Кауфман как метаинженер

Со времен Дарвина мы стали думать об организмах как о кое-как смонтированных причудливых устройствах, а об отборе – как о единственном источнике порядка. Однако Дарвин не мог даже приблизиться к осознанию могущества самоорганизации. Мы должны заново начать поиск принципов адаптации сложных систем.

Стюарт Кауфман [305]

История зачастую повторяется. Сегодня мы все понимаем, что повторное открытие законов Менделя, а с ними и понятия гена как единицы наследственной информации, было для дарвиновского мышления спасением; но в тот момент все выглядело совершенно иначе. Как замечает Мейнард Смит: «Первоначальное влияние менделизма на эволюционную биологию было, несомненно, странным. Первые последователи Менделя считали себя антидарвинистами»[306]. То была лишь одна из множества самопровозглашенных антидарвиновских революций, которые в итоге оказались продарвиновскими реформациями: они поднимали опасную идею Дарвина с того или иного одра болезни и вновь пускали ее в дело. Еще одна такая «революция», разворачивающаяся сегодня на наших глазах, – новое направление эволюционного мышления, во главе которого стоит Стюарт Кауфман и его коллеги по Институту Санта-Фе. Как любое уважающее себя модное поветрие, она обзавелась лозунгом: «Эволюция на грани хаоса». В своей новой книге, «Происхождение порядка: самоорганизация и отбор в эволюции»[307], Кауфман подводит итоги исследований, которыми занимался несколько десятилетий, продолжает их и позволяет нам впервые увидеть, какое место он сам находит для своих идей в контексте истории этой области науки.

Многие превозносили его как погубителя Дарвина, наконец-то изгнавшего эту гнетущую тень со сцены и, более того, повергнувшего ее блистающим мечом современнейшей науки: теорией хаоса и теорией сложности, странными аттракторами и фракталами. В прошлом он и сам соблазнялся этой ролью[308], но в его книге полно предупреждений, ограждающих от объятий антидарвинистов. Он начинает предисловие, описывая свою книгу как «попытку включить дарвинизм в более широкий контекст»[309]:

Однако наша задача – не только исследовать источники порядка, которые могут оказаться доступными эволюции. Нам следует также соединить это знание с фундаментальными гипотезами, выдвинутыми Дарвином. Как бы мы ни сомневались в конкретных случаях, естественный отбор, несомненно, является доминирующей силой эволюции. Поэтому, чтобы сочетать темы самоорганизации и отбора, нам следует расширить эволюционную теорию так, чтобы она обрела более надежный фундамент, а затем возвести новое здание[310].

Я потому так подробно цитирую здесь самого Кауфмана, что также ощущал, что среди моих читателей и критиков сильны антидарвинистские настроения, и знаю, что они будут весьма склонны заподозрить, что я всего лишь переработал идеи Кауфмана, чтобы они соответствовали моим собственным предвзятым взглядам! Нет, он сам – как бы там ни было – рассматривает теперь свою работу как развитие дарвинизма, а не его ниспровержение. Но чем в этом случае является его тезис о «спонтанной самоорганизации» как источнике «порядка», как не прямым отрицанием того, что отбор является изначальным источником порядка?

Теперь, когда стало возможным компьютерное моделирование по-настоящему сложных сценариев эволюции и появилась возможность раз за разом прибегать к перемотке, мы можем заметить закономерности, ускользавшие от теоретиков-дарвинистов прежних времен. Мы видим, – утверждает Кауфман, – что порядок «просвечивает» невзирая на отбор, а не благодаря ему. Вместо того чтобы наблюдать постепенную аккумуляцию организованности под постоянным давлением кумулятивного отбора, мы видим неспособность давления отбора (в компьютерной модели его можно аккуратно настраивать и отслеживать) преодолеть врожденную склонность рассматриваемых популяций образовывать упорядоченные структуры. Так что поначалу кажется, что у нас появилось убедительное доказательство, будто естественный отбор в конечном счете не может быть источником организации и порядка, – и это и в самом деле означало бы крах идеи Дарвина.

Но, как мы видели, к проблеме можно подойти и по-другому. Какие условия требуются для возникновения эволюции посредством естественного отбора? Слова, которые я вложил в уста Дарвина, просты: дайте мне Порядок и время, и я дам вам Замысел. Но затем мы узнали, что не всякий Порядок способен эволюционировать. Как показала нам игра Конвея «Жизнь», чтобы произошло что-либо достойное упоминания, требуется Порядок определенного рода, с правильным соотношением свободы и ограничений, роста и распада, жесткости и гибкости. Как гласит лозунг Санта-Фе, эволюция возникает лишь на грани хаоса, в области возможного закона, формирующего гибридную зону между удушающим порядком и разрушительным хаосом. К счастью, наша часть вселенной расположена как раз в такой зоне с в точности теми условиями, которые требуются для возникновения эволюции. А откуда взялись такие благоприятные условия? «В принципе», они могли бы быть обязаны своим существованием мудрости и предвидению творца, подобного Конвею, или они могли бы стать результатом предшествовавшего эволюционного процесса – предполагающего или не предполагающего отбор. Строго говоря – и это, по моему мнению, самая суть идеи Кауфмана, – сама возможность эволюции не только должна возникнуть (чтобы мы могли ее сейчас обсуждать), но и должна была возникнуть с известной вероятностью, почти наверняка, из‐за вынужденного хода в игре Замысла[311]. Вы либо обнаруживаете путь, приводящий к возможности эволюции, или так никуда и не добираетесь; но найти этот путь вовсе не так уж сложно – он «очевиден». Принципы конструкции, делающие возможной биологическую эволюцию, будут обнаруживаться снова, снова и снова вне зависимости от того, как часто мы перематываем пленку. «Вопреки всем нашим ожиданиям, ответ, думается, таков, что это может оказаться удивительно просто»[312].

Рассматривая в шестой главе вынужденные ходы в Пространстве Замысла, мы размышляли о столь очевидно «правильных» характеристиках их окончательных результатов, что их независимое появление вовсе не показалось бы нам удивительным: арифметика у разумных пришельцев, глаза у любых видов, перемещающихся в прозрачной среде. Но как обстоит дело с характеристиками процесса, приводящего к этим результатам? Если существуют фундаментальные правила, определяющие, как проектируются предметы, устанавливающие порядок, в котором могут создаваться более совершенные конструкции, и обуславливающие успех или поражение тех или иных стратегий проектирования, то они должны быть обнаружены эволюцией точно так же, как и характеристики результатов процесса проектирования. Я утверждаю, что Кауфман открыл не столько законы формы, сколько правила проектирования: императивы метаинженерии. Он мог бы сформулировать множество красноречивых наблюдений как раз о таких принципах метаинженерии, обусловливающих процесс, благодаря которому могли бы быть на деле созданы новые проекты. Мы можем считать их особенностями всего феномена эволюции, которые уже были открыты и уже, по сути дела, зафиксированы в нашей части Вселенной. (Мы не удивимся, наткнувшись на них в любой точке Вселенной, где существуют спроектированные предметы, поскольку это – единственный существующий метод проектирования.)

Адаптивная эволюция – это процесс поиска (движущими силами которого являются мутация, рекомбинация и отбор), осуществляемый на фиксированных или деформирующихся адаптивных ландшафтах. Адаптирующаяся популяция перемещается по ландшафту под действием этих сил. Структура подобных ландшафтов, равнинных или гористых, определяет как способность популяции эволюционировать, так и долговременную приспособленность ее членов. Структура адаптивных ландшафтов неизбежно накладывает ограничения на адаптивный поиск[313].

Заметьте, что все это – чистейший дарвинизм, совершенно допустимый и нереволюционный; но в нем происходит значительное смещение акцента на роль топологии адаптивного ландшафта, которая, по утверждению Кауфмана, оказывает глубокое влияние на скорость, при которой можно обнаружить усовершенствования замысла, и порядок, в котором аккумулируются изменения проекта. Если вы когда-нибудь пытались написать сонет, то столкнулись с фундаментальной проблемой замысла, которую исследуют модели Кауфмана: «эпистазом» или взаимодействиями генов. Начинающий поэт быстро понимает, что написать сонет нелегко! Сказать нечто осмысленное (не говоря уже – прекрасное) не выходя за жесткие рамки, налагаемые сонетной формой, – у кого угодно руки опустятся! Вы сможете приблизительно записать одну строку лишь после того, как переработаете множество других и вынужденно откажетесь от некоторых добытых дорогой ценой стихов, и так далее, круг за кругом, в поисках совокупной точности или, можно сказать, в поисках совокупной приспособленности. Математик Станислав Улам полагал, что в поэзии ограничения могут быть источником творчества, а не препятствием. Ровно по той же причине это может быть верно и для творческой силы эволюции:

В детстве я полагал, что роль рифмы – вынудить поэта искать неочевидное: ведь нужно найти рифмующиеся слова. Это рождает новые ассоциации и практически гарантирует выход из колеи банального мышления. Парадоксальным образом рифма становится своего рода автоматическим механизмом оригинальности[314].

До Кауфмана биологи были склонны игнорировать вероятность того, что эволюция могла бы столкнуться со сходными всепроникающими взаимодействиями, поскольку у них не было понятного метода ее изучения. Работа Кауфмана показывает, что создание жизнеспособного генома больше похоже на сочинение хорошего стихотворения, чем простое составление списка покупок. Поскольку структура адаптивных ландшафтов важнее, чем мы считали (когда рассматривали более простые, напоминающие гору Фудзи модели увеличения приспосабливаемости), существуют налагаемые на методы усовершенствования замысла ограничения, которые не дают инженерным проектам сойти с тропинок, ведущих к успеху, – более узких, чем мы воображали.

Способность к развитию, к поиску подходящей доли пространства, может стать выше, если структура ландшафта, скорость мутации и размер популяции скорректированы так, что популяции только начинают «выплавляться» из локальных областей пространства[315].

Одна из универсальных характеристик биологической эволюции, на которой сосредотачивается Кауфман, – принцип «местные правила формируют глобальный порядок». Инженеры этим принципом не руководствуются. Разумеется, пирамиды всегда строились снизу вверх, но со времен фараонов процесс строительства организовывался сверху вниз: он контролировался одним-единственным самовластным правителем, у которого было ясное и в буквальном смысле доминирующее представление о целостном здании, но, вероятно, несколько смутное понимание того, как будут выполнены какие-то конкретные его элементы. «Глобальное» указание свыше приводит в действие иерархизированный каскад «локальных» проектов. Когда дело касается воплощаемых людьми крупномасштабных проектов, это столь характерный подход, что нам трудно вообразить ему какую-нибудь альтернативу[316]. Поскольку рассматриваемый Кауфманом принцип не опознается как нечто, знакомое по инженерным проектам, мы совершенно не способны увидеть в нем принцип инженерного искусства – однако я настаиваю, что это именно так. Слегка переформулировав, можно изложить его следующим образом. До тех пор, пока вам не удастся в ходе эволюции получить коммуницирующие организмы, способные формировать крупные инженерные организации, вы подчиняетесь следующему Предварительному принципу замысла: всякий глобальный порядок должен создаваться локальными правилами. Итак, все ранние результаты воплощения замысла вплоть до создания организма с некоторыми из организаторских талантов, проявляемых Homo sapiens, должны подчиняться любым ограничениям, вытекающим из «управленческого решения», что всякий порядок должен достигаться в результате действия локальных правил. Любые «попытки» создания живых организмов, нарушающие эту заповедь, приведут к немедленному поражению – или, точнее, не приведут ни к чему такому, что вообще можно было бы счесть попыткой.

Если, как я уже сказал, неясно, в какой момент заканчивается процесс проектирования и начинается существование его «конечного продукта», то по крайней мере в некоторых случаях должно быть сложно сказать, относится ли рассматриваемый конструкционный принцип к области инженерии или метаинженерии. Хорошим примером является предложенное Кауфманом выведение заново эмбриологического «закона Бэра»[317]. Одна из наиболее поразительных закономерностей развития зародышей животных состоит в том, что поначалу они так сильно друг на друга похожи.

Таким образом, на ранних стадиях эмбрионы рыбы, лягушки, курицы и человека потрясающе похожи друг на друга… хорошо известное объяснение этих законов заключается в том, что влияющие на ранний онтогенез мутанты (полагаю, он имеет в виду «мутации». – Д. Д.) разрушительнее тех, что действуют на более поздних стадиях. Таким образом, влияющие на раннее развитие мутанты накапливаются с меньшей вероятностью, и на ранних этапах зародыши организмов, принадлежащих к разным отрядам, больше похожи друг на друга, чем на более поздних. Так ли убедителен этот убедительный довод?[318]

С точки зрения Кауфмана, дарвинист-традиционалист возлагает ответственность за закон Бэра на «особый механизм», встроенный непосредственно в организмы. Почему мы не наблюдаем взрослые организмы, зародыши которых сильно отличаются друг от друга на ранних стадиях развития? Вероятно потому, что тенденции к изменениям, действующие на ранних стадиях процесса, обычно оказываются по своему воздействию более разрушительными для конечного продукта, чем те, что действуют на более поздних стадиях, Мать-Природа разработала особый механизм развития, защищающий от такого рода экспериментов. (Он был бы аналогичен запрету на исследование альтернативных архитектур центрального процессора, который IBM налагает на своих инженеров-программистов – запрограммированное сопротивление переменам.)

А какое альтернативное объяснение у Кауфмана? Оно начинается с той же посылки, но совершенно иначе ее развивает:

…синхронизм ранних стадий развития, а следовательно, и закон Бэра представляют собой не особый механизм направления развития, что обычно означает предохранение фенотипа от генетических изменений… вместо этого такой синхронизм является прямым отражением того факта, что количество способов улучшения организмов путем изменения онтогенеза на ранних стадиях сокращается быстрее, чем количество способов улучшения посредством изменений на поздних стадиях развития[319].

Задумайтесь на минуту, что это означает с точки зрения инженера. Почему фундаменты церквей больше похожи друг на друга, чем их верхние этажи? Что ж – рассуждает дарвинист-традиционалист – их построили первыми, и мудрый подрядчик скажет вам, что если вам так уж необходимо как-то менять элементы конструкции, то займитесь для начала башней-шпилем или окнами. Так ниже шансы, что строительство закончится ужасным крушением, чем если вы попытаетесь придумать новый способ закладки фундамента. Так что неудивительно, что все церкви поначалу более-менее похожи, а значительные различия появляются на более поздних стадиях процесса строительства. Строго говоря, – заявляет Кауфман, – разных возможных решений проблемы фундамента существует не так много, как решений проблем, возникающих на более поздних стадиях строительства. Даже глупые подрядчики, целую вечность бьющиеся над этой задачей, не выдумали бы великого разнообразия способов закладки фундамента. Может показаться, что разница в формулировках незначительна, но из нее следуют некоторые важные выводы. Кауфман говорит, что для объяснения этого факта нам не нужно искать механизм направления развития; оно произойдет само собой. Но Кауфман и традиция, которую он хочет вытеснить, исходят из общего основания: если принять во внимание исходные ограничения, есть лишь небольшое количество хороших способов создания чего-либо, и эволюция раз за разом их обнаруживает.

Кауфман хочет подчеркнуть именно безальтернативность этих «выборов», а потому он и его коллега Брайан Гудвин[320] особенно стремятся развенчать яркий образ Матери-Природы как мастерового, занятого тем, что французы называют бриколажем (своей первоначальной популярностью этот образ обязан великим французским биологам Жаку Моно и Франсуа Жакобу). Термин стал известен благодаря антропологу Клоду Леви-Строссу[321]. Мастеровой или бриколер – это предприимчивый изготовитель различных приспособлений, «оппортунист»[322], всегда готовый удовлетвориться посредственным решением, если оно достаточно дешево. Такой мастер довольно поверхностен. Два элемента классического дарвинизма, на которых сосредотачиваются Моно и Якоб, это, с одной стороны, случайность, а с другой – крайняя близорукость (или слепота) часовщика. Но – рассуждает Кауфман – «эволюция – не просто „пойманный на лету шанс“. Это не просто возня со случайностью, бриколажем, хитроумными приспособлениями. Это формирующийся порядок, обеспечиваемый и отлаживаемый отбором»[323].

Значит ли это, что часовщик зряч? Разумеется, нет. Тогда что означают эти слова? Кауфман говорит, что существуют принципы порядка, которые определяют процесс проектирования и, таким образом, водят рукой мастера. Прекрасно. Даже слепой мастер совершит вынужденные ходы; это, так сказать, не бином Ньютона. Мастер, неспособный вычислить вынужденные ходы, не стоит ни гроша и ничего не спроектирует. Кауфман и его коллеги сделали ряд интересных открытий, но нападки на образ мастерового, мне кажется, безосновательны. «Мастеровой, – говорит Леви-Стросс, – готов руководствоваться природой материала, тогда как инженер хочет, чтобы материал был совершенно послушным, подобно столь любимому архитекторами Баухауса бетону». А потому в конечном счете мастер отнюдь не поверхностен: он уступает ограничениям, а не сражается с ними. Подлинно мудрый инженер работает не contra naturam, но secundum naturam.

Одно из достоинств критики Кауфмана заключается в том, что он привлекает внимание к недооцененной возможности, которую мы можем во всей полноте представить себе с помощью гипотетического примера из области инженерного искусства. Представим, что «Акмэ Хаммер Компани» узнает, что у новых молотков, производимых конкурентом, «Бульдог Хаммер Инкорпорейтед», пластиковые рукоятки с в точности тем же замысловатым узором разноцветных разводов, которым щеголяют новые молотки «Акмэ Дзета». «Воровство! – возопят их адвокаты. – Вы скопировали дизайн!» Может быть, но, с другой стороны, может быть, и нет. Может статься, что есть лишь один способ сделать хоть сколько-нибудь прочные пластиковые рукоятки – неким образом перемешать пластик, когда он застывает. В результате неизбежно возникает характерный узор из разводов. Было бы практически невозможно сделать пригодную к использованию пластиковую рукоятку для молотка без таких узоров, и с этим ограничением может в конечном счете столкнуться всякий, кто попытается сделать рукоятку молотка из пластика. Это могло бы без всякой гипотезы о «наследовании» или копировании объяснить сходство, которое в противном случае было бы подозрительным. Итак, может быть, работники «Бульдог Хаммер Инкорпорейтед» и в самом деле скопировали дизайн «Акмэ Хаммер Компани», но они бы в любом случае рано или поздно пришли к нему. Кауфман указывает, что, делая выводы о наследовании черт, биологи склонны упускать из виду такого рода возможность, и привлекает внимание ко множеству наглядных примеров из мира биологии, когда сходство признаков никак не было связано с наследственностью. (Наиболее яркие из обсуждаемых им случаев описаны в статье Тьюринга о математическом анализе создания пространственных структур в морфогенезе[324].)

В мире, где у замысла нет закономерностей, которые можно было бы обнаружить, все сходства подозрительны – вероятно, они появляются в результате копирования (плагиата или наследования).

Мы привыкли думать об отборе как о, по сути, единственном источнике порядка в мире биологии. Если «единственный» – слишком сильное утверждение, то, несомненно, правильным будет утверждение, что отбор рассматривается как доминирующий источник порядка в биологическом мире. Следовательно, с современной точки зрения организмы по большей части представляют собой ситуативные решения конструкторских проблем, кое-как состряпанные в результате отбора. Следовательно, большинство широко распространенных среди живых организмов черт являются таковыми благодаря общему происхождению от склепанного «на коленке» предка и выборочному подкреплению полезных ухищрений. Следовательно, живые организмы представляются нам преимущественно случайными историческими совпадениями, закрепленными в конструкции[325].

Кауфман хочет подчеркнуть, что биологический мир в значительно большей степени является миром ньютоновских открытий (например, Тьюринга), чем вымыслов Шекспира, и, вне всякого сомнения, он нашел ряд превосходных примеров, подкрепляющих это утверждение. Но я опасаюсь, что его критика метафоры мастерового ободряет тех, кто невысоко ценит опасную идею Дарвина; она дарит им ложную надежду, что в творениях природы они видят не подневольную руку мастерового, а священную Господню десницу.

Сам Кауфман охарактеризовал свою работу как поиск «физики биологии»[326], и, строго говоря, это не противоречит предложенному мною названию – метаинженерия. Речь идет об исследовании наиболее общих ограничений процессов, которые могут привести к созданию и воспроизводству конструируемых объектов. Но говоря, что это – поиск «законов», Кауфман подкрепляет антиинженерные предрассудки (можно было бы назвать их «завистью к физике»), так сильно искажающие философское осмысление биологии.

Предполагает ли кто-нибудь существование законов питания? Законов способности двигаться? Благодаря фундаментальным законам физики на питание и передвижение налагается множество весьма жестких граничных условий, и любые механизмы питания или передвижения сталкиваются с массой закономерностей (практическими правилами, необходимостью выбирать и идти на компромиссы и т. д.). Но это не законы. Они похожи на превосходно обоснованные закономерности автомобилестроения. Возьмем, к примеру, правило, что (ceteris paribus) зажигание происходит только в результате или после использования ключа. Тому, конечно, есть причина, и она должна быть связана с очевидной ценностью автомобилей тем, что их часто угоняют, эффективными и недорогими (но не абсолютно надежными) решениями, обеспечиваемыми существующим на сегодняшний день уровнем развития слесарного дела и т. д. Осознав, что для создания автомобилей нужно принять мириады конструкторских решений, учтя выгоды и издержки каждого, можно оценить такую систематичность. Это никакой не закон; это – закономерность, которая обычно закрепляет сложный набор соперничающих desiderata (иначе называемых нормами). Эти исключительно надежные, учитывающие нормы обобщения не являются законами автомобилестроения, а в области биологии такие обобщения не являются законами передвижения или питания. Расположение рта скорее в передней части передвигающегося организма, чем у хвоста (ceteris paribus – есть и исключения!), – глубокая закономерность, но к чему называть ее законом? Мы понимаем, почему дело должно обстоять так, потому что видим, для чего нужны рты (или ключи с замками), и почему определенные способы лучше всего подходят для выполнения таких функций.

ГЛАВА 8: Биология не просто похожа на инженерное дело; она и есть инженерное дело. Биология представляет собой изучение функциональных механизмов, их замысла, конструкции и действия. Встав на эту точку зрения, мы можем объяснить постепенное появление функции и сопутствующее этому процессу формирование смысла и интенциональности. Достижения, которые поначалу в буквальном смысле кажутся чудесами (например, создание считывающих устройств там, где их прежде не было) или, по крайней мере, принципиально зависимыми от Разума (обучение тому, как выигрывать в шашки), можно разбить на все менее значительные достижения все более маленьких и глупых механизмов. Теперь мы начинаем внимательнее присматриваться к самому процессу проектирования, а не только к его результатам, и это новое направление исследований означает развитие, а не ниспровержение опасной идеи Дарвина.

ГЛАВА 9: В биологии обратное конструирование призвано разбираться, «что имела в виду Мать-Природа». Эта стратегия, известная под именем адаптационизма, была поразительно эффективным методом, позволившим высказать множество впечатляющих и смелых гипотез, которые подтвердились (и, конечно, некоторое количество неподтвержденных). Знаменитые критические замечания Стивена Джея Гулда и Ричарда Левонтина в адрес адаптационизма имеют мишенью подозрения, которые люди питают по поводу адаптационизма, но по большей части не попадают в цель. Особенно плодотворным оказалось применение в адаптационизме теории игр, но тут следует соблюдать осторожность: скрытых ограничений может оказаться больше, чем зачастую предполагают теоретики.

Глава девятая

В ПОИСКАХ КАЧЕСТВА

1. Сила адаптационистского мышления

«Наги как сама Природа» – вот убедительный лозунг, звучавший на заре движения натуристов. Но по изначальному замыслу Природы ни у кого из приматов не должно быть голой кожи.

Элайн Морган [327]

Судить о достоинствах стихотворения – все равно что о достоинствах пудинга или машины. Оно должно работать. Лишь основываясь на работе артефакта, мы можем рассуждать о намерении его создателя.

У. Вимсатт и М. Бердсли [328]

Если вам что-то известно о конструкции артефакта, вы можете предсказать его поведение, не задумываясь о физике, обеспечивающей работу его элементов. Даже маленькие дети способны легко манипулировать столь сложными объектами, как видеомагнитофон, понятия не имея о принципах их действия; они просто знают, что произойдет, если последовательно нажать несколько кнопок, поскольку им известно, что должно по замыслу произойти. Они действуют, исходя из того, что я называю позицией замысла. Человек, зарабатывающий ремонтом видеомагнитофонов, знает о конструкции этих устройств гораздо больше, и ему в общих чертах известно, какие взаимодействия деталей приводят к нормальной работе прибора, а какие – к неисправности; но он также может понятия не иметь о физических основаниях этих процессов. Только разработчики видеомагнитофонов должны понимать физику; именно они должны встать на позицию, которую я называю физической, чтобы понимать, какого рода изменения конструкции могут улучшить качество изображения, снизить скорость износа пленки или уменьшить потребление электроэнергии. Но, занимаясь обратным конструированием (например, видеомагнитофона другого производителя), они рассматривают объект не только с точки зрения физики, но также и с точки зрения интенциональности – они пытаются догадаться, что имели в виду его разработчики. Они рассматривают исследуемый артефакт как продукт процесса разумного совершенствования конструкции, серии выборов из нескольких альтернатив, в которых достигнутые решения казались конструкторам наилучшими. Размышлять о закрепленных за деталями функциях значит делать предположения относительно причин их существования, и это зачастую позволяет выдвигать смелые догадки, несмотря на незнание исследователем физики задействованных процессов или базовых элементов конструкции объекта.

Археологи и историки иногда натыкаются на артефакты, смысл которых (их функция или назначение) особенно темен. Полезно вкратце рассмотреть несколько примеров такой герменевтики артефактов, чтобы понять, как в таких случаях движется мысль[329].

Антикитерский механизм, обнаруженный на месте кораблекрушения в 1900 году и созданный в Древней Греции, представляет собой сложный комплекс бронзовых зубчатых колес. Для чего он предназначался? Были ли то часы? Или механизм, приводивший в движение статую-автоматон, подобную созданным в XVIII столетии чудесам Вакансона? Почти наверняка то была модель Солнечной системы или планетарий – и это подтверждается тем фактом, что подобный механизм был бы хорошим планетарием. То есть расчет периодов вращения его колес подводил к выводу, что соотношение этих периодов сделало бы механизм точным изображением того, что на тот момент было известно о движениях планет (в системе Птолемея).

Великий историк архитектуры Виоле-ле-Дьюк описывал объект под названием кружало (cerce), когда-то использовавшийся при строительстве сводов соборов.

Ил. 20. Рисунок, изображающий зубчатую передачу Антикитерского механизма; сделан Дереком де Солла Прайсом (Йельский университет)

Он предполагал, что то была подвижная часть лесов, применявшаяся для временной поддержки выкладывавшегося свода, но позднее другой исследователь, Джон Фитчен, настаивал, что у этого артефакта подобной функции быть не могло[330]. Начнем с того, что кружало в своем раздвинутом положении не было бы достаточно устойчивым и, как показывает ил. 21, при его использовании в кладке свода возникали бы неровности, которых там не бывает. Длинный и сложный аргумент Фитчена подводит к выводу, что кружало было всего лишь регулируемым лекалом – вывод этот подтверждается найденным им гораздо более элегантным и универсальным решением проблемы временной поддержки свода.

Ил. 21. Кружало Виоле-ле-Дьюка в качестве поддержки каждой из запалубок при возведении свода. На рисунке меньшего масштаба дано изображение кружала, основанное на модели и описании Виоле ле Дьюка. Ясно видно, как в раздвинутом положении соединенные «внахлестку» планки образуют выступ. На детальном разрезе видно, что, если подвесить такое кружало вертикально для поддержки камней, образующих кладку свода, то эти камни ни при каких обстоятельствах не образуют ровной линии: камни, опирающиеся на внешнюю планку (пунктирная линия), будут отклоняться гораздо сильнее, чем те, что опираются на внутреннюю (сплошная линия). Поскольку такого выступа в линиях кладки сводов нет, то очевидно, что такого рода кружала, несмотря на утверждение Виоле-ле-Дьюка, использовались как-то иначе [331]

Важная особенность этих аргументов – апелляция к соображениям оптимальности; они опровергают гипотезу, будто прибор является, к примеру, косточкоудалителем, если он заведомо плохо удаляет из вишен косточки. Временами артефакт утрачивает свою исходную функцию и приобретает новую. Люди покупают старинные чугунные утюги не ради глажки, а чтобы использовать в качестве книгодержателей и подпирать двери; в красивую баночку для варенья можно поставить карандаши, ловушки для лобстеров переделывают в жардиньерки. Дело в том, что, если сравнивать с современными утюгами, чугунный гораздо лучше подходит для того, чтобы поддерживать книги на полке, чем для глажки. А универсальная вычислительная машина Dec-10 сегодня послужит весьма эффективным тяжелым якорем для швартовки большого судна. Нет артефакта, застрахованного от подобной смены назначения, и сколь бы ни ясно свидетельствовала его нынешняя форма об исходном назначении, новая функция может быть связана с ней лишь в силу исторической случайности (владельцу устаревшей ЭВМ срочно нужен был якорь, и он воспользовался тем, что было под рукой).

Без предположений об оптимальности конструкции улики, свидетельствующие о подобных исторических процессах, были бы попросту непонятны. Рассмотрим так называемый специализированный текстовый процессор – знаменитую дешевую и мобильную печатную машинку c дисковой памятью и электронным дисплеем, которую, однако, нельзя использовать как универсальный компьютер. Если вы разберете одно из этих устройств, то обнаружите, что оно управляется универсальным центральным процессором (например, Intel 8088) – полноценным компьютером, значительно более мощным, быстрым и гибким, чем самый большой из компьютеров, виденных в жизни Аланом Тьюрингом; занятый низкоквалифицированной работой, он решает лишь малую долю задач, для выполнения которых его можно было бы использовать. К чему здесь такая избыточная функциональность? Занявшись обратным конструированием, инженеры-марсиане зашли бы в тупик, но, разумеется, есть простое историческое объяснение: в ходе развития компьютерной техники стоимость изготовления процессоров постепенно снижалась, пока не настал момент, когда установить в прибор полноценный компьютерный процессор оказалось намного дешевле, чем разрабатывать управляющий контур специального назначения. Заметьте, что это объяснение не только является историческим, но и неизбежно дается с интенциональной позиции. Конструировать такой специализированный текстовый процессор стало целесообразно, когда анализ затрат и выгод показал, что это – наилучший и самый дешевый способ решения проблемы.

Поражает, сколь много дает интенциональная позиция обратному конструированию в случае не только артефактов человеческой культуры, но и живых организмов. В шестой главе мы видели, какую роль играет практическое мышление (в частности, анализ издержек и прибылей), когда нужно отличить вынужденные ходы от того, что можно было бы назвать ходами ad lib, и наблюдали, как можно предсказать, что Мать-Природа снова и снова «открывает» вынужденные ходы. Идея, что можно ввести подобные «блуждающие обоснования» в бездумный процесс естественного отбора, головокружительна, но невозможно отрицать, что эта стратегия приносит плоды. В седьмой и восьмой главах мы видели, как дух инженерной мысли наполняет исследовательскую работу на каждом уровне, начиная с молекулярного, и как подобная точка зрения всегда предполагает способность отличать то, что лучше, от того, что хуже, и видеть причины, которыми руководствовалась Мать-Природа. Таким образом, занятие интенциональной позиции – ключевой момент во всякой попытке реконструировать биологическое прошлое. Отрывался ли когда-нибудь от земли археоптерикс – вымершее птицеподобное существо, которое кое-кто назвал крылатым динозавром? Нет ничего эфемернее, чем полет по воздуху, и у него меньше всего шансов оставить какие-либо ископаемые останки, но, проведя инженерный анализ когтей археоптерикса, мы обнаружим, что они превосходно подходили для того, чтобы хвататься за ветки, а не бегать. Изучение изгиба когтя вместе с аэродинамическим анализом структуры крыла археоптерикса позволяет достаточно легко сделать вывод, что это создание было прекрасно приспособлено для полета[332]. Значит, оно почти наверняка летало или имело летучих предков (не следует забывать о возможности сохранения избыточной функциональности, как в случае компьютера в текстовом процессоре). Гипотеза, что археоптерикс летал, не была еще полностью подтверждена к удовлетворению всех экспертов, но она позволяет поставить множество дальнейших вопросов об ископаемых находках, а в поисках ответов на эти вопросы мы либо добудем достаточно доказательств для подтверждения гипотезы, либо нет. Гипотезу можно проверить.

Метод обратного конструирования позволяет не только находить ответы на загадки прошлого; еще более впечатляющ он, когда позволяет предугадать невообразимые загадки настоящего. Зачем существуют цвета? Цветовую маркировку обычно считают недавним инженерным нововведением, но это не так. Мать-Природа открыла ее гораздо раньше[333]. Нам известно это благодаря направлению исследований, начало которому положил Карл фон Фриш, а, как указывает Ричард Докинз, чтобы начать работу, фон Фриш отважно прибег к обратному конструированию.

Фон Фриш[334], бросив вызов респектабельному ортодоксальному учению фон Хесса, окончательно доказал наличие цветного зрения у рыб и медоносных пчел рядом контролируемых экспериментов. Его заставила провести эти эксперименты невозможность поверить в то, что, например, яркая окраска цветков существует без причины или только для услаждения человеческих глаз[335].

Сходное умозаключение привело и к открытию эндорфинов, морфиноподобных веществ, вырабатываемых в наших телах, когда мы испытываем достаточно интенсивный стресс или боль (например, так возникает «эйфория бегуна»). В этом случае ход рассуждения будет противоположным мысли фон Фриша. Ученые обнаружили в мозгу рецепторы восприятия морфина, оказывающего сильное обезболивающее действие. Согласно принципу обратного конструирования, если существует совершенно особенный замок, должен существовать и совершенно особенный ключ, его отпирающий. Зачем в мозгу нужны эти рецепторы? (Мать-Природа не могла предвидеть, что химики экстрагируют морфин!) Какие-то молекулы – оригинальные ключи, для которых и был создан этот замок, – должны при определенных условиях вырабатываться внутри организма. Ищем молекулу, которая подходит к рецептору и вырабатывается при условиях, когда полезна была бы доза морфина. Эврика! Так были открыты эндогенные морфины – эндорфины.

Известны случаи и более изощренных спекуляций, заставляющих вспомнить о дедуктивном методе Шерлока Холмса. Вот, например, загадка весьма общего характера: «Почему некоторые гены меняют свой профиль экспрессии в зависимости от того, наследуются ли они по материнской или по отцовской линии?»[336] Это явление, при котором механизмы считывания генома, по сути дела, уделяют больше внимания либо материнскому, либо отцовскому тексту, известно как геномный импринтинг; доказано, что оно наблюдается в особых случаях[337]. Что общего у этих особых случаев? Хэйг и Вестоби[338] разработали модель, которая должна была разрешить эту загадку, предсказав, что геномный импринтинг обнаруживался бы лишь в организмах, «у которых самки в течение жизни приносят потомство от более чем одной мужской особи, и есть система заботы о потомстве, при которой зародыши после оплодотворения получают большую часть питательных веществ от одного из родителей (обычно матери) и, таким образом, соперничают с потомками других мужских особей». В подобных обстоятельствах – рассуждали исследователи – должен возникать конфликт между материнскими и отцовскими генами: отцовские гены будут стремиться как можно больше использовать материнское тело, но материнским генам такая стратегия будет «казаться» практически суицидальной – и в результате соответствующие гены будут, по сути, занимать стороны в этом перетягивании каната – результатом станет геномный импринтинг[339].

Рассмотрим, как работает эта модель. Есть протеин, «инсулиноподобный фактор роста II» (IGF-II), который, как подсказывает его название, способствует росту. Неудивительно, что генетические рецепты многих видов требуют выработки большого количества IGF‐II на стадии эмбрионального развития. Но, как и любой функционирующий механизм, IGF-II нуждается для работы в подходящем, благоприятном окружении – в данном случае нужны вспомогательные молекулы, известные как «рецепторы 1‐го типа». Пока что все идет как и в случае эндорфинов: у нас есть определенный ключ (IGF-II) и определенный замóк (рецепторы 1‐го типа), к которому ключ подходит, выполняя безусловно важную роль. Но у мышей, например, есть другой замóк (рецепторы 2‐го типа), к которому наш ключ тоже подходит. Для чего нужны эти дополнительные замки? По-видимому, ни для чего: они являются потомками молекул, которые у других видов (например, жаб) играют роль систем удаления отходов их клеток, но, связываясь с IGF-II в организме мыши, они делают вовсе не это. Тогда зачем они нужны? Потому что их присутствия «требует» генетический рецепт изготовления мыши, разумеется, но вот вам любопытный поворот сюжета: хотя инструкции, по которым можно «сделать» мышь, содержатся как в материнских, так и в отцовских генах, эти инструкции преимущественно экспрессируются из материнской хромосомы. Зачем? В противовес инструкциям рецепта, требующего слишком большого количества усилителя роста. Рецепторы 2‐го типа нужны просто для того, чтобы впитать – «захватить и разрушить» – весь избыточный усилитель роста, который в противном случае накачала бы в плод отцовская хромосома. Поскольку мыши – вид, в котором самки обычно спариваются более чем с одним самцом, самцы, по сути дела, соперничают за использование ресурсов каждой самки – соревнование, от которого самки должны защитить себя (и свой собственный генетический вклад).

Модель Хэйга и Вестоби предсказывает, что гены в мышах должны эволюционировать, чтобы защитить самок от подобной эксплуатации, и, таким образом, было подтверждено наличие у них импринтинга. Более того, эта модель предсказывает, что рецепторы 2‐го типа не должны таким же образом срабатывать у видов, не сталкивающихся с подобным генетическим конфликтом. Они не должны так работать у кур, поскольку зародыш не может повлиять на то, сколько яичного желтка он усвоит, а потому никакого перетягивания каната не случится. И действительно, рецепторы 2‐го типа у кур не связывают IGF-II. Некогда Бертран Рассел шутливо охарактеризовал определенную форму неправомерного аргумента как имеющую все преимущества кражи перед честной работой, и можно с сочувствием отнестись к трудолюбивым молекулярным биологам, которые испытывают определенную зависть, когда кто-нибудь вроде Хэйга внезапно врывается к ним с, по сути, следующими словами: «Идите, поищите вон под тем камнем – вы найдете сокровище вот такого вида!»

Но Хэйг мог сделать именно это: он предсказал, какой ход совершила бы Мать-Природа в стомиллионолетней игре проектирования млекопитающих. Он увидел, что есть веское основание выбрать из всевозможных доступных ходов именно этот – следовательно, он и был совершен. Можно оценить масштаб скачка в рассуждениях, которого потребовал этот вывод, сравнив его с аналогичным скачком, который можно сделать в игре «Жизнь». Напомню, что один из вероятных обитателей «Жизни» – Универсальная машина Тьюринга, состоящая из триллионов пикселей. Поскольку Универсальная машина Тьюринга способна вычислить любую вычислимую функцию, она может играть в шахматы, попросту подражая программе любого из играющих в шахматы компьютеров. Представим тогда, что подобная сущность обитает на плоскости «Жизни», играя сама с собой в шахматы, подобно играющему в шашки компьютеру Сэмюэла. Рассматривание конфигурации образующих такое диво точек почти наверняка ничего не дало бы тому, кто и не догадывается о возможности существования конфигурации с подобными возможностями. Для любого, кто предположил бы, что это огромное скопление черных точек является играющим в шахматы компьютером, доступными оказались бы невероятно эффективные способы предсказания будущего этой конфигурации.

Подумайте, сколько усилий вы могли бы сэкономить. Сначала перед вами оказался бы экран, на котором загораются и гаснут триллионы пикселей. Поскольку вам известно единственное правило физики «Жизни», вы можете, если захотите, кропотливо вычислять поведение каждого пятна на экране – но на это ушла бы целая вечность. В качестве первого шага по сокращению расходов можно перейти от анализа отдельных пикселей к анализу планеров, пожирателей, натюрмортов и т. д. Каждый раз, когда планер приближается к пожирателю, можно предсказать «поглощение в течение четырех поколений» не тратя время на вычисления индивидуальных траекторий каждого пикселя. Вторым шагом может быть переход к пониманию планеров как символов на «ленте» гигантской машины Тьюринга, а затем, заняв такую более высокого уровня позицию замысла, можно предсказать будущее рассматриваемой конфигурации как машины Тьюринга. На этом уровне вы будете «вручную моделировать» «машинный язык» играющей в шахматы компьютерной программы: такой процесс получения предсказания все еще трудоемок, но на порядок эффективнее анализа физики процессов. На третьем и еще более эффективном шаге можно игнорировать подробности самой программы игры в шахматы и просто согласиться, что, каковы бы они ни были, они целесообразны! То есть можно допустить, что проигрываемая машиной Тьюринга программа игры в шахматы приводит к тому, что планеры и пожиратели не просто играют в настоящие шахматы, но играют хорошо, – она была разработана так, чтобы находить удачные ходы (возможно, подобно программе Сэмюэла для игры в шашки, она разработала себя сама). Это позволяет вам анализировать расстановку фигур, возможные ходы в игре и основания для их оценки – перейти к размышлениям о мотивах.

Осмысляя конфигурацию с позиции интенциональности, вы могли бы предсказать ее будущее как действия шахматиста, по собственной воле передвигающего фигуры и пытающегося поставить мат. Для начала вам пришлось бы разработать интерпретационную таблицу, позволяющую сказать, какими символами являются определенные конфигурации пикселей: какое состояние планера означает «Ф × Сш» (Ферзь берет слона; шах) и иные обозначения для шахматных ходов. Но затем вы смогли бы использовать эту таблицу, чтобы предсказывать, например, что следующая формирующаяся из галактики пикселей конфигурация будет вот такой-то вереницей планеров – скажем, символом «Л × Ф» (Ладья берет ферзя). Это рискованно, поскольку проигрываемая на машине Тьюринга шахматная программа может оказаться вовсе не абсолютно рациональной, и на ином уровне на поле могут оказаться осколки, которые «сломают» конфигурацию машины Тьюринга до того, как игра будет закончена. Но если все идет по плану (а обычно так и бывает), если вы интерпретируете конфигурации верно, то можете поразить своих друзей таким, к примеру, заявлением: «Я предсказываю, что следующая вереница планеров возникнет в этой галактике „Жизни“ в области L и будет выглядеть следующим образом: один планер, за ним группа из трех и снова один, и еще один…» Как, во имя всего святого, вам удалось предсказать, что возникнет именно такая «молекулярная структура»? [340]

Иными словами, подлинные, но (потенциально) нечеткие паттерны, которыми изобилует такая конфигурация мира «Жизни», будут как на ладони, если только вы достаточно везучи и умны, чтобы посмотреть на них под нужным углом. Это не визуальные, а, так сказать, интеллектуальные структуры. Бесполезно щуриться или мотать головой перед экраном компьютера, а вот если предлагать оригинальные интерпретации (или то, что Куайн назвал бы «аналитическими гипотезами»), можно наткнуться на золотую жилу. Возможности, открывающиеся перед наблюдателем за таким миром игры «Жизнь», сопоставима с возможностями, представляющимися криптографу, глядящему на новый фрагмент зашифрованного текста, или марсианину, наблюдающему в телескоп за игрой Суперкубка. Если марсианин обнаружит, что интенциональная позиция (известная также как «житейская психология»[341]) подходит для того, чтобы искать закономерности, то в шумной сутолоке частиц-людей и команд-молекул быстро возникнет логика.

Степень сжатия данных, возникающая с занятием интенциональной позиции при наблюдении за играющей в шахматы двухмерной компьютерной галактикой, потрясает воображение: это различие между размышлением о том, каким будет наиболее вероятный (самый лучший) ход Уайта в шахматах и вычислением положения нескольких триллионов пикселей в течение нескольких сотен тысяч поколений. Но степень экономии в мире игры «Жизнь» не меньше, чем в нашем. Заняв позицию интенциональности или житейской психологии, легко предсказать, что человек пригнется, если швырнуть в него кирпичом; но задача проследить путь фотонов от кирпича к глазному яблоку, нейротрансмиттера от оптического к двигательному нерву и так далее является и всегда будет неразрешимой.

При такой экономии в используемой вычислительной мощности следует быть готовыми к весьма многочисленным ошибкам, но на деле при его правильном использовании занятие интенциональной позиции обеспечивает систему описания, позволяющую в высшей степени надежно предсказывать не только разумное поведение людей, но и «разумное поведение» проектирующих организмы процессов. Все это согрело бы сердце Уильяму Пейли. Простое опровержение позволяет возложить бремя доказательства на скептиков: если бы в биосфере отсутствовал замысел, то как могла бы работать интенциональная позиция? Мы даже можем грубо оценить количество замысла в биосфере, сопоставив цену, в которую обходятся предсказания на наиболее фундаментальном физическом уровне (не предполагающем существования замысла – ну, почти никакого замысла, в зависимости от того, что мы думаем об эволюции вселенных), с ценой предсказаний на более высоких уровнях: с позиции замысла и позиции интенциональности. Улучшенная способность делать предсказания, снижение неопределенности, сокращение огромного пространства поиска до нескольких наиболее подходящих и практически подходящих путей – вот мера замысла, которую можно наблюдать в мире.

Биологи называют такой стиль рассуждения адаптационизмом. Один из самых знаменитых его критиков дал адаптационизму следующее определение: «Усиливающаяся в эволюционной биологии тенденция реконструировать или предсказывать эволюционные события на основании допущения, что непосредственный естественный отбор сделал всех участников процесса эволюции наиболее приспособленными, то есть что они находятся в таком состоянии, которое является наилучшим „решением“ поставленной окружающей средой „задачи“»[342]. Эти критики утверждают, что, хотя адаптационизм и играет некоторую важную роль в биологии, он вовсе не так существенен и вездесущ – и его, в самом деле, следует попытаться уравновесить другими подходами. Однако я уже показывал, что именно адаптационизм играет ключевую роль в анализе каждого биологического события на всех уровнях, с самого создания первой самовоспроизводящейся макромолекулы. Если бы мы отказались от адаптационистского мышления, нам, например, пришлось бы отказаться от лучшего классического довода в пользу самого существования эволюции (на с. 182 я привел его в формулировке Марка Ридли): повсеместного существования гомологий, чьи подозрительно сходные структурные черты не являются необходимыми с точки зрения функциональности.

Адаптационистский подход не факультативен: это самая суть эволюционной биологии. Хотя его можно чем-то дополнить, а его недостатки – исправить, размышлять о его вытеснении из сердца биологии значит воображать себе не только ниспровержение дарвинизма, но и крах современной биохимии, всех наук о жизни и медицины. Так что открытие, что многие читатели именно так поняли наиболее знаменитую и влиятельную критическую работу об адаптационизме, часто цитируемую и переиздаваемую, но совершенно не понятую классическую статью Стивена Джея Гулда и Ричарда Левонтина «Антревольты св. Марка и парадигма Панглосса: критика программы адаптационизма»[343], – несколько обескураживает.

2. Парадигма Лейбница

Бог не создал бы мира, если бы он не был лучшим из всех возможных.

Готтфрид Вильгельм Лейбниц [344]

Изучение адаптации – не факультативный интерес к удивительным страницам естественной истории, а самая суть биологической науки.

Колин Питтендрай [345]

Общеизвестно, что Лейбниц назвал наш мир лучшим из возможных – поразительное предположение, которое по прошествии времени могло бы показаться нелепым, но, как мы видели, в итоге пролило новый свет на глубокие вопросы о том, что значит быть возможным миром и какие выводы об актуальном мире можно сделать, исходя из его актуальности. В «Кандиде» Вольтер создал знаменитую карикатуру на Лейбница, доктора Панглосса, ученого дурака, способного оправдать любое бедствие или безобразие, от Лиссабонского землетрясения до венерической болезни, и доказать, как, без сомнения, все происходит к лучшему. В принципе, нет оснований полагать, что наш мир – не лучший из всех возможных.

Как хорошо известно, Гулд и Левонтин окрестили перегибы адаптационизма «Парадигмой Панглосса» и стремились, высмеяв, лишить его титула серьезной науки. Они не первыми воспользовались именем Панглосса для критики эволюционной теории. Эволюционный биолог Дж. Б. С. Холдейн составил знаменитый перечень трех «теорем» неправомерных научных аргументов: Теорема Балабона («То, что трижды сказал, то и есть»; из «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла), Теорема тети Джобиски («И целый мир отрицать бы не мог»; из «Поббла без пальцев ног» Эдварда Лира) и Теорема Панглосса («Все к лучшему в этом лучшем из возможных миров»; из «Кандида»). Затем Джон Мейнард Смит высказался о последней более конкретно, назвав «старой ошибкой Панглосса» убеждение, будто «естественный отбор поддерживает адаптации, благотворные для вида в целом, вместо того чтобы действовать на индивидуальном уровне». Как он заметил позднее, «по иронии истории, выражение „Теорема Панглосса“ впервые было использовано в ходе дебатов об эволюции (полагаю, я первый применил его в изданной работе, хотя позаимствовал из реплики Холдейна) не для критики адаптационного объяснения, но именно в качестве критики аргументов „от группового отбора“, подразумевающих максимизацию приспособляемости»[346]. Но, по всей видимости, Мейнард ошибался. Не так давно Гулд обратил внимание на то, что еще раньше к этому имени прибег биолог, Уильям Бэтсон[347], о котором он, Гулд, вводя термин, не знал. Как говорит Гулд: «Такое совпадение вряд ли кого-то удивит, ведь такого рода насмешки постоянно отсылают к доктору Панглоссу как к классической синекдохе»[348]. Как мы видели в шестой главе, чем более удобным и приспособленным является порождение разума, тем с большей вероятностью его независимо друг от друга породят (или позаимствуют) несколько разумов.

Вольтеров Панглосс – пародия на Лейбница, и как всякая хорошая пародия она несправедлива и сгущает краски. Точно так же Гулд и Левонтин нарисовали в своей критической статье карикатуру на адаптационизм, и, по аналогии, если мы желаем восполнить нанесенный этой карикатурой ущерб и описать адаптационизм точнее и конструктивнее, у нас наготове заголовок: адаптационизм можно вполне уместно назвать «Парадигмой Лейбница».

На научный мир статья Гулда и Левонтина произвела любопытное впечатление. Множество философов и других гуманитариев, слышавших о ней или даже читавших сам текст, считает ее своего рода опровержением адаптационизма. В самом деле, я впервые услышал о ней из уст философа и психолога Джерри Фодора, всю жизнь критиковавшего мое понимание интенциональной позиции, который указал, что сказанное мною – чистой воды адаптационизм (и был прав), а далее поведал мне то, что было известно всем cognoscenti: статья Гулда и Левонтина продемонстрировала, что адаптационизм «совершенно несостоятелен»[349]. Прочитав статью, я пришел к иному выводу. В 1983 году я опубликовал в журнале Behavioral and Brain Sciences работу «Интенциональные системы в когнитивной этологии», и, поскольку рассуждал с недвусмысленно адаптационистских позиций, то озаглавил заключение так: «В защиту „Парадигмы Панглосса“». Здесь я критиковал как статью Гулда и Левонтина, так и, в частности, сформировавшийся вокруг нее странный миф.

Результаты потрясали воображение. Каждую появляющуюся в BBS статью сопровождают десятки комментариев экспертов, работающих в соответствующих областях, и моя работа привлекла внимание специалистов по эволюционной биологии, психологов, этологов и философов; большинство откликов были доброжелательными, но некоторые – необыкновенно враждебными. Ясно было одно: адаптационистское мышление смущало не только некоторых философов и психологов. Помимо специалистов по теории эволюции, которые с восторгом встали на мою сторону[350], а также тех, кто начал возражать[351], были и те, кто, соглашаясь, что Гулд и Левонтин не опровергли адаптационизм, стремился преуменьшить обычную роль предположений об оптимальности, которую я называл основным элементом всякого эволюционного мышления.

Найлз Элдридж рассуждал об обратном конструировании, которым заняты специалисты по функциональной морфологии: «Вы обнаружите взвешенный анализ осей вращения, векторов нагрузки и прочего: интерпретацию анатомии как живой машины. Кое-что из сказанного будет прекрасно. Кое-что – абсолютно чудовищно»[352]. Далее он приводит в качестве примера качественного обратного конструирования работу Дэна Фишера[353], в которой современный мечехвост сравнивается со своими предками Юрского периода:

Всего лишь предположив, что мечехвосты Юрского периода также плавали на спине, Фишер показал, что они должны были плавать под углом 0–10° (панцирем вниз) и с несколько большей скоростью в 15–20 см/с. Таким образом, приспособительное значение небольших отличий в анатомическом строении между современными мечехвостами и их родичами, жившими 150 миллионов лет назад, обеспечило понимание небольших отличий в их способностях к плаванию. (Положа руку на сердце, я должен также сообщить, что Фишер и в самом деле прибегает в своих доводах к понятию оптимальности: он рассматривает различия между видами как своего рода компромисс, в котором плававшие несколько лучше мечехвосты Юрского периода для того, чтобы зарываться в грунт, менее эффективно использовали те же части тела, что и их современные родичи.) В любом случае работа Фишера представляет собой совершенно замечательный пример функционально-морфологического анализа. Понятие адаптации – всего лишь концептуальная виньетка; оно могло бы сыграть роль, побудив к исследованию, но для самого исследования жизненно важным не было[354].

Но на деле роль предположений об оптимальности в работе Фишера (помимо очевидной, признанной Элдриджем) настолько «жизненно важна» и воистину всепроникающа, что Элдридж совершенно ее проглядел. Например, вывод Фишера, что меченосцы Юрского периода плавали со скоростью 15–20 см/с, имеет неявную предпосылку, согласно которой они плавали с оптимальной для их строения скоростью. (Откуда мы вообще знаем, что они плавали? Возможно, они просто лежали, не подозревая об избыточной функциональности своих тел.) Без этой неявной (и, разумеется, совершенно очевидной) предпосылки абсолютно невозможно сделать какие-либо выводы о подлинной скорости, с которой плавали меченосцы Юрского периода.

Майкл Гислен зашел еще дальше в отрицании этой неочевидно очевидной зависимости:

Парадигма Панглосса никуда не годится, поскольку ставит неверный вопрос, а именно: что является благом? Альтернативой является абсолютное отрицание такого рода телеологии. Вместо того чтобы спрашивать: «Что является благом?» – мы спрашиваем: «Что случилось?» Новый вопрос способен на все, чего мы ожидали от старого, и на многое другое[355].

Он обманывал сам себя. Вряд ли существует единственный ответ на вопрос «Что случилось (в биосфере)?», не зависящий ключевым образом от предположений о том, что является благом[356]. Как мы только что отметили, не приняв адаптационизм и не заняв позицию интенциональности, невозможно даже прибегнуть к понятию гомологии.

Так в чем же проблема? Проблема в том, как отличить полезный – и незаменимый – адаптационизм от вредного, как отличить Лейбница от Панглосса[357]. Несомненно, одной из причин исключительной влиятельности статьи Гулда и Левонтина (среди противников эволюционизма) является то, что в ней со множеством прекрасных риторических фигур выражено то, что Элдридж назвал «контратакой» на понятие адаптационизма, используемое биологами. Что они атаковали? В сущности, своего рода лень: адаптационист находит поистине изящное объяснение тому, почему конкретный признак возобладал, а затем уже не тратит силы на проверки: по всей видимости, потому, что история слишком хороша, чтобы не соответствовать истине. Позаимствовав – на сей раз у Редьярда Киплинга[358] – другую литературную метафору, Гулд и Левонтин назвали такие объяснения «Сказки просто так». По прелестному стечению обстоятельств, Киплинг написал свои «Сказки просто так» как раз тогда, когда это возражение против дарвинистского объяснения муссировалось уже несколько десятилетий[359]; его варианты формулировались некоторыми из первых критиков Дарвина[360]. Вдохновлялся ли Киплинг этими спорами? В любом случае то, что полеты воображения адаптационистов называют «сказками просто так», – вряд ли говорит в его пользу; какими бы очаровательными я всегда ни находил фантазии Киплинга о том, откуда у слоненка хобот, а у леопарда пятна, в сравнении с поразительными гипотезами, измышленными адаптационистами, они довольно просты и банальны.

Ил. 22. Комикс Билла Уотерсона. «Мой блестящий ум нашел тему для научной статьи. – Здорово. – Я напишу о дискуссии касательно тираннозавров. Кем они были: грозными хищниками или мерзкими падальщиками? – И какую позицию ты будешь отстаивать? – Ну, я, несомненно, считаю их грозными хищниками. – А почему? – Так они гораздо круче». КАЛЬВИН И ГОББС © 1993 Watterson. Воспроизведено с разрешения UNIVERSAL PRESS SYNDICATE. Все права защищены

Возьмем большого медоуказчика (Indicator indicator), африканскую птицу, обязанную своим именем таланту приводить людей к спрятанным в лесу ульям диких пчел. Когда представители кенийского народа боран хотят найти мед, они призывают птицу, дуя в свистки, сделанные из пустых раковин улиток. Прилетев, птица кружит вокруг музыкантов и щебечет особую песенку, призывая следовать за собой. Они идут за птицей, которая отлетает вперед, а затем поджидает, пока ее нагонят, и всегда проверяет, видят ли люди, куда она направляется. Когда она добирается до улья, щебет сменяется трелью, означающей «мы на месте». Найдя на дереве улей и разломав его, боран забирают мед, оставляя медоуказчику воск и личинок. И как, не хочется ли вам поверить в существование подобного удивительного сотрудничества с описанными хитроумными функциональными качествами? Не подмывает ли вас поверить, что подобное чудо могло возникнуть в результате эволюции под действием какой-то воображаемой последовательности давлений отбора и возможностей? Меня – вполне. И, к счастью, в данном случае последующие исследования подтверждают рассказ, и даже добавляют к нему по ходу действия изящные штрихи. Например, проведенные недавно испытания в контролируемых условиях показали, что без помощи птиц бортники народа боран тратят на поиск ульев намного больше времени и что 96% из 186 найденных в ходе исследования ульев были прикреплены к деревьям таким образом, что без человеческой помощи они оказались бы недоступны для птиц[361].

Еще одна поразительная история, более непосредственно нас касающаяся, – это гипотеза, согласно которой наш вид, Homo sapiens, произошел от ранее существовавших приматов через промежуточное звено, представители которого были приспособлены для жизни в воде![362] Предположительно, эти водоплавающие приматы жили на берегах острова, сформировавшегося при затоплении территории, где сейчас расположена Эфиопия, в позднем Миоценовом периоде, приблизительно семь миллионов лет назад. Отрезанные потопом от родичей, населявших Африканский континент, и вынужденные приспосабливаться к сравнительно резкому изменению климата и источников пищи, они пристрастились к моллюскам и за приблизительно миллион лет начали эволюционировать в морских животных, что, как мы знаем, ранее произошло с китами, дельфинами, тюленями и, например, выдрами. Процесс зашел уже достаточно далеко и привел к закреплению множества любопытных признаков, которые характерны только для морских млекопитающих – а не, например, для какого-нибудь другого вида приматов, – когда обстоятельства снова изменились и эти полуморские приматы вернулись к жизни на суше (но, что характерно, на морском, озерном или речном берегу). Там оказалось, что многие из адаптаций, по вполне понятным причинам появившихся у них во времена, когда они питались моллюсками, не просто не полезны, но и мешают нормальной жизни. Однако вскоре они обратили эти изъяны себе на пользу или, по крайней мере, научились восполнять понесенный ущерб: прямохождение, слой подкожного жира, отсутствие шерсти, потоотделение, слезы, невозможность естественным для млекопитающих образом восполнять нехватку соли и, разумеется, нырятельный рефлекс, позволяющий даже новорожденным детям без вреда переживать внезапное и продолжительное погружение в воду. Подробности (а их гораздо, гораздо больше) столь неординарны, а акватическая теория в целом так скандально революционна, что лично я с восторгом стал бы свидетелем ее подтверждения. Конечно, это не означает, что она верна.

То, что в наши дни главная сторонница этой теории – не просто женщина, Элейн Морган, но и любительница, пишущая научные труды, не имея (несмотря на проведенные ею важные исследования) соответствующих ученых званий, делает лишь более соблазнительной перспективу ее подтверждения[363]. Академическое сообщество весьма агрессивно реагирует на вопросы, которые ставит перед ним Морган: считается, что ее заявления недостойны внимания, хотя временами они и становятся предметом сокрушительных опровержений[364]. Эта реакция необязательно патологична. Большинство недипломированных проповедников научных «революций» – чудаки, на которых и в самом деле не стоит обращать внимания. Нас, ученых, они осаждают во множестве, а жизнь слишком коротка, чтобы тратить по целому дню на каждую непрошеную гипотезу. Но в данном случае я не перестаю поражаться; многие контраргументы кажутся ужасно натянутыми и непродуманными. За последние несколько лет, оказываясь в обществе выдающихся биологов, специалистов по эволюционной теории, палеоантропологов и других экспертов, я часто просил их, если они будут так любезны, сказать мне, почему Элейн Морган неправа насчет акватической теории. До сих пор я так и не получил достойного упоминания ответа – помимо тех, когда собеседники, сморгнув, признавались, что часто задаются тем же вопросом. Кажется, что в этой идее нет ничего принципиально невозможного: в конце концов, другие млекопитающие переживали подобную трансформацию. Почему наши предки не могли начать возвращение в океан, а затем отступить, неся на себе красноречивые следы этой истории?

Можно «обвинить» Морган в том, что она рассказывает хорошую историю – так, несомненно, и есть, – но не в том, что она уклоняется от поиска доказательств сказанного. Напротив, она использует историю как способ сделать массу удивительных предсказаний во множестве областей и всегда готова пересмотреть теорию, если того требуют полученные результаты. В других случаях она не отступает и, строго говоря, из‐за страстности убеждений вызывает огонь на себя. Как слишком часто бывает в подобных конфликтах, непримиримость и оборонительное поведение обеих сторон начинают брать свое, в результате чего мы наблюдаем одно из тех неприглядных зрелищ, из‐за которых любой, кто просто хочет знать истину, лишается всякого желания впредь иметь какое бы то ни было отношение к предмету спора. Однако последняя книга Морган об акватической теории[365] с восхитительной ясностью дает ответ на все высказанные на сегодняшний момент возражения, и с пользой сопоставляет сильные и слабые стороны традиционной и акватической теорий. А еще позднее вышел из печати сборник написанных многими экспертами статей, содержащих доводы в пользу и против акватической теории[366]. Робкий вердикт организаторов проведенной в 1987 году конференции, результатом которой стало появление этой книги (с. 324), таков: «Хотя существует ряд аргументов в пользу акватической теории, они недостаточно убедительны, чтобы уравновесить доводы против нее». Эта благоразумная нота легкого пренебрежения помогает убедиться в том, что спор продолжается – возможно, даже с меньшим озлоблением; интересно будет увидеть, чем дело кончится.

Я завел речь об акватической теории не для того, чтобы защитить ее от нападок традиционалистов, но чтобы использовать в качестве иллюстрации более тревожного обстоятельства. Многие биологи хотели бы воскликнуть: «Чума на оба ваши дома!» Морган[367] искусно разоблачает натяжки и самообман, связанные с традиционными представлениями о том, как – и почему – Homo sapiens стал в саванне, а не на морском берегу, двуногим прямоходящим с потоотделением и без шерсти. Истории «приличных» ученых, может быть, не столь сомнительны, как рассказ Морган, но некоторые из них весьма надуманны; они не менее спекулятивны и (рискну заметить) не более обоснованны. Насколько я могу судить, в основном в их пользу говорит то, что до того момента, как Харди и Морган попытались их опровергнуть, эти теории уже заняли прочное место в учебниках. Обе партии позволяют себе рассказывать адаптационистские «Сказки просто так», и поскольку та или иная сказка должна быть верной, нам не следует делать вывод, будто бы мы нашли ту самую сказку просто потому, что придумали какую-то сказку, которая, кажется, соответствует известным фактам. Поскольку адаптационисты не особенно энергично искали дальнейшее подтверждение своих историй (или его наводящее ужас отсутствие), это, несомненно, перегиб, достойный критики[368].

Но прежде чем перейти к другой теме, я хочу отметить, что существуют адаптационистские истории, которые всякий с готовностью признает, несмотря даже на то, что они никогда не были «должным образом проверены» – просто потому, что их истинность слишком очевидна, чтобы нуждаться в дополнительных проверках. Питает ли кто-нибудь серьезные сомнения в том, что веки появились для защиты глаз? Но именно эта очевидность может скрывать от нас хорошую тему для исследования. Джордж Вильямс отмечает, что в тени подобных очевидных фактов могут оставаться другие, вполне достойные дальнейшего изучения:

Чтобы моргнуть, человеку требуется 50 миллисекунд. Это означает, что мы слепы на протяжении 5% того времени, что используем глаза в стандартном режиме. За 50 миллисекунд может произойти множество важных событий, и мы можем вовсе их не заметить. За 50 миллисекунд камень или копье, брошенные сильным противником, способны преодолеть расстояние более метра длиной, и может оказаться важным как можно точнее воспринять подобное движение. Почему мы моргаем обоими глазами одновременно? Почему бы не чередовать их, обеспечив 100% зрительного внимания вместо 95%? Могу предположить, что ответ состоит в некоем компромиссе. Механизм, заставляющий моргать обоими глазами одновременно, возможно, гораздо проще и дешевле, чем предполагающий регулярное чередование[369].

Сам Вильямс пока не попытался подтвердить или опровергнуть какую-либо гипотезу, вырастающую из этого типичного примера адаптационистской постановки проблемы, но, задавая вопрос, он призвал провести исследование, которое будет самым чистым случаем обратного конструирования, какой только можно вообразить.

Серьезное размышление о том, почему естественный отбор допускает одновременное моргание, могло бы подвести к догадкам, которые в противном случае ускользнули бы. Какие изменения механизма потребовались бы, чтобы сделать первый шаг к задуманной мною адаптивной модификации или простой рассинхронизации? Как такое изменение могло бы быть достигнуто с точки зрения эволюции? Каких иных изменений мы могли бы ожидать от мутации, ненадолго задерживающей моргание одного глаза? Как подействовал бы на такую мутацию отбор?[370]

Сам Гулд поддержал некоторые из наиболее дерзких и восхитительных адаптационистских «сказок просто так»: например, рассуждение Ллойда и Дибаса[371] о том, почему цикады (например, такие, как «цикада семнадцатилетняя») имеют репродуктивные циклы, длина которых всегда составляет простое число лет (тринадцать или семнадцать, но никогда не пятнадцать или, к примеру, шестнадцать). «Будучи эволюционистами, – говорит Гулд, – мы ищем ответ на вопрос „почему?“ Почему, в частности, должна была возникнуть такая странная синхронность и почему период между эпизодами полового размножения должен быть так долог?»[372] Ответ (ретроспективно совершенно обоснованный) заключается в том, что большие промежутки в простое число лет между появлениями позволяют цикадам минимизировать вероятность того, что хищники (сами приносящие потомство каждые два, три или пять лет) их найдут и позднее выследят как предсказуемое угощение. Если бы цикады появлялись с периодичностью в, скажем, шестнадцать лет, они были бы редким угощением для хищников, рождающихся каждый год, но более надежным источником пищи для тех, кто появляется на свет каждые два или четыре года, и выигрышной ставкой для хищников, чьи фазы размножения соответствуют восьмилетнему расписанию. Однако если период размножения не кратен какому-либо простому числу, они будут редким кушаньем, не стоящим того, чтобы «пытаться» его выслеживать, для животных любого вида, которым не посчастливилось размножаться с той же периодичностью (или с периодичностью, кратной периодичности размножения цикад: мифический Тридцатичетырехлетний пожиратель цикад катался бы как сыр в масле). Не знаю, была ли уже должным образом подтверждена рассказанная Ллойдом и Дибасом «сказка просто так», но не думаю, что Гулда можно обвинить в приверженности Парадигме Панглосса за то, что он подходит к этой теории как к верной до тех пор, пока не доказано обратное. И если он в самом деле хочет задавать и отвечать на вопросы, начинающиеся с «почему», адаптационизм – единственный возможный выбор.

Проблема, которую они с Левонтином осознали, состоит в отсутствии правил, позволяющих определить, когда конкретный образчик адаптационистского мышления оказывается слишком хорош. Насколько, в действительности, серьезна эта проблема, даже если она не имеет принципиального «решения»? Дарвин научил нас не искать сущностей, границ между подлинной функцией или подлинной интенциональностью и всего лишь возникающей функцией или интенциональностью. Мы совершаем фундаментальную ошибку, когда полагаем, что если мы желаем позволить себе адаптационистское мышление, то нам нужно на то разрешение, и что единственным разрешением может быть наличие строгого определения или признака подлинной адаптации. Существуют надежные практические правила, которым надлежит следовать инженеру, который намерен заняться обратным конструированием: с тех пор как их изложил Джордж Вильямс, прошло много лет[373]. 1. Не обращайтесь к адаптации, если доступны другие, более фундаментальные объяснения (например, физические). Нам не следует спрашивать, в чем состоит выигрыш кленов, объясняющий склонность их листьев опадать – точно так же как занятым обратным конструированием инженерам фирмы «Рейтеон» не следует доискиваться причин того, почему приборы «Дженерал электрик» сконструированы так, чтобы с легкостью плавиться в доменной печи. 2. Не обращайтесь к адаптации, если рассматриваемая черта – результат некоего общего требования эволюции. Для объяснения того, почему головы прикреплены к телам или конечности формируются парами, особая причина увеличения приспосабливаемости нужна нам не более, чем сотрудникам фирмы «Рейтеон» – причина того, почему детали приборов «Дженерал электрик» имеют так много кромок и углов в 90 градусов. 3. Не обращайтесь к адаптации, если черта является побочным продуктом иной адаптации. Не нужно давать адаптационистское объяснение способности птичьих клювов чистить перья (поскольку птичьи клювы с их особенностями сформировались по более важным причинам), как не нужно особого объяснения способности кожухов приборов «Дженерал электрик» предохранять механизм от воздействия ультрафиолета.

Но вы уже заметили, что в каждом конкретном случае эти практические правила будут ниспровергнуты в ходе более масштабных исследований. Представим, что, любуясь прекрасной осенней листвой Новой Англии, кто-нибудь спросит, почему в октябре листья клена такие разноцветные. Не значит ли это, что адаптационизм вышел из-под контроля? Тень доктора Панглосса! Листья такие разноцветные попросту потому, что с окончанием лета, когда запасается энергия, из листьев исчезает хлорофилл, а остаточные молекулы обладают отражающими свойствами, которые, так уж получилось, определяют яркую окраску листьев – объяснение на уровне химии или физики, без биологической цели. Однако погодите. Хотя до сегодняшнего дня это могло быть единственным истинным объяснением, сегодня ясно, что люди так высоко ценят осеннюю листву (каждый год Новая Англия зарабатывает на ней миллионы туристических долларов), что защищают те деревья, которые осенью становятся красивее прочих. Если вы – дерево, сражающееся за жизнь в Новой Англии, то можете быть уверены, что теперь яркая осенняя окраска листьев является преимуществом при отборе. Может быть, это крошечное преимущество, и в долгосрочной перспективе оно большого выигрыша не принесет (в долгосрочной перспективе Новая Англия может по той или иной причине полностью лишиться деревьев), но, в конце концов, с этого и начинаются все адаптации – со случайного свойства, которое используют для своих целей силы отбора в окружающей среде. И, несомненно, существует адаптационистское объяснение повсеместному использованию прямых углов в товарах фабричного производства и превалированию симметрии, когда речь идет о конечностях живых организмов. Возможно, они станут вполне застывшими традициями, от которых практически невозможно избавиться путем инноваций, но не так уж сложно понять причины, по которым они являются традициями, и причины эти непротиворечивы.

Адаптационистские исследования всегда оставляют вопросы, позволяющие продолжить изыскания. Возьмем кожистую черепаху и ее яйца:

В конце процесса откладывания яиц появляется переменное число мелких яиц (подчас неправильной формы), не содержащих ни зародыша, ни желтка (только белок). Назначение их не вполне понятно, но в ходе вызревания кладки они высыхают и, возможно, поддерживают влажность в пространстве, где находятся яйца. (Возможно также, что никаких функций у них нет или что они представляют собой рудимент существовавшего в прошлом, но непонятного нам сегодня механизма.)[374]

Но чем все заканчивается? По всей видимости, многих теоретиков, которые хотели бы, чтобы в данной области науки существовали более строгие нормы поведения, нервирует, что любопытство адаптационистов не подводит ни к какому конечному выводу. Многие, кто хотел сделать вклад в прояснение спора об адаптационизме и его ответной реакции, отчаялись сформулировать подобные правила, потратив много сил на разработку и критику различных систем принципов. Они просто не были в достаточной мере дарвинистами. Адаптационистское мышление более высокого качества вскоре вытесняет соперников естественным образом подобно тому, как второсортное обратное конструирование рано или поздно дискредитирует само себя.

Внешность эскимосов, которая когда-то считалась «сформированной холодом» (Coon et al. 1950), оказывается адаптацией, позволяющей вырабатывать и выдерживать значительную жевательную нагрузку (Shea 1977). Мы не критикуем эти более современные интерпретации; возможно, все они верны. Однако мы задаемся вопросом, всегда ли неудача одного адаптивного объяснения должна просто побуждать к поиску другого объяснения того же общего характера, а не к размышлениям об альтернативах утверждению, будто каждый элемент существует для достижения какой-то конкретной цели[375].

Является ли последовательное появление и опровержение адаптивных объяснений различных явлений признаком здоровой науки, постоянно уточняющей наши представления о мире, или патологическим перескакиванием страдающего от компульсивного расстройства выдумщика с темы на тему? Если бы Гулд и Левонтин были готовы предложить серьезную альтернативу адаптационизму, их аргументы в пользу последнего вердикта были бы более убедительными, но хотя они и другие исследователи энергично вели поиски и смело выдвигали свои альтернативы, ни одна из них так и не укоренилась.

Адаптационизм – парадигма, рассматривающая организмы как сложные адаптивные механизмы, чьи элементы обладают адаптивными функциями, вспомогательными по отношению к общей функции усиления приспособленности организма, – сейчас является такой же фундаментальной частью биологии, что и атомизм для химии. И не более противоречивой. Откровенно адаптационистские подходы преобладают в таких областях науки, как экология, этология и теория эволюции благодаря своей неопровержимо важной роли в научных открытиях; если вы в этом сомневаетесь – почитайте журналы. Призыв Гулда и Левонтина отыскать альтернативную парадигму не произвел на биологов-практиков впечатления как потому, что адаптационизм успешен и хорошо обоснован, так и потому, что альтернативной программы у его критиков нет. Каждый год появляются новые журналы с заглавиями вроде «Функциональная биология» или «Поведенческая экология». А для первого номера «Диалектической биологии» материала пока недостаточно[376].

Как можно понять из этого фрагмента о строении лиц у эскимосов, больше всего Гулда и Левонтина бесит легкомысленная уверенность, с которой адаптационисты занимаются обратным конструированием: они всегда уверены, что рано или поздно отыщут причину, по которой что-то устроено так, а не иначе, даже если пока что она от них ускользает. Вот пример, позаимствованный из рассуждений Ричарда Докинза о камбалообразных (скажем, тюрбо и лиманде), которые рождаются обычными рыбами с симметричными телами, вроде сельди или солнечного окуня, но чей череп претерпевает странное скручивание, так что глаза сдвигаются на одну сторону (придонная рыба плавает затем зрячей стороной вверх). Почему их эволюция пошла иначе, чем у других обитателей придонных вод – например, скатов, плавающих не боком, а животом вниз, «как акулы, по которым проехался каток»?[377] Докинз воображает себе следующий сценарий:

…пускай тот способ, которым уплощались скаты, в конечном счете был бы наилучшим и для костных рыб, однако промежуточные формы, нужные для этого пути, явно были в краткосрочном масштабе менее успешными по сравнению со своими конкурентами, ложившимися на бок. В краткосрочной перспективе эти конкуренты намного лучше прижимались ко дну. В генетическом гиперпространстве существует плавная траектория, которая ведет от свободноплавающей предковой костной рыбы к камбале, лежащей на боку с покривившимся черепом. Ровного маршрута, который связывал бы тех же предков с плоскими рыбами, лежащими на брюхе, там нет. Теоретически, такая траектория существует, но на ней мы должны встретить промежуточные формы, которые – в краткосрочной перспективе, но лишь она и имеет значение, – появись они на свет, непременно потерпели бы поражение[378].

Знает ли это Докинз? Знает ли он, что постулируемые промежуточные формы были менее приспособленными? Если знает, то не потому, что знаком с данными, полученными при исследовании ископаемых останков. Это – объяснение, основанное исключительно на теории, выдвигаемое a priori исходя из допущения, что естественный отбор сообщает нам истинную историю – ту или иную истинную историю – о каждой любопытной особенности биосферы. Можно ли на это возразить? Такое утверждение и в самом деле подразумевает истинность некоторых предположений – но каких! Оно исходит из предположения, что в общем и целом дарвинизм истинен. (Можно ли возразить метеорологам, когда они, сомневаясь в существовании сверхъестественных сил, говорят, что ураганы должны появляться по чисто физическим причинам, пусть даже многие подробности пока что ускользают от их понимания?) Заметьте, что в данном случае объяснение Докинза почти наверняка верно – в этом конкретном размышлении нет ничего особенно смелого. Более того, оно, конечно, является как раз тем родом мышления, которое должен демонстрировать хороший инженер, занятый обратным конструированием. «Кажется столь очевидным, что футляр этого прибора „Дженерал электрик“ должен состоять из двух, а не трех элементов – но он состоит из трех, что расточительно и с большей вероятностью приведет к протечке, так что можно с полной уверенностью сказать, что с чьей-то точки зрения – хотя, возможно, этот кто-то был не слишком зорок, – футляр из трех элементов был наилучшим решением. Продолжаем искать!» В рецензии на «Слепого часовщика» Ким Стерельни, занимающийся философией биологии, рассуждал так:

Конечно же, Докинз предлагает лишь вероятные сценарии, показывая допустимость того, что (например) крылья могли развиться постепенно под действием естественного отбора. И даже к этому можно придраться. В самом ли деле естественный отбор настолько чуток, что для предка палочника походить на палочку на 5% лучше, чем на 4% (с. 82–83)? Подобные соображения вызывают особенное беспокойство потому, что в своих адаптивных сценариях Докинз не упоминает о цене предположительно адаптивных модификаций. Мимикрия может ввести в заблуждение не только потенциальных хищников, но и потенциальных партнеров для спаривания… Тем не менее я считаю такое возражение придиркой, поскольку в целом соглашаюсь, что лишь естественный отбор может объяснить сложную адаптацию. Так что нечто вроде рассказываемых Докинзом историй должно быть верным[379].

3. Игра с ограничениями

Жаловаться на человеческий эгоизм и вероломство так же глупо, как сокрушаться, что без изгиба электрического поля магнитное не возрастает.

Джон Вон Нейман [380]

Как правило, если современный биолог видит, что действие одного животного идет на пользу другому, он предполагает либо манипуляцию, либо сложно распознаваемые эгоистические мотивы.

Джордж Вильямс [381]

Тем не менее масштабы роли, которую откровенное, свободное воображение играет в адаптационистском мышлении, могут внушать разумное беспокойство. Что сказать о бабочках, для защиты снабженных крошечными пулеметами? Этот фантастический пример часто приводят в качестве вариации, которую адаптационисты, стремящиеся описать набор возможных адаптаций для бабочек, из которого Мать-Природа в сложившихся обстоятельствах выбирает лучшие, могут списать со счетов. В Пространстве Замысла от этой возможности нас отделяет слишком большая дистанция, чтобы принимать ее всерьез. Но, как уместно замечает Ричард Левонтин: «Полагаю, что, если бы никто никогда не видел муравьев-листорезов, заботящихся о грибных плантациях, предположение, будто существует разумная возможность эволюции муравьев, приводящая к их появлению, показалось бы глупым»[382]. Адаптационисты – мастера объяснять все задним числом, словно шахматист, замечающий, что его решение приведет к мату в два хода лишь после того, как передвинул фигуру: «Как великолепно – и я почти подумал об этом!» Но прежде чем мы решим, что это – недостаток характера или методологии адаптационистов, – следует напомнить себе, что сама Мать-Природа всегда действует именно путем такого ретроспективного подтверждения гениальных решений. Вряд ли можно придираться к неспособности адаптационистов предсказывать великолепные решения, о которых сама Мать-Природа не подозревала, пока на них не наткнулась.

Взгляд с точки зрения игры в адаптационизме, где математическая теория игр со времен введшего ее в эволюционную теорию Джона Мейнарда Смита играет все более важную роль, всепроникающ[383]. Теория игр – еще один фундаментальный вклад Джона фон Неймана в историю мысли XX века[384]. Теорию игр фон Нейман разрабатывал вместе с экономистом Оскаром Моргенштерном: она выросла из достигнутого ими понимания, что акторы фундаментальным образом изменяют сложное устройство мира[385]. Хотя одинокий актор, своего рода «Робинзон Крузо», может рассматривать все проблемы как поиск стабильных максимумов (восхождение, если хотите, на гору Фудзи), как только в окружении появляются другие акторы (ищущие максимумы), требуются совершенно новые методы анализа:

Руководящий принцип невозможно сформулировать при условии одновременной максимизации двух (или более) функций… ошибкой было бы думать, что это можно обойти… всего лишь прибегнув к приемам теории вероятности. Каждый участник может определить переменные, описывающие его собственные действия – но не действия других. Тем не менее эти чужие переменные, с его точки зрения, невозможно описать с помощью статистических допущений. Происходит это потому, что другие – как и он сам, – руководствуются рациональными принципами (что бы это ни значило), и никакой modus procedendi не может быть верен, если не подразумевает попытки понять эти принципы и взаимодействия конфликтующих интересов всех участников[386].

Фундаментальная идея, объединяющая теорию игр с теорией эволюции, состоит в том, что «рациональные принципы (что бы это ни значило)», которые «направляют» акторов в их соперничестве, могут распространять свое влияние даже на таких бессознательных, лишенных рефлексии полуакторов, как вирусы, деревья и насекомые, поскольку ставки и возможность компромиссов в ходе соревнования определяют, какие игровые стратегии при их принятии неизбежно приведут к победе или поражению, как бы бессознательно их ни принимали.

Самый знаменитый пример в теории игр – дилемма заключенного, простая «игра» с двумя участниками, отбрасывающая как очевидные, так и неожиданные тени на многие различные ситуации, существующие в современном мире. Вот ее простое описание[387]. Вас и еще одного человека арестовали (оговоримся, по сфабрикованному обвинению), и вы ожидаете суда. Прокурор предлагает каждому из вас по отдельности одинаковую сделку: если вы оба отказываетесь от показаний, не признавая вины и не обвиняя другого, то оба отделаетесь небольшим сроком (у государственного обвинителя нет неопровержимых доказательств); если вы признаетесь и обвините другого, тогда как он продолжит упорствовать, то вас освободят, а он угодит в тюрьму на всю жизнь; если вы оба сознаетесь и обвините друг друга, то получите большие, но не невообразимые сроки. Разумеется, если вы продолжите упорствовать, а другой человек сознается, то вас ждет пожизненное заключение, а его – свобода. Как поступить?

Если вы оба продолжите сопротивляться прокурору и откажетесь от показаний, то вас ждет гораздо более приятный исход, чем в случае обоюдного признания, так не стоит ли просто пообещать друг другу не сдаваться? (Обычно при обсуждении дилеммы заключенного такой вариант развития событий называют сотрудничеством.) Пообещать можно, но не покажется ли каждому из вас соблазнительной идея предать (поступите вы в соответствии с ней или нет): ведь тогда вы будете свободны, а доверчивый неудачник – увы – попадет в беду. Поскольку игра симметрична, то другой, конечно, тоже столкнется с этим соблазном – предать, превратив в доверчивого неудачника вас. Рискнете ли вы быть приговоренным к пожизненному заключению, положившись на чужое слово? Вероятно, разумнее было бы предать, как думаете? Так вы точно избежите самого худшего варианта и, может быть, даже окажетесь на свободе. Разумеется, ваш подельник тоже додумается до такой замечательной идеи и, вероятно, перестрахуется и тоже предаст – так что вам обязательно нужно предать, чтобы спастись, если вы, конечно, не святой и не готовы провести остаток жизни в тюрьме, чтобы спасти обманщика! – и так вы оба получите большие (хотя и не пожизненные) сроки. Если бы вы только смогли преодолеть эти мысли и начать сотрудничать!

Имеет значение логическая структура игры, а не конкретные условия, которые обычно весьма полезным образом подстегивают воображение. Можно заменить тюремное заключение положительным исходом (повести речь о шансе выиграть различные денежные суммы – или, скажем, иметь разное количество потомков): просто вознаграждения должны оставаться симметричными и устроенными так, чтобы предательство приносило каждому участнику больше взаимного сотрудничества, а взаимное сотрудничество – больше взаимного предательства, которое, в свою очередь, давало бы больший выигрыш, чем то, что получит доверчивый неудачник, если его партнер окажется предателем. (А в формальных моделях мы добавляем еще одно условие: среднее арифметическое от сложения выигрышей, получаемых при реализации сценариев доверчивого неудачника и взаимного предательства, не должно превышать выигрыша при взаимном сотрудничестве.) Там, где соблюдается такая структура, мы имеем дело с дилеммой заключенного.

Исследования с использованием теории игр предпринимались во многих областях знания – от философии и психологии до экономики и биологии. Из множества приложений основанного на теории игр мышления в области эволюционной теории наиболее влиятельной оказалась введенная Мейнардом Смитом концепция эволюционно-стабильной стратегии, или ЭСС, – стратегии, может быть, и не лучшей с позиции Олимпийской (или Фудзиямской!) беспристрастности, но в определенных условиях – наилучшей и непобедимой. Мейнард Смит дает прекрасный вводный очерк, посвященный применению теории игр в эволюции[388]. Дополненное издание «Эгоистичного гена»[389] Ричарда Докинза содержит прекрасный рассказ о развитии мышления с позиций ЭСС в биологии за примерно десять последних лет, когда крупномасштабные компьютерные симуляции различных моделей теории игр выявили сложности, которые упускали более ранние и менее реалистичные версии.

Сформулируем теперь главную идею ЭСС следующим, более экономичным способом. ЭСС это стратегия, эффективная против копий самой себя. В основе такого определения лежат следующие соображения. Успешная стратегия – это стратегия, доминирующая в данной популяции. Поэтому она будет сталкиваться с собственными копиями и сможет оставаться эффективной лишь в том случае, если будет успешно справляться с этими копиями. Это определение математически не столь точно, как определение Мейнарда Смита, и оно не может заменить последнее, поскольку, в сущности, является неполным. Однако оно обладает тем достоинством, что неявно заключает в себе основную идею ЭСС[390].

Не может быть сомнений, что анализ на основе теории игр является действенным методом применительно к эволюционной теории. Почему, к примеру, так высоки деревья в лесу? Ровно по той же причине, по которой бесконечные вереницы аляповатых реклам соперничают за наше внимание на торговых улицах по всей стране! Каждое дерево блюдет свои интересы и пытается получить как можно больше солнечного света.

Если бы только эти секвойи могли договориться друг с другом, ввести какие-то разумные правила районирования и перестать соперничать за солнечный свет, они могли бы перестать тратить силы на возведение этих нелепых и дорогостоящих стволов, остаться невысокими и благоразумными кустиками, получая столько же солнечного света, сколько и раньше![391]

Но они не договорятся; в данных условиях отступление от любого «соглашения» о сотрудничестве неизбежно будет вознаграждено, когда бы оно ни произошло, а потому деревья так и переживали бы «трагедию общин»[392], если бы в их распоряжении не было бы, по сути дела, неисчерпаемого источника солнечного света. Трагедия общин возникает, когда существует конечный «общественный» или находящийся в общем пользовании ресурс, которым каждому было бы соблазнительно пользоваться в бóльших объемах, чем причитается по справедливости (например, такова съедобная рыба в океанах). Если не получается достигнуть какого-либо очень конкретного и принудительно приводимого в исполнение соглашения, то ресурсы обычно исчерпываются. Многие виды во многих отношениях сталкиваются с разнообразными вариантами дилеммы заключенного. И мы, люди, сознательно или бессознательно оказываемся перед ними – иногда в таких ситуациях, которые мы бы себе и не вообразили без помощи адаптационистского мышления.

Homo sapiens несвободен от такого рода генетических конфликтов, который Дэвид Хэйг постулирует, чтобы объяснить геномный импринтинг; в важной новой статье[393] он анализирует разнообразные конфликты, возникающие между генами беременной женщины и генами ее эмбриона. Разумеется, в интересах эмбриона сохранять вынашивающую его мать сильной и здоровой, ибо его собственное выживание зависит не только от того, переживет ли она беременность, но и от того, будет ли она заботиться о новорожденном. Однако если в своих попытках сохранить здоровье в тяжелых условиях (например, во время голода, который был обычным делом для большинства поколений на всем протяжении человеческой истории) матери нужно ограничить в питании эмбрион, то в определенный момент это оказывается для того большей угрозой, чем альтернатива – ослабление матери.

Если бы эмбрионам «предлагали выбирать» между спонтанным выкидышем на ранних сроках беременности, мертворождением или низким весом при рождении, с одной стороны, и рождением с нормальным весом, но от слабой или даже умирающей матери – с другой, что подсказал бы им (эгоистичный) разум? Предпринять любые возможные шаги, чтобы мать не вышла из игры (она всегда может попытаться родить другого ребенка позднее, когда голод закончится), – и именно это эмбрион и делает. И эмбрион, и мать могут даже не подозревать об этом конфликте, словно соперничающие, вырастая все выше, деревья в лесу. Конфликт разыгрывается в генах и осуществляемом ими контроле над гормонами, а не в сознании матери и эмбриона; это конфликт того же рода, который мы наблюдали между материнскими и отцовскими генами мыши. Бушует океан гормонов; эмбрион вырабатывает гормон, способствующий его собственному росту ценой потребности матери в питании, а ее тело отвечает выработкой гормона-антагониста, стремящегося отменить результаты воздействия первого; и так далее по нарастающей, что может привести к повышению содержания гормонов до уровня, в несколько раз превышающего нормальный. Такое перетягивание каната обычно заканчивается ничьей, но приводит ко множеству побочных эффектов, которые были бы совершенно загадочными и бессмысленными, не будь их появление предсказуемым результатом подобного конфликта. Хэйг подводит черту, применив фундаментальную идею теории игр: «Гены и матери, и плода выиграли бы, если бы данная передача ресурсов осуществлялась бы с меньшей выработкой… гормонов и при меньшем сопротивлении материнского организма, но подобное соглашение с эволюционной точки зрения неосуществимо»[394].

Это во многих отношениях недобрые вести. Чересчур небрежное замечание фон Неймана о неизбежности человеческого эгоизма является воплощением дарвинистского образа мыслей, который у многих вызывает отвращение – и нетрудно понять почему. Они опасаются, что дарвиновское «выживание наиболее приспособленного» подразумевает, что люди дурны и корыстны. Разве не это говорит фон Нейман? Нет. Не совсем. Он говорит, что дарвинизм и в самом деле подразумевает, что такие добродетели, как сотрудничество, должны быть в общем смысле «неосуществимы с эволюционной точки зрения», а потому их трудно достигнуть. Если сотрудничество и другие бескорыстные добродетели существуют, то они должны существовать в соответствии с замыслом – а не появиться ниоткуда. Они могут быть спроектированы при определенных условиях[395]. В конце концов, создавшая многоклеточные организмы революция эукариот началась, когда как-то было достигнуто вынужденное перемирие между определенными прокариотическими клетками и вторгнувшимися в них бактериями. Они нашли способ объединиться и подавить свои эгоистические интересы.

В целом сотрудничество и другие добродетели представляют собой редкие и особенные качества, которые могут возникнуть лишь в очень конкретных и сложных проектно-исследовательских условиях. Тогда можно сопоставить Парадигму Панглосса с Парадигмой Полианны, которая вслед за Полианной весело предполагает, что Мать-Природа Добра[396]. Как правило, дело обстоит не так – но это не конец света. Даже в данном случае мы видим другие позиции, которые можно занять. Например, разве нам не повезло, что деревья так непревзойденно самолюбивы? Прекрасные леса – не говоря уже о прекрасных деревянных парусниках и чистой белой бумаге, на которой мы пишем стихи, – не могли бы существовать, не будь деревья эгоистичны.

Как я сказал, не может быть сомнений в том, что основанный на теории игр анализ работает в области эволюционной теории, но всегда ли это так? При каких условиях он применим и как можно понять, что мы эти условия нарушаем? Расчеты теории игр всегда предполагают, что существует определенный набор «возможных» ходов, из которого, как правило, выбирают по-определению-эгоистичные участники. Но насколько реалистично это как правило? Будет ли природа всегда избирать определенный ход просто потому, что в определенных обстоятельствах этот ход разумен? Не будет ли это оптимизмом в духе Панглосса? (Как мы только что видели, подчас это больше напоминает пессимизм в духе Панглосса. «Чертовы организмы „слишком умны“, чтобы сотрудничать!»[397])

Стандартное для теории игр предположение заключается в том, что всегда будут мутации, имеющие «подходящие» фенотипические результаты, чтобы ответить на конкретный вызов, но что, если Мать-Природа просто не «догадается» о правильном ходе? Может ли такое быть когда-нибудь (или как правило) весьма вероятным? Несомненно, мы знаем о случаях, когда Мать-Природа делала ход – например, чтобы создать леса. Но, может быть, есть не меньше (или даже больше) случаев, когда какое-то скрытое ограничение не дает этому произойти? Вполне возможно, но в любом подобном случае адаптационисты захотят продолжить, задав следующий вопрос: существует ли причина, по которой в данном случае Мать-Природа не совершает хода, или мы имеем дело со всего лишь беспричинным, бездумным ограничением, наложенным на рациональную игровую стратегию Матери-Природы?

Ил. 23

Гулд предполагал, что фундаментальный недостаток адаптационистского мышления заключается в том, что на любом адаптивном ландшафте всегда ясно показан путь на любую из различных вершин, но на нем также вполне могут быть скрытые ограничения – например, пересекающие ландшафт железнодорожные пути. «Ограничения наследуемых форм и траекторий развития могут загнать любое изменение в такие рамки, что несмотря даже на то, что отбор подталкивает к движению по доступным путям, сами эти рамки представляют собой основную детерминанту направления эволюции»[398]. Тогда популяции не распространяются по поверхности спонтанно, но принуждены оставаться на заданных маршрутах, как на ил. 23.

Предположим, это верно. Тогда как нам обнаружить скрытые ограничения? Гулду и Левонтину вольно указывать на возможность скрытых ограничений – каждый адаптационист уже признает, что это вездесущая возможность, – но нам следует обдумать методологию, лучше всего подходящую для их выявления. Рассмотрим любопытную вариацию стандартной шахматной практики.

Когда на дружеском турнире более сильная шахматистка играет с менее сильным соперником, она часто добровольно играет с гандикапом, чтобы игра была увлекательнее и велась на равных. Обычно гандикап подразумевает снятие с доски одной-двух фигур: тогда сильная шахматистка играет лишь с одним слоном или конем, или, когда шансы действительно неравны, без ферзя. Но есть иная система игр с гандикапом, которая может привести к интересным результатам. Перед игрой более сильная шахматистка записывает на листе бумаги скрытое ограничение (или ограничения), которые налагает на себя на время игры, и прячет этот лист под доской. В чем разница между ограничением и вынужденным ходом? Разум понуждает совершить вынужденный ход (и всегда будет раз за разом понуждать к этому), тогда как некий застывший исторический момент налагает ограничение вне зависимости от того, были ли или нет причины для его появления и есть ли или нет причины соблюдать его теперь. Возможные ограничения могут быть, например, такими:

Если меня не вынудят к тому правила (поскольку мне поставлен шах и я обязана сделать любой дозволяемый правилами ход, чтобы выйти из-под него),

1) мне никогда нельзя два раза подряд ходить одной фигурой;

2) мне нельзя делать рокировку;

3) мне можно взять фигуру пешкой лишь трижды за игру;

4) мой ферзь должен ходить только по прямой, а не по диагонали.

А теперь представим эпистемическое затруднение более слабого игрока, который знает, что его противница играет со скрытыми ограничениями, но не знает, каковы они. Как ему действовать? Ответ вполне очевиден: играть следует так, будто все возможные ходы – все ходы, допускаемые правилами, – доступны противнице, и менять свою стратегию лишь когда накапливаются доказательства того, что она не может совершить ход, который в противном случае был бы наилучшим.

Подобные доказательства нелегко собрать. Если вы считаете, что противница не может двинуть ферзя по диагонали, то нужно проверить эту гипотезу, рискнув подставить свою фигуру под удар ее ферзя. Если фигура не будет взята, то это довод в пользу вашей гипотезы – если только не существует более глубокая стратегическая причина не брать вашу фигуру (о которой вы еще не подумали). (Не забывайте второе правило Орджела: эволюция умнее вас.)

Разумеется, есть и другой способ узнать о скрытых ограничениях при игре в шахматы – заглянуть в записку; можно было бы подумать, что Гулд и Левонтин рекомендуют адаптационистам просто отложить свои игры и отправиться на поиск истины, прибегнув к методу более прямого изучения молекулярных улик. К сожалению, это ошибочная аналогия. Несомненно, вы имеете право использовать все способы сбора данных, доступные в научной игре, но, разглядывая молекулы, вы не обнаружите ничего кроме новых механизмов, новых систем (или того, что таковыми кажется), нуждающихся в обратном конструировании. Мать-Природа нигде не записывает своих скрытых ограничений так, чтобы о них можно было прочитать без помощи правил интерпретации герменевтики артефактов[399]. Например, спуск на более глубинный уровень структуры ДНК и в самом деле полезный способ чрезвычайно улучшить точность исследования (хотя обычно это достигается слишком высокой ценой – исследователь тонет в огромном объеме данных), но это в любом случае не альтернатива адаптационизму – это его развитие.

Пример игры в шахматы со скрытыми ограничениями позволяет нам увидеть фундаментальное различие между Матерью-Природой и людьми-шахматистами, которое, как мне кажется, связано с широко распространенным дефектом адаптационистской мысли. Если вы играете партию со скрытыми ограничениями, то вы станете в соответствии с этим менять свою стратегию. Зная, что втайне дали обещание не ходить ферзем по диагонали, вы, вероятно, откажетесь от любой комбинации, которая из‐за этих необычных правил поставит вашего ферзя под удар, хотя, конечно, можно и рискнуть в надежде, что слабый противник не заметит представившейся возможности. Но вы знаете о скрытых ограничениях и способны предвидеть последствия. Мать-Природа на это не способна. У Матери-Природы нет причин избегать рискованных гамбитов; она разыгрывает их все и лишь пожимает плечами, когда большинство оканчивается неудачей.

А вот как эта идея приложима к эволюционному мышлению. Предположим, мы заметили, что крылья определенной бабочки обладают защитной окраской, воспроизводящей цветные узоры лесной подстилки там, где она обитает. Мы отмечаем это как прекрасную адаптацию, пример мимикрии, которой такая окраска и является. Подобная бабочка удачливее своих сестер, потому что ее окраска так замечательно воспроизводит цвета лесной подстилки. Но существует соблазн, которому, как правило, поддаются, явным или неявным образом добавить: «И, более того, если бы у лесной подстилки была иная расцветка, то рисунок на крыльях бабочки воспроизводил бы уже эти цвета и узоры!» Вот это неуместно. Такое утверждение вполне может быть неверным. Может даже статься (в самом крайнем случае), что этот вид бабочек может успешно мимикрировать только под лесную подстилку данного рода; если бы подстилка сильно отличалась от первоначальной, этого вида бабочек здесь бы просто не было – никогда не забывайте о важности для эволюции стратегии «приманка-и-подмена». Что произойдет при изменении лесной подстилки? Адаптируется ли бабочка автоматически? Мы можем сказать только, что она либо адаптируется, сменив защитную окраску, либо нет! Если она не адаптируется таким образом, то мы либо обнаружим в ее ограниченном наборе доступных решений другую адаптацию, либо вид вскоре исчезнет.

Предельный случай, когда пойти можно лишь по одному пути, является примером нашего заклятого врага, актуализма: лишь действительное было возможно. Такие строго ограниченные исследования пространства (кажущихся) возможностей допустимы, говорю я, но должны быть исключением, а не правилом. Будь они правилом, дарвинизм оказался бы несостоятельным и совершенно неспособным объяснить наличие какого бы то ни было (гипотетического) замысла в биосфере. Это бы напоминало компьютерную программу для игры в шахматы, которая может разыгрывать лишь одну и ту же партию (скажем, ходы Алехина в знаменитой партии Флямберга – Алехина на турнире в Мангейме 1914 года) и, mirabile dictu, постоянно побеждает всех соперников! То была бы «предустановленная гармония» невообразимых масштабов, которая посрамила бы притязания дарвинистов, будто они способны объяснить, как были обнаружены «выигрышные» ходы.

Но, отринув актуализм, мы должны избежать соблазна другой ошибки, предположив, что «плотность населения» в пространстве реальных возможностей гораздо выше, чем на самом деле. Рассуждая о фенотипических вариациях, соблазнительно прибегнуть к своего рода тактике конструктора, допустив, что все незначительные мыслимые вариации на найденные нами в действительности темы и в самом деле доступны. Если довести дело до крайности, то эта тактика всегда будет чрезвычайно – Чрезвычайно – переоценивать, что на самом деле возможно. Если ветви актуального Древа Жизни в пространстве Библиотеки Менделя представляют собой Исчезающе узкие прожилки, то крона актуально возможного Древа Жизни является гораздо более раскидистой, оставаясь тем не менее все еще несравнимой с представляющимся возможным Древом по плотности. Мы уже видели, что Чрезвычайно обширное пространство всех мыслимых фенотипов – можно назвать его Пространством типов, – без сомнения, включает большую область, для которой рецептов в Библиотеке Менделя не существует. Но даже если двигаться путями, идущими вдоль ветвей Древа Жизни, нет гарантии, что ближайшие области пространства типов и в самом деле будут полностью доступны[400].

Если скрытые ограничения обеспечивают наличие по большей части невидимых стен лабиринта (или каналов, или железнодорожных путей) в пространстве кажущейся возможности, то утверждение «отсюда туда не добраться» верно гораздо чаще, чем мы могли бы предположить. Даже если это так, у нас все еще нет лучшего метода исследования этой возможности, чем использование при любой возможности и на любом уровне наших стратегий обратного конструирования. Важно не переоценивать действительные возможности, но даже еще важнее не недооценивать их (ошибка столь же распространенная, хотя адаптационисты обычно не склонны ее допускать). Во многих своих аргументах адаптационисты ссылаются на то, что если нечто возможно, оно произойдет: среди святых появятся обманщики или гонка вооружений будет продолжаться до достижения в первом приближении той или иной адаптивной стабильности, и т. д. – эти аргументы предполагают, что «обитаема» достаточная часть пространства возможностей, чтобы процесс был похож на модели, используемые в теории игр. Но всегда ли подобные допущения уместны? Станут ли данные бактерии мутировать так, чтобы получившаяся форма была устойчива к нашей новой вакцине? Нет, если нам повезет, но лучше предполагать худшее – а именно что в действительно доступном этим бактериям пространстве есть контрманевры, которые можно совершить в гонке вооружений, начатых нашими медицинскими разработками[401].

ГЛАВА 9: Адаптационизм в биологии одновременно всепроникающ и могущественен. Подобно любой другой идее, его можно неправильно использовать, но сама идея верна; на деле он представляет собой самую сердцевину дарвиновского мышления. Знаменитое опровержение адаптационизма, принадлежащее Гулду и Левонтину, – иллюзия, но они привлекли всеобщее внимание к рискам, связанным с опрометчивыми рассуждениями. Хорошее адаптационистское мышление всегда настороже и ищет скрытые ограничения – на деле, оно представляет собой самый надежный способ выявления таких ограничений.

ГЛАВА 10: Представленное на данный момент в этой книге понимание дарвиновского мышления вновь и вновь ставилось под сомнение Стивеном Джеем Гулдом, чьи влиятельные работы внесли вклад в сильно искаженную картину эволюционной биологии, сложившуюся как у неспециалистов, так и у философов и ученых, работающих в других областях. Гулд заявил о нескольких разных «революционных» ограничениях ортодоксального дарвинизма, но все эти тревоги оказались необоснованными. В этих кампаниях есть закономерности, которые следует рассмотреть: как и именитые специалисты по теории эволюции до него, Гулд искал небесные крючья, чтобы положить предел могуществу опасной идеи Дарвина.

Глава десятая

БРАВО, БРОНТОЗАВР!

1. Тот, кто кричал: «волки!»

Влияние ученых основано на уважении, которым пользуется их дисциплина. Поэтому нас может мучительно искушать желание использовать эту власть для распространения собственных предрассудков или достижения социальных целей – почему бы не придать личным этическим или политическим предпочтениям убедительности, раскрыв над ними зонтик науки? Но так поступать нельзя – или мы лишимся того самого уважения, которое вводит нас в это искушение.

Стивен Джей Гулд [402]

Много лет назад я видел английскую телепрограмму, в которой маленьким детям задавали вопросы о королеве Елизавете II. Их уверенные ответы были очаровательны: по всей видимости, королева проводит большую часть дня, пылесося Букингемский дворец – и, разумеется, не снимает при этом короны. Она пододвигает трон к телевизору, когда не занята государственными делами, а моя посуду, надевает фартук поверх горностаевой мантии. В тот момент я понял, что эта воображаемая королева Елизавета II (то, что философы назвали бы интенциональным объектом детишек) в некоторых отношениях была объектом более впечатляющим и интересным, чем настоящая женщина. Интенциональные объекты порождены убеждениями, а потому играют в формировании поведения людей (подчас ошибочного) более непосредственную роль, чем существующие в действительности объекты, с которыми они, казалось бы, тождественны. Например, золото Форт-Нокса менее важно, чем связанные с ним мифы, а легендарный Альберт Эйнштейн, подобно Санта-Клаусу, известен гораздо лучше, чем сравнительно смутно припоминаемая историческая фигура, ставшая основным источником легенды.

Эта глава посвящена другому мифическому герою – Стивену Джею Гулду, сокрушителю ортодоксального дарвинизма. За много лет Гулд предпринял ряд атак на элементы современного неодарвинизма, и хотя ни одна из них не привела ни к чему, кроме незначительной корректировки традиционных представлений, его риторика оказала огромное влияние на аудиторию, исказив образ дарвинизма. Так передо мной встает проблема, которую невозможно игнорировать, от которой невозможно отмахнуться. Долгие годы в своей работе я апеллировал к эволюционным соображениям и почти так же часто сталкивался с любопытным ходом рассуждений: философы, психологи, лингвисты, антропологи и другие оппоненты категорически отметали мои ссылки на дарвиновское мышление, называя его несостоятельной и устаревшей наукой; они беспечно заявляли, что я ничего не понимаю в биологии – мои представления устарели, поскольку Стив Гулд доказал, что дарвинизм уже не тот. Строго говоря, он на краю гибели.

Это – миф, но миф очень влиятельный – даже в кулуарах науки. В этой книге я постарался тщательно охарактеризовать дарвиновское мышление, уберечь читателя от распространенных предрассудков и защитить теорию от дурно обоснованных возражений. Множество экспертов давало мне советы и оказывало помощь, так что я уверен, что преуспел. Но нарисованная мною картина дарвиновской мысли очень отличается от той, с которой познакомил многих Гулд. Значит, я наверняка ошибаюсь? В конце концов, кто лучше Гулда знает о Дарвине и дарвинизме?

Американцы печально знамениты своей неосведомленностью об эволюции. Проведенный недавно (июнь 1993 года) Институтом Гэллапа опрос показал, что 47% взрослых американцев верит, будто вид Homo sapiens сотворен Богом менее десяти тысяч лет назад. Но любыми своими знаниями об эволюции Америка, вероятно, обязана, прежде всего, Гулду. В битве вокруг преподавания «креационизма» в школах он стал ключевым свидетелем защиты эволюции в судах, до сих пор терзающих американское образование. В течение двадцати лет его ежемесячная колонка в Natural History, «Воззрение на жизнь», снабжала биологов, как профессионалов, так и любителей, непрерывным потоком захватывающих идей, удивительных фактов и своевременных поправок к сложившимся у них идеям. Помимо сборников очерков («Со времен Дарвина»[403], «Большой палец панды»[404], «Куриные зубы и лошадиные пальцы»[405], «Улыбка фламинго»[406], «Браво, бронтозавр»[407] и «Восемь поросят»[408]) и научных публикаций об улитках и палеонтологии, он написал большую теоретическую работу, «Онтогенез и филогенез»[409]; атаковал тесты IQ («Не тою мерой мерите»[410]); по-новому интерпретировал окаменелости сланцев Бёрджеса в книге («Удивительная жизнь»[411]) и опубликовал множество других статей на всевозможные темы от Баха до бейсбола, от природы времени до компромиссов «Парка Юрского периода». Большинство его произведений просто великолепно: удивительно эрудированный, он – образец ученого, который (как однажды сказал мой учитель физики) понимает, что если естественными науками занимаются должным образом, то они входят в круг наук гуманитарных.

Название ежемесячной колонки Гулда заимствовано у Дарвина – из последнего предложения «Происхождения видов».

Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм[412].

Любой настолько плодовитый и энергичный автор, как Гулд, несомненно, будет движим чем-то помимо простого желания просвещать и восхищать своих собратьев, рассказывая им о дарвиновском мировоззрении. Строго говоря, у Гулда таких стимулов несколько. Он отважно боролся против предрассудков и, в частности, против дискредитации научных исследований (и посягательств на престиж науки) теми, кто наряжает свои политические идеологии во внушающую трепет мантию академической респектабельности. Важно понимать, что дарвинизм всегда обладал несчастливым свойством привлекать самых непрошеных поклонников – демагогов, психопатов, мизантропов и других типов, злоупотребляющих опасной идеей Дарвина. Гулд десятки раз без прикрас пересказывал эту печальную историю: о сторонниках социального дарвинизма, об отвратительных расистах и, что особенно страшно, о тех, в общем-то, хороших людях, которым заморочила головы (можно сказать, соблазнила и покинула) та или иная дарвинистская сирена. Неподготовленному человеку очень легко связаться с какой-нибудь дурно понятой версией дарвинистского мышления, и большая часть трудов Гулда была посвящена защите его героя от подобных посягательств.

По иронии истории его собственные энергичные попытки защитить дарвинизм подчас имели обратный эффект. Гулд защищал свой собственный вариант дарвинизма, но яростно противостоял тому, что называл «ультрадарвинизмом» или «гипердарвинизмом». В чем состоит различие? По мнению Гулда, изложенный мною бескомпромиссный дарвинизм, не допускающий никаких небесных крючьев, – гипердарвинизм – это экстремистское мировоззрение, которое следует опровергнуть. Поскольку, как я уже сказал, на деле это – вполне ортодоксальный неодарвинизм, атаки Гулда приняли форму призывов к революции. Раз за разом Гулд со своей трибуны провозглашает толпам восхищенных слушателей, что неодарвинизм мертв и что его место заняло новое революционное мировоззрение – все еще дарвинистское, но ниспровергающее традиционные представления. Это не так. Как сказал Саймон Конвей Моррис, один из героев «Удивительной жизни» Гулда: «Его взгляды существенно потрясли устоявшиеся ортодоксальные представления, несмотря на то что теперь, когда пыль оседает, здание эволюционной теории все еще кажется не слишком изменившимся»[413].

Гулд – не единственный эволюционист, поддавшийся тяге к излишней драматизации. Манфред Эйген и Стюарт Кауфман – а есть и другие, о которых мы не говорили, – тоже поначалу рядились в одежды еретиков-радикалов. Кто не хотел бы, чтобы его усилия привели к подлинной революции? Но тогда как Эйген и Кауфман, как мы видели, со временем стали умереннее в своих высказываниях, Гулд двигался от одной революции к другой. До сих пор все провозглашенные им перевороты оказывались ложной тревогой, но он продолжал попытки, опровергая мораль басни Эзопа о мальчике, кричавшем «Волк!». Это не только подмочило ему репутацию (среди ученых), но и стало причиной враждебности некоторых коллег: из‐за инициированных Гулдом впечатляющих общественных кампаний они столкнулись с публичным осуждением, показавшимся им незаслуженным. Как пишет об этом Роберт Райт, Гулд – «американский эволюционист-лауреат. Если он систематически вводит американцев в заблуждение относительно сути и смысла эволюции, то наносит им огромный интеллектуальный ущерб»[414].

Вводит ли он их в заблуждение? Сейчас посмотрим. Если вы верите,

1) что адаптационизм ниспровергнут и играет в эволюционной биологии лишь незначительную роль, или

2) что, поскольку адаптационизм является «основным интеллектуальным дефектом социобиологии»[415], социобиология полностью дискредитирована как научная дисциплина, или

3) что гипотеза «прерывистого равновесия» Гулда и Элдриджа ниспровергла ортодоксальный неодарвинизм, или

4) что Гулд показал, будто факт массового вымирания опровергает «экстраполяционизм», являющийся ахиллесовой пятой ортодоксального неодарвинизма,

значит, то, во что вы верите, – ложь. Если вы верите в любое из этих утверждений, то вы тем не менее в очень хорошей компании – многочисленной и в высшей степени просвещенной. Некогда Куайн сказал о своем заблуждавшемся критике: «Он читает широкими мазками». Мы все к этому склонны, в особенности когда пытаемся простыми словами объяснить ключевые моменты работы, ведущейся за пределами наших родных дисциплин. Мы склонны широкими мазками вычитывать то, что хотим увидеть. Каждое из этих четырех утверждений – вердикт гораздо более решительный и радикальный, чем Гулд, может быть, рассчитывал, но вместе они транслируют тезис, который разделяется во многих кругах. Я с ним не согласен, а потому обязан развенчать миф. Задача это непростая, ибо нужно тщательно отделить риторику от реальности, одновременно отметая (посредством объяснений) вполне разумное предположение, что не может ведь эволюционист такого калибра, как Гулд, настолько заблуждаться в своих суждениях? Да и нет. Настоящий Гулд сделал огромный вклад в развитие эволюционного мышления, исправив множество серьезных и широко распространенных заблуждений, но мифический Гулд вселил томление в сердца тех, кто боится Дарвина, и взлелеял его своими страстными словами, и это, в свою очередь, вдохновило его собственные попытки ниспровергнуть «ультрадарвинизм», что привело к некоторым непродуманным заявлениям.

Если Гулд продолжает кричать: «Волки!» – то зачем? Гипотеза, которую я буду отстаивать, состоит в том, что Гулд наследует давней традиции именитых мыслителей, искавших небесные крючья, а нашедших подъемные краны. Поскольку за последние годы в области эволюционной теории достигнут огромный прогресс, найти место для небесного крюка все сложнее, и планка для любого мыслителя, надеющегося отыскать какое-нибудь благословенное исключение, задирается все выше. Следуя чередованию темы и вариаций на нее в трудах Гулда, я укажу на закономерность: в результате каждой неудачной попытки в области, которую он исследует, очерчивается небольшой спорный участок, пока, наконец, источник беспокойства не будет точно локализован. Конечная цель Гулда – сама опасная идея Дарвина; он выступает против самой мысли, что эволюция в конечном счете всего лишь алгоритмический процесс.

Интересно было бы задать и следующий вопрос: почему Гулд с такой враждебностью относится к этой идее? Но, в самом деле, это задача для другого исследования – и, возможно, исследователя. Гулд сам продемонстрировал, как подойти к ее решению. Он изучал невысказанные предположения, подспудные страхи и надежды ученых прежних времен – от самого Дарвина и изобретателя теста IQ Альфреда Бине до Чарлза Уолкотта, (неправильно) классифицировавшего окаменелости сланцев Бёрджеса (если ограничиться лишь тремя наиболее известными из нарисованных им историко-психологических портретов). Какими скрытыми мотивами (этическими, политическими, религиозными) руководствовался сам Гулд? Как ни увлекателен этот вопрос, я собираюсь противостоять искушению искать на него ответ, хотя в должном месте скажу – как это и нужно сделать – о выдвинутых конкурирующих гипотезах. Мне достаточно будет защитить, по общему мнению, поразительное заявление: закономерности потерпевших поражение революций Гулда свидетельствуют, что фундаментальная суть дарвинизма всегда вызывала у американского эволюциониста-лауреата неловкость.

Годами меня приводила в искреннее замешательство невнятная враждебность к дарвинизму, которую проявляли многие мои собратья-ученые, и хотя они ссылались при этом на Гулда, я считал, что они попросту полубессознательно искажали суть прочитанного – при поддержке массмедиа, всегда готовых проигнорировать детали и раздуть пламя любого незначительного спора. Я совершенно не понимал, что Гулд зачастую сражается на стороне противника. Он сам так часто становился жертвой этой враждебности! Мейнард Смит упоминает об одном только примере:

Невозможно всю жизнь проработать в области эволюционной теории, не осознав, что многие люди, чуждые этой области науки (и некоторые из тех, кто ею занимаются), страстно желают поверить, что теория Дарвина неверна. Совсем недавно я в этом убедился, когда мой друг Стивен Гулд, который, как и я, является убежденным дарвинистом, обнаружил, что послужил темой для редакторской колонки в Guardian, провозглашающей смерть дарвинизма и сопровождающейся множеством посвященных тому же вопросу писем – и все лишь потому, что он указал на некоторые затруднения, пока что этой теорией не разрешенные[416].

Почему такой «убежденный дарвинист», как Гулд, продолжает попадать в неприятности, подпитывая ложное убеждение общественности, будто дарвинизм мертв? Нет адаптациониста более твердого в своих убеждениях или блестящего, чем Джон Мейнард Смит, но здесь, мне кажется, он допускает промах: не спрашивает самого себя, «почему?» После того как я начал замечать, что множество важных открытий в области эволюционной теории было совершено мыслителями, которые перед лицом великой идеи Дарвина чувствовали себя, по сути, неуютно, я начал серьезнее относиться к гипотезе, что и Гулд из их числа. Потребуется терпение и трудолюбие, чтобы убедительно обосновать эту гипотезу – однако от нее не уйти. Марево мифологии, сложившейся вокруг того, что Гулд доказал и не доказал, расползлось так широко, что затуманит любые другие стоящие перед нами вопросы, если для начала я не приложу все усилия, чтобы его рассеять.

2. Антревольты не то, чем кажутся

Думается, я могу сказать, что не так с эволюционной теорией – жесткая конструкция синтетической теории с ее верой в вездесущую адаптацию, градуализм и экстраполяцию посредством постепенного перехода от случаев изменения в локальных популяциях к главным тенденциям и преобразованиям в истории жизни.

Стивен Джей Гулд [417]

Дело не в основополагающей идее, что естественный отбор может выступать в роли творческой силы; фундаментальный довод, в принципе, разумен. Наиболее значительное сомнение связано с дополнительными притязаниями – программой градуализма и адаптационизма.

Стивен Джей Гулд [418]

Гулд много сделал, чтобы привлечь всеобщее внимание к центральному мотиву дарвинизма – тому, что предполагаемое совершенство замысла является компромиссом на скорую руку, неожиданной анатомической импровизацией. Но в некоторых из этих очерков есть намеки на то, что дарвинистское описание почему-то верно лишь отчасти. Серьезное ли это нападение? Для внимательного читателя – нет.

Саймон Конвей Моррис [419]

В синтетической теории эволюции Гулд[420] видит два основных сомнительных элемента: «вездесущую адаптацию» и «градуализм». И ему кажется, что они связаны. Каким образом? На протяжении многих лет он давал на этот вопрос несколько разные ответы. Можно начать с «вездесущей адаптации». Чтобы увидеть, в чем проблема, нужно вернуться к статье Гулда и Левонтина, опубликованной в 1979 году. Начать можно прямо с заглавия: «Антревольты св. Марка и парадигма Панглосса: критика программы адаптационизма». Помимо новой концепции, связанной с именем Панглосса, авторы вводят еще один термин – «антревольт». В определенном смысле это нововведение оказалось весьма успешным, распространившись не только в области эволюционной биологии, но и за ее пределами. В недавно опубликованной итоговой статье Гулд пишет о нем так:

Десятью годами позже мой друг, Дэйв Рауп… сказал мне: «Мы все обантревольтились». Когда приведенный вами пример одновременно становится именем нарицательным и превращается в глагол – вы победили. Назовите эти антревольты св. Марка «Клинексом», «Джелло» и решительно неметафорическим «Банд-эйд»[421].

Со времени публикации статьи Гулда и Левонтина эволюционисты (и многие другие) говорили об антревольтах, считая, что понимают, о чем говорят. Что такое антревольты? Хороший вопрос. Гулд хочет убедить нас, что адаптация не «вездесуща», а потому ему нужен термин для (предположительно, многочисленных) биологических признаков, не являющихся адаптациями. Их он будет называть антревольтами. Антревольты это, хм-м, такие штуки, которые, чем бы они ни были, не являются адаптациями. Не правда ли, Гулд и Левонтин показали нам, что антревольты встречаются в биосфере повсеместно? Не совсем. Как только мы определимся, что бы мог значить этот термин, то увидим, что антревольты либо в конечном счете не так уж вездесущи, либо являются обычной основой «вездесущей адаптации», а потому никак ее не ограничивают.

Статья Гулда и Левонтина начинается с двух знаменитых архитектурных примеров, и, поскольку ключевая оплошность допущена в самом начале, то следует повнимательнее прочитать текст. (Одна из особенностей классических текстов состоит в том, что люди неверно запоминают прочитанное – то, что лишь однажды поспешно пролистали. Даже если вы знакомы с этими часто перепечатываемыми вступительными абзацами, я прошу вас неторопливо перечитать их еще раз, чтобы увидеть, как прямо на глазах возникает ошибка.)

Мозаики огромного купола базилики св. Марка в Венеции – детальное изображение важнейших элементов христианской веры. Центральный образ – фигуру Христа – тремя кольцами окружают изображения ангелов, апостолов и добродетелей. Каждый круг делится на четыре части, несмотря на то что сам купол по своей структуре радиально симметричен. Каждая из четырех частей купола переходит в один из четырех антревольтов, поддерживающих свод арок. Антревольты – клиновидные треугольные пространства, образованные пересечением двух круглых арок под прямым углом (ил. 24), – являются неизбежным побочным эффектом при возведении купола, опирающегося на такие арки. Каждый из антревольтов украшен мозаичным рисунком, с поразительным мастерством вписанным в клин… рисунок столь изыскан, гармоничен и уместен, что соблазнительно, сочтя его, в некотором смысле, причиной появления окружающих архитектурных элементов, именно здесь и начинать любой анализ. Но так мы вывернем правильный ход рассуждений наизнанку. Система начинается с архитектурного ограничения: необходимости четырех антревольтов и их клиновидной треугольной формы. Благодаря им появилось пространство, в котором работали мастера по мозаике; они разделили свод на четыре симметричные части…

Каждый веерообразный свод нуждается в ряде открытых пространств вдоль оси свода, где между колонн пересекаются края «вееров» (ил. 25). Поскольку эти пространства должны существовать, их часто используют для создания замысловатого декоративного эффекта. Например, в часовне Королевского колледжа в Кэмбридже они попеременно украшены розами Тюдоров и декоративными решетками. В некотором смысле, такая конструкция представляет собой «адаптацию», но очевидно, что первоочередное значение имеют архитектурные ограничения. Пространства возникают как неизбежный побочный продукт строительства веерообразного свода; их уместное использование – дело второстепенное. Любой, кто попытается утверждать, будто конструкция возникает из‐за того, что чередование роз и решеток весьма уместно в часовне Тюдоров, станет таким же посмешищем, как вольтеров доктор Панглосс… и тем не менее в своей склонности сосредотачиваться исключительно на непосредственной адаптации к локальным условиям, эволюционные биологи обыкновенно игнорируют архитектурные ограничения и переворачивают объяснения с ног на голову[422].

Ил. 24. Один из антревольтов базилики св. Марка

Во-первых, следует отметить, что Гулд и Левонтин с самого начала побуждают нас противопоставить адаптационизм заботе об архитектурной «неизбежности» или «ограничении» – словно открытие подобных ограничений не было неотъемлемой частью (хорошего) адаптационистского мышления, как я утверждал в двух предыдущих главах. Что ж, возможно, здесь нам следует остановиться и взвесить вероятность того, что статья Гулда и Левонтина была совершенно неверно понята из‐за неудачного подбора слов в приведенных выше первых абзацах – слов, которые они даже несколько подправили в последнем предложении процитированного отрывка. Возможно, в 1979 году Гулд и Левонтин на самом деле продемонстрировали, что нам всем следует быть лучшими адаптационистами; нам следует распространить использование нашего метода обратного конструирования на сами процессы проектирования и эмбрионального развития, вместо того чтобы «сосредотачиваться исключительно на непосредственной адаптации к локальным условиям». В конце концов, в этом состоит основная мораль последних двух глав, и Гулд и Левонтин могли бы вместе со мной заслужить благодарность эволюционистов, привлекши их внимание к этой проблеме. Но практически все, что они добавили к сказанному, решительно противоречит этой интерпретации; они противостоят адаптационизму, а не дополняют его. Они призывают к «плюрализму» в эволюционной биологии, где адаптационизм сможет быть лишь одним из элементов, а его влияние под воздействием других элементов угаснет, если не будет полностью подавлено.

Ил. 25. Свод часовни Королевского колледжа

Нам заявляют, что антревольты базилики св. Марка являются «неизбежным побочным эффектом при возведении купола, опирающегося на круглые арки». В каком смысле они неизбежны? Обычно биологи, которым я задавал этот вопрос, предполагали, что это своего рода геометрическая неизбежность, а потому она не имеет ничего общего с адаптационистским подсчетом преимуществ и издержек, поскольку ни о каком выборе в данном случае речи не идет! Как пишут Гулд и Левонтин: «Как только на чертеже появляется купол, опирающийся на круглые арки, антревольты становятся обязательным элементом»[423]. Но верно ли это? Поначалу может показаться, что альтернатив гладким клиновидным треугольным поверхностям между куполом и четырьмя круглыми арками нет, но на самом деле существует бесконечное множество способов заполнить эти пространства каменной кладкой: все эти способы одинаково разумны с инженерной точки зрения и легко осуществимы. Вот схема св. Марка (слева) и две вариации на ту же тему. Обе вариации – не будем подбирать слов – уродливы (я изобразил их такими сознательно), но это не делает их невозможными.

Здесь есть терминологическая путаница, серьезно затрудняющая обсуждение. Изображены ли на ил. 26 три разных антревольта или антревольт изображен только слева, а справа нарисованы две уродливые альтернативы ему? Подобно другим специалистам, искусствоведы часто поддаются соблазну использовать термины как в широком, так и в узком смысле. Строго говоря, клиновидная, условно округленная поверхность, показанная на ил. 24, поверхность того рода, что изображена на ил. 26, называется не антревольтом, а пандативом. Собственно, антревольты – это то, что остается от стены, когда вы пробиваете ее аркой, как на ил. 27. (Но даже это определение оставляет пространство для путаницы. Изображены ли на ил. 27 антревольты слева, а что-то иное – справа и считаются ли антревольтами «антревольты с отверстиями»? Я не знаю.)

Ил. 26

В более широком смысле антревольты – это пространства, с которыми что-то нужно сделать, и в этом более широком смысле все три изображения на ил. 26 считаются вариантами антревольта. Другим видом антревольта (в этом смысле) будет тромп, представленный на ил. 28.

Но иногда искусствоведы говорят об антревольтах, рассуждая именно о парусах – том, что изображено слева на ил. 26. В этом смысле тромп – это не тип антревольта, а его конкурент.

Итак, почему все это важно? Потому, что когда Гулд и Левонтин называют антревольты «неизбежным побочным эффектом», то они неправы, если используют термин «антревольт» в узком смысле (как синоним «пандатива»), а правы, лишь если мы понимаем этот термин в широком, всеобъемлющем смысле. Но в этом смысле термина антревольты – это проблемы конструкции, а не характерные элементы, которые могут либо быть спроектированы (адаптации), либо нет. В широком смысле слова антревольты и в самом деле «геометрически неизбежны» в одном отношении: если вы воздвигаете купол над четырьмя арками, то сталкиваетесь с тем, что можно было бы назвать необходимой конструктивной возможностью: вам нужно возвести что-то, что удержало бы купол – архитектурный элемент той или иной формы, вам решать, какой именно. Но если мы считаем антревольты необходимыми пространствами для той или иной адаптации, то вряд ли они угрожают адаптационизму.

Ил. 27

Но есть ли тем не менее какой-нибудь иной способ, которым антревольты в узком смысле слова (пандативы) на самом деле являются обязательными архитектурными элементами базилики св. Марка? Кажется, что именно это и утверждают Гулд и Левонтин, но если так, то они ошибаются. Пандативы не только были лишь одним из многих мыслимых вариантов; они были лишь одним из легко доступных. Византийские архитекторы при решении проблемы венчающего арки купола повсеместно использовали тромпы по меньшей мере с VII века[424].

В основном конструкция антревольтов (то есть пандативов) св. Марка должна была решить две проблемы. Во-первых, это (в первом приближении) поверхность, требующая минимальной энергии (именно ее вы получите, растянув мыльную пленку на проволочном каркасе угла), а потому поверхность почти минимальной площади (а значит, ее можно счесть наилучшим решением, если, скажем, нужно минимизировать количество дорогостоящей смальты). Во-вторых, эта гладкая поверхность идеальна для размещения мозаичных изображений – а для этого-то и была построена базилика св. Марка – чтобы стать витриной для мозаик. Этот вывод неизбежен: антревольты базилики св. Марка не являются антревольтами даже в том широком смысле, в котором использует этот термин Гулд. Они – адаптации, выбранные из ряда равновозможных альтернатив главным образом по соображениям эстетики. Они спроектированы так, чтобы иметь именно ту форму, которую имеют, чтобы предоставить подходящую поверхность для демонстрации христианской иконографии.

Ил. 28. Тромп. Корбель, обычно небольшая арка или ниша в форме полуконуса, помещенная напротив углов квадратного в плане эркера, чтобы сформировать восьмигранник, на который мог бы опереться октагональный купольный свод или купол [425]

В конце концов, базилика св. Марка – не амбар; это – церковь (но не собор). Защита от дождя никогда не была основной функцией его куполов и сводов – в XI веке, когда эти купола были возведены, существовали способы решить подобную задачу и подешевле; базилика должна была стать дарохранительницей для символов веры. Стоявшая на этом месте ранее церковь сгорела и в 976 году была отстроена, но затем могущественные венецианцы, восхищенные византийским стилем мозаичных украшений, захотели возвести в родном городе здание в том же стиле. Отто Демус[426], выдающийся исследователь мозаик базилики св. Марка, в четырех блистательных томах доказывает, что мозаики являются raison d’être базилики, а потому и множества ее архитектурных деталей. Иными словами, в Венеции не было бы никаких пандативов, не будь поставлена «экологическая проблема» (как демонстрировать византийские мозаичные изображения образов христианской иконографии) и найдено ее решение. Если вы посмотрите на пандативы внимательней (это можно заметить на ил. 24, но совершенно невозможно пропустить, изучая сами пандативы, как я делал во время недавней поездки в Венецию), то заметите, с какой осторожностью скруглен переход от самого пандатива к аркам, которые он соединяет – чтобы поверхность для размещения мозаик была ровнее.

Выбор другого архитектурного примера в статье Гулда и Левонтина тоже оказывается неудачным, поскольку мы просто не знаем, являются ли замковые камни веерных сводов часовни Королевского колледжа, на которых решетки чередуются с розами, raison d’être веерного свода – или наоборот. Нам известно, что веерный свод был не частью первоначального плана часовни, а более поздним исправлением, предписанием об изменении, сделанным спустя годы после начала строительства по неизвестным причинам[427]. Очень тяжелые (и массивные на вид) замковые камни на пересечении ребер более старых готических сводов были для строителей, как я отметил в восьмой главе, своего рода вынужденным ходом, поскольку дополнительный вес этих камней уравновешивал направленный вверх момент стрельчатых арок (особенно во время строительства, когда основной требовавшей решения проблемой была деформация неоконченных структур). Но в случае более поздних веерных сводов (как в часовне Королевского колледжа) задача замковых камней, вероятно, сводилась лишь к созданию фокальных точек орнамента. Должны ли они в любом случае быть там, где они находятся? Нет. С инженерной точки зрения там могли бы располагаться аккуратные круглые отверстия, «фонари», которые, если бы не крыша, пропускали дневной свет. Может быть, строители выбрали веерный свод, чтобы на потолке появились символы Тюдоров!

Итак, прославленные антревольты базилики св. Марка – в конечном счете не антревольты, а адаптации[428]. Вы можете подумать, что это любопытно, но с точки зрения теории неважно, ибо, как часто напоминал нам сам Гулд, одна из фундаментальных идей Дарвина – приобретение артефактами новых функций, «экзаптация», если воспользоваться термином, введенным Гулдом и Врба[429]. Большой палец панды – на самом деле не большой палец, но он прекрасно подходит для этой роли. Разве предложенная Гулдом и Левонтином идея антревольта не является ценным для эволюционного мышления инструментом, даже если ее появление было (экзаптируем еще один знаменитый оборот) исторически (?) замороженным случаем? Ну а какова функция термина «антревольт» в эволюционном мышлении? Насколько мне известно, Гулд никогда не давал этому термину (применительно к биологии) официального определения, а поскольку примеры, на которые он полагался, чтобы проиллюстрировать подразумеваемое им значение, в лучшем случае вводят в заблуждение, мы предоставлены сами себе: нам следует постараться истолковать его текст наилучшим, наиболее доброжелательным образом. Когда же мы к этому приступаем, из контекста становится совершенно очевидным одно: чем бы ни был антревольт, предполагается, что это – не адаптация.

Что стало бы хорошим архитектурным примером антревольта (в том смысле, в котором этот термин использует Гулд)? Если адаптации – это пример (хорошей, хитроумной) конструкции, то антревольт, вероятно, будет решением из разряда «ясно даже и ежу» – архитектурной деталью, лишенной какой бы то ни было конструкторской изощренности. Примером мог бы стать факт наличия в здании двери (простого проема в стене) – ведь мудрость строителя, применившего в воздвигаемом здании подобный элемент, не должна производить на нас особого впечатления. Но, в конце концов, у существования входных отверстий в жилищах есть весьма веская причина. Если антревольты – всего лишь очевидно удачные решения проблем, которые вследствие этого обычно оказываются частью в целом само собой разумеющейся строительной традиции, то должно существовать множество антревольтов. Однако в этом случае они будут не альтернативой адаптациям, а примерами адаптации par excellence – либо вынужденными ходами, либо, в любом случае, ходами, о которых глупо не подумать. Тогда примером получше могло бы стать то, что инженеры иногда описывают оборотом «и так сойдет»: нечто, что можно сделать тем или иным способом, но что никоим образом не сделать лучше. Если мы закрываем дверной проем дверью, то нужны петли, но справа или слева их прикреплять? Может быть, это неважно, так что мы подбрасываем монетку и крепим петли слева. Если другие строители, недолго думая, воспроизведут результат, закрепляя местную традицию (которую подкрепят изготовители замков, делая их только для левосторонних дверей), то это может оказаться антревольтом, прикидывающимся адаптацией. «Почему в этой деревне все двери навешиваются слева?» – классический адаптационистский вопрос, ответом на который будет: «Без всякой причины. Исторически так сложилось». Так будет ли это хорошим архитектурным примером антревольта? Возможно, но приведенный в предыдущей главе пример с осенней листвой показал, что тот, кто задает адаптационистский вопрос «почему?» никогда не ошибется, даже если верным ответом будет: «Без причины». Много ли в биосфере признаков, существующих без причины? Все зависит от того, что считать признаком. Заведомо предполагается существование бесконечно большого числа свойств (например, свойство слона иметь больше ног, чем глаз, свойство маргаритки держаться на поверхности воды), которые сами не являются адаптациями, но никакой адаптационист не будет этого отрицать. Предположительно, существует тезис интереснее, отбросить который и призывают нас Гулд и Левонтин.

Так что же такое это учение о «вездесущей адаптации», которое, по мысли Гулда, будет ниспровергнуто подобным допущением повсеместного существования антревольтов? Давайте рассмотрим самый утрированный случай адаптационизма в духе Панглосса, какой только можно вообразить, – представление, будто каждая спроектированная вещь спроектирована наилучшим образом. Достаточно однажды искоса взглянуть на инженерное искусство, чтобы понять: даже такое представление не только допускает, но и требует существования множества неспроектированных объектов. Представьте, если можете, некий шедевр человеческого инженерного искусства – великолепно спроектированную фабрику, на которой изготавливают приборы: с низким энергопотреблением, в высшей степени продуктивную, требующую минимальных затрат на содержание, с максимально благоприятными условиями труда, – ее просто невозможно сделать в каком-либо отношении еще лучше. Например, система сбора макулатуры обеспечивает сотрудников максимально удобным и приятным способом переработки разных типов макулатуры – с минимальными затратами энергии и так далее. Кажется, доктор Панглосс может торжествовать. Но погодите – для чего нужна макулатура? Ни для чего. Это – побочный продукт других процессов, а система сбора макулатуры нужна для того, чтобы от нее избавиться. Невозможно дать адаптационистское объяснение, почему система переработки является наилучшей, не предположив, что сама по себе макулатура является просто… мусором! Разумеется, можно продолжить и спросить, нельзя ли избавиться от «бумажного» делопроизводства, более эффективно используя компьютеры, но если по той или иной причине этого не случится, то нам все еще придется что-то делать с макулатурой и, в любом случае, с другими видами мусора и побочных продуктов, так что у наилучшим образом спроектированной системы всегда будет полно незапланированных характеристик. Никакой адаптационист не смог бы быть настолько «вездесущим», чтобы это отрицать. Насколько мне известно, утверждение, будто каждое свойство любого признака любого организма в природе является адаптацией, никто никогда не воспринимал серьезно – и этот тезис никогда не был неизбежным следствием ничего, что кто-либо когда-либо принимал всерьез. Если я ошибаюсь, то кто-то совершенно выжил из ума – хотя Гулд никогда не предъявлял нам этих безумцев.

Однако иногда и в самом деле кажется, будто он полагает, что именно этот тезис и следует критиковать. Он называет адаптационизм «чистым адаптационизмом» и «панадаптационизмом» – по-видимому, имея в виду учение, будто каждый признак каждого организма можно объяснить выработавшейся в результате отбора адаптацией. В своей последней книге, «Муравей и павлин», Хелена Кронин, специалистка по философии биологии, с особой проницательностью диагностирует это представление[430]. Она ловит Гулда в тот момент, когда он соскальзывает как раз к этому неправильному толкованию:

Стивен Гулд говорит о «возможно, самом фундаментальном вопросе эволюционной теории», а затем, что характерно, формулирует не один, а два вопроса: «Насколько уникальным является естественный отбор как фактор эволюционных изменений? Все ли признаки организмов следует считать адаптациями?»[431] Но естественный отбор может быть единственной подлинной причиной адаптаций, не будучи причиной всех характеристик; можно утверждать, что все адаптивные характеристики являются результатом естественного отбора, не утверждая при этом, что все характеристики на самом деле являются адаптивными[432].

Естественный отбор может оставаться «уникальным фактором» эволюционных изменений, даже если многие признаки организмов не являются адаптациями. Адаптационисты всегда ищут – и должны искать – адаптивные объяснения привлекших их внимание признаков, но эта стратегия не делает кого-либо приверженцем карикатуры, которую Гулд называет «панадаптационизмом».

Возможно, мы лучше поймем, что критикует Гулд, если изучим предлагаемую им замену. Какие альтернативы адаптационизму, способные стать элементами рекомендуемого ими плюрализма, выдвигают Гулд и Левонтин? Главной является идея бауплана (Bauplan) – немецкий архитектурный термин, усвоенный некоторыми континентальными биологами. Этот термин обычно переводится как «горизонтальный план» или «поэтажный план», на котором даны очертания строения (вид сверху). Забавно, что в кампании против адаптационизма на первый план выдвигается архитектурный термин, но если посмотреть, как продвигали его первые теоретики бауплана, то в этом безумии обнаружится определенная логика. Адаптация – говорили они – может объяснить поверхностные модификации конструкции организмов с целью приспособления к окружению, но не их фундаментальные черты: «Важные стадии эволюции – составление самого бауплана и переход между баупланами – неизбежно нуждаются в неких иных неведомых и, быть может, „внутрисистемных“ механизмах»[433]. Горизонтальный план не разработан эволюцией, а откуда-то дан? Не правда ли, звучит несколько сомнительно? Заимствовали ли Гулд с Левонтином эту идею у континентальных мыслителей? Вовсе нет. Они поспешно допустили, что английские биологи были правы, «отвергнув эту сильную форму как почти призывающую к мистицизму»[434].

Но стоит нам отвергнуть мистическую версию бауплана – и что остается? Наш старинный приятель: заявление, что качественное обратное конструирование принимает в расчет процесс строительства. Как пишут об этом Гулд и Левонтин, с их точки зрения, «нельзя отрицать, что, когда изменение происходит, оно может возникнуть при посредстве естественного отбора, но следует оговориться, что ограничения так жестко определяют возможные пути и способы изменений, что сами ограничения становятся наиболее интересным аспектом эволюции»[435]. Как мы видели, ограничения, несомненно, важны вне зависимости от того, являются ли они наиболее интересным аспектом эволюции. Может быть, адаптационистам (как и искусствоведам) нужно постоянно об этом напоминать. Когда Докинз – князь адаптационистов, если таковой у них имеется, – говорит: «Существуют некоторые формы, в которые определенные роды эмбрионов, по-видимому, неспособны развиться»[436], – он предлагает одну из формулировок этого тезиса об ограничении бауплана, и, по его словам, для него это было своеобразным откровением. Он был вынужден согласиться с этим, изучив собственные компьютерные модели эволюции, а не статью Гулда и Левонтина, но позволим им добавить: «Мы же говорили!»

Гулд и Левонтин обсуждают также другие альтернативы адаптации, и с ними мы тоже уже сталкивались в рамках ортодоксального дарвинизма: случайное закрепление генов (роль исторической случайности и ее подкрепления), ограничения внутриутробного развития, определяемые способом экспрессии генов, и проблемы ориентации в адаптивном ландшафте с «многочисленными максимумами адаптации». Все эти явления существуют в реальности; как обычно, эволюционисты спорят не о факте их существования, а о степени их важности. Теории, их задействующие, и в самом деле сыграли важную роль в возрастающем усложнении неодарвинистской синтетической теории, но речь идет о реформировании и дополнениях, а не революциях.

Итак, некоторые эволюционисты восприняли плюрализм Гулда и Левонтина в примирительном духе: как призыв не к отказу от адаптационизма, а скорее к его совершенствованию. Как сказал об этом Мейнард Смит: «Статья Гулда-Левонтина оказала заметное и в целом положительное влияние. Сомневаюсь, что многие прекратили рассказывать адаптивные „сказки“. Я, определенно, не прекратил»[437]. Следовательно, статья Гулда и Левонтина оказала положительное влияние, но один из ее побочных эффектов был не так уж положителен. Провокационные заявления, подразумевающие, что эти не привлекающие достаточного внимания темы составляют основную альтернативу адаптационизму, открыли ворота для необоснованного оптимизма ненавистников Дарвина, которые предпочли бы, чтобы для того или иного благородного явления не было адаптационистского объяснения. Какой была бы смутно грезящаяся им альтернатива? Либо «внутренняя необходимость», отвергнутая самими Гулдом и Левонтином как призыв к мистицизму, либо абсолютное космическое совпадение – не менее мистическая бессмыслица. Ни Гулд, ни Левонтин не одобряли какую-либо из этих странных альтернатив адаптации напрямую, но этого не заметили те, кто жаждал быть ослепленным авторитетом этих именитых ученых, сомневавшихся в сказанном Дарвином.

Более того, вопреки призывам к плюрализму в написанной в соавторстве статье, Гулд продолжал описывать ее как сокрушительный удар, нанесенный адаптационизму[438], и настаивал на «недарвинистской» интерпретации ее центральной идеи, антревольтов. Вам может показаться, что я проглядел очевидную интерпретацию антревольтов: возможно, они представляют собой всего лишь феномен QWERTY. Как вы помните, феномены QWERTY – это ограничения, но ограничения с адаптивной историей, а потому и с адаптационистским объяснением[439]. Сам Гулд кратко останавливается на этой альтернативе: «Если пределы [, ограничивающие имеющиеся варианты,] заданы произошедшими в прошлом адаптациями, то отбор остается главным фактором, ибо все основные структуры являются либо результатом непосредственного отбора, либо заданы филогенетическим наследием предыдущих случаев отбора»[440]. Хорошо сказано, но он тут же отрицает сказанное, называя (и вполне заслуженно) это утверждение дарвинистским и рекомендуя альтернативную «недарвинистскую версию», которую описывает как «не снискавшую широкого признания, но потенциально фундаментальную». Антревольты – говорит он затем[441] – не застывшие ограничения, возникшие в результате более ранних адаптаций; антревольты – это экзаптации. Что именно и чему он пытался противопоставить?

Полагаю, он замечал разницу между использованием чего-то, спроектированного заранее, и использованием того, что изначально не проектировалось, и утверждал, что это – важное различие. Может быть. Вот вам косвенное текстуальное доказательство в пользу такой интерпретации. В напечатанной недавно в Boston Globe статье цитируются слова лингвиста Сэмюэла Джея Кейзера из Массачусетского технологического института:

«Вполне вероятно, что язык – антревольт разума», – говорит Кейзер, а затем терпеливо ждет, пока интервьюер найдет слово «антревольт» в словаре… Первый зодчий, воздвигший опирающийся на арки купол, создал антревольты случайно (курсив мой. — Д. Д.), и поначалу строители не обращали на них внимания и украшали лишь арки – говорит Кейзер. Но через пару столетий зодчие начали делать акцент на украшении антревольтов. Точно так же – говорит Кейзер – язык (то есть способность с помощью речи передавать информацию), возможно, был «антревольтом» мышления и общения, случайно созданным при возведении некой культурной «арки»… «Вполне вероятно, что язык – это случайный артефакт некоей эволюционной игры разума»[442].

Возможно, Кейзера неверно процитировали – я всегда с осторожностью отношусь к журналистским пересказам чьих-то слов, ибо сам на этом погорел, – но если цитата верна, то антревольты Кейзера изначально случайны: это не неизбежные явления, не выбор из равноценных альтернатив, не феномены QWERTY. Давным-давно, когда я работал в литейной мастерской в Риме, форма, куда мы как раз заливали расплавленную бронзу, взорвалась; жидкий метал расплескался по всему полу. В одном месте брызги застыли фантастическим кружевом: я поспешно прибрал их к рукам и превратил в скульптуру. Экзаптировал ли я антревольт? (Художник-дадаист Марсель Дюшан, прибравший к рукам писсуар в качестве objet trouvé и назвавший его скульптурой, напротив, не экзаптировал антревольт, поскольку в предыдущей жизни у писсуара была функция.)

Сам Гулд одобрительно процитировал эту газетную историю[443], не заметив, что Кейзер запутался в искусствоведческой терминологии, и не проявив малейшего несогласия с тем, что тот определил антревольт как нечто случайное. Так что, возможно, Кейзер правильно понял значение этого термина: антревольты – всего лишь доступные для экзаптации случайности. Гулд ввел понятие «экзаптация» в статье, написанной в 1982 году в соавторстве с Элизабет Врба: «Экзаптация: Недостающий термин науки о форме». Они намеревались противопоставить экзаптацию адаптации. Однако основой использованных ими тренировочных мишеней был поразительно уродливый термин, получивший некоторое хождение в учебниках по теории эволюции: преадаптация.

По всей видимости, преадаптация подразумевает, что, выполняя какую-то иную функцию на первых стадиях развития, протокрыло знает, к чему все идет, – оно предназначено для того, чтобы впоследствии обеспечить возможность полета. В учебниках за введением этого понятия обычно немедленно следует отрицание всякого намека на предопределение. (Но слово, очевидно, неудачно, если его невозможно использовать, не сопроводив отрицанием его буквального значения.)[444]

«Преадаптация» была ужасным термином ровно по тем причинам, о которых говорит Гулд, но заметьте, он не заявляет, что жертвы его критики совершили грубую ошибку, допустив, будто естественный отбор наделен даром предвидения – он признает, что они «немедленно отреклись» от этой ереси непосредственно при введении термина. Они немного оступились, избрав неуклюжее слово, использование которого, весьма вероятно, должно было привести к путанице. В этом случае отказ от «преадаптации» в пользу «экзаптации» можно рассматривать как мудрый выбор термина, больше подходящего для того, чтобы прояснить ортодоксальные воззрения адаптационистов. Однако Гулд не был согласен с такой реформистской интерпретацией. Он хотел, чтобы экзаптация и антревольты стали «потенциально фундаментальной» и «недарвинистской» альтернативой.

Мы с Элизабет Врба предложили заменить неудобное и сбивающее с толку слово «преадаптация» более содержательным термином «экзаптация» – для обозначения любого органа, не эволюционировавшего под действием естественного отбора для выполнения своей нынешней функции либо из‐за того, что у предков он исполнял другую функцию (классическая преадаптация), либо потому, что он был нефункциональной частью тела, доступной для последующего использования[445].

Однако, согласно ортодоксальному дарвинизму, каждая адаптация является тем или иным видом экзаптации – утверждение банальное, ведь никакая функция не вечна; если зайти достаточно далеко вглубь веков, вы обнаружите, что каждая адаптация развилась из предшествующих структур, каждая из которых либо имела какую-то иную функцию, либо вообще никак не использовалась. Гулдовская революция экзаптации исключила бы лишь один вид явлений – тот, который ортодоксальные адаптационисты в любом бы случае «немедленно» дезавуировали: запланированные преадаптации.

При внимательном рассмотрении революция антревольтов (против панадаптационизма) и революция экзаптации (против преадаптационизма) развеиваются, словно дым, поскольку со времен самого Дарвина дарвинисты обычно чурались как одного, так и другого. Эти мятежи не только не поставили под вопрос ни один из догматов ортодоксального дарвинизма – введенные в их ходе термины могут с той же вероятностью привести к путанице, что и термины, которые предлагалось ими заменить.

Сложно быть революционером, если элиты так и норовят вас кооптировать. Гулд часто жаловался, что мишень его критики, неодарвинизм, признает те самые исключения, которые он рассчитывает превратить в возражения, «и это ужасно мешает любому, кто стал бы говорить о синтетической теории с целью ее раскритиковать»[446].

Подчас синтетическую теорию толкуют настолько широко (обычно этим грешат ее защитники, желающие, чтобы она была в состоянии дать ответ на критику и инкорпорировать ее), что она теряет всякое значение, ибо включает все на свете… Стеббинс и Айала (два выдающихся защитника синтетической теории) попытались победить в споре, переопределив термины. Сущностью синтетической теории должно быть ее дарвинистское ядро[447].

Странно видеть дарвиниста, наделяющего нечто сущностью, но можно согласиться со смыслом, если не с формой, сказанного Гулдом: в синтетической теории есть нечто, что он хочет опровергнуть, но прежде, чем нечто опровергнуть, нужно понять, о чем идет речь. Временами Гулд утверждал[448], будто видит, как синтетическая теория делает эту работу за него, «застывая» и превращаясь в хрупкий символ веры, который будет проще атаковать. Если бы! На самом деле, стоило ему вступить в бой, как синтетическая теория демонстрировала свою гибкость, к его разочарованию с легкостью вынося удары. Однако, думается мне, он прав, и у синтетической теории и в самом деле есть «дарвинистское ядро»; думается, прав он и в том, что это ядро – его цель; он просто этого еще не понял.

Если дело о «вездесущей адаптации» закрыто, то что же тогда с делом о градуализме – другом основном элементе синтетической теории, которая, по мнению Гулда, «терпит неудачу»? Попытка революционного переворота, направленного против градуализма, была, строго говоря, самым ранним из мятежей Гулда; первый его залп раздался в 1972 году, когда в словаре эволюционистов и сторонних наблюдателей появился еще один знакомый нам термин: прерывистое равновесие.

3. Прерывистое равновесие: многообещающее чудовище

Наконец, прерывистое равновесие достигло совершеннолетия – то есть нашей теории исполнился уже 21 год. С родительской гордостью (а потому, возможно, и предвзятостью) мы также убеждены, что первоначально вызванные ею споры утихли и сменились общим согласием и что большинство наших коллег признали понятие прерывистого равновесия ценным дополнением к эволюционной теории.

Стивен Джей Гулд и Найлз Элдридж [449]

Теперь надо просто громко и ясно признаться: теория прерывистого равновесия не выходит за рамки неодарвинистского синтеза. И никогда за них не выходила. Понадобится время, чтобы ликвидировать урон, причиненный ради красного словца, но он будет восполнен.

Ричард Докинз [450]

Найлз Элдридж и Гулд в соавторстве написали статью, в которой ввели этот термин: «Прерывистое равновесие: Альтернатива филетическому градуализму»[451]. В то время как ортодоксальные дарвинисты, по их мнению, склонны считать все эволюционные изменения постепенными, они настаивали на том, что, напротив, развитие происходит скачками: длинные периоды отсутствия перемен или стазиса – равновесие – перемежаются внезапными и драматичными краткими периодами быстрых изменений – рывками. Иллюстрацией основного тезиса часто становится сопоставление двух древ жизни (ил. 29).

Можно представить, что по горизонтали отмечается какой-либо конкретный аспект фенотипической вариации или устройства тела – разумеется, чтобы отразить все изменения, потребуется многомерное пространство. На традиционном изображении Древа Жизни (слева) показано, что всякое движение в Пространстве Замысла (то есть вправо или влево на рисунке) происходит более или менее стабильно. Напротив, в случае прерывистого равновесия видны длинные периоды существования конструкции без изменений (вертикальные отрезки), прерываемые «мгновенными» перемещениями в сторону в Пространстве Замысла (горизонтальные отрезки). Чтобы понять главный тезис этой теории, проследите эволюционную историю вида К на каждом рисунке. На традиционном изображении представлено более или менее постепенное восходящее движение от вида-Адама, А. Согласно предложенной альтернативе, К также является потомком А, и это происходит за тот же период времени в результате такого же восходящего движения в Пространстве Замысла, но само движение не представляет собой постепенный подъем, а происходит рывками. (Эти рисунки могут оказаться коварным предметом размышлений; суть противопоставления сводится к разнице между пандусом и лестницей, но существенные шаги – это прыжки в сторону, тогда как вертикальные отрезки – всего лишь скучные периоды «движения» только сквозь время, без перемещений в Пространстве Замысла.)

Ил. 29

Столкнувшись с, предположительно, радикальной гипотезой, ученые, как правило, склонны выдавать три реакции: a) «Вы, должно быть, из ума выжили!»; b) «И что в этом нового? Это всем известно!»; и, позднее, если гипотеза так и не опровергнута: c) «Хм-м. Может, в этом что-то и есть!» Иногда требуются годы, чтобы эти фразы прозвучали – одна за другой. Но я слышал все три практически одновременно в ходе жаркого получасового обсуждения сделанного на конференции доклада. В случае гипотезы прерывистого равновесия эти фразы звучали особенно отчетливо – в значительной степени потому, что Гулд несколько раз переосмысливал выдвинутый ими с Элдриджем тезис. В первой своей формулировке он вовсе не был революционным вызовом, но представлял собой консервативное исправление иллюзии, которой поддались ортодоксальные дарвинисты: палеонтологи просто заблуждались, считая, будто дарвиновский естественный отбор должен оставить палеонтологическую летопись, демонстрирующую существование множества переходных форм[452]. В первой статье не упоминалось о какой-либо радикальной теории видообразования или мутации. Но позднее, приблизительно в 1980 году, Гулд решил, что прерывистое равновесие в конечном счете является идеей революционной – не объяснением недостатка градуализма в ископаемых находках, а опровержением самого дарвиновского градуализма. Это заявление объявили революционным – и теперь оно и стало таковым. Оно казалось слишком революционным, и было освистано с той же яростью, с какой защитники общепринятых теорий обыкновенно набрасываются на еретиков вроде Элайн Морган. Гулд резко сдал назад, раз за разом отрицая, что когда-либо имел в виду нечто столь эксцентричное. В таком случае – ответили элитарии – ничего нового, в конечном счете, и не было сказано. Однако погодите. Может быть, у этой гипотезы есть еще какая-нибудь интерпретация, согласно которой она будет одновременно и истинной, и новой? Может быть, и есть. Третья фаза пока продолжается, и присяжные, рассматривающие различные (но совершенно не революционные) альтернативы, еще не вернулись в зал. Мы проследим все фазы, чтобы понять, о чем был весь этот шум и гам.

Как указывали сами Гулд и Элдридж, у графиков, подобных тому, что приведен на ил. 29, есть очевидная проблема с масштабом. Что, если мы приблизим традиционное изображение Древа Жизни, и обнаружим, что в значительно увеличенном виде оно выглядит следующим образом (ил. 30).

Ил. 30

На каком-то уровне увеличения любой эволюционный пандус должен выглядеть как лестница. Является ил. 30 изображением прерывистого равновесия? Если это так, то ортодоксальный дарвинизм уже был теорией прерывистого равновесия. Даже самый бескомпромиссный градуалист способен допустить, что эволюция может ненадолго остановиться и перевести дух, позволяя вертикальным линиям неопределенно долго тянуться сквозь время, до тех пор пока не возникнет давление какого-то нового отбора. В течение этого периода стазиса давление отбора будет консервативным – оно станет сохранять конструкцию практически неизменной, оперативно уничтожая любые возникающие в качестве эксперимента альтернативы. Как сказал старый слесарь: «Работает – не трогай». Когда бы ни возникло новое давление отбора, мы увидим «внезапный» ответ интенсифицировавшейся эволюции – рывок, нарушающий равновесие. Так высказывали ли здесь на самом деле Элдридж и Гулд революционное возражение или попросту предлагали интересное наблюдение об изменчивости темпа эволюционных процессов и его предсказуемом воздействии на ископаемые находки?

Сторонники теории прерывистого равновесия обычно рисуют на своих революционных графиках отрезки, изображающие рывки, абсолютно горизонтальными (чтобы решительнее подчеркнуть, что выдвигают подлинную альтернативу бескомпромиссным пандусам ортодоксальных представлений). Из-за этого кажется, будто каждое из изображенных исправлений конструкции происходит в мгновение ока, совсем не занимая времени. Но это – лишь вводящий в заблуждение эффект принятой ими огромной вертикальной шкалы, на которой в один дюйм умещаются миллионы лет. Движение в сторону на самом деле не происходит мгновенно. Оно мгновенно лишь с точки зрения геологии.

Ил. 31

Изолированной популяции на видообразование может потребоваться тысяча лет, и потому ее трансформация покажется невероятно медленной – если мерить неприменимой здесь шкалой человеческой жизни. Но с точки зрения геолога, тысяча лет – всего лишь неделимый миг, обычно сохраняемый в одном-единственном пласте [содержащей окаменелости породы], в жизни вида, зачастую проведшего в стазисе несколько миллионов лет[453].

Итак, представим, что мы приблизили одно из этих тысячелетних мгновений, на несколько порядков увеличив вертикальную ось графика, чтобы увидеть, что, собственно, могло там произойти (ил. 31). Горизонтальный отрезок между временем t и временем t' окажется каким-то образом растянут, и нам нужно разбить его на сравнительно большие, или небольшие, или крошечные шаги – или на какую-то их комбинацию.

Были ли какие-либо из этих возможностей революционными? Какой именно тезис отстаивали Элдридж и Гулд? В этот момент их мнения разошлись – по крайней мере, на какое-то время. Тезис революционен – утверждал Гулд – поскольку, согласно ему, рывки были не просто обычным ходом эволюции, не просто постепенным изменением. Помните старинный анекдот о пьянице, упавшем в шахту лифта и, поднимаясь, говорящем: «Осторожней с первым шагом – нелегко его будет сделать!»? Некоторое время Гулд настаивал, что первый шаг в образовании любого нового вида сделать нелегко – что это недарвиновская сальтация (слово, происходящее от того же латинского корня, что и «сальто» и «сотэ»):

Видообразование не всегда является продолжением постепенной, адаптивной замены аллелей вплоть до появления нового вида, но может представлять собой, по утверждению Голдшмидта, генетическое изменение иного типа – стремительную реорганизацию генома, возможно, неадаптивную[454].

С этой точки зрения само видообразование – не результат накапливаемых адаптаций, постепенно разводящих популяции врозь, но, скорее, процесс со своим собственным, недарвинистским объяснением:

Но в ходе сальтационного, хромосомного видообразования репродуктивная изоляция важнее всего, и ее совершенно невозможно рассматривать как адаптацию… На деле, мы можем перевернуть традиционные представления с ног на голову и заявить, что, стохастически формируя новые сущности, видообразование поставляет материал для отбора[455].

Это предложение, которое я называю «скачком Гулда», представлено справа на ил. 31. По утверждению Гулда, лишь часть процесса рывка (постепенный процесс расчистки в самом конце) является «дарвиновским»:

Если новые баупланы зачастую возникают в каскаде адаптаций, следующем за скачкообразным появлением ключевого признака, то часть процесса является последовательной и адаптивной, а потому дарвиновской; но первоначальный шаг не таков, поскольку отбор не играет созидательной роли в конструировании ключевого признака[456].

Именно эта «созидательная роль» чего-то отличного от отбора привлекла скептическое внимание коллег Гулда. Чтобы разобраться, что произвело такой фурор, нужно отметить, что наш график на ил. 31 на самом деле неспособен помочь разделить несколько совершенно различных гипотез. Проблема с графиком в том, что нужно больше измерений, чтобы можно было сопоставить шаги в пространстве генотипа (типографические шаги в Библиотеке Менделя) с шагами в пространстве фенотипа (конструкторские инновации в Пространстве Замысла), а затем оценить эти различия на адаптивном ландшафте. Как мы видели, отношения между рецептом и результатом сложны, и можно описать множество возможностей. В пятой главе мы видели, что небольшая «опечатка» в геноме может, в принципе, оказать значительное воздействие на экспрессируемый фенотип. В восьмой главе мы также видели, что некоторые «опечатки» в геноме могут вовсе не повлиять на фенотип – например, есть больше сотни различных способов «написания» лизоцима, а потому – больше сотни равноценных способов «записи» последовательности лизоцима в кодонах ДНК. Таким образом, нам известно, что на одном конце шкалы могут существовать организмы, до неразличимости сходные строением тела, но притом с существенными отличиями в ДНК – например, вы и некий человек, с которым вас часто путают (ваш Doppelgänger – без упоминания о двойниках невозможно ни одно философское сочинение, достойное этого имени). На другом могут обнаружиться организмы, на первый взгляд причудливо друг от друга отличающиеся, но генетически практически тождественные. Единственная мутация в неудачном месте может привести к появлению чудовища; медицинский термин, которым описывают такого искалеченного потомка – τέρατα, что по-гречески (и по-латыни) означает «монстр». Могут также существовать организмы, практически тождественные с точки зрения внешности и строения, а также – с точки зрения ДНК, но совершенно разные по степени приспособленности (например, разнояйцевые близнецы, у одного из которых может быть ген, обеспечивающий иммунитет к какой-то болезни – или подверженность ей).

Большой скачок в любом из этих трех пространств, или сальтацию, можно также назвать макромутацией (то есть значительной мутацией, а не просто мутацией в том, что я назвал макросом – макромолекулярной субсистеме)[457]. Как заметил Эрнст Майр[458], есть три разных причины назвать мутацию значительной: она представляет собой большой шаг в Библиотеке Менделя; она приводит к появлению радикального изменения фенотипа (чудовища); она (тем или иным образом) приводит к существенному росту приспособленности – или подъемной силы, если воспользоваться нашей метафорой хорошей работы, выполненной за счет изменений замысла.

Молекулярный реплицирующийся механизм способен совершать большие шаги в Библиотеке Менделя – известны случаи, когда из‐за единственной «ошибки» копирования целые фрагменты текста перемещались, инвертировались или удалялись. Типографические расхождения могут также накапливаться постепенно (и, как правило, случайным образом) за длительный период в крупных фрагментах ДНК, которые никогда не подвергаются экспрессии, и если из‐за какой-то ошибки, вызвавшей перемещение частей текста, эти накопленные изменения внезапно экспрессируются, стоит ожидать существенных изменений фенотипа. Но лишь при обращении к третьему смыслу макромутаций – появлению значительной разницы в приспособленности – можно понять, что именно в предположении Гулда казалось радикальным. Термины «сальтация» и «макромутация» чаще всего использовались для описания удачного, созидательного движения, при котором потомок в одном-единственном поколении перебирается из одной области Пространства Замысла в другую и в результате процветает. Эта идея пропагандировалась Ричардом Голдшмидтом[459] и запомнилась благодаря его меткой фразе: «Многообещающее чудовище». Печально знаменитой эту работу сделало его заявление, будто подобные скачки необходимы для видообразования.

Такое предположение решительно отвергалось ортодоксальным неодарвинизмом по причинам, о которых мы уже говорили. Даже до Дарвина биологи были убеждены, что, как сказал Линней в своей классической работе по таксономии, Natura non facit saltus («природа не делает скачков»)[460], и то была единственная максима, которую Дарвин не просто оставил нетронутой; он обеспечил ее самым веским основанием. Большие прыжки в стороны по адаптивному ландшафту почти никогда не пойдут вам на пользу; где бы вы ни оказались в данный момент, вы там потому, что для ваших предков то было подходящей областью Пространства Замысла (вы находитесь там близ некоей вершины), а потому чем дальше вы окажетесь (разумеется, после случайного прыжка), тем выше вероятность, что вы спрыгнете с обрыва – или, в любом случае, окажетесь в долине[461]. Согласно стандартной аргументации, чудовища не случайно практически никогда не имеют видов на будущее. Именно это делает взгляды Голдшмидта столь еретическими; он знал и соглашался, что, как правило, это верно, но тем не менее предположил, что крайне редкие исключения из этого правила и являются основными двигателями эволюции.

Гулд – знаменитый защитник неудачников и аутсайдеров: он порицал «ритуальное осмеяние»[462], которому ортодоксы подвергли Голдшмидта. Собирался ли он Голдшмидта реабилитировать? И да и нет. В «Возвращении оптимистичного чудовища»[463] Гулд жаловался, что «защитники синтетической теории сделали из идей Голдшмидта посмешище, чтобы превратить его в своего мальчика для битья». Поэтому многим биологам казалось, будто Гулд утверждал, что прерывистое равновесие было теорией голдшмидтовского видообразования посредством макромутации. По их мнению, Гулд пытался взмахнуть над подпорченной репутацией Голдшмидта волшебной палочкой историка, и вновь ввести его идеи в моду. Здесь мифический Гулд, сокрушитель ортодоксальных взглядов, серьезно помешал Гулду настоящему, так что даже коллеги последнего поддались соблазну прочитать написанное им «широкими мазками». Не веря своим глазам, они смеялись, а затем, когда он отрицал то, что одобрял, – хоть когда-нибудь одобрял, – сальтационизм Голдшмидта, их смех становился еще более издевательским. Они знали, что он сказал.

Но так ли это? Должен признаться, я считал, что они не ошибались, пока Стив Гулд не начал настаивать, что я должен просмотреть все его разнообразные публикации и сам убедиться, что оппоненты окарикатурили его. Он задел меня за живое; никто лучше меня не знает, какую досаду испытываешь, когда скептики навешивают грубый, но удобный ярлык на ваши элегантные идеи. (Я – человек, прославившийся отрицанием того, что люди воспринимают цвета или боль, и убежденный в разумности термостатов – просто расспросите моих критиков.) Так что я проверил. Гулд решил назвать свое отрицание градуализма «прорывом Голдшмидта», и (не высказывая одобрения) рекомендовал серьезно обдумать некоторые радикальные идеи Голдшмидта, но в той же статье осторожно отметил: «Однако ныне мы согласны не со всеми его рассуждениями о природе видообразования»[464]. В 1982 году он ясно дал понять, что единственный одобряемый им элемент концепции Голдшмидта, – это идея «небольших генетических изменений, изменяющих скорость развития и тем самым оказывающих заметное воздействие»[465]; а в предисловии к переизданию печально знаменитой книги Голдшмидта он сказал об этом подробнее:

Дарвинисты с их обычной склонностью к градуализму и преемственности, возможно, и не поют осанну значительным фенотипическим сдвигам, стремительно начавшимся из‐за небольших генетических изменений, повлиявших на ранние стадии развития; но в теории Дарвина нет ничего, что исключало бы подобные события, ибо сохраняется обеспечивающая их преемственность небольших генетических изменений[466].

Иными словами, ничего революционного:

Можно с пониманием отнестись к ерничанью: «Так что же в этом нового?» Разве какой-то биолог когда-нибудь это отрицал? Но… прогресс в науке часто нуждается в возвращении к старинным истинам и их пересказе на новый лад[467].

И тем не менее он не мог устоять против соблазна описать этот, возможно, недооцененный факт о развитии как недарвинистскую творческую силу эволюции, «ибо ограничения, налагаемые им на природу фенотипического изменения, свидетельствуют, что небольшие и непрерывные дарвиновские вариации не являются единственным сырьем эволюции», ибо он «отводит отбору негативную роль (элиминацию неприспособленных) и связывает основную созидательную сторону эволюции с самой вариацией»[468].

Все еще неясно, какое значение приписывать этой возможности в принципе, но, в любом случае, дальше Гулд не пошел: «Прерывистое равновесие – не теория макромутации»[469]. Однако недопонимание на этот счет все еще существует, и Гулду приходится и дальше оговаривать спорные моменты: «Наша теория не подразумевает нового или агрессивного механизма, но лишь отражает подлинный масштаб обычного хода событий в необозримости геологического времени»[470].

Итак, то была ложная тревога, и революция разворачивалась в значительной мере (если не всецело) в глазах смотрящего. Но в данном случае, приглядевшись и избавившись от вводящего в заблуждение сжатия времени на геологических графиках, мы обнаруживаем, что разделяемые Гулдом и Элдриджем представления – это не показанный справа на ил. 31 нелегкий первый шаг, но один из других, постепенных и мирных изображенных там же путей. Как отметил Докинз, в конечном счете Элдридж и Гулд бросили вызов «градуализму», не постулировав некий увлекательный новый неградуализм, но заявив, что эволюция – когда она происходит – на самом деле разворачивается постепенно, но большую часть времени она даже не постепенна; она просто стоит на месте. Предположительно, график слева на ил. 29 отражает ортодоксальные представления, но теория Гулда и Элдриджа поставила под вопрос не ту их характеристику, что была градуализмом – стоит правильно показать масштаб, как градуалистами становятся они сами. Под вопрос они поставили то, что Докинз назвал «постоянным скоростизмом»[471].

Так были ли ортодоксальные неодарвинисты когда-нибудь приверженцами постоянного скоростизма? В своей исходной статье Элдридж и Гулд утверждали, что палеонтологи заблуждались, считая, будто ортодоксальные воззрения требовали придерживаться постоянного скоростизма. Придерживался ли его сам Дарвин? Он часто (и обоснованно) твердил, что эволюция может быть только постепенной (можно добавить – в лучшем случае). Как говорит Докинз: «Для Дарвина эволюция, которая вынуждена двигаться прыжками с божьей помощью, – это уже не эволюция. Само понятие эволюции теряет тут всякий смысл. В свете сказанного нетрудно понять, почему Дарвин из раза в раз упорно твердил о постепенности эволюции»[472]. Но документальное подтверждение тому, что он был приверженцем постоянного скоростизма, не просто трудно отыскать; известно место, где он ясно высказывает противоположную позицию: позицию, которую в двух словах можно было бы охарактеризовать как прерывистое равновесие:

Многие виды после своего образования не подвергаются дальнейшему изменению… и периоды, в течение которых виды модифицируются, хотя очень длинные, если их измерять годами, вероятно, были очень коротки по сравнению с периодами, в течение которых виды сохраняли одну и ту же форму[473].

Ил. 32. Древо Жизни, изображение которого Дарвин поместил в «Происхождении видов» [474] . Древо отражает градуалистские представления об эволюции. Каждый из веерообразных фрагментов изображает медленное эволюционное расхождение популяций. Дарвин был уверен, что подобное постепенное расхождение приводит к появлению новых видов и в конечном итоге новых родов и семейств [475]

Однако, по иронии истории, Дарвин поместил в «Происхождение видов» лишь один график, и так уж получилось, что на нем мы видим отлого поднимающиеся пандусы. Стивен Стенли, еще один выдающийся сторонник прерывистого равновесия, воспроизводит этот график в своей книге и в сопроводительной надписи делает однозначное заключение[476].

Один из результатов подобных заявлений – то, что сегодня, несомненно, существует традиция, приписывающая постоянный скоростизм либо самому Дарвину, либо ортодоксальным неодарвинистам. Например, излагая недавние заявления Элизабет Врба относительно пульса эволюции, прекрасный научный журналист Колин Тадж указывает на предположительные выводы об ортодоксальности современных исследований об эволюции импал и леопардов:

Традиционный дарвинизм предсказал бы постепенную модификацию импалы на протяжении трех миллионов лет, даже без учета климатических изменений, ибо ей в любом случае нужно будет обгонять леопардов. Но на деле ни импалы, ни леопарды особенно не изменились. Оба вида слишком вариативны, чтобы беспокоиться о климатических изменениях, и соревнование между ними (как и внутривидовое соперничество) не оказывает – вопреки предположению Дарвина, – существенного давления отбора, которое вынудило бы их измениться[477].

Предположение Таджа, что открытие занявшего три миллиона лет периода стазиса в развитии импал и леопардов поставило бы Дарвина в тупик, звучит знакомо, но является прямым или косвенным следствием навязанной интерпретации «пандусов» на графиках Дарвина (и других эволюционистов-ортодоксов).

Гулд провозгласил гибель градуализма, но разве сам он, в конечном счете, не является градуалистом (но не сторонником постоянного скоростизма)? Отрицая, что его теория вводит какой-то «агрессивный механизм», он позволяет предположить, что это так; но сложно сказать наверняка, ибо ровно на той же странице он говорит, что, согласно теории прерывистого равновесия,

перемена обычно имеет вид не почти незаметного постепенного видоизменения целого вида, но, скорее (курсив мой. — Д. Д.), происходит посредством изоляции небольших популяций и их практически мгновенной с геологической точки зрения трансформации в новые виды[478].

Эти слова побуждают нас поверить, что эволюционные изменения не могут одновременно быть и «мгновенными с геологической точки зрения» и «почти незаметными и постепенными». Но именно таким и должно быть эволюционное изменение в отсутствие сальтации. Докинз подчеркивает это, рассказывая о поразительном мысленном эксперименте эволюциониста Дж. Ледьярда Стеббинса, вообразившего такое млекопитающее размером с мышь, для которого он постулировал настолько малое давление отбора, побуждающее к увеличению размера, что изучающие это животное биологи не могли бы такое увеличение зафиксировать:

Итак, с точки зрения полевых научных исследований наши животные не эволюционируют. Тем не менее они эволюционируют, хотя и очень медленно, со скоростью, определяемой сделанным Стеббинсом математическим допущением. Но даже с такой низкой скоростью они в конце концов могут увеличиться до размеров слона. Сколько времени это займет?.. Стеббинс вычислил, что при заданных им параметрах для эволюции… потребуется около 12 000 поколений. Приняв промежуток между поколениями равным пяти годам (это больше, чем у мыши, но меньше, чем у слона), вычисляем, что на 12 000 поколений уйдет примерно 60 000 лет. Это слишком малый срок, чтобы его можно было измерить стандартными геологическими методами, используемыми для датировки ископаемых. Как выразился Стеббинс, «возникновение нового вида за 100 000 лет и менее будет восприниматься палеонтологами как „внезапное“ и „мгновенное“»[479].

Несомненно, Гулд не назвал бы посягательством на градуализм такое в определенных масштабах незаметное превращение мыши в слона, но в этом случае его собственную критику градуализма никак нельзя подкрепить ссылками на ископаемые находки. На самом деле, он это допускает[480] – единственное доказательство того, что его собственная наука, палеонтология, способна предложить альтернативу градуализму, ведет не туда, куда ожидалось. Гулд может мечтать о свидетельствах того или иного революционного ускорения, но ископаемые находки свидетельствуют лишь о периодах стазиса, указывающих на то, что зачастую эволюция не является даже постепенной.

Но, вероятно, можно обратить этот неудобный факт себе на пользу: может быть, ортодоксальные представления можно поколебать, укорив их сторонников в неспособности объяснить не перерывы, а равновесие! Возможно, гулдовская критика теории синтеза должна сводиться к тому, что на самом деле та все-таки разделяет постоянный скоростизм: что, хотя Дарвин не отрицал равновесие напрямую (строго говоря, он утверждал, что оно существует), он не мог объяснить его там, где оно возникало, и можно сказать, что подобное равновесие или стазис – главная в мире закономерность, нуждающаяся в объяснении. В сущности, именно к этому и сводилась следующая атака Гулда на синтетическую теорию.

Как можем мы утверждать, что понимаем эволюцию, если изучили лишь один-два процента явлений, из которых слагается естественная история, и оставили в лимбе концептуального забвения обширные поля низкорослого кустарника – историю большинства видов, занимающую большую часть истории существования жизни[481].

Но и этот путь каменист. Во-первых, следует остерегаться ошибки, являющейся зеркальным отражением заблуждения Гулда касательно панадаптационизма: греха «панэквилибризма». Сколь бы поразительными или «вездесущими» ни оказались закономерности стазиса, нам заранее известно, что большинство линий родства в стазисе не находилось. Вовсе нет. Помните, с какими сложностями мы столкнулись в четвертой главе, когда отмечали красными чернилами Лулу и ее сородичей? Большинство линий вскоре отмирает: им просто не хватает времени на то, чтобы войти в стазис; мы «увидим» вид лишь там, где наблюдается нечто ярко выраженное и стабильное. «Открытие», что все виды большую часть своего существования находятся в стазисе, подобно открытию, что все засухи длятся дольше недели. Мы не заметили бы засухи, не будь она продолжительной. Следовательно, поскольку хоть сколь-нибудь заметный период стазиса является условием для выявления вида, то, что все виды какое-то время находятся в стазисе, верно уже по определению.

Тем не менее феномен стазиса и в самом деле может нуждаться в объяснении. Нам следует спрашивать, не почему виды демонстрируют стабильность (это верно по определению), а почему вообще существуют ярко выраженные, определенные виды – то есть почему в конечном счете линии родства оказываются стабильными. Но даже здесь неодарвинизм предлагает несколько очевидных адаптационистских объяснений того, почему в линии родства часто возникает стазис. С самым основным мы уже несколько раз сталкивались: каждый вид существует – должен существовать – на постоянной основе, а такого рода системы должны быть стабильными; большинство отклонений от проверенной временем традиции будут быстро наказаны – они вымрут, не оставив потомства. Сам Элдридж предположил, что основной причиной стазиса должно быть «следование за ареалом обитания»[482]. Стерельни описывает это следующим образом:

По мере изменения окружающей среды организмы могут реагировать, следуя за своим исходным ареалом обитания. По мере похолодания они могут двигаться на север вместо того, чтобы эволюционировать, приспосабливаясь к более холодному климату. (Это не ошибка: Стерельни – философ биологии из Южного полушария! — Д. Д.) Отбор обычно подталкивает к следованию за ареалом обитания. Ибо следующие (индивидуально или в результате репродуктивного рассеяния) за привычными условиями переселенцы обычно будут более приспособленными, чем осколок популяции, остающийся на старом месте – остающиеся будут хуже приспособлены к новому ареалу обитания и столкнутся с необходимостью соперничать с другими переселенцами, следующими за своим прежним окружением[483].

Заметим, что следование за ареалом обитания – «стратегия», используемая как животными, так и растениями. В действительности, некоторые из наиболее очевидных случаев видообразования происходят именно так. По мере таяния ледяного покрова по окончании Ледникового периода ареал распространения некоторых североазиатских растений год за годом смещался на север, «следуя» за отступающими льдами, и одновременно – на восток и запад, пересекая область Берингова пролива и, возможно, подобно серебристым чайкам, даже вокруг Земного шара. Затем, когда во время следующего Ледникового периода льды начали наступать на юг, связи между азиатской и североамериканской частями семьи были разорваны, и появилось два изолированных ареала, в которых затем естественным образом развились разные виды; но по мере продвижения на юг в соответствующих полушариях можно наблюдать, что сходство между обоими видами сохраняется, поскольку они следуют за своими излюбленными климатическими условиями вместо того, чтобы остаться на месте и дальше приспосабливаться к зимним условиям[484].

Другое возможное объяснение прерывистого равновесия – чисто теоретическое. Стюарт Кауфман разработал со своими коллегами компьютерные модели, демонстрирующие поведение, в котором сравнительно продолжительные периоды стазиса прерываются краткими периодами изменений, не провоцируемых никакими «внешними» вмешательствами, так что эта закономерность кажется эндогенным или внутрисистемным признаком действия эволюционных алгоритмов определенного вида[485].

Итак, вполне очевидно, что равновесие представляет для неодарвинизма проблему не более сложную, чем прерывистость; его можно объяснить и даже предсказать. Но Гулд заметил, что теория прерывистого равновесия сулит еще одну революцию. Возможно, горизонтальные отрезки перерывов – не просто (сравнительно) быстрые шаги в Пространстве Замысла; возможно, важно в них то, что это – фазы видообразования. Что это могло бы изменить? Поглядите на ил. 33.

Ил. 33

Ил. 34

В обоих случаях генеалогическая линия, ведущая к К, добралась до цели в результате абсолютно одинаковых последовательностей перерывов и равновесия, но слева на рисунке изображен единый вид, переживающий быстрые периоды изменений, за которыми следуют длительные периоды стазиса. Подобные изменения без видообразования называются анагенезом. Показанный справа на рисунке процесс называется кладогенезом – изменением посредством видообразования. Гулд заявляет, что в этих двух случаях движение вправо будет объясняться по-разному. Но как это возможно? Вспомните, о чем мы узнали из четвертой главы: видообразование – это событие, которое можно опознать лишь ретроспективно. Ничто, происходящее во время движений в сторону, не позволяет отличить процесс анагенеза от процесса кладогенеза. Видообразование происходит, лишь если позднее имеет место расцвет отдельных ветвей Древа Жизни, сохранявшихся достаточно долго, чтобы в них можно было опознать отдельные виды.

А разве не может существовать особый процесс того, что можно было бы назвать подающим надежды видообразованием – или зачаточным видообразованием? Рассмотрим случай, когда видообразование происходит. Материнский вид А распадается на дочерние виды B и C.

А теперь отмотаем пленку достаточно далеко назад, чтобы сбросить бомбу (астероид, цунами, засуху, яд) на первых представителей вида B, как на втором рисунке. Если это сделать, то то, что было случаем видообразования, превратится в нечто неотличимое от анагенеза (рисунок справа). Тот факт, что бомба мешает тем, чьих потомков убила, когда-нибудь обзавестись внуками, вряд ли может повлиять на то, как давление отбора рассортировало их современников. Для этого потребовалась бы обратная во времени каузальность[486].

В самом ли деле это верно? Можно было бы так подумать, если событием, запустившим процесс видообразования, был географический разлом, обеспечивающий абсолютную репродуктивную изоляцию двух групп (аллопатрическое видообразование), но что, если видообразование началось в популяции, сформировавшей две репродуктивно изолированные группы, напрямую соперничающие друг с другом (в форме симпатрического видообразования)? Как мы отмечали (см. с. 52), Дарвин полагал, что соперничество между близкородственными формами является движущей силой видообразования, а потому присутствие – неотсутствие – того, что ретроспективно можно назвать первыми поколениями вида-«соперника», может и в самом деле быть очень важным для видообразования, но тот факт, что эти соперники «станут» основателями нового вида, не может повлиять на интенсивность или иные характеристики соревнования и, значит, на скорость или направление горизонтального перемещения в Пространстве Замысла.

Вполне можно предположить, что сравнительно быстрое морфологическое изменение (движение в сторону) обычно является необходимым условием видообразования. На скорость изменений ключевым образом влияет размер генофонда; большие генофонды консервативны и склонны без следа поглощать отклонения от нормы. Один из способов уменьшить генофонд – разделить его надвое, и в реальности это может быть самым распространенным способом, но впоследствии оказывается неважно, отсеет ли природа одну из получившихся частей (как на втором изображении ил. 34) или нет. Именно бутылочное горлышко уменьшившегося генофонда допускает быстрое движение – а не наличие двух или более бутылочных горлышек. Если имеет место видообразование, два отдельных вида проходят каждый через свое бутылочное горлышко; если видообразования не происходит, то через одно горлышко протискивается один конкретный вид. Во время рывка кладогенез не может быть процессом, отличающимся от того, что имеет место при анагенезе, поскольку разницу между кладогенезом и анагенезом можно заметить лишь с точки зрения последствий, проявляющихся после рывка. Гулд иногда рассуждает так, будто видообразование на что-то влияет. Например, Гулд и Элдридж[487] говорят об «обязательном требовании выживания предков после произошедшего в результате рывка разделения популяции» (как слева на ил. 34), но, по словам самого Элдриджа (в личном разговоре) – это всего лишь необходимое эпистемическое требование для теоретика, нуждающегося в «выживании предков» как доказательстве наследования.

Его объяснение любопытно. В палеонтологической летописи есть множество примеров того, как одна форма резко перестает существовать, а «на ее месте» внезапно появляется другая, весьма сильно от первой отличающаяся. Какие из этих примеров – случаи быстрых эволюционных шагов в сторону, а какие – простого вытеснения, случившегося в результате внезапного переселения весьма отдаленного родственника? Их нельзя различить. Лишь если вы наблюдаете, что то, что кажется вам материнским видом, некоторое время сосуществует с тем, что представляется видом дочерним, можно с уверенностью сказать, что между более ранней и более поздней формами есть прямая связь. С точки зрения эпистемологии это полностью перечеркивает тезис, который желал выдвинуть Гулд: будто большинство стремительных эволюционных изменений происходит в результате видообразования. Ибо если, как говорит Элдридж, палеонтологическая летопись обычно демонстрирует резкие сдвиги без какого-либо «выживания предков после произошедшего в результате рывка разделения популяции» и если нельзя сказать, какие из этих случаев являются примерами прерывистых анагенных изменений (в противоположность явлениям переселения), то на основании ископаемых находок невозможно сказать, сопровождаются ли видообразованием быстрые морфологические изменения очень часто – или очень редко[488].

Может быть еще один способ понять настойчивое утверждение Гулда, что именно видообразование, а не просто адаптация играет важную роль в эволюции. Что, если бы оказалось, что некоторые линии родства переживают множество рывков (и в процессе дают начало множеству дочерних видов), а другие – нет, и что эти последние, как правило, постепенно исчезают? Неодарвинисты обычно предполагают, что адаптации происходят посредством постепенной трансформации организмов в конкретных линиях родства, но «если линии не меняются путем трансформации, то долгосрочные тенденции в линиях вряд ли могут быть результатом их медленной трансформации»[489]. Это издавна считалось интересной возможностью (в своей первой статье Элдридж и Гулд очень коротко ее обсуждают и ссылаются как на один из источников на работу Сьюалла Райта 1967 года[490]). Предложенная Гулдом версия этой идеи[491] состоит в том, что целые виды не изменяются в результате поэтапной переделки отдельных своих представителей; виды являются объектами довольно жесткими и неизменными; сдвиги в Пространстве Замысла случаются (по большей части? часто? всегда?) из‐за вымирания и рождения видов. Это – то, что Гулд с Элдриджем назвали «сортировкой более высокого уровня»[492]. Иногда ее называют видовым отбором или отбором клад. Разобраться в ней сложно, но у нас уже есть под рукой инструмент, позволяющий прояснить самую суть. Помните метод «приманка-и-подмена»? По сути дела, Гулд предлагает новое применение этой фундаментальной дарвиновской идеи: не думайте, будто эволюция исправляет что-то в существующих линиях родства; эволюция выбрасывает целые линии и позволяет другим, отличным от неудачных, процветать. Выглядит это так, будто со временем линии корректируются, но на самом деле мы наблюдаем работу метода «приманка-и-подмена» на уровне вида. Затем Гулд может заявить, что искать эволюционные закономерности следует не на уровне генов или организмов, а на уровне целого вида или клады. Вместо того чтобы обращать внимание на исчезновение конкретных генов из генофонда или неравномерную гибель конкретных генотипов в рамках популяции, следует наблюдать за неравномерной скоростью вымирания и «рождения» целых видов – скоростью, при которой линия родства может преобразоваться в дочерний вид.

Это интересная идея, но не (как могло бы показаться на первый взгляд) отрицание тезиса ортодоксов, согласно которому целый вид трансформируется посредством «филетического градуализма». Допустим, что, как предлагает Гулд, некоторые линии родства порождают множество дочерних видов, а другие – нет, и что первые обычно сохраняются дольше последних. Посмотрите на траекторию, проложенную каждым сохранившимся до наших дней видом через Пространство Замысла. В любой конкретный период времени целокупный вид либо находится в стазисе, либо переживает стремительное изменение, но само это изменение в конечном счете является «медленной трансформацией линии родства». Возможно, лучший способ различить долгосрочную макроэволюционную закономерность и в самом деле будет искать различия в «плодовитости линий», а не модификации в конкретных линиях. Это – убедительное предположение, которое стоит принять всерьез, но градуализм оно не опровергает и не вытесняет: оно из градуализма вырастает[493].

(Предлагаемая Гулдом смена уровня исследования напоминает мне переход от «железа» к «софту» в информатике; уровень программного обеспечения подходит для того, чтобы искать ответы на определенные универсальные вопросы, но не ставит под сомнение истинность объяснений, которые даются тем же явлениям на уровне «железа». Было бы глупо пытаться объяснить видимые различия между WordPerfect и Microsoft Word на уровне устройства ЭВМ и, возможно, глупо было бы пытаться объяснить некоторые из наблюдаемых закономерностей разнообразия в биосфере, сосредоточившись на изучении медленных модификаций различных линий родства, но это не значит, что в различные моменты рывков, имевших место в их истории, эти линии не претерпевали медленных трансформаций.)

Степень значимости того рода видового отбора, который теперь предлагает Гулд, еще не определена. И ясно, что сколь бы видную роль ни играл подобный отбор в последующих версиях неодарвинизма, это не небесный крюк. В конце концов, новые линии родства выходят на сцену в качестве кандидатов для видового отбора путем стандартной градуалистской микромутации – если только Гулд не хочет обратиться к многообещающим чудовищам. Так что Гулд, возможно, помог обнаружить новый подъемный кран – если это окажется краном: доселе невидимый или недооцененный механизм усовершенствования замысла, построенный из стандартных, ортодоксальных механизмов. Однако поскольку я считаю, что все это время он надеялся отыскать не подъемные краны, а небесные крючья, мне кажется, он продолжит свои поиски. Может ли в процессе видообразования быть еще что-нибудь настолько особенное, что неодарвинизм не может это объяснить? Как мы только что вспомнили, у Дарвина описание видообразования предполагает соперничество между близкими родственниками.

Новые виды обычно завоевывают место под солнцем, изгнав других в открытом соревновании (процесс, который Дарвин в своих записных книжках часто описывал как «вклинивание»). Эта непрестанная борьба и завоевание закладывает основание прогресса, ибо победители, как правило, могут обеспечить свой успех за счет в целом более совершенного строения тела[494].

Гулду не нравится этот образ клина. Что с ним не так? Ну, по словам Гулда, этот образ провоцирует нас верить в прогресс, но, как мы уже видели, от такой провокации неодарвинисты отмахиваются с той же легкостью, что и сам Дарвин. Дарвин отрицал существование глобального, долгосрочного прогресса, сводящегося к представлению, будто элементы биосферы в целом становятся все лучше, лучше и лучше, и хотя сторонние наблюдатели часто воображают, что эволюция подразумевает прогресс, это попросту неверно, и ни один ортодоксальный дарвинист не допустит подобной ошибки. Что еще может быть не так с образом клина? В той же статье Гулд говорит о «тяжеловесной предсказуемости клина»[495], и я полагаю, что именно этим его этот образ и раздражает: подобно пандусу градуализма, он наводит на мысль о предсказуемом, бездумном восхождении вверх по склонам Пространства Замысла[496]. Проблема с клином попросту в том, что это не небесный крюк.

4. Тинкер-Эверс-Чанс: дабл-плей сланцев Бёрджеса[497]

Даже сегодня множество выдающихся умов, кажется, неспособно принять или даже понять, что естественный отбор способен в одиночку и без всякой помощи извлечь из источника шума всю музыку биосферы. По сути дела, естественный отбор воздействует на продукты случайности и больше ни на что влиять не может; но он действует в области с очень жесткими условиями, где случайность исключена.

Жак Моно [498]

Но современное учение о прерывистом развитии – в особенности применительно к превратностям человеческой истории – делает особый акцент на понятии случайности: непредсказуемости природы будущей стабильности и способности современных событий и людей формировать и пролагать среди мириад возможностей путь, которым идет человечество.

Стивен Джей Гулд [499]

Гулд говорит здесь не только о непредсказуемости, но и о способности современных событий и людей «формировать и прокладывать путь» эволюции. Эти слова вторят чаяниям Джеймса Марка Болдуина, подведшим его к открытию эффекта, носящего ныне его имя: нам как-то надо вернуть личность – сознание, разум, свободу воли – обратно на водительское место. Если бы у нас просто была случайность – радикальная случайность, – то разум получил бы какое-то пространство для маневра и смог бы действовать, нести ответственность за собственную судьбу вместо того, чтобы быть всего лишь продуктом бездумного каскада механических процессов! Я полагаю, что этот вывод – цель Гулда, о которой можно догадаться по тому, в каких краях он в последнее время странствует.

Во второй главе я упомянул, что главный вывод из работы Гулда «Удивительная жизнь: сланцы Бёрджеса и природа истории»[500] состоит в том, что если отмотать пленку жизни назад и проигрывать ее вновь и вновь, то шансы на то, что мы когда-нибудь снова появимся на свете, невероятно малы. Здесь есть три момента, обескуражившие рецензентов. Во-первых, почему он считает, что это так важно? (На суперобложке написано: «В этом шедевре Гулд объясняет, почему разнообразие окаменелостей в сланцах Бёрджеса важно для понимания этого свидетельства о нашем прошлом и осмысления загадки существования эволюции человека и ее восхитительной невероятности».) Во-вторых, в чем именно состоит его вывод – то есть кого он имеет в виду, говоря «мы»? И в-третьих, как, по его мнению, этот вывод (каким бы он ни был) следует из его увлекательных рассуждений о сланцах Бёрджеса, с которыми он, как кажется, практически никак не связан? Мы постараемся ответить на эти вопросы, начав с третьего и закончив первым[501].

Благодаря книге Гулда сланцы Бёрджеса, карьер в горах Британской Колумбии, из места, знаменитого лишь среди палеонтологов, ныне стал международным храмом науки, местом рождения… хм‐м, Чего-то Очень Важного. Найденные здесь ископаемые останки восходят к периоду, известному как Кембрийский взрыв (приблизительно шестьсот миллионов лет назад, когда многоклеточные организмы по-настоящему начали развиваться, благодаря чему Древо Жизни на ил. 3 (на с. 114) раскинуло «пальмовые листья»). Сформировавшиеся в удивительно благоприятных условиях ископаемые останки, увековеченные в сланцах Бёрджеса, дают гораздо более полную и трехмерную картину, чем случается обычно, и, классифицируя их в начале XX века, Чарльз Уолкотт руководствовался результатами проведенного им анатомирования некоторых находок. Он запихнул найденные им разновидности в традиционные таксономические группы, и приблизительно так все и оставалось до появления в 1970–1980‐х годах новых великолепных интерпретаций этих останков, предложенных Гарри Уитингтоном, Дереком Бриггсом и Саймоном Конвеем Моррисом, которые заявили, что многие из этих созданий (а те были поразительно странными и совершенно ни на что не похожими) классифицированы неверно; на самом деле они принадлежали к группе, у которой вовсе не было современных представителей, группе, о которой никто и помыслить прежде не мог.

Это удивительно, но революционно ли? Гулд, несомненно, думает именно так: «Я уверен, что реконструкция Opabinia, предложенная Уитингтоном в 1975 году, станет одним из величайших документов интеллектуальной истории»[502]. Три его героя так не считали[503], и их осторожность оказалась пророческой; последующие исследования в конечном итоге смягчили наиболее радикальные из выводов, сделанных ими при пересмотре классификации[504]. Если бы не пьедестал, на который возвел их Гулд, нам бы сейчас не казалось, что они так уж низко пали – первый шаг был широк, и они даже не сами его сделали.

Но в любом случае, какой именно революционный тезис был, по мнению Гулда, подкреплен тем, что мы узнали об этих созданиях кембрийского периода? Фауна сланцев Бёрджеса появилась внезапно (не забывайте, что это значит для геолога), и так же внезапно большая часть ее представителей исчезла. Такое отнюдь не постепенное появление и исчезновение – заявляет Гулд – доказывает ошибочность того, что он называет «конусом нарастающего разнообразия»; это заявление он иллюстрирует, сопоставляя примечательную пару древ жизни.

Картинка стоит тысячи слов, и с помощью множества иллюстраций Гулд вновь и вновь подчеркивает способность рисунка вводить в заблуждение даже экспертов. Одним из примеров является ил. 35 – и принадлежит она Гулду. Сверху – говорит он нам – рисунок, отражающий устаревшие, неверные представления – конус нарастающего разнообразия; снизу – усовершенствованное изображение массовой гибели и диверсификации. Заметьте, однако, что можно превратить нижний рисунок в конус нарастающего разнообразия, просто вытянув вертикальную шкалу. (С другой стороны, верхний рисунок можно превратить в достойное одобрения нижнее изображение, сжав вертикальную шкалу так, как бывает на обычных графиках, иллюстрирующих прерывистое равновесие – например, том, что справа на ил. 29 на с. 381.) Поскольку вертикальная шкала произвольна, графики Гулда вовсе не отражают никаких различий. Нижняя половина расположенного внизу изображения прекрасно отражает «конус нарастающего разнообразия», и кто знает, не будет ли следующая фаза активности на изображении вверху прореживанием, которое превратит его в копию нижнего изображения.

Очевидно, что конус нарастающего разнообразия – не заблуждение, если мы измеряем разнообразие количеством разных видов. Прежде чем появилось сто видов, их было десять, а прежде чем появилось десять, их было два, и так это и должно быть на каждой ветви Древа Жизни. Виды постоянно вымирают, и, вероятно, на сегодняшний день вымерло 99% когда-либо существовавших видов, так что интенсивность прореживания вполне достаточна, чтобы уравновесить многообразие. Процветание и упадок сланцев Бёрджеса могли быть более внезапными, чем в случае какой-либо иной фауны, существовавшей до или после, но это не говорит нам ничего радикально нового о форме Древа Жизни.

Кто-то скажет, что я упустил из виду главное: «Поразительное разнообразие фауны сланцев Бёрджеса так удивительно потому, что то были не просто новые виды, но совершенно новые таксономические группы! То был пример радикально новых конструкций!» Полагаю, что Гулд никогда не имел этого в виду, поскольку, будь это так, то была бы конфузная ошибка коронации задним числом; как мы уже видели, все новые таксономические группы – на деле, новые царства! – должны были начинаться как просто новые разновидности, а затем становиться новыми видами. То, что из сегодняшнего дня они кажутся первыми представителями новых таксономических групп, само по себе вовсе не делает их особенными. Однако они могли быть особенными не потому, что «собирались» стать родоначальниками новых таксономических групп, но потому, что демонстрировали потрясающее морфологическое разнообразие. Чтобы проверить эту гипотезу, Гулду, по словам Докинза, следовало «без всяких современных предрассудков касательно „основных закономерностей строения тела“ и классификации приложить свою линейку к самим животным. Подлинным свидетельством несхожести двух живых существ является то, как они на самом деле друг на друга непохожи!»[505] Однако проведенные на сегодняшний день подобные исследования показывают, что на самом деле при всей своей необычности фауна сланцев Бёрджеса в конечном счете не демонстрирует необъяснимого или революционного морфологического разнообразия[506].

Ил. 35. Конус нарастающего разнообразия. Ошибочное, но все еще общепринятое изображение конуса нарастающего разнообразия, и переработанная модель диверсификации и прореживания, основанная на правильной реконструкции сланцев Бёрджеса

Предположим (наверняка это неизвестно), что фауна сланцев Бёрджеса погибла в период одного из периодически прокатывающихся по Земле массовых вымираний. Как все мы знаем, динозавры стали жертвой последнего, Вымирания Мелового периода (известного также как Мелово-третичная граница): вероятно, его спровоцировало произошедшее где-то шестьдесят пять миллионов лет назад падение огромного астероида. Гулд считает массовое вымирание очень важным событием, бросающим вызов неодарвинизму: «Если прерывистое равновесие обманывает традиционные ожидания (и так было всегда!), то массовое вымирание гораздо серьезнее»[507]. Почему? По мнению Гулда, ортодоксальные представления нуждаются в «экстраполяционизме», согласно которому все эволюционные изменения являются постепенными и предсказуемыми: «Но если массовые вымирания и в самом деле нарушают преемственность, если медленное конструирование адаптации в обычные периоды не обеспечивает предсказуемый успех при столкновении с барьерами массового вымирания, то экстраполяционизм несостоятелен, и адаптационизм сдает свои позиции»[508]. Как я указывал, это попросту неверно:

Не понимаю, с чего бы какому-нибудь адаптационисту быть таким дураком, чтобы согласиться с хоть чем-то подобным «экстраполяционизму» в форме настолько «чистой», чтобы, как считает Гулд, отрицать возможность или даже вероятность того, что в формировании кроны Древа Жизни массовому вымиранию отведена заметная роль. Всегда было очевидно, что самый совершенный динозавр погибнет, если комета обрушится на его родимый край с силой в сотни раз превосходящей все когда-либо произведенные водородные бомбы[509].

Гулд ответил на это[510], процитировав слова самого Дарвина, ясно высказывающегося в пользу экстраполяциониста. Значит, (сегодняшний) адаптационизм верен этому бессмысленному выводу? Вот пример того, как теперь, с развитием неодарвинизма, сам Чарлз Дарвин может оказаться не так уж и непогрешим. Верно, что Дарвин был склонен недальновидно настаивать на том, будто вымирания происходили постепенно, но неодарвинисты давно уже поняли, что это случилось из‐за его стремления провести черту между своими взглядами и различными видами катастрофизма, которые мешали его современникам принять теорию эволюции посредством естественного отбора. Нам следует помнить, что во времена Дарвина основными соперниками дарвиновского мышления были такие чудеса и бедствия, как Всемирный потоп. Неудивительно, что он был склонен сторониться всего, что выглядело подозрительно быстрым и удобным.

Тот факт (если он имеет место), что фауну сланцев Бёрджеса проредило массовое вымирание, для Гулда в любом случае не так важен, как другой вывод о судьбе этих тварей, который он хочет сделать: он утверждает, что их вымирание было случайным[511]. Согласно ортодоксальным представлениям, «у выживших были причины спастись», но Гулд полагает, что, «возможно, мрачный жнец анатомических проектов был всего лишь замаскированной госпожой Удачей»[512]. В самом ли деле судьбы всех этих животных решил только жребий? Это было бы удивительное – и, вне всяких сомнений, революционное – заявление, сделай Гулд на его основании обобщение; но для выдвижения столь сильного тезиса у него не было доказательств, и в итоге он отступил:

Я готов признать, что у некоторых групп могло быть преимущество (хотя мы понятия не имеем, как их идентифицировать или определить), но я подозреваю, что [гипотеза госпожи Удачи] отражает основную истину касательно эволюции. Делая эту… интерпретацию мыслимой посредством гипотетического эксперимента с перемоткой пленки, сланцы Бёрджеса поддерживают радикально новое представление о путях и предсказуемости эволюции[513].

Итак, Гулд считает, не что он способен доказать гипотезу госпожи Удачи, но что сланцы Бёрджеса делают эту гипотезу по меньшей мере мыслимой. Однако, как с самого начала настаивал Дарвин, чтобы вбить клин соперничества, нужны лишь «некоторые группы» с «преимуществами». Так получается, Гулд просто заявляет, что большинство случаев соперничества (или соперничество с самыми значительными, наиболее важными последствиями) сводится к метанию жребия? Именно это он и «подозревает».

Чем он доказывает свои подозрения? Ничем. В качестве доказательства он приводит тот факт, что, глядя на этих удивительных созданий, сам он не может представить, почему строение тела одних лучше, чем других. Все они кажутся ему одинаково причудливыми и несуразными. Это вовсе не означает, что, учитывая условия существований каждого из этих животных, на самом деле их конструктивные особенности не являются совершенно разными. Нельзя сделать вывод, будто обнаруженные черты нельзя объяснить с точки зрения обратного конструирования, если вы даже не попытались им заняться. Гулд предлагает пари: «Предлагаю любому палеонтологу доказать, что он мог бы отправиться в прошлое и, не располагая имеющимися сегодня сведениями, отделить в морях, плещущихся там, где ныне расположены сланцы Бёрджеса, Naroia, Canadaspis, Aysheaia и Sanctaris, которых ждет успех, от Marrella, Odaraia, Sidneyia и Leonchoilia, которых поджидает мрачный жнец»[514]. Он практически ничем не рискует, ибо любому такому палеонтологу пришлось бы строить догадки, опираясь лишь на очертания органов, сохранившихся у ископаемых находок. Однако Гулд может и проиграть. Какой-нибудь исключительно талантливый в обратном конструировании инженер однажды сможет рассказать ужасно убедительную историю о том, почему победители победили, а проигравшие проиграли. Кто знает? Одно знаем мы все: из практически неверифицируемой догадки научной революции не выйдет[515].

Итак, мы все еще не понимаем, что именно привлекает внимание Гулда в уникальном расцвете и гибели этих удивительных созданий. Они вызывают у него подозрения, но почему? Ключ к этой загадке можно найти в лекции «Индивид в мире Дарвина», прочитанной Гулдом во время Международного Эдинбургского фестиваля науки и технологий:

На самом деле практически все основные схемы анатомического строения организмов появились примерно 600 миллионов лет назад во время яркой вспышки под названием Кембрийский взрыв. Как вы понимаете, то, что с точки зрения геологии вспышка или взрыв, продолжается очень долго. На это может потребоваться пара миллионов лет, но когда речь идет о миллиардах лет, пара миллионов ничего не значит. И это не то, как должен выглядеть этот мир неизбежного, предсказуемого движения вперед (курсив мой. – Д. Д.)[516].

В самом деле? Рассмотрим следующий пример. Вот вы сидите на скале в Вайоминге и рассматриваете дыру в земле. Ничего особенного не происходит десять, двадцать, тридцать минут, и вдруг внезапно – в-ш-ш-ш! – поток кипятка взлетает в воздух больше чем на тридцать метров. Через несколько секунд все закончится, и потом ничего особенного не будет происходить – казалось бы, в точности, как и раньше, – и вы ждете битый час, и ничего так и не происходит. Итак, вот что вы наблюдали: один-единственный великолепный взрыв, длившийся несколько секунд, – и полтора часа смертной скуки. Возможно, соблазнительно было бы подумать: «Это, несомненно, событие уникальное и неповторимое!»

Так почему же его называют «Проверенный временем»? На самом деле этот гейзер год за годом бьет в среднем каждые шестьдесят пять минут. «Форма» Кембрийского взрыва – его «внезапное» начало и столь же «внезапное» прекращение – совершенно не доказывает тезис о «радикальной случайности». Но Гулд, кажется, с этим не согласен[517]. Кажется, он думает, что, перемотай мы пленку жизни, то в следующий раз (или никогда) мы уже не получим другого «Кембрийского» взрыва. Но хотя это может быть и верно, он все еще не представил нам ни единого доказательства.

Откуда взять такое доказательство? Например, возможно, из компьютерных моделей Искусственной жизни, позволяющих нам снова и снова перематывать пленку. Удивительно, что Гулд не заметил возможности найти какие-нибудь доказательства, подтверждающие (или опровергающие) его главный вывод, в области Искусственной жизни, но он о такой возможности ни разу не упоминает. Почему? Понятия не имею. Однако мне известно, что Гулд не в восторге от компьютеров, и сейчас не использует их даже для набора и редактирования текстов; возможно, дело в этом.

Несомненно, гораздо более важным ключом является тот факт, что, перематывая пленку жизни, вы сталкиваетесь со всевозможными свидетельствами повторения. Разумеется, мы уже знаем об этом, поскольку у природы есть свой собственный способ перематывать пленку – параллельная эволюция. Как говорит Мейнард Смит:

В предложенном Гулдом эксперименте с переигрыванием истории, начиная с Кембрия, я бы предсказал, что у многих животных появятся глаза, поскольку в ходе эволюции глаза и в самом деле возникали у многих видов животных неоднократно. Я мог бы поспорить, что у некоторых появились бы мощные крылья, поскольку они возникали четыре раза в двух разных таксономических группах; однако в этом я не мог бы быть уверен, поскольку животные могли бы никогда не выйти на сушу. Но я согласен с Гулдом, что невозможно предсказать, какая таксономическая группа выживет и унаследует землю[518].

Последние слова Мейнарда Смита двусмысленны: при господстве параллельной эволюции совершенно неважно, какая именно таксономическая группа унаследует землю – из‐за стратегии «приманка-и-подмена»! Комбинация этой стратегии с параллельной эволюцией подводит нас к ортодоксальному выводу, что любая линия родства, которой посчастливится выжить, будет склонна совершать Удачные ходы в Пространстве Замысла, и результат окажется сложно отличить от победителя, который оказался бы на этом месте, если бы сохранилась другая линия родства. Возьмем, к примеру, птицу киви. Она возникла в Новой Зеландии, где у нее не было никаких соперников среди млекопитающих, и в результате у нее появилось множество признаков, характерных для млекопитающих – по сути дела, это птица, притворяющаяся млекопитающим. Гулд сам писал о птице киви и ее удивительно крупных яйцах[519], но, как указывает в своем отзыве Конвей Моррис,

…у птицы киви есть еще один признак, который упоминается лишь вскользь, и это – поразительное сходство с млекопитающими. …Уверен, Гулд последним стал бы отрицать это сходство, но оно, несомненно, в значительной степени ставит под сомнение его тезис о случайности[520].

Гулд не отвергает существование сближения – да и как бы он смог это сделать? – но склонен его игнорировать. Почему? Возможно, потому, что, как говорит Конвей Моррис, в этом роковая ошибка его теории случайности[521].

Итак, теперь у нас есть ответ на третий вопрос. Фауна сланцев Бёрджеса вдохновила Гулда потому, что он ошибочно полагает, будто она позволяет доказать его тезис о «радикальной случайности». Она, может быть, и иллюстрирует этот тезис – но мы этого не узнаем, пока не проведем изыскания такого рода, которые сам Гулд проигнорировал.

Мы добрались до второй базы. В чем именно состоит тезис Гулда о случайности? Он говорит, что «наиболее распространенным ложным представлением об эволюции, по крайней мере среди тех, кто не изучает ее профессионально», является идея, будто «то, какими мы в итоге стали» каким-то образом является «от природы неизбежным и предсказуемым в рамках теории»[522]. То, какими стали мы? Что это значит? Есть подвижная шкала, на которой Гулд забывает отметить свое заявление о перематывании пленки. Если «мы» означает что-то очень конкретное – скажем, Стива Гулда и Дэна Деннета, – то нет нужды в гипотезе массового вымирания, чтобы убедить нас, как нам повезло появиться на свет; чтобы отправить нас обоих в Нетландию, достаточно, чтобы наши матери никогда не повстречали наших отцов, и, разумеется, то же контрфактуальное высказывание верно для каждого из наших современников. Однако, случись с нами такое несчастье, это не означало бы, что наши кабинеты (его в Гарварде, мой – в Тафтсе) остались бы пустыми. Было бы удивительно, если бы в этих обстоятельствах в гарвардском кабинете оказался бы кто-нибудь по фамилии «Гулд», и я гроша бы ломаного не поставил на то, что этот человек окажется завсегдатаем кегельбанов Фенуэй Парка, но смело бы побился об заклад, что он будет знатоком палеонтологии и станет читать лекции, публиковать статьи и проводить тысячи часов за изучением фауны (не флоры – кабинет Гулда находится в Музее сравнительной зоологии). Если же, с другой стороны, «мы» значит для Гулда что-то глобальное, например «дышащие воздухом сухопутные позвоночные», – он, вероятно, был бы неправ по причинам, названным Мейнардом Смитом. Итак, мы вполне уверенно можем предположить, что он имел в виду нечто среднее, например «разумных, говорящих, изобретающих технологии и создающих культуру существ». Это интересная гипотеза. Если она верна, то в противоположность тому, что традиционно думают многие мыслители, поиск внеземной жизни столь же абсурден, как и поиск внеземных кенгуру – она появилась лишь однажды, здесь, и это событие, вероятно, больше не повторится. Но в «Удивительной жизни» не приводится никаких доказательств в пользу этого утверждения[523]; даже если прореживания фауны сланцев Бёрджеса были случайны, то, каким бы линиям ни посчастливилось выжить, они, согласно стандартной теории неодарвинизма, будут продолжать совершать Удачные ходы в Пространстве Замысла.

Вот ответ на наш второй вопрос. Теперь, наконец, мы готовы коснуться первой базы: почему этот тезис, как бы он ни был выведен, так важен? Гулд полагает, что гипотеза «радикальной случайности» выбьет нас из колеи, но почему?

Мы говорим о «движении от инфузории к человеку» (снова старомодный оборот), словно эволюция движется по торной дороге прогресса вдоль неразрывных родственных линий. Нет ничего более далекого от реальности[524].

Что именно не может быть дальше от реальности? Поначалу может показаться, будто Гулд здесь говорит, что не существует сплошной, непрерывной линии, связывающей «инфузорий» с нами, – но она точно существует. Не существует более надежного вывода из великой идеи Дарвина. Как я сказал об этом в восьмой главе, мы, бесспорно, являемся прямыми потомками макросов – или монад – простых доклеточных репликаторов, носящих то или иное имя. Так что же здесь может иметь в виду Гулд? Возможно, следует акцентировать «дорогу прогресса» – именно вера в прогресс так далека от истины. Хорошо, дороги и в самом деле представляют собой сплошные, непрерывные линии, – но не линии всеобщего прогресса. Это верно, но что из того?

Не существует глобального пути прогресса, но на локальном уровне идет непрерывное совершенствование. Этот процесс усовершенствования разыскивает наилучшие конструкции с такой высокой степенью вероятности, что адаптационист зачастую способен предсказать результат. Перемотайте пленку тысячу раз, и раз за разом та или иная родственная линия будет находить Удачные решения. Параллельная эволюция – не доказательство глобального прогресса, но исключительно веское свидетельство мощи процесса естественного отбора. Это – мощь фундаментальных алгоритмов, совершенно бездумных, но, благодаря построенным ими подъемным кранам, проявляющих удивительные способности к поиску, распознаванию и принятию мудрых решений. Места для небесных крючьев нет – как нет и нужды в них.

Не думает ли Гулд, что его тезис радикальной случайности способен развенчать ключевую дарвиновскую идею, что эволюция – это алгоритмический процесс? Таково мое осторожное заключение. В массовом сознании алгоритмы – это алгоритмы для достижения конкретного результата. Как я говорил во второй главе, эволюция может быть алгоритмом и эволюция могла создать нас посредством алгоритмического процесса, и для этого вовсе не нужно, чтобы эволюция была алгоритмом для создания нас. Но если бы вы этого не понимали, то могли бы подумать:

Если мы не являемся предсказуемым результатом эволюции, то эволюция не может быть алгоритмическим процессом.

А затем – если бы вы хотели показать, что эволюция не была просто алгоритмическим процессом, – у вас появилось бы сильное желание доказать «радикальную случайность». Возможно, эволюция не предусматривала бы очевидных небесных крючьев, но, по крайней мере, мы бы знали, что все это было достигнуто с помощью не только подъемных кранов.

Возможно ли, чтобы Гулд не сумел разобраться в природе алгоритмов? Как мы увидим в пятнадцатой главе, Роджер Пенроуз, один из самых выдающихся математиков мира, написал важную работу[525] о машинах Тьюринга, алгоритмах и невозможности искусственного интеллекта – и в основе всей этой книги лежало то же заблуждение. С их стороны это была не такая уж невообразимая ошибка. Человеку, которому совершенно не нравится опасная идея Дарвина, зачастую сложно внимательно эту идею рассмотреть.

На этом заканчивается моя «Сказка просто так» о том, как Стивен Джей Гулд стал мальчиком, кричащим: «Волки!» Однако порядочный адаптационист не должен успокаиваться, услышав убедительную историю. По самой меньшей мере следует попытаться рассмотреть и отбросить альтернативные гипотезы. Как я сказал в самом начале, причины, по которым миф оказался так прочен, мне интереснее, чем конкретные мотивы конкретного человека, но я могу показаться недобросовестным, если даже не упомяну очевидные «конкурирующие» объяснения, вопиющие о том, чтобы быть услышанными: политика и религия. (Вполне может статься, что за инкриминированной мною Гулду мечтой о небесных крючьях скрываются политические или религиозные мотивы, но это не будет конкурирующими гипотезами; то были бы дальнейшие уточнения к моей интерпретации, которые можно отложить до следующего раза. Здесь я должен ненадолго задуматься, может ли один из двух феноменов – политика или религия – предложить более простую и непосредственную интерпретацию его кампаний, сделав ненужным мой анализ. Многие из критиков Гулда полагали, что это так; мне кажется, они упускают из виду более интересную возможность.)

Гулд никогда не делал секрета из своих политических убеждений. По его словам, он унаследовал приверженность марксизму от отца и вплоть до недавнего времени был очень пылким и деятельным политиком левого фронта. Многие его кампании, направленные против конкретных ученых и школ научной мысли, велись с откровенно политических – а на деле, откровенно марксистских – позиций, и его мишенями часто становились мыслители правых убеждений. Неудивительно, что его оппоненты и критики часто предполагали, например, что его учение о прерывистом равновесии было просто отражением его марксистской антипатии к реформам применительно к биологии. Все мы знаем, что реформаторы – главные враги революционеров. Но это, думается мне, всего лишь поверхностно правдоподобное прочтение причин, которыми руководствуется Гулд. В конце концов, у Джона Мейнарда Смита, его непримиримого оппонента в спорах об эволюции, не менее богатое и активное марксистское прошлое, и есть другие симпатизирующие левым мыслители, которых критикует Гулд. (А еще есть все либералы из Союза защиты гражданских свобод, к которым принадлежу я, хотя сомневаюсь, что ему это известно – или интересно.) Вскоре после возвращения из поездки в Россию Гулд (как и много раз до этого) привлек внимание к различию между постепенностью реформ и внезапностью революции. В своей любопытной статье он размышляет о том, что увидел в России, и о крахе, который потерпел там марксизм: «Да, российская действительность и в самом деле показывает несостоятельность специфически марксистской экономики», – но вслед за этим говорит, что доказана правота Маркса в отношении «ценности более масштабной модели происходящих рывками изменений»[526]. Это не означает, что Гулд никогда не придавал особого значения марксистской экономической и социальной теории, но несложно поверить, что он продолжал бы держаться за свои представления об эволюции, выбрасывая при этом за борт кое-какой больше не нужный политический багаж.

Что касается религии, то моя собственная интерпретация в одном немаловажном смысле является гипотезой о религиозном томлении Гулда. Его неприятие опасной идеи Дарвина я рассматриваю как, по сути своей, желание защитить и восстановить иерархическое, помещающее на вершину Разум мировоззрение Джона Локка; в самом крайнем случае – зафиксировать с помощью небесного крюка наше собственное место в космосе. (Для некоторых людей светский гуманизм становится религией, и они иногда думают, что если человечество – всего лишь продукт алгоритмических процессов, то в нем нет ничего такого особенного, чтобы оно имело значение; об этом мы поговорим в следующих главах.) Гулд, несомненно, считал, что его работа позволяет делать выводы космического масштаба: это особенно ясно из его откровений о сланцах Бёрджеса в «Удивительной жизни». Это делает его мировоззрение религиозным в одном немаловажном смысле, и не принципиально, есть ли среди прямых предков этого мировоззрения официальный символ веры религиозной традиции, к которой он принадлежит, или любой другой организованной религии. В своих ежемесячных колонках Гулд часто цитирует Библию, и подчас его красноречие потрясает. Несомненно – думает читатель – автор статьи должен быть верующим, если начинает ее так: «Подобно тому как Господь держит в своих ладонях весь мир, мы жаждем одной остроумной эпиграммой исчерпывающе описать свой предмет»[527].

Гулд часто настаивал, что между эволюционной теорией и религией нет вражды.

Если по меньшей мере половина моих коллег не полные остолопы, конфликта между наукой и религией может (по самым фундаментальным и эмпирическим основаниям) и не быть. Я знаю сотни ученых, убежденных в существовании эволюции и преподающих биологию с эволюционных позиций. Я вижу, что у этих людей самые разные религиозные убеждения: среди них есть как те, кто ежедневно молится и соблюдает таинства, так и непоколебимые атеисты. Либо между религиозными верованиями и убежденностью в существовании эволюции нет никакой корреляции, либо половина из этих людей – дураки[528].

Более реалистической альтернативой было бы предположение, что те эволюционисты, которые не замечают конфликта между эволюцией и своими религиозными убеждениями, прилагают все усилия, чтобы не рассматривать эту проблему так же пристально, как это делаем мы, – или что в их религиозных убеждениях Бог исполняет, так сказать, всего лишь церемониальную роль (подробнее мы поговорим об этом в восемнадцатой главе). Или, может быть, они вместе с Гулдом стараются разграничить роли, приписываемые науке и религии. Наблюдаемая Гулдом совместимость науки с религией возможна только до тех пор, пока наука знает свое место и уклоняется от рассмотрения фундаментальных вопросов. «Наука не занимается предельными вопросами[529]». Помимо прочего, можно истолковать кампании, которые Гулд годами вел в области биологии, как попытку ограничить эволюционную теорию, поставив перед ней соответствующую скромную задачу и организовав между ней и религией санитарный кордон. Например, он говорит:

По сути дела, эволюция – вовсе не изучение начал. Даже самый узкий (и допустимый с точки зрения науки) вопрос о происхождении жизни на Земле лежит за ее пределами. (Подозреваю, что эта интересная проблема относится, прежде всего, к сфере химии и физики самоорганизующихся систем.) Эволюция изучает пути и механизмы органических изменений, следующих за появлением жизни[530].

Это вынесло бы весь предмет седьмой главы за пределы эволюционной теории, но, как мы видели, он лег в самое основание дарвиновского учения. Кажется, Гулд считает своей задачей отговорить собратьев-эволюционистов делать из своей работы масштабные философские выводы, но если это так, то он пытается запретить другим то, что позволяет себе. В последнем предложении «Удивительной жизни» Гулд с готовностью делает весьма конкретный религиозный вывод из своих собственных размышлений о глубинных смыслах палеонтологии:

Мы – продукт истории, и нам нужно торить собственные пути в этом самом многоликом и интригующем из мыслимых миров, равнодушном к нашим страданиям, а потому предоставляющем наибольшую свободу преуспеть или потерпеть поражение на выбранном нами пути[531].

Как ни странно, это кажется мне прекрасным проявлением самой сути опасной идеи Дарвина, совершенно не противоречащим идее эволюции как алгоритмического процесса. Конечно же, я всем сердцем поддерживаю это мнение. Однако Гулду, по-видимому, кажется, что взгляды, с которыми он так яростно сражается, являются детерминистскими и антиисторическими, противоречащими его догмату о свободе. «Гипердарвинизм», Гулдово пугало, это всего лишь утверждение, что можно объяснить, почему ветви Древа Жизни тянутся вверх, и для этого нигде не нужны никакие небесные крючья. Как многие до него, Гулд постарался указать на существование скачков, ускорений и иных таинственных траекторий – таинственных для «гипердарвинизма». Но сколь бы «радикально случайными» ни были эти траектории, сколь бы «прерывистым» ни было путешествие, происходит ли оно посредством «недарвиновских» сальтаций или непостижимых «механизмов видообразования», это не создает дополнительного пространства для «способности современных событий и людей среди мириад возможностей формировать и направлять путь, которым идет человечество». В пространстве для маневра нет нужды[532].

Одно из удивительных последствий кампании Гулда в поддержку случайности – то, что в конце концов он перевернул Ницше с ног на голову. Ницше, как вы помните, думал, что ничто не может быть страшнее и гибельнее для мира, чем мысль, что если вы будете раз за разом перематывать пленку, то события будут происходить снова, и снова, и снова – вечное возвращение, самая отвратительная из измышленных кем-либо идей. Ницше считал, что должен научить людей говорить этой ужасной истине: «Да!» Гулд, с другой стороны, думает, что может смягчить их ужас при столкновении с противоположностью этой идеи: если вы будете раз за разом перематывать пленку, ничего подобного никогда не повторится! Являются ли оба утверждения в равной мере пугающими?[533] Какое из них хуже? Будет ли все повторяться вновь и вновь или уже никогда больше не повторится? Что ж – мог бы сказать Тинкер, – оно либо повторится, либо нет – этого нельзя отрицать, а на деле будет смесь того и другого: чуточка Чанса, толика Эверса. Такова – нравится вам это или нет – опасная идея Дарвина.

ГЛАВА 10: Все самопровозглашенные революции Гулда – против адаптационизма, градуализма, экстраполяционизма и во имя «радикальной случайности» – рассеялись как дым: все, что было в них дельного, уже стало неотъемлемой частью синтетической теории, а все ошибочное – отвергнуто. Опасная идея Дарвина стала сильнее, а ее власть над всеми областями биологии ныне прочна как никогда.

ГЛАВА 11: Обзор всех основных обвинений, выдвинутых против опасной идеи Дарвина, выявляет несколько на удивление безобидных ересей, несколько источников серьезной путаницы и один глубокий, ничем не обоснованный страх: если то, что говорит о нас дарвинизм, верно, то что станется с нашей свободой?

Глава одиннадцатая

ОБЕЗВРЕЖЕННЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

1. Рой безобидных ересей

Перечитывая эту книгу, я нахожу, что нарисованная в ней картина весьма похожа на ту, что я изобразил бы, если бы написал все заново.

Джон Мейнард Смит [534]

Прежде чем в третьей части рассматривать опасную идею Дарвина применительно к человеку (и гуманитарным наукам), давайте остановимся и подведем итоги нашего исследования дискуссий, ведущихся в области, собственно, биологии. Гулд говорил о «бронзовении» синтетической теории, но также высказал неудовольствие тем, как она продолжает меняться прямо на глазах, из‐за чего по этой мишени нелегко вести огонь. Тезисы сторонников синтетической теории все время трансформируются, а революционеры оказываются на стороне тех, против кого выступали, поскольку их удачные находки становятся частью теории. Насколько незыблема синтетическая теория (или ее безымянная наследница, если вы полагаете, что теория слишком изменилась, чтобы сохранить старое имя)? Чрезмерно жестким или чрезмерно гибким является современный вариант дарвинизма? Как кровать Мишутки подошла забредшей в лесную избушку девочке, так и современный дарвинизм прекрасно подходит для решения стоящих перед ним задач: он жесток там, где это необходимо, и проявляет уступчивость по вопросам, открытым для исследования и обсуждения.

Чтобы понять, что такое жесткость, а что – уступчивость, можно вернуться немного назад и окинуть взглядом поле битвы. Еще существуют люди, которые с удовольствием разорвали бы верительные грамоты опасной идеи Дарвина, и мы можем помочь им, перечислив вопросы, на обсуждение которых уже не стоит тратить сил, поскольку, как бы они ни старались, этим они не нанесут идее Дарвина ущерба, а лишь сделают ее еще более убедительной. А затем мы можем также указать на те жесткие, не подлежащие обсуждению тезисы, опровержение которых стало бы подлинным концом дарвинизма – но обсуждению они не подлежат не просто так, и поколебать их будет не проще, чем пирамиды.

Давайте для начала поговорим о некоторых соблазнительных ересях, которые, даже подтвердись они, не ниспровергли бы дарвинизм. Вероятно, самую широкую известность снискала та, которую в последние годы защищает эксцентричный астроном Фред Хойл, настаивающий, что жизнь не возникла – не могла возникнуть – на Земле, но что ее «семена» были занесены на планету из космоса[535]. Фрэнсис Крик и Лесли Орджел[536] отмечают, что эта идея панспермии в тех или иных формах распространялась с начала XX века, когда Аррениус[537] ввел термин в оборот, и, как это ни удивительно, сама концепция вовсе не бестолкова. Невозможно (пока что) опровергнуть утверждение, что примитивные формы жизни (что-нибудь «простое», как макрос, или сложное, как бактерия) были занесены астероидом или кометой из какой-либо иной области Вселенной и колонизировали нашу планету. Крик и Орджел делают следующий шаг: возможно даже, что панспермия была направленной, что жизнь на Земле началась в результате намеренного «заражения» или колонизации иными формами жизни, существующими где-то в космосе, появившимися раньше нас и, по сути, ставшими, пусть и опосредованно, нашими создателями. Если сейчас мы способны отправить загруженный живыми организмами корабль на другую планету – а мы можем, хоть и не должны, – то, по аналогии, это могли сделать и существа с другой планеты. Поскольку Хойл (в отличие от Крика и Орджела) выразил подозрение, что, если идея панспермии неверна, «в жизни мало смысла, и ее следует считать всего лишь случайным совпадением космических масштабов»[538], неудивительно, что многие (включая самого Хойла) предположили, что, если эта идея подтвердится, то дарвинизм, эта ужасная угроза смыслу жизни, будет сокрушен. А поскольку биологи часто высмеивают идею панспермии – «ляпсус Хойла», – складывается впечатление, что здесь и в самом деле таится смертельная угроза, способная нанести удар в самое сердце дарвинизма.

Ничто не может быть дальше от истины. Сам Дарвин предположил, что жизнь на Земле зародилась в каком-то теплом маленьком пруду, но с тем же успехом она могла возникнуть при высоком давлении в какой-нибудь жаркой серной подземной пещере (недавно выдвинутая гипотеза)[539] или, если уж на то пошло, на какой-то иной планете, откуда она попала на Землю из‐за некоего столкновения космических тел, стершего ее родной мир в порошок. Где бы и когда бы ни зародилась жизнь, случиться это должно было в ходе какого-то варианта процесса, рассмотренного нами в седьмой главе, – именно на этом настаивает ортодоксальный дарвинизм. И, как указал Манфред Эйген, идея панспермии никак не решает сложную проблему самозапуска этого процесса: «Несоответствие числа возможных вариантов развития событий, которые можно проверить на практике, тем, которые теоретически можно себе представить, настолько велико, что попытки дать объяснение, переместив место зарождения жизни с Земли в открытый космос, не являются приемлемым решением этой головоломки. Масса Вселенной больше земной „лишь“ в 10^29 раз, а объем – „лишь“ в 10^57»[540].

Причина, по которой ортодоксальные дарвинисты предпочитают считать местом зарождения жизни Землю, состоит в том, что это наиболее простая и с научной точки зрения удобная гипотеза. Это не означает, что жизнь зародилась именно здесь. Что бы ни произошло, оно произошло. Если Хойл прав, то (черт побери!) окажется гораздо сложнее подтвердить или опровергнуть любую тщательно проработанную гипотезу о том, как именно возникла жизнь. У гипотезы о появлении жизни на Земле есть то преимущество, что тогда этот сюжет должен развиваться в восхитительно жестких рамках: вся история должна развернуться в пределах пяти миллионов лет и начаться в условиях, которые, как нам известно, складывались на Земле в ранние эпохи ее существования. Биологам нравится, когда надо учитывать эти ограничения; им хочется иметь четкие сроки и короткий список доступных материалов, и чем точнее, тем лучше[541]. Поэтому они надеются, что никогда не подтвердится та гипотеза, которая распахивает дверь многочисленным возможностям, которые практически невозможно оценить во всех подробностях. Все доводы Хойла и других сторонников панспермии сводятся к тому, что «в противном случае времени просто не хватит», а специалисты по теории эволюции гораздо больше хотели бы сохранить геологические сроки без изменений и поискать еще какие-нибудь подъемные краны, чтобы успеть в доступное время поднять весь имеющийся груз. До сих пор эта стратегия была в высшей степени результативной. Если гипотезы Хойла когда-нибудь подтвердятся, для эволюционистов настанет черный день: не потому, что дарвинизм будет ниспровергнут, но потому, что важные принципы дарвинизма окажутся хуже фальсифицируемыми, более спекулятивными.

По той же самой причине биологи враждебно отнеслись бы к любой гипотезе, согласно которой древняя ДНК была подвергнута сплайсингу генными инженерами с иной планеты, на которой задолго до нас появилась высокотехнологичная цивилизация, вмешавшаяся в наше развитие. Эта гипотеза не понравилась бы биологам, но опровергнуть ее было бы нелегко. Это поднимает важный вопрос природы доказательств в эволюционной теории, который следует обсудить поподробнее, прибегнув к нескольким мысленным экспериментам[542].

Как отмечали многие эксперты, эволюционные объяснения неизбежно представляют собой исторические нарративы. Эрнст Майр пишет об этом так: «При попытке объяснить свойства того, что является результатом эволюции, следует постараться реконструировать эволюционную историю этого свойства»[543]. Но в подобных объяснениях роль конкретных исторических фактов трудно оценить. Теория естественного отбора показывает, как каждое свойство мира природы может быть результатом слепого, недальновидного, нетелеологического, совершенно механического процесса неравномерного воспроизводства на протяжении долгих периодов времени. Но, конечно, некоторые свойства в мире природы (короткие ноги у такс и коров породы черный ангус, плотная кожица томатов) являются результатом искусственной селекции, при которой цель процесса и доводы в пользу его конечного результата и в самом деле важны. В этих случаях селекционеры сознательно поставили перед собою конкретную цель. Поэтому теория эволюции должна допускать существование подобных результатов и исторических процессов; это – особые случаи теории – организмы, разработанные и созданные с помощью суперкранов. И тогда встает вопрос: можно ли в ходе ретроспективного анализа определить, что мы имеем дело с такими особыми случаями?

Вообразите мир, в котором материальные руки существа из иной галактики заменили «невидимую руку» естественного отбора. Представьте, что на протяжении миллиардов лет пришельцы поощряли и подталкивали процесс естественного отбора на нашей планете: то были предприимчивые, дальновидные, разумные разработчики и создатели организмов, подобные нашим селекционерам животных и растений – однако поле их деятельности не ограничивается «одомашненными» организмами, созданными для использования людьми. (Чтобы сделать образ более ярким, можно представить себе, что они считали Землю «тематическим парком» и создавали целые таксономические группы живых существ ради образования или развлечения.) Эти биоинженеры, по сути, сформулировали бы принципы создания своих замыслов, сами бы их воплощали и действовали в соответствии с ними – в точности как конструкторы автомобилей или современные нам генные инженеры. Предположим, что потом они умыли руки. Внимание, вопрос: могут ли современные биологи каким-нибудь образом обнаружить, что имеют дело с их творением?

Если бы мы обнаружили, что к некоторым организмам прилагается инструкция, то это была бы неопровержимая улика. В любом геноме большая часть ДНК не экспрессируется (это часто называют «мусорной ДНК»), и «Новаген», биотехнологическая компания из Хьюстона, нашла для нее применение. Они приняли стратегию «брендирования ДНК», кодонами вписывая как можно более точный вариант названия своей торговой марки в мусорную ДНК своих продуктов. Согласно стандартным сокращениям спецификаторов аминокислот: аспарагин, глютамин, валин, аланин, глицин, глютаминовая кислота, аспарагин, глютаминовая кислота = NQVAGENE[544]. Это означает, что перед философами встала новая задача из области «радикального перевода»[545]: как мы можем, в принципе или на практике, подтвердить или опровергнуть гипотезу, что в мусорной ДНК какого-либо вида содержатся торговые марки (или инструкции по применению, или какие-нибудь иные послания)? Присутствие в геноме лишенной функции ДНК больше не считается загадкой. Предложенная Докинзом теория эгоистичного гена предсказывает ее существование[546], развитием идеи «эгоистичной ДНК» занимались одновременно Дулиттл с Сапиенцей[547] и Орджел с Криком[548]. Однако это не означает, что у мусорной ДНК не может быть более впечатляющей функции, а значит, в конце концов она может иметь смысл. Наши воображаемые межгалактические незваные гости могли использовать мусорную ДНК для достижения своих целей так же легко, как инженеры «Новагена».

Находка высокотехнологичного аналога надписи «здесь был Килрой» в геноме капусты или короля способна взволновать любого, но что, если никто не оставлял улик намеренно? Не заметим ли мы, подробнее изучив сами чертежи организмов – фенотипы, – каких-нибудь красноречивых противоречий? Самые мощные из открытых на сегодняшний день подъемных кранов – генные инженеры. Существуют ли такие конструкции, которые просто невозможно соорудить без помощи таких кранов? Если что-то не может быть результатом постепенного, поэтапного процесса переделки, при котором каждая следующая модификация по меньшей мере не снижает шансы на выживание гена по сравнению с предшествующей, то существование такого организма в природе, по-видимому, требует, чтобы на ход его эволюционной истории где-то повлияла рука прозорливого конструктора – либо генного инженера, либо селекционера, который каким-то образом сохранил необходимую последовательность неудачных промежуточных форм до тех пор, пока они не смогли породить отпрыска с желанными свойствами. Но сможем ли мы когда-нибудь достоверно доказать, что какой-то фенотип в некий момент своей эволюционной истории обладал свойством нуждаться в подобном скачке? Более века скептики разыскивали подобные случаи, думая, что, отыскав хоть один, они решительно опровергнут дарвинизм, – но до сих пор их усилия систематически не увенчиваются успехом.

Возьмем самый банальный пример – крыло. Крылья не могли возникнуть одним махом – так обычно рассуждают скептики, – и, если мы представим (как приличествует дарвинистам), что крылья сформировались в ходе эволюции постепенно, нам придется согласиться, что частично сформировавшиеся крылья не только не наделяли организм какими-либо из обеспечиваемых настоящим крылом преимуществ, но и были откровенной помехой. Однако нам, дарвинистам, не нужно это признавать. Крылья, которые хороши лишь для планирования (но не для активного полета), доказали свою полезность для многих существующих в мире созданий, и недостаточно развитые, менее эффективные с точки зрения аэродинамики выросты могли появиться по другим причинам, а затем подвергнуться экзаптации. В качестве мостика над бездной предлагалось множество версий этой и других историй. Крылья не приводят ортодоксальных дарвинистов в замешательство, а если и приводят – то из‐за богатства возможностей. Есть слишком много различных убедительных способов рассказать историю о том, как полноценные крылья могли появиться в результате эволюции, постепенно увеличиваясь. Это показывает, насколько сложно было бы кому угодно выдумать неоспоримый довод в пользу того, что конкретный признак должен был появиться в результате сальтации; но в то же время это показывает, что не менее сложно было бы доказать, что некий признак должен был возникнуть без сальтации, без помощи человека или представителей иного разумного вида.

И действительно, все биологи, с которыми я по этому поводу консультировался, согласились со мной, что неоспоримых признаков естественного (а не искусственного) отбора нет. В пятой главе мы удобства ради ввели понятие строгой биологической возможности и невозможности для того, чтобы оценивать степень биологической вероятности, но даже если оперировать ими, неясно, как можно решить, что организмы «вероятно», «очень вероятно» или «в высшей степени вероятно» являются плодами искусственного отбора. Следует ли считать этот вывод ужасным препятствием для эволюционистов в их борьбе с креационистами? Можно представить себе заголовки: «Ученые сдались: теория Дарвина не способна опровергнуть теорию разумного замысла!» Однако любой сторонник неодарвинизма поступил бы опрометчиво, заявив, что современная теория эволюции позволяет, глядя из сегодняшнего дня, читать историю так точно, чтобы исключить существование в более ранние исторические эпохи разумных инженеров-проектировщиков – фантазия крайне невероятная, но в конечном счете не невозможная.

Сегодня в мире существуют организмы, про которые известно, что они являются результатом прозорливых, целесообразных попыток переделки, но это знание основано на нашей непосредственной осведомленности о недавних исторических событиях; мы в действительности наблюдали за работой селекционеров. Маловероятно, что в будущем можно будет обнаружить их следы. Исследуем более простой вариант нашего мысленного эксперимента: предположим, что мы послали «марсианским» биологам курицу-несушку, пекинеса, ласточку-касатку и гепарда и попросили их определить, какое из животных несет отпечаток искусственной селекции. На чем могут основываться их выводы? Как они станут рассуждать? Они могут отметить, что курица не заботится о своих яйцах «должным образом»; некоторые разновидности куриц в ходе селекции утратили инстинкт насиживания и быстро бы вымерли, если бы люди не создали для них окружающую среду, в которой есть искусственно созданные инкубаторы. Они могли бы отметить, что пекинес самым жалким образом неспособен позаботиться о себе в любом неблагоприятном окружении, которое они могут себе вообразить. Но присущая ласточкам-касаткам любовь к сделанным людьми скворечникам может ввести их в заблуждение, заставив предположить, что они имеют дело с домашним питомцем, а все характерные свойства гепардов, свидетельствующие, что это дикие животные, можно обнаружить и у борзых, – и это будут качества, которые, как известно, являются плодом терпеливых трудов селекционеров. В конце концов, искусственно созданное окружение само является частью природы, так что маловероятно, что существуют хоть какие-нибудь очевидные признаки искусственного отбора, которые можно было бы «считывать» с организма в отсутствие инсайдерской информации о подлинной истории, приведшей к его появлению.

Исключить вероятность того, что в доисторический период космические пришельцы позабавились с ДНК земных видов, можно лишь потому, что это – совершенно нелепая фантазия. Ничто из того, что было (до сих пор) обнаружено на Земле, даже не намекает на то, что такая гипотеза достойна дальнейшего исследования. И помните – спешу я добавить, чтобы креационисты не приободрились, – даже если мы найдем в нашей избыточной ДНК подобную «рекламу торговой марки» и переведем послание или обнаружим какое-нибудь иное неоспоримое свидетельство вмешательства в геном на раннем этапе эволюции, это никак не помешает теории естественного отбора объяснять все существующие в природе конструкции, не апеллируя к находящемуся вне системы прозорливому Конструктору-Творцу. Если теория эволюции посредством естественного отбора может объяснить существование сотрудников «Новагена», выдумавших брендирование ДНК, то она может объяснить и возникновение любых существовавших ранее видов, представители которых оставили повсюду знаки, которые нам предстоит разыскать.

Рассмотрев эту возможность, какой бы маловероятной она ни представлялась, мы видим также, что, если скептики когда-нибудь отыщут свой святой Грааль, орган или организм, к которому нет прямого пути, то и это в конечном счете не станет для дарвинизма решающим ударом. Сам Дарвин сказал, что ему пришлось бы отказаться от своей теории, если бы подобное явление было открыто[549], но теперь мы понимаем, что у дарвинистов всегда был бы на это готов логически непротиворечивый ответ (сколь бы жалкой и бездоказательной ни была подобная отговорка): то, что они видят, является красноречивым свидетельством в пользу удивительной гипотезы вмешательства межгалактического разума! Теория естественного отбора может доказать не то, как именно развивались события в (до)исторический период, но только то, как они могли бы развиваться, учитывая, что нам известно о теперешнем положении вещей.

Прежде чем закрыть тему непрошеных, но и не губительных ересей, давайте поговорим о той, что чуть ближе к реальности. Возникла ли жизнь на Земле лишь однажды или, может быть, несколько раз? Принято считать, что это произошло лишь один раз, но ничего ужасного не случилось бы, если бы жизнь на самом деле зародилась дважды, или десять раз, или сто. Сколь бы невероятным ни было событие самозапуска этого процесса, не стоит совершать ошибку игрока, предполагая, что если нечто произошло однажды, то шансы на повторение события уменьшаются. Однако стоит поставить вопрос о том, сколько раз происходило независимое зарождение жизни, как открывается несколько интересных возможностей. Если по крайней мере некоторые из соответствий в ДНК совершенно произвольны, то разве не может быть двух разных, но существующих бок о бок генетических языков (как французский и английский, но без всякой связи друг с другом)? Ничего подобного пока не открыли (очевидно, что ДНК эволюционировала вместе со своей прародительницей, РНК), но это еще не доказывает, что жизнь не появлялась несколько раз, поскольку мы (пока еще) не знаем, каковы на самом деле масштабы вариативности генетического кода.

Предположим, что есть два одинаково жизнеспособных и удобных языка ДНК – менделевский (наш) и зенделевский. Если жизнь возникала дважды, то существует четыре равновероятные возможности: ее языком оба раза был менделевский; оба раза – зенделевский; менделевский, а затем зенделевский; зенделевский, а затем менделевский. Если бы мы много раз перемотали пленку жизни и рассмотрели случаи, когда жизнь возникала дважды, можно было бы ожидать, что в половине случаев возникали бы оба языка, но в четверти появлялся бы лишь менделевский. В этих мирах язык ДНК всех организмов был бы одним и тем же несмотря на то, что у второго языка были бы ровно те же шансы на возникновение. Это показывает, что «универсальность» (по крайней мере, на нашей планете) языка ДНК не позволяет сделать обоснованный вывод, что все организмы происходят от одного-единственного прародителя, первого из Адамов, поскольку в этих случаях ex hypothesi у Адама мог бы быть своего рода совершенно самостоятельный брат-близнец с ДНК, случайно написанной на том же языке. Разумеется, если бы жизнь возникала гораздо чаще – скажем, сто раз – при тех же условиях, то вероятность появления лишь одного из двух равновероятных языков оказалась бы Исчезающе мала. А если на самом деле существует гораздо больше двух одинаково подходящих для использования генетических кодов, то сходным образом изменилась бы и вероятность. Но до тех пор пока нам неизвестно, какие на самом деле существуют возможности (и связанные с ними вероятности), у нас не может быть какого-либо надежного метода, позволяющего окончательно доказать, что жизнь возникла лишь однажды. Пока что это простейшая из гипотез – жизни было достаточно возникнуть лишь однажды.

2. Три неудачника: Тейяр, Ламарк и направленная мутация

А теперь обратимся к другой крайности и рассмотрим ересь, которая была бы по-настоящему смертельной для дарвинизма, если бы не представляла собой столь смутную и в конечном счете внутренне противоречивую альтернативу: попытку иезуита-палеонтолога Тейяра де Шардена примирить религиозные убеждения со своей верой в эволюцию. Он предложил версию эволюции, поставившую человека в центр Вселенной, и обнаружил, что христианство является «целью» – «точкой омега» – всякой эволюции. Тейяр даже оставил место для первородного греха (в его ортодоксальной католической версии, а не в научной, о которой говорилось в восьмой главе). К его разочарованию, Церковь сочла это ересью и запретила ему преподавать в Париже, так что остаток своих дней он провел в Китае, где изучал ископаемые находки до самой смерти, наступившей в 1955 году. Его книга «Феномен человека»[550] была опубликована посмертно и повсеместно встречена с восторгом, но научный мир, в особенности ортодоксальные дарвинисты, назвали ее еретической с той же решительностью, что и Церковь. Справедливости ради стоит сказать, что за прошедшее с момента публикации время ученые полностью согласились друг с другом в том, что Тейяр не предложил никакой серьезной альтернативы традиционному дарвинизму; его оригинальные идеи оказались запутанными, а остальное сводилось лишь к высокопарному изложению господствующих представлений[551]. Сочинение было жестко раскритиковано сэром Питером Медаваром; критический разбор был повторно опубликован в сборнике его работ «Государство Плутона»[552]. Вот вам пример риторики Медавара: «Несмотря на все преграды, которые Тейяр – возможно, не без причины – воздвигает на нашем пути, в „Феномене человека“ можно уловить нить рассуждений».

Проблема с воззрениями Тейяра проста. Он страстно отрицает фундаментальную идею: что эволюция является бездумным, бесцельным, алгоритмическим процессом. То был не конструктивный компромисс; то было предательство главной догадки, позволившей Дарвину ниспровергнуть мировоззрение Локка с его приматом Разума. Как мы видели в третьей главе, Альфреда Рассела Уоллеса тоже соблазняла мысль ее отринуть, но Тейяр безоговорочно поддался этому соблазну, и это стало сутью предложенной им альтернативы[553]. То, как высоко книгу Тейяра до сих пор ценят неспециалисты, и уважительный тон, с которым ссылаются на его идеи, свидетельствуют о глубине отвращения к опасной идее Дарвина, отвращения столь сильного, что оно способно оправдать любую нелогичность и стерпеть любую двусмысленность в аргументации, если он обещает в конце концов даровать освобождение от гнета дарвинизма.

А что сказать о другой печально знаменитой ереси – ламаркизме, вере в наследование приобретенных свойств[554]? Здесь все гораздо интереснее. Своей привлекательностью ламаркизм обязан в основном тому, что обещает ускорить перемещение организмов в Пространстве Замысла, воспользовавшись усовершенствованиями, возникшими у отдельных организмов за период их существования. Нужно так сильно изменить конструкцию, а времени совсем мало! Но перспективу ламаркизма в качестве альтернативы дарвинизму можно исключить путем логических рассуждений: возможность запуска процесса ламаркианского наследования в первую очередь предполагает наличие процесса дарвиновского (или чуда)[555]. Но разве наследование по Ламарку не может быть важным подъемным краном в рамках дарвиновской парадигмы? Известно, что сам Дарвин наряду с естественным отбором включил наследование по Ламарку в качестве катализатора в свою собственную версию эволюции. Он мог это сделать, поскольку имел очень смутное представление о механике наследственности[556].

Исследователем, сделавшим второй по значимости (после Дарвина) вклад в развитие неодарвинизма, был Август Вейсман, четко разделивший зародышевую и соматическую линии[557]; зародышевая линия состоит из половых клеток в яичниках или гонадах, а все другие клетки тела являются соматическими. Что именно произойдет с клетками соматической линии за время их жизни, разумеется, имеет отношение к тому, передастся ли хоть какому-нибудь потомку зародышевая линия тела, но изменения, происходящие в соматических клетках, вместе с этими клетками и исчезают; передаваться по наследству могут лишь изменения в клетках зародышевой линии – мутации. Это учение, иногда называемое вейсманизмом, – бастион, воздвигнутый ортодоксальным дарвинизмом для обороны от ламаркизма, который, по мнению самого Дарвина, можно было одобрить. Можно ли опровергнуть и вейсманизм? Сегодня складывается впечатление, что у ламаркизма гораздо меньше шансов стать важным подъемным краном[558]. Чтобы ламаркизм сработал, информация о конкретных приобретенных свойствах должна каким-то образом попасть из подвергнувшейся перестройке части тела (сомы) в яйцеклетки или сперму, то есть зародышевую линию. В целом подобная переправка сообщений считается невозможной (не было открыто каналов коммуникации, по которым можно было бы передать эту информацию), но давайте проигнорируем это затруднение. Гораздо существеннее проблема, касающаяся природы информации в ДНК. Как мы видели, наша система эмбрионального развития воспринимает последовательность ДНК как рецепт, а не чертеж. Между фрагментами тела и фрагментами ДНК нет взаимно однозначного соответствия. Именно поэтому в высшей степени маловероятно (или, в некоторых случаях, невозможно), чтобы какое-нибудь отдельное изменение в части тела (мышце, клюве или, в случае поведения, некоей нейронной управляющей цепи) соответствовало какому-либо определенному изменению в ДНК организма. Поэтому даже если бы и был способ переслать приказ об изменении в половые клетки, способа составить такой приказ правильно не найдется.

Рассмотрим пример. Скрипачка усердно добивается великолепного вибрато – в значительной степени благодаря изменениям сухожилий и связок ее левого запястья, которые существенно отличаются от изменений, одновременно происходящих с ее правым запястьем – запястьем той руки, в которой она держит смычок. Хранящийся в человеческой ДНК рецепт содержит одинаковый набор инструкций для обоих запястий, учитывающий, что правое должно быть зеркальным отражением левого (вот почему ваши запястья так похожи друг на друга), так что не существует простого способа изменить рецепт левого запястья, не внося те же (ненужные) изменения в правое запястье. Не сложно представить себе, как «в принципе» процесс эмбрионального развития можно подправить так, чтобы уже сформированные запястья затем перестраивались независимо друг от друга, но даже если решить эту проблему, шансы на то, что мутация будет полезной и сведется к ограниченному определенным участком и совсем небольшому исправлению в ДНК скрипачки, в точности соответствующему тем изменениям, которые принесли бы годы практических занятий, очень невелики. Так что ее детям практически наверняка придется добиваться вибрато тем же путем, что и их матери.

Однако это не вполне однозначное опровержение, и гипотезы с элементами, по меньшей мере сильно напоминающими о ламаркизме, продолжают возникать в области биологии; их зачастую принимают всерьез, несмотря на существование принципиального табу на все, хоть немного отдающее ламаркизмом[559]. В третьей главе я отмечал, что биологи зачастую упускают из виду или даже отметают эффект Болдуина, принимая его за какую-то ужасную ламаркианскую ересь. Спасительное свойство эффекта Болдуина заключается в том, что организмы передают свою способность приобретать определенные характеристики, а не какие-либо характеристики, приобретенные ими в ходе существования. Как мы видели, это и в самом деле равносильно использованию преимуществ тех усовершенствований, что появляются у отдельных организмов, а потому в подходящих условиях оказывается мощным подъемным краном. Только кран этот не ламаркианский.

Наконец, что сказать о возможности «направленной» мутации? Со времен Дарвина традиционно считалось, что все мутации случайны; кандидатов отбирает слепой случай. Марк Ридли формулирует общее мнение:

Предлагались различные теории эволюции посредством «направленного изменения», но мы все их должны отвергнуть. Нет доказательств существования направленных изменений, осуществляющихся при мутации, рекомбинации или в процессе менделевского наследования. Сколь бы внутренне обоснованными ни были эти теории, на самом деле они неверны[560].

Но здесь он самую чуточку хватил через край. Стандартная теория не должна заранее предполагать наличия какого-то процесса направленной мутации (это, несомненно, было бы небесным крюком), но может допускать возможность того, что кто-нибудь обнаружит вовсе не волшебные механизмы, способные повлиять на распределение мутаций в направлениях ускоренного развития. Примером тому являются рассмотренные в восьмой главе идеи Эйгена о квазивидах.

В предыдущих главах я обратил ваше внимание на некоторые другие возможные подъемные краны, которые сейчас исследуются: межвидовой «плагиат» последовательностей нуклеотидов (Drosophila Хоук), кроссинговеры, ставшие возможными благодаря появлению полового размножения (генетические алгоритмы Холланда), исследование множества вариаций малыми группами («демы» Райта), возвращающимися в материнскую популяцию («разумные виды» Шулля) и, чтобы не останавливаться на трех, «более высокий уровень сортировки видов» Гулда. Поскольку все эти дебаты прекрасно укладываются в просторные рамки современного дарвинизма, нам не нужно дополнительно вникать в подробности, хотя они и очень увлекательны. Практически всегда в эволюционной теории дело не в принципиальной возможности чего-либо, но в сравнительной важности, и обсуждаемые проблемы всегда гораздо сложнее, чем кажется из моего рассказа[561].

Однако есть одна продолжающаяся дискуссия, которая заслуживает несколько более подробного разговора – не потому, что угрожает какому-то жесткому или хрупкому элементу современной синтетической теории эволюции – как бы все ни обернулось, дарвинизм останется непоколебим, – но потому, что из нее и в самом деле делались особенно неутешительные выводы о перенесении эволюционного мышления на человечество. Это – спор о «единицах» отбора.

3. Cui Bono?

Что хорошо для «Дженерал моторс», хорошо и для страны.

Чарльз Э. Уилсон [562]

В 1952 году Чарльз Э. Уилсон был президентом компании «Дженерал моторс», и вновь избранный президент США Дуайт Эйзенхауэр выдвинул его на пост министра обороны. Во время слушаний по кандидатуре перед комитетом сената по делам вооруженных сил, состоявшихся в январе 1953 года, Уилсона попросили продать свою долю акций «Дженерал моторс», но он отказался. Когда его спросили, не может ли тот факт, что он останется акционером «Дженерал моторс», недолжным образом повлиять на принимаемые им решения, он ответил: «Я годами считал, что то, что идет на благо стране, идет на благо „Дженерал моторс“ – и наоборот». К несчастью для него, в действительности произнесенные им слова имели недостаточно шансов на воспроизведение – хотя и достаточно для того, чтобы я смог найти их потомка в справочнике и вновь воспроизвести в предыдущем предложении. С другой стороны, в репортажах о его выступлении подобно вирусу гриппа размножилась мутировавшая версия высказывания, воспроизведенная в эпиграфе к этому разделу; в ответ на последовавший взрыв негодования Уилсон был вынужден продать свои акции, чтобы получить должность, и до конца дней его преследовала эта «цитата».

Мы можем найти для этого застывшего случая новое применение. Нет сомнений, почему распространилась мутировавшая версия реплики Уилсона. Прежде чем одобрить кандидатуру Чарльза Уилсона на пост, предполагавший принятие важных решений, следовало точно понять, кто станет основным бенефициаром этих решений: страна или «Дженерал моторс». Будут ли то эгоистичные решения или решения, приносящие пользу всему обществу в целом? Данный Уилсоном ответ не мог успокоить людей. Они чуяли подвох и, распространяя слова Уилсона, сделали его явственным. Складывалось впечатление, что, по его словам, никому не стоит тревожиться о принимаемых им решениях, ибо даже если их основным или прямым выгодополучателем окажется «Дженерал моторс», дело обернется к удовлетворению всей страны. Что и говорить, сомнительное заявление. Хотя в большинстве случаев – «при прочих равных» – оно и может быть верно, что станется в ситуациях, когда «прочие» не будут равными? Кому принесут пользу действия Уилсона в таких обстоятельствах? Вот откуда всеобщее – и вполне обоснованное – волнение. Люди хотели, чтобы принимаемые министром обороны решения самым непосредственным образом отвечали национальным интересам. Если бы принимаемые в таких благоприятных обстоятельствах решения шли на пользу «Дженерал моторс» (и, предположительно, в большинстве случаев так и было бы, если бы устоявшееся мнение Уилсона соответствовало истине), никто бы не возражал, но люди опасались, что Уилсон расставляет приоритеты иначе.

Это – частный случай проблемы, извечно и не без причины занимавшей людей. Юристы спрашивают по-латыни: Cui bono? Когда многое на кону, этот вопрос зачастую попадает в точку: кому это пойдет на пользу? Та же проблема возникает и в эволюционной теории, где в пандан сказанным Уилсоном на самом деле словам прозвучало бы: «Что хорошо для тела, хорошо и для генов – и наоборот». Биологи согласились бы, что в общем и целом это верно. Судьба тела теснейшим образом связана с судьбой его генов. Однако совпадение здесь не полное. Что происходит, когда обстоятельства меняются к худшему и интересы тела (долгая жизнь, счастье, удобство и т. д.) вступают в конфликт с интересами генов?

Этот вопрос всегда неявным образом присутствовал в синтетической теории. Как только стало ясно, что именно неравномерная репликация генов является причиной всех изменений в строении образующих биосферу организмов, от этого вопроса стало невозможно уклониться; однако долгое время теоретики могли, подобно Чарльзу Уилсону, успокаивать себя мыслью, что, как правило, благо для целого является благом для части – и наоборот. Но затем Джордж Уильямс привлек к проблеме внимание[563], и люди начали осознавать, что она оказывает глубокое влияние на наше понимание эволюции. Благодаря Докинзу, введшему понятие эгоистичного гена, забыть о существовании проблемы стало уже невозможно[564]: Докинз указал, что «с точки зрения» гена тело является своего рода средством выживания, созданным, чтобы увеличить шансы гена на дальнейшую репликацию.

Старинный принцип Панглосса смутно подразумевал, что адаптации идут «на благо вида»; Уильямс, Мейнард Смит, Докинз и другие исследователи показали, что рассуждающий с точки зрения «блага для организма» столь же близорук, что и тот, кто мыслит в категориях «блага для вида». Чтобы увидеть это, следует еще решительнее освободиться от заблуждений, занять позицию гена и спросить, что есть благо для генов. Поначалу это кажется суровым и хладнокровным цинизмом. К слову, это напоминает мне о затасканном практическом правиле, прославленном брутальными детективами: cherchez la femme! – ищите женщину[565]! Идея состоит в том (это должен знать любой трезвомыслящий, умудренный жизнью детектив), что в расследуемую вами тайну будет тем или иным образом замешана та или иная женщина. Вероятно, этот совет плох даже для утрированного и нереалистичного мира детективных романов. «Советом получше, – скажет вам сторонник геноцентризма, – будет: cherchez le gene!» Хороший пример тому мы видели в девятой главе, в рассказе об изысканиях Дэвида Хэйга, но существуют сотни и тысячи других, которые можно бы было привести[566]. Когда бы ни встала перед вами эволюционная загадка, взгляд с точки зрения генов способен подсказать решение с позиции того или иного гена, избираемого по той или иной причине. До тех пор пока адаптации очевидным образом идут на пользу организму (орел как организм, безусловно, выигрывает от обладания орлиными глазами и орлиными крыльями), это происходит в основном согласно Уилсону: что хорошо для генов, хорошо и для всего организма. Но когда ситуация меняется к худшему, будущее определяется тем, что хорошо для генов. В конце концов, именно они – репликаторы, чьи различные шансы в соревнованиях по самовоспроизводству запускают весь процесс эволюции и поддерживают его.

Такой подход, иногда называемый геноцентризмом или взглядом с точки зрения генов, стал мишенью яростной, хотя по большей части ошибочной критики. Например, часто говорят, что геноцентризм – это, по сути, «редукционизм». В хорошем смысле слова «редукционизм» так и есть. Это значит, что геноцентризм отрицает существование небесных крючьев и настаивает на том, что всякий подъем в Пространстве Замысла должен совершаться при помощи подъемных кранов. Но, как мы видели в третьей главе, иногда люди, говоря «редукционизм», подразумевают «редукцию» всякой науки или всех объяснений к некоему наиболее фундаментальному уровню – молекулярному, атомному или субатомному (однако у этого вида редукционизма, вероятно, никогда не было приверженцев, ибо он очевидно нелеп). В любом случае в этом смысле геноцентризм совершенно не является редукционистским. Что может быть менее похоже на редукционизм (в этом смысле слова), чем объяснение присутствия, скажем, конкретной молекулы аминокислоты в конкретной точке конкретного тела с помощью отсылки не к каким-либо иным явлениям молекулярного уровня, но, скорее, к тому факту, что это – тело особи женского пола, принадлежащей к виду, для представителей которого характерна продолжительная забота о потомстве? С точки зрения генов явления объясняются через сложные взаимодействия долгосрочных и широкомасштабных экологических феноменов, продолжительных исторических тенденций и явлений местного, молекулярного уровня.

Естественный отбор – это не сила, «действующая» лишь на одном уровне – например, на молекулярном, в противоположность популяционному или организменному. Естественный отбор возникает потому, что сочетание всевозможных событий разного масштаба имеет конкретный результат, который можно описать статистически. Синий кит стоит на грани вымирания; если вид исчезнет, то в Библиотеке Менделя больше не будут появляться актуальные копии ряда особенно великолепных книг, которые практически невозможно заменить, но фактор, лучше всего объясняющий, почему с лица Земли исчезают эти характерные хромосомы или собрания последовательностей нуклеотидов ДНК, может быть вирусом, каким-то образом напрямую атаковавшим механизм воспроизводства китовой ДНК, сбившейся с пути кометой, в совершенно неподходящее время обрушившейся на землю рядом со стадом сохранившихся особей, или неумеренной телевизионной рекламой, из‐за которой любопытные катастрофически влияют на брачное поведение китов! Каждое эволюционное событие всегда можно описать с позиции генов, но еще важнее вопрос, часто ли подобное описание может быть всего лишь ведением отчетности (объясняющим столь же мало, как ведение на молекулярном уровне счета при игре в бейсбол). Уильям Вимсатт[567] ввел понятие «отчетности» для описания того не вызывающего разногласий факта, что гены представляют собой склады информации о генетических изменениях; является ли геноцентризм всего лишь ведением отчетности, остается предметом споров, но выдвигалось такое обвинение часто[568]. Джордж Вильямс соглашается, что термин уместен, но яростно настаивает на важности ведения отчетности: «Именно представление, согласно которому отчетность велась в прошлом, наделяет теорию естественного отбора предсказательной силой самого важного рода»[569].

Утверждение, что позиция геноцентризма является наилучшей или наиболее важной, – это тезис не о важности молекулярной биологии, но о кое-чем более абстрактном: о том, на каком уровне в большинстве ситуаций можно дать больше всего объяснений. Философы биологии рассматривали этот вопрос с бóльшим вниманием, чем какую-либо иную из проблем эволюционной теории, и дальше всего продвинулись в поисках ответа. Я только что упомянул Вимсатта, а есть и другие; назовем некоторых из лучших: Дэвид Халл[570], Элиот Собер[571] и Ким Стерельни с Филипом Китчером[572]. Одной из причин, по которой философов притягивает этот вопрос, несомненно, является его абстрактность и концептуальная сложность. Задумываясь над ним, вы скоро оказываетесь перед фундаментальными проблемами: что значит нечто объяснить, что такое обусловленность, что такое уровень – и так далее. В современной философии науки это – одна из наиболее привлекательных областей; ученые с уважительным вниманием следят за коллегами-философами и вознаграждаются компетентными и хорошо изложенными аналитическими работами и философскими аргументами; в свою очередь, ученые отвечают на это собственными дискуссиями, имеющими далеко не прозаическое философское значение. На этих нивах созрел богатый урожай, и мне сложно сменить тему, не введя читателя должным образом в обсуждаемые тонкости; это еще сложнее сделать потому, что у меня есть сформировавшееся мнение о том, где в этих спорах таится истина; но у меня – иные планы, которые, как это ни забавно, предполагают, что эти дебаты следует лишить накала. В их ходе обсуждаются замечательные научные и философские проблемы, но, чем бы ни кончилось дело, ответы не приведут к страшащим некоторых результатам. (Об этом мы поговорим ниже, в шестнадцатой главе.)

Соблазнительная игра повторений и отражений в эволюционных объяснениях является для философов достаточным основанием, чтобы повнимательнее приглядеться к дискуссии о единицах отбора; но есть тому и другая причина, и это, несомненно, мысль, с которой началась данная глава: геноцентрическая позиция внушает людям тревогу по тем же соображениям, что и преданность Чарльза Уилсона «Дженерал моторс». Люди хотят сами управлять своей судьбой; они считают, что сами принимают решения и одновременно получают от них пользу, и многие опасаются, что дарвинизм (в виде геноцентризма) подорвет их уверенность на этот счет. Они склонны считать нарисованную Докинзом яркую картину: организмы, являющиеся всего лишь носителями, созданными, чтобы передать стайку генов будущим носителям, – интеллектуальным посягательством и насилием. Так что, рискну предположить, одна из причин, по которой так часто точку зрения организма или группы восхваляют как достойную альтернативу позиции гена, состоит в никогда не озвучиваемой мысли, что мы – организмы (и живем группами, имеющими для нас значение) и не желаем, чтобы наши интересы подчинялись чьим-нибудь еще! Иными словами, моя догадка состоит в том, что нас не тревожило бы утверждение, что сосны или колибри являются «всего лишь механизмами выживания» для своих генов, если бы мы не понимали, что отношения между нами и нашими генами ничем не отличаются от их отношений с их генами. В следующий главе я намерен утолить эту печаль, показав, что на деле все иначе! Наши отношения с нашими генами существенным образом отличаются от отношений, возникающих у любого иного вида, поскольку Мы – это не просто мы как вид. Это позволит нам совершить решительный шаг и избавиться от беспокойства, связанного со все еще интригующей нерешенной концептуальной проблемой единиц отбора. Но прежде чем я приступлю к разгадыванию этой загадки, следует убедиться, что мы вполне понимаем, в чем состоит связанная с ней угроза, – а также прояснить несколько распространенных ошибочных представлений.

Возможно, самой большой ошибкой критиков геноцентризма является часто звучащее заявление, будто у генов попросту не может быть интересов[573]. Если воспринять это возражение серьезно, то оно может вынудить нас отбросить множество драгоценных и проницательных догадок, – однако говорить так значит просто ошибаться. Даже если гены не могут действовать в своих интересах подобно тому, как мы можем действовать в наших, они вполне могут иметь их самым непротиворечивым и очевидным образом. Если интересы могут быть у общества или «Дженерал моторс», то они могут быть и у генов. Можно делать что-то ради себя, или ради детей, или ради искусства, демократии… арахисового масла. Мне сложно представить, почему кто-нибудь может захотеть сделать благополучие и дальнейшее процветание арахисового масла высшей целью, но его можно вознести на пьедестал с той же легкостью, что и искусство или детей. Человек может даже решить – хотя выбор это будет странный, – что больше всего желает защитить и приумножить собственные гены – пусть даже ценою своей жизни. Ни один разумный человек такого решения не примет. Как пишет Джордж Вильямс: «У личной озабоченности интересами (долгосрочным увеличением среднестатистической распространенности) генов, полученных в лотерее мейоза и оплодотворения, нет никаких вразумительных оснований»[574].

Но это не означает, что не существует сил, действующих ради – или в интересах – генов. На самом деле до недавнего времени гены были основными выгодополучателями всех процессов отбора на планете. Я имею в виду, что процессов, у которых был бы иной основной выгодоприобретатель, попросту не было. Бывали случайности и катастрофы (удары молний и цунами), но никаких постоянных процессов, действующих во имя чего-либо кроме генов.

Чьим интересам наиболее непосредственным образом отвечают решения, принимаемые в ходе естественного отбора? Бесспорно, возможны конфликты между генами и телами (между генами и фенотипическими экспрессиями генотипов, частью которых они являются). Более того, никто не сомневается, что притязания тела на звание основного выгодоприобретателя становятся необоснованными, как только оно выполняет поставленную перед ним задачу – размножение. Как только лососи поднимутся по течению реки и успешно вымечут икру – для них все кончено. Они буквально разваливаются на части, поскольку не существует никакого эволюционного давления, побуждающего к появлению усовершенствований конструкции, которые помешали бы им разваливаться и подарили спокойную и долгую старость, которой многим из нас удается насладиться. В целом, таким образом, тело – всего лишь инструмент, а значит, в череде тех, кому идут на пользу «решения» естественного отбора, оно занимает лишь второе место.

Это так для всей биосферы и повторяется сходным образом с несколькими существенными модификациями. Во многих таксономических группах родители умирают до рождения своих потомков, и вся их жизнь является подготовкой к одному-единственному кульминационному моменту – воспроизводству. Другие – например, деревья – дают жизнь множеству поколений и потому могут соперничать со своим потомством за солнечный свет и иные ресурсы. Млекопитающие и птицы обычно тратят много энергии и усилий на заботу о потомстве, а потому у них появляется намного больше возможностей «выбрать», принесут ли их действия пользу им самим или их детенышам. Создания, перед которыми никогда не встает такой выбор, могут быть спроектированы «с допущением» (неявным допущением Матери-Природы), что это попросту не тот вопрос, который требует какого-либо внимания проектировщика.

Предположительно, система управления, к примеру, мотылька устроена так, чтобы ради генов безжалостно принести в жертву его тело, как только для того возникнет стандартная и узнаваемая возможность. Давайте пофантазируем: представьте, что мы каким-то способом хирургически заменили эту стандартную систему (командующую: «К черту торпеды, вперед на полной скорости!») системой, отдающей предпочтение телу («К черту гены, я забочусь лишь о себе!»). Что может сделать новая система такого, что тем или иным образом не сводилось бы к самоубийству или бессмысленным метаниям? Мотылек просто не может воспользоваться какими-либо возможностями, не связанными с жизненной задачей самовоспроизводства. Сложно серьезно отнестись к повышению качества жизни, если мы говорим о краткой жизни мотылька. Птицы, напротив, могут оставить полное яиц гнездо, когда им самим угрожает та или иная опасность, и это больше похоже на то, как зачастую поступаем мы; однако поступить так они могут потому, что способны свить новое гнездо – пусть не в этом году, а в следующем. Сейчас они заботятся о себе – но только потому, что это повышает шансы их генов на воспроизводство впоследствии.

Мы другие. Человеческая судьба может пойти множеством альтернативных путей, но тогда встает вопрос: как и когда появилось это разнообразие? Нет сомнений, что многие люди спокойно и понимая, что делают, решили избежать связанных с беременностью и родами опасностей и боли ради безопасности и удобства «бесплодной» жизни, приносящей иные радости. Культура может склонять к иному (прибегая к таким многозначительным словам, как «бесплодный»), и это и в самом деле нечто обратное фундаментальной стратегии всякой жизни, но тем не менее такое случается часто. Мы понимаем, что вынашивание и воспитание потомства – лишь один из возможных жизненных проектов и, если вспомнить о наших ценностях, вовсе не самый важный. Но откуда взялись эти ценности? Как, если не в результате чудесной хирургической операции, были они привиты нашей системе управления? Как получилось так, что мы смогли ввести конкурирующую концепцию, которая часто может перевесить интересы наших генов, – тогда как другие виды этого не сумели?[575] Об этом пойдет речь в следующей главе.

ГЛАВА 11: Панспермия, генные инженеры из иной галактики и зарождение жизни на Земле больше чем лишь один раз – безвредные, хоть и нежеланные еретические возможности. «Точка омега» Тейяра, генетическая передача приобретенных свойств Ламарка и направленная мутация (без поддерживающего ее подъемного крана) нанесли бы дарвинизму решающий удар, не будь они благополучно развенчаны. Споры о единицах отбора и «точке зрения генов» – важны для современной эволюционной теории; но, чем бы они ни окончились, в них не таится той угрозы, которую часто видят.

На этом заканчивается наш очерк дарвинизма в биологии. Теперь, вооружившись ясным и достаточно подробным представлением о современном дарвинизме, мы готовы увидеть в третьей части книги, что он значит для Homo sapiens.

Ил. 36. Ешь. Выживай. Размножайся. – Ешь. Выживай. Размножайся. – Ешь. Выживай. Размножайся. – Ешь. Выживай. Размножайся. – И в чем же смысл жизни?

ГЛАВА 12: Основное различие между нашим и всеми иными видами состоит в том, что мы полагаемся на передачу информации посредством выработанных культурой механизмов, а значит – на культурную эволюцию. Единице культурной эволюции – мему Докинза – предстоит сыграть важную и недооцененную роль в нашем анализе человеческого существования.

Часть III

РАЗУМ, СМЫСЛ, МАТЕМАТИКА И МОРАЛЬ

Новое основное чувство: наша бренность. – Прежде старались создать чувство величия человека тем, что указывали на его Божественное происхождение; теперь этот путь запрещен: у входа на него поставили обезьяну с другим страшным чудовищем, и она внушительно скрежещет зубами, как бы желая сказать: не сметь идти по этой дороге! Теперь обратились к другому направлению, к цели, куда идет человечество, и указывают на этот путь, как на доказательство его величия и родства с Богом. Увы! Путь каждого из нас кончается могильным памятником с надписью: nihil humani a me alienum puto. На какую бы высокую ступень развития ни поднялось человечество – может быть, в конце оно будет стоять ниже, чем в начале! – нет для человечества перехода в высший порядок, не более, чем муравей и уховертка могут в конце своего «земного пути» возвыситься до родства с Богом и вечной жизни. Становление (das Werden) влечет за собой исчезновение; зачем же из этой вечной игры делать исключения для какой-то планетки! И на этой планетке для одного вида, живущего на ней? Прочь эти сентиментальности!

Фридрих Ницше [576]

Глава двенадцатая

ПОДЪЕМНЫЕ КРАНЫ КУЛЬТУРЫ

1. Наши предки встречают мем

Что за вопрос поставлен ныне перед обществом с совершенно поразительной развязной самоуверенностью? Человек – обезьяна или же ангел? Господи! Я на стороне ангелов.

Бенджамин Дизраэли [577]

Сам Дарвин ясно понимал: стоит только заявить, что его теория применима к одному конкретному виду, как представители этого вида расстроятся. Этого он опасался, а потому поначалу вел себя сдержанно. О нашем виде практически нет упоминаний в «Происхождении видов» – разве только о том, что он играет важную роль подъемного крана при искусственном отборе. Но, разумеется, никого это не обмануло. Было ясно, к чему подводит теория, а потому Дарвин постарался создать свою тщательно продуманную версию до того, как критики и скептики погребут вопрос под неверными интерпретациями и криками тревоги: «Происхождение человека и половой отбор»[578]. Не может быть никаких сомнений – отмечал Дарвин – что мы – Homo sapiens – один из видов, к которому применима эволюционная теория. Видя, что особой надежды на опровержение этого факта нет, некоторые из ненавистников Дарвина попытались найти защитника, который мог бы нанести предупредительный удар, обезоружив опасную идею до того, как у нее появится шанс преодолеть перешеек, отделяющий наш вид от всех остальных. Каждый раз, найдя какого-нибудь провозвестника низложения дарвинизма (или неодарвинизма, или синтетической теории эволюции), они раззадоривали его в надежде, что на этот раз свершится настоящая революция. Самозваные революционеры наносили удары быстро и часто, но, как мы видели, им удалось лишь укрепить свою цель, углубив наше понимание и обогатив его новыми подробностями, о которых сам Дарвин и помыслить не мог.

Итак, потерпев поражение, некоторые враги опасной идеи Дарвина укрепились на перешейке, словно Гораций на мосту, с намерением не позволить идее преодолеть его. Прославленным в веках первым сражением стали печально известные дебаты, состоявшиеся в 1860 году, всего лишь через несколько месяцев после первой публикации «Происхождения», в Оксфордском музее естественной истории, между «Елейным Сэмом» Уилберфорсом, епископом Оксфордским, и «Бульдогом Дарвина» Томасом Генри Хаксли. Эту историю так часто рассказывали и пересказывали, что можно счесть ее не видом, а целым типом мемов. В ней говорится о том, что достопочтенный епископ допустил свою знаменитую риторическую ошибку, спросив Хаксли, дедушкой или бабушкой приходится ему обезьяна. Страсти в той аудитории накалились; какая-то женщина упала в обморок, а некоторые из сторонников Дарвина были просто вне себя от ярости, услышав о столь высокомерном и неверном истолковании теории их героя, так что вполне понятно, что здесь показания очевидцев расходятся. В лучшей из версий (которая, по всей вероятности, получила некоторые существенные дополнения в пересказе) Хаксли ответил, что «не стыдится иметь среди предков обезьяну; но ему было бы стыдно состоять в родстве с человеком, использующим великий талант, чтобы скрывать истину»[579].

С того самого дня некоторые из представителей вида Homo sapiens в высшей степени болезненно реагируют на упоминания о нашем родстве с обезьянами. Когда в 1992 году Джаред Даймонд опубликовал книгу «Третий шимпанзе», то источником названия стал незадолго до того открытый факт, что мы, люди, на самом деле состоим в более близком родстве с двумя видами шимпанзе (Pan troglodytes, всем хорошо знакомые шимпанзе, и Pan panicus, более редкие и отличающиеся меньшими размерами карликовые шимпанзе, или бонобо), чем эти шимпанзе – с остальными обезьянами. У нас, представителей этих трех видов, есть общий предок, существовавший ближе к нам по времени, чем, например, общий предок шимпанзе и гориллы, так что все мы восседаем на одной ветви Древа Жизни, тогда как гориллы, орангутаны и все остальные – на других.

Человек – третий шимпанзе. Даймонд осторожно извлек этот поразительный факт из «филологической» работы Сибли и Алквиста о ДНК приматов[580] и дал читателям понять, что проведенные ими исследования несколько противоречивы[581]. Однако с точки зрения одного из рецензентов он оказался недостаточно осторожен. Джонатан Маркс, антрополог из Йеля, построил карьеру на разоблачении Даймонда – а также Сибли и Алквиста, с чьей работой, по его словам, «следует обращаться как с ядерными отходами: захоронить, соблюдая все меры предосторожности, и забыть на миллион лет»[582]. С 1988 года Маркс, чьи собственные ранние работы о хромосомах приматов помещали шимпанзе немного ближе к гориллам, чем к нам, вел на удивление оскорбительную кампанию против Сибли и Алквиста, но совсем недавно эта кампания потерпела сокрушительную неудачу. Первоначальные открытия Сибли и Алквиста были окончательно подтверждены с использованием более точных методов анализа (они использовали методы сравнительно грубые – в то время новаторские, но впоследствии вытесненные более мощными). Однако каковы этические последствия того, человек или горилла выиграет состязание за звание ближайшего родственника шимпанзе? Обезьяны в любом случае наши ближайшие родичи. Но для Маркса, из‐за желания дискредитировать Сибли и Алквиста прибегнувшего к запрещенным приемам, это, по-видимому, было очень важно. Его последняя атака на них в опубликованной в American Scientist рецензии на некоторые другие книги[583] сопровождалась хором возмущения его собратьев-ученых и примечательными извинениями редколлегии журнала: «Хотя рецензенты выражают собственное мнение, а не мнение журнала, редколлегия устанавливает стандарты, которые, к нашему глубокому сожалению, в данной рецензии соблюдены не были»[584]. Подобно епископу Уилберфорсу до него, Джонатана Маркса занесло.

Ил. 37. Генеалогическое древо высших приматов. Проследим развитие каждой пары высших приматов к соединяющей их черной точке. В этом случае помещенная слева шкала указывает на процент различий между ДНК этих современных приматов, а справа – расчетное количество миллионов лет, прошедших с тех пор, когда у них в последний раз был общий предок. Например, обыкновенные и карликовые шимпанзе отличаются приблизительно 0,7% ДНК и разошлись около трех миллионов лет назад; мы отличаемся от обоих этих видов 1,6% ДНК и разошлись с их общим предком приблизительно семь миллионов лет назад, а горилл от нас или шимпанзе отличают 2,3%, а с общим предком, от которого происходим мы и оба вида шимпанзе, они разошлись примерно десять миллионов лет назад [585].

Людям хочется верить, что мы сильно отличаемся от других видов, – и они имеют на это полное право! Мы отличаемся. Мы – единственный вид, обладающий дополнительным средством сохранения и передачи замысла: культурой. Это – преувеличение; другие виды также обладают рудиментами культуры, и их способность передавать информацию «поведенчески», а не только генетически сама по себе является важным биологическим явлением[586], но эти виды не выработали культуру настолько развитую, как у нашего вида. У нас есть язык, основной инструмент культуры, а язык открывает в Пространстве Замысла новые области, куда есть доступ лишь у нас. За несколько кратких тысячелетий (с точки зрения биологии – лишь мгновение) мы уже использовали свои новые методы исследования, чтобы изменить не только свою планету, но и сам процесс проектирования и конструирования, приведший к нашему появлению.

Как мы уже поняли, человеческая культура – не всего лишь подъемный кран, собранный из других кранов: она сама создает подъемные краны. Культура – настолько мощная комбинация кранов, что способна сгладить многие – хоть и не все – ранее наблюдавшиеся генетические вызовы и процессы, которые создали нас и продолжают с нами сосуществовать. Мы часто ошибаемся, принимая культурную инновацию за генетическую. Например, всем известно, что средний рост людей за последние несколько столетий стал существенно больше. (Посещая такие памятники недавней истории, как парусник «Железнобокий старина», стоящее на приколе в Бостонской гавани военное судно начала XIX века, мы обнаруживаем, что под палубами до смешного тесно – неужто наши предки были карликами?) В какой степени мы обязаны этим стремительным изменением роста генетическим изменениям нашего вида? Если и обязаны, то не так уж сильно. Со времен спуска «Железнобокого старины» на воду в 1797 году сменилось всего около десяти поколений людей, и даже если бы популяция испытывала сильное давление отбора в пользу высоких особей (а есть ли тому свидетельства?), для достижения столь разительного эффекта времени прошло слишком мало. В действительности сильно изменился уровень здоровья людей, диета и условия жизни; именно они и привели к столь существенному изменению фенотипа; это на 100% плод культурных нововведений, распространявшихся посредством культурного обмена: образования, популяризации новых приемов агротехники, мер по охране общественного здоровья и т. д. Любому, кого беспокоит «генетический детерминизм», следует напомнить, что практически все различия, наблюдаемые между, скажем, современниками Платона и людьми, живущими ныне, – их физические возможности, симпатии, склонности, надежды на будущее – следует объяснять культурными различиями, ибо от Платона нас отделяет меньше двухсот поколений. Однако изменения окружающей среды, возникшие под влиянием культурных новшеств, так быстро и существенно меняют ландшафт фенотипической экспрессии, что они, в принципе, могут быстро изменить направление давления генетического отбора – эффект Болдуина является простым примером подобного изменения давления отбора под действием широко распространенной модификации поведения. Хотя важно помнить, насколько медленно в целом идет процесс эволюции, нам никогда не следует забывать, что давлению отбора инерция вовсе не знакома. Довлевшие миллионы лет вызовы могут исчезнуть в мгновение ока; и, разумеется, для появления новых видов давления отбора достаточно одного-единственного извержения вулкана или появления нового болезнетворного организма.

Культурная эволюция происходит на много порядков быстрее, чем генетическая, и отчасти благодаря этому она делает наш вид особенным; однако она также превратила нас в существ, глядящих на жизнь с точки зрения, совершенно отличной от занимаемой другими животными. Строго говоря, неясно, есть ли у представителей других видов какие-либо точки зрения. Однако у нас она есть; мы можем по каким-то соображениям решить блюсти обет безбрачия; мы можем принять законы, определяющие, что можно и что нельзя есть; мы можем создать сложную систему поощрения определенных типов сексуального поведения и наказания за другие, и так далее. Наши взгляды на жизнь кажутся нам настолько обоснованными и очевидными, что мы часто поддаемся соблазну волей-неволей приписать их другим существам – или же природе в целом. Один из любимых моих примеров такой распространенной когнитивной иллюзии – замешательство, в которое приходят исследователи, пытающиеся дать эволюционное объяснение сну.

Стеллажи в лабораториях прогибаются под грузом собранных данных, но никто так и не доказал, что у сна есть очевидная биологическая функция. Тогда какое же эволюционное давление отобрало эту прелюбопытную стратегию поведения, понуждающую нас проводить без сознания треть жизни? Спящие животные более уязвимы для хищников. У них меньше времени на поиск пищи и ее поглощение, поиск партнеров и размножение, выкармливание потомства. Как говорили детям Викторианской эпохи родители: сони приходят к шапочному разбору.

Аллан Рехтшаффен, исследователь сна из Чикагского университета, задает вопрос: «Как естественный отбор с его непреложной логикой „допустил“, чтобы царство животных без всяких на то оснований несло бремя сна?» Сон кажется настолько дезадаптивным явлением, что сложно понять, почему в результате не появилось какого-нибудь иного способа удовлетворения той потребности, которую удовлетворяет сон[587].

Но почему сну в принципе необходима некая «очевидная биологическая функция»? В объяснении нуждается тот факт, что мы бодрствуем, и, по всей видимости, объяснение это вполне очевидное. Как отмечает Раймо, в отличие от растений животные должны бодрствовать, по крайней мере, какую-то часть времени, чтобы искать пищу и размножаться. Но как только вы начинаете вести активный образ жизни, анализ выгод, издержек и открывающихся возможностей далеко не очевиден. В сравнении со спячкой бодрствование обходится дороже. Следовательно, Мать-Природа экономит, на чем только может. Если бы мы смогли, то «проспали» бы всю жизнь. В конце концов, именно так и поступают деревья: они зимуют в глубокой коме, поскольку больше заняться нечем, а летом – «летуют» в чуть более поверхностной коме – состоянии, которое, когда представителю нашего вида не посчастливится в нем оказаться, врачи называют вегетативным. Если, пока дерево спит, в лес явится дровосек – что ж, это постоянно присутствующий в древесной жизни риск. Но разве для спящего животного риск нападения хищника не выше? Вовсе необязательно. Покидать логово тоже рискованно, и если мы собираемся минимизировать эту рискованную фазу, то можно с тем же успехом замедлить в ожидании благоприятного момента метаболизм, сохраняя энергию для главного – размножения. (Разумеется, все куда сложнее, чем я рассказываю. Я хочу просто показать, что анализ выгод и издержек совершенно неочевиден, и этого достаточно, чтобы избавиться от чувства парадоксальности.)

Мы думаем, будто смысл жизни состоит в том, чтобы быть на ногах, переживать приключения и завершать проекты, встречаться с друзьями и исследовать мир, но у Матери-Природы иная точка зрения. Жизнь, проведенная во сне, ничем не хуже любой другой, а во многих отношениях и лучше (определенно, дешевле), чем большинство других вариантов. Если нам кажется, что представители других видов тоже получают от периодов бодрствования не меньше удовольствия, чем мы, то это – любопытное совпадение, настолько любопытное, что не следует делать ошибку, предполагая, будто это так просто потому, что нам самим такой подход к жизни представляется оправданным. Нужно доказать, что другие виды его разделяют – а это далеко не просто[588].

Теми, кем мы являемся, в значительной степени сделала нас культура. А теперь пришло время спросить, с чего же все началось. Что за эволюционная революция случилась, так решительно отделив нас от всех иных результатов революции генетической? История, которую я собираюсь поведать, – это пересказ изложенной в четвертой главе истории о создании эукариотических клеток, благодаря которым стала возможной многоклеточная жизнь. Вы помните, что до появления клеток с ядрами существовали более простые и одинокие формы жизни, прокариоты, все существование которых сводилось к дрейфу в первичном бульоне и самовоспроизводству. Это, конечно, не небытие, но и на настоящую жизнь не слишком похоже. Затем, согласно удивительному рассказу Линн Маргулис[589], в один прекрасный день некоторые прокариоты оказались заражены своего рода паразитами; но дело обернулось к лучшему: тогда как паразиты по определению пагубно влияют на здоровье своих хозяев, эти интервенты оказали благотворное действие, а потому были не паразитами, но симбионтами. Они с хозяевами стали, скорее, комменсалами, что по-латыни значит «сотрапезники», или мутуалистами – и те и другие извлекали из союза пользу. Объединившись, они создали революционно новый вид существ – эукариотические клетки. Это открыло Чрезвычайно обширное пространство возможностей, известное нам как многоклеточная жизнь, – пространство, прежде, мягко говоря, невообразимое; без сомнения, прокариоты понятия обо всем этом не имеют.

Прошла пара миллиардов лет, в течение которых многоклеточные формы жизни исследовали разные уютные уголки и закоулки Пространства Замысла, как вдруг в один прекрасный день началось новое вторжение; его жертвой стал один вид многоклеточных организмов – примат, выработавший множество разных приспособлений и способностей (не смейте называть их преадаптациями), которые – так уж получилось – особенно хорошо подходили интервентам. Неудивительно, что интервенты были хорошо приспособлены к тому, чтобы вселиться в хозяев, ибо эти хозяева их сами и сотворили, подобно тому как пауки вьют паутину, а птицы – гнезда. В мгновение ока – меньше чем за сто тысяч лет – эти новые оккупанты превратили своих ничего не подозревающих хозяев, обезьян, в нечто совершенно новое: в сознательных хозяев, которые благодаря огромному запасу новехоньких интервентов способны вообразить прежде невообразимое, совершая никому прежде недоступные скачки сквозь Пространство Замысла. Вслед за Докинзом[590] я называю этих интервентов мемами, а радикально новый вид сущности, возникающей, когда определенного вида животное должным образом оснащено (или заражено) мемами, – это то, что обычно зовется личностью.

Такова, в общих чертах, история. Как я обнаружил, некоторым людям и подумать об этом противно. Им приятно полагать, что именно наше человеческое сознание и культура резко отличают нас от всех «неразумных тварей» (как их называл Декарт), но совершенно не хочется пытаться найти эволюционное объяснение созданию этого важнейшего отличительного признака. Мне кажется, они допускают ужасную ошибку[591]. Они хотят чуда? Хотят, чтобы культура была дарована Богом? Грезят о небесном крюке, а не подъемном кране? Почему? Они хотят, чтобы человеческий образ жизни радикально отличался от образа жизни всех других существ, – и он в самом деле отличается, – но, как и сама жизнь, как любое иное удивительное явление, культура должна иметь дарвиновское происхождение. Она тоже должна вырасти из чего-то меньшего, из какого-то квази-, чего-то просто подобного, а не подлинного, и на каждом шаге этого пути результаты должны быть, по выражению Дэвида Хэйга, эволюционно достижимыми. Например, для культуры нужен язык, но прежде в ходе эволюции должен появиться сам язык; нельзя просто post factum отметить, что язык – это замечательно. Нельзя брать в качестве предпосылки сотрудничество; невозможно исходить из разумности человека; предпосылкой не может быть традиция – все это должно быть выстроено с чистого листа точно так же, как это было с первыми репликаторами. Удовлетвориться менее основательным объяснением значит просто сдаться.

В следующей главе я затрону важные теоретические проблемы того, как дарвиновские механизмы могли привести к эволюционному появлению языка и человеческого разума. Мне придется выступить против ужасной – и по большей части неоправданной – враждебности, вызываемой этим рассказом (и обезоружить ее), а также выработать ответы на добросовестные против него возражения. Но прежде чем мы поговорим о том, как могло быть выстроено это величественное сооружение из подъемных кранов, я хочу бегло обрисовать конечный результат, указав, чем он отличается от рисуемых на него карикатур, и чуть подробнее показав, как культура обрела столь революционные возможности.

2. Вторжение похитителей тел

Своим биологическим превосходством люди обязаны тому, что обладают формой наследственности, весьма непохожей на те, которыми располагают другие животные: наследственностью экзогенной или экзосоматической. При этой форме наследственности информация передается от поколения к поколению через каналы негенетического характера – например, при помощи слов, личного примера и иных форм индоктринации; посредством всего аппарата культуры в целом.

Питер Медавар [592]

Нуклеиновые кислоты изобрели человечество, чтобы размножаться даже на Луне.

Сол Шпигельман [593]

Я убежден, что сопоставления биологической эволюции и изменений в области человеческой культуры и технологий принесли намного больше вреда, чем пользы – и примеров этих распространеннейших интеллектуальных мышеловок не счесть… Биологическая эволюция движима естественным отбором, а культурная революция – иным набором принципов, которые я представляю себе весьма смутно.

Стивен Джей Гулд [594]

Никто не горит желанием изобретать колесо – мифический пример потраченных впустую усилий проектировщика, – и на этих страницах я не намерен совершать ту же ошибку. До сих пор я свободно пользовался введенным Докинзом термином «мем» для обозначения любого феномена культурной эволюции, откладывая разговор о том, какого рода дарвиновскую теорию мемов мы могли бы разработать. Настало время более вдумчиво разобраться, что такое мемы Докинза – или что они могли бы из себя представлять. Он выполнил основную часть конструкторской задачи (разумеется, опираясь на работу других), и сам я раньше пользовался этим мемом, потратив значительное время и усилия на то, чтобы с его помощью сочинить подходящие объяснения. Я собираюсь вновь задействовать эти построенные ранее конструкции, несколько их усовершенствовав. Впервые я изложил свою версию [595]

докинзовской теории мемов в Манделевской лекции, прочитанной Американскому обществу эстетики, – серии лекций, чьей задачей было исследовать вопрос, способствует ли искусство эволюции человека. (Ответ: да!) Затем я экзаптировал собственное изобретение, вновь использовав его (после некоторых изменений) в книге о человеческом сознании[596], чтобы показать, как мемы могут трансформировать операционную систему или вычислительную архитектуру человеческого мозга. В этом очерке дано множество сведений об отношениях между генетически сконструированным «железом» человеческого мозга и переданными благодаря культуре привычками, которые превращают его в нечто гораздо более мощное; большую часть этих подробностей я здесь с легким сердцем пропущу. На этот раз я снова модифицирую свою экзаптацию Докинза, чтобы она лучше подходила для решения конкретных проблем, с которыми мы столкнемся в рамках данного объяснения. (Тот, кто знаком с любой из предшественниц этой интерпретации, сможет заметить в данной версии важные усовершенствования.)

Согласно принципам теории эволюции посредством естественного отбора эволюция возникает, если выполнены следующие условия:

1) вариативность: постоянно наличествует избыток разнообразных элементов;

2) наследственность или репликация: элементы обладают способностью создавать собственные копии или реплики;

3) различные степени «приспособленности»: количество копий элемента, созданных за определенное время, различается в зависимости от взаимодействия признаков этого элемента и характеристик окружающей среды, в которой он существует.

Отметим, что, хотя это определение заимствовано из области биологии, оно ничего не говорит конкретно о молекулах органических соединений, питании или даже жизни. Это максимально абстрактное определение эволюции посредством естественного отбора было сформулировано во множестве приблизительно равноценных версий[597]. Как отмечает Докинз, фундаментальный принцип состоит в том,

что все живое эволюционирует в результате дифференциального выживания реплицирующихся единиц.

Случилось так, что реплицирующейся единицей, преобладающей на нашей планете, оказался ген – молекула ДНК. Возможно существование и других таких единиц. Если они существуют, при наличии некоторых иных условий они неизбежно составляют основу некоего эволюционного процесса.

Но надо ли нам отправляться в далекие миры в поисках репликаторов иного типа и, следовательно, иных типов эволюции? Мне думается, что репликатор нового типа недавно возник именно на нашей планете. Пока он находится в детском возрасте, еще неуклюже барахтается в своем первичном бульоне, но эволюционирует с такой скоростью, что оставляет старый добрый ген далеко позади[598].

Этими новыми репликаторами являются, грубо говоря, идеи. Не «простые идеи» Локка и Юма (идея красного или идея круглого, идея жара или холода), но сложные идеи, превращающиеся в отдельные хорошо запоминающиеся условные единицы. Например, таковы идеи

арки

колеса

ношения одежды

кровной мести

прямоугольного треугольника

алфавита

календаря

«Одиссеи»

алгебры

шахмат

линейной перспективы

эволюции посредством естественного отбора

импрессионизма

«Зеленых рукавов»

деконструктивизма

Мы интуитивно воспринимаем все это как более или менее опознаваемые единицы культуры, но можно и точнее сказать, как мы устанавливаем границы (почему D-F#-A единицей не является, в отличие от «Allegretto» из Седьмой симфонии Бетховена), – единицы являются мельчайшими элементами, устойчиво и результативно самореплицирующимися. С этой точки зрения их можно сопоставить с генами и их составляющими: C-G-A, один кодон ДНК, «слишком мал», чтобы быть геном. Это – один из кодов для аргинина, аминокислоты, и стоит ему появиться где бы то ни было в геноме, как он бешено начинает себя копировать, но полученные результаты недостаточно «индивидуальны», чтобы считаться геном. Состоящая из трех нуклеотидов фраза не считается геном по тем же причинам, по которым музыкальная фраза из трех нот не может быть объектом авторского права: трех нот для мелодии недостаточно. Но «принципиальной» нижней границы, устанавливающей длину последовательности, которую можно было бы рассматривать как ген или мем, не существует[599]. Первые четыре ноты Пятой симфонии Бетховена, несомненно, являются мемом: они реплицируются самостоятельно, в отрыве от остальной симфонии, но сохраняют своего рода фактическую (фенотипическую) индивидуальность, а потому процветают в контекстах, в которых Бетховен и его сочинения неизвестны. Докинз объясняет, как придумал название для этих единиц:

…существительное, которое отражало бы идею о единице передачи культурного наследия или о единице имитации. От подходящего греческого корня получается слово «мимема», но мне хочется, чтобы слово было односложным, как и «ген»… Можно также связать его с «мемориалом», «меморандумом» или с французским словом même.

Примерами мемов служат мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок. Точно так же как гены распространяются в генофонде, переходя из одного тела в другое с помощью сперматозоидов или яйцеклеток, мемы распространяются в том же смысле, переходя из одного мозга в другой с помощью процесса, который в широком смысле можно назвать имитацией. Если ученый услышал или прочитал об интересной идее, он сообщает о ней своим коллегам и студентам. Он упоминает о ней в своих статьях и лекциях. Если идею подхватывают, она распространяется, передаваясь от одного мозга другому[600].

Согласно Докинзу, эволюция мемов не просто аналогична биологической или генетической. Это не просто процесс, который можно метафорически описать с помощью этих эволюционных идиом, но феномен, достаточно педантично подчиняющийся законам естественного отбора. Он пишет, что теория эволюции посредством естественного отбора нейтральна с точки зрения различий между мемами и генами; и те и другие – просто разные виды репликаторов, с разной скоростью эволюционирующих в различных средах. И как гены животных не могли возникнуть на нашей планете до того, как дорожку проторила эволюция растений (в результате которой появилась богатая кислородом атмосфера и доступный источник питательных веществ, из которых можно было получить энергию), так и эволюция мемов не смогла бы начаться, не приведи эволюция животных к появлению вида – Homo sapiens – с мозгом, дающим мемам прибежище, и привычкой к коммуникации, создающей для них среду передачи данных.

Невозможно отрицать существование культурной эволюции в том свободном от ассоциаций с дарвинизмом смысле, что культуры со временем меняются, приобретая и утрачивая какие-то характеристики, и при том сохраняя ранее сформировавшиеся черты. История идеи, скажем, распятия, или опирающегося на паруса купола, или авиации – это, несомненно, история передачи через различные негенетические среды совокупности вариаций на одну центральную тему. Но является ли такая эволюция частично или полностью аналогичной или параллельной генетической эволюции (процессу, который теория Дарвина так замечательно объясняет) – вопрос открытый. Строго говоря – это множество открытых вопросов. С одной стороны, легко можно представить, что культурная эволюция воспроизводит все черты эволюции генетической: в ней не только существуют аналоги генов (мемы), но и точные аналоги фенотипов, генотипов, полового размножения, полового отбора, ДНК, РНК, кодонов, аллопатрического видообразования, демов, геномного импритинга и так далее, – все здание биологической теории, в точности воспроизведенное в сфере культуры. Вы думали, что сплайсинг ДНК – пугающая технология? Подождите, пока в лабораториях не начнут изготавливать импланты мемов! Это вряд ли. С другой стороны, мы можем обнаружить, что культурная эволюция идет в соответствии с совершенно иными принципами (как полагает Гулд), так что биологические понятия нам здесь абсолютно ничем не помогут. Несомненно, именно на это всем сердцем надеются многие гуманитарии и специалисты в области общественных наук – но это тоже в высшей степени маловероятно по причинам, о которых мы уже сказали. Между двумя полюсами находятся вероятные и ценные сценарии, согласно которым существует значительный (или довольно большой) и важный (или просто достаточно интересный) перенос понятий из биологии в науки о человеке. Например, может статься, что, хотя процессы передачи идей в культуре являются подлинно дарвиновскими феноменами, по различным причинам их невозможно описать в рамках дарвиновской науки, так что нам придется смириться со «всего лишь философскими» идеями, которые можно из этого почерпнуть, и предоставить науке заниматься иными проектами.

Для начала давайте рассмотрим, что будет, если феномен культурной эволюции является подлинно дарвиновским. Затем можно заняться сложностями, о которых говорят скептики. Начнем с того, что точка зрения мема внушает отчетливое беспокойство и даже кажется чудовищной. Можно резюмировать ее в лозунге:

Ученый – всего лишь метод, которым библиотека создает другую библиотеку.

Не знаю, как вам, но мне идея, будто мой мозг – это своего рода навозная куча, в которой черви чужих идей размножаются, прежде чем отослать свои копии в информационную миграцию, не кажется особенно привлекательной. Складывается впечатление, что так мое сознание, сознание автора и комментатора, лишается своего значения. Кто в такой системе главнее – мы или наши мемы?

На этот важный вопрос нет простого ответа. Его и не может быть. Нам нравится воображать себя богоподобными творцами идей, по своей прихоти ими манипулирующими, их контролирующими и судящими о них с независимых позиций, достойных олимпийцев. Но даже если это и наш идеал, нам известно, что он редко – если вообще хоть когда-нибудь – соответствует реальности, даже в случае самых непревзойденных и творческих умов. Известны слова Моцарта о его творениях:

Когда мне хорошо и весело, или когда я разъезжаю в экипаже, или прогуливаюсь после приятного обеда, или ночью не могу уснуть – идеи являются легко и без усилий. Откуда и как – я не знаю, но сам я для этого ничего не делаю (курсив мой. — Д. Д.). Мелодии, которые мне нравятся, я запоминаю и напеваю себе под нос: по крайней мере, так утверждают окружающие[601].

Моцарт в прекрасной компании. Мало есть писателей, не утверждающих, будто их герои «живут собственной жизнью»; художники с удовольствием признаются, что картины порабощают их и пишут себя сами; а поэты смиренно соглашаются, что являются слугами или даже невольниками кишащих в их головах идей – а вовсе не господами. И все мы повторяем примеры мемов, незваными и недооцененными существующих в нашем разуме или подобно слухам распространяющихся несмотря на то, что те, кто помогает им распространяться, их распространение не одобряют.

Недавно я со смущением – и огорчением – поймал себя на том, что на ходу мурлыкал себе под нос мелодию. То не был мотив из произведения Гайдна, или Брамса, или Чарли Паркера, или даже Боба Дилана – я с воодушевлением напевал «Для танго нужны двое» – потрясающе тоскливый и совершенно бессодержательный пример музыкальной дребедени, пользовавшейся необъяснимой популярностью где-то в 1950‐х годах. Я уверен, что ни разу в жизни не выбирал эту мелодию, не давал ей высокой оценки и никоим образом не предпочитал ее тишине, но – вот она, чудовищный музыкальный вирус, который в моем мемофонде по меньшей мере столь же активен, как любая из по-настоящему ценимых мною мелодий. А теперь, усугубив ситуацию, я пробудил этот вирус в сознании многих из вас – и вы, несомненно, проклянете меня, если в один прекрасный день обнаружите, что впервые за тридцать лет мурлыкаете эту бездушную песенку.

Человеческая речь, поначалу устная, а затем, с совсем недавних пор, письменная, несомненно, является основной средой передачи культурной информации, создающей инфосферу, в которой происходит культурная эволюция. Речь и слух, письмо и чтение – вот каковы основополагающие технологии передачи и воспроизведения, сильно напоминающие действующие в биосфере технологии ДНК и РНК. Мне не нужно тратить время на обзор известных фактов о недавнем взрывном разрастании этой среды благодаря мемам наборного шрифта, радио и телевидения, ксерокопирования, компьютеров, факсов и электронной почты. Мы все прекрасно понимаем, что сегодня живем погруженными в море порожденных бумагой мемов и дышим воздухом мемов, рожденных электронными средствами связи. Ныне мемы распространяются по миру со скоростью света и воспроизводятся с быстротой, в сравнении с которой даже процесс размножения дрозофил и дрожжей кажется медленным, словно движение ледников. Они беспорядочно скачут от носителя к носителю, из одной области в другую, и очевидно, что их практически невозможно удержать.

Гены невидимы; они существуют в носителях генов (организмах), в которых обычно вызывают характерные эффекты (фенотипические эффекты), в долгосрочной перспективе определяющие их судьбы. Мемы также невидимы и переносятся носителями мемов – картинами, книгами, изречениями (на конкретных языках, устными и письменными, записанными на бумаге и магнитной ленте и т. д.). Инструменты, здания и другие изобретения также являются носителями мемов[602]. Фургон на колесах со спицами перевозит с места на место не только зерно или грузы; он переносит из разума в разум великолепную идею фургона на таких колесах. Существование мема зависит от физического воплощения в некоей среде; если такие физические воплощения разрушены, мем вымирает. Конечно, впоследствии он может появиться заново – ровно как в отдаленном будущем могли бы, в принципе, вновь собраться гены динозавров, но созданные и населенные ими динозавры не будут потомками динозавров прошлого – или, во всяком случае, они будут тем динозаврам родичами не более близкими, чем мы. Равным образом, судьба мемов определяется тем, будут ли сохраняться и умножаться их копии и копии копий, а это зависит от сил отбора, напрямую воздействующих на разнообразные воплощающие их физические носители.

Подобно генам, мемы потенциально бессмертны, но, как и гены, они зависят от существования непрерывной цепи физических носителей, сохраняющейся перед лицом второго закона термодинамики. Книги сравнительно долговечны, а еще более долговечны надписи на памятниках, но если они не находятся под защитой хранителей-людей, то со временем обычно разрушаются. То же самое Манфред Эйген говорит о генах, хотя и ведет аналогию в другом направлении:

Возьмите, например, одно из сочинений Моцарта, прочно вошедшее в концертный репертуар. Причина его сохранения не в том, что ноты партитуры напечатаны особо долговечными чернилами. То, что симфония Моцарта вновь и вновь появляется в программах наших концертов – следствие ее высокой ценности с точки зрения отбора. Чтобы сохранить свои свойства, произведение должно раз за разом исполняться, а публика – обращать на него внимание, оно должно постоянно переоцениваться в сопоставлении с другими сочинениями. У стабильности генетической информации сходные причины[603].

Как и в случае генов, бессмертие – скорее вопрос репликации, чем долгожительства отдельных носителей. Как мы видели в четвертом примечании к шестой главе, особенно поразительный пример тому дает сохранение платоновских мемов благодаря сериям копий, снятых с других копий. Хотя и в наше время существует несколько относящихся примерно ко временам Платона фрагментов папируса с текстами его диалогов, сохранение мемов практически ничем не обязано химической стабильности этих фрагментов. В современных библиотеках хранятся тысячи, если не миллионы физических копий (и переводов) платоновского «Государства», и важнейшие для передачи этого текста «предки» современных книг обратились в прах столетия назад.

Грубого физического воспроизводства носителей для обеспечения долговечности мема недостаточно. Несколько сотен копий новой книги в твердой обложке уже через пару-тройку лет может исчезнуть практически без следа, и кто знает, сколько блестящих писем к редактору, воспроизведенных в сотнях тысяч копий, каждый день пропадает на свалках и в мусоросжигательных печах? Может настать день, когда машинных алгоритмов оценки мемов будет достаточно для того, чтобы отобрать конкретные мемы и обеспечить их сохранение, но пока что мемы, по меньшей мере косвенно, зависят от того, чтобы один (или большее количество) из их носителей проводил хотя бы краткий период, стадию куколки, в удивительном гнезде мемов – человеческом разуме.

Количество разумов ограничено, и каждый разум может вместить лишь определенное количество мемов, а потому мемы довольно жестко конкурируют друг с другом за возможность проникнуть в как можно большее количество разумов. Это соперничество является наиболее значительной из действующих в инфосфере сил отбора, и, в точности как в биосфере, на этот вызов даются очень изобретательные ответы. Возможно, вы хотите спросить: «Кто же столь изобретателен?» Однако к настоящему моменту вам, должно быть, уже понятно, что этот вопрос не всегда имеет смысл. Каков бы ни был источник изобретательности, она проявляется, и ее можно оценить. Как и в случае лишенного разума вируса, виды мема на будущее зависят от его замысла – не «внутреннего», каким бы он ни был, но того замысла, который он являет миру, своего фенотипа, того, как он воздействует на находящиеся в его окружении вещи. А таковыми вещами являются разумы и другие мемы.

Например, какими бы (с нашей точки зрения) достоинствами ни обладали следующие мемы, у всех них есть общее свойство обладания фенотипическими экспрессиями, которые, как правило, с большей вероятностью обеспечивают им возможность репликации, упраздняя или упреждая те действующие в их окружении силы, которые могли бы привести к их исчезновению: мем веры, противодействующий вынесению такого рода критических суждений, которые могли бы подвести к решению, что, если подумать, идея веры – опасна[604]; мем толерантности или свободы слова; мем, побуждающий включить в письмо счастья предупреждение об ужасной судьбе, постигшей тех, кто не рассылал эти письма; мем теории заговора со встроенным ответом на любое возражение о том, что достоверных доказательств существования заговора нет: «Разумеется, нет – вот насколько могущественны заговорщики!» Некоторые из этих мемов «хороши», а другие – «плохи»; общим для них является фенотипический эффект, как правило, приводящий к систематическому упразднению сил отбора, действующих против мема. Согласно меметике, при прочих равных мемы теории заговора будут сохраняться практически вне зависимости от того, насколько они соответствуют истине, а мем веры способен обеспечить собственное выживание, а также выживание идущих к нему в довесок религиозных мемов, даже в самом рационалистическом окружении. В самом деле, мем веры демонстрирует частотно-зависимую приспособленность: он особенно благоденствует в сочетании с рационалистическими мемами. В мире, где мало скептиков, мем веры не привлекает много внимания, а потому, как правило, пребывает в спячке в разумах людей и редко возвращается в инфосферу. (Нельзя ли доказать, что мемы веры и разума демонстрируют классические для популяций хищников и жертв циклы подъемов и спадов? Вероятно, нет, но может быть полезным исследовать проблему и спросить, почему это не так.)

Другие понятия популяционной генетики вполне применимы в области меметики. Вот пример того, что генетик назвал бы сцепленными локусами; два мема, оказавшиеся физически связанными так, что всегда склонны воспроизводиться совместно – склонность, которая влияет на их шансы на воспроизводство. Существует великолепный церемониальный марш, известный многим из нас и пользующийся всеобщей любовью. Он трогателен, блистателен и величав – ровно такая музыка, могли бы вы подумать, какая и должна звучать во время присуждения ученых степеней, свадеб и других праздничных событий, возможно, практически вытеснив «Торжественные и церемониальные марши» Элгара и свадебный марш из «Лоэнгрина», если бы не тот печальный факт, что сей музыкальный мем слишком тесно связан со своим мемом-заглавием, о котором все мы вспоминаем, стоит нам лишь услышать музыку: шедевр сэра Артура Салливана, который совершенно невозможно использовать – «Вот он вошел, палач прославленный». Если бы на мелодию этого марша не пелись стихи, и если бы он назывался, скажем, «Марш Ко-Ко», то его вполне можно было бы использовать. Но заглавие, то есть первые пять слов стихотворного текста, который так тесно связан с мелодией, практически неизбежно пробуждает у большинства слушателей ассоциации, которые были бы неуместны на почти любом праздновании. Это – фенотипический эффект, предотвращающий более активное воспроизводство этого мема. Если с годами «Микадо» ставили бы все реже и реже и настало бы время, когда практически никто бы не знал слов, поющихся на эту мелодию, не говоря уже об абсурдном сюжете, марш снова мог бы вернуться в оборот самостоятельно, как церемониальная музыка без слов – если бы только не проклятое заглавие партитуры! Не правда ли, оно бы весьма сомнительно выглядело в программе, прямо перед обращением ректора к выпускникам?

Это – всего лишь яркий пример одного из наиболее важных явлений инфосферы: ошибочной фильтрации мемов из‐за подобных связей. Есть даже мем, дающий этому явлению название: выплеснуть с водой ребенка. Основная задача этой книги – избавиться от злополучных результатов ошибочной фильтрации дарвиновских мемов – процесса, продолжающегося с того момента, как сам Дарвин пришел в замешательство, не в силах отделить наилучшие из своих идей (несмотря даже на то что некоторые из его врагов соглашались с ним) от наихудших (несмотря даже на то что они, казалось, были прекрасным подспорьем в борьбе с определенными вредоносными учениями)[605]. У всех нас есть фильтры такого рода:

Игнорируйте все, публикуемое в X.

Для кого-то X – это National Geographic или «Правда»; для кого-то – The New York Review of Books; все мы рискуем, когда рассчитываем, что «хорошие» идеи в конечном счете пройдут через вереницы чужих фильтров, чтобы попасть на авансцену нашего внимания.

Структура фильтров сама по себе представляет весьма жизнестойкую меметическую конструкцию. Джон Маккарти, один из отцов искусственного интеллекта (и тот, кто придумал это название – мем со своим собственным, независимым основанием в инфосфере), однажды сообщил собранию гуманитариев, что возможность пользоваться электронной почтой революционизировала бы мир, в котором живет поэт. Лишь немногочисленные поэты способны зарабатывать продажей стихов, отметил Маккарти, ибо поэтические сборники – это книги тонкие и дорогие, и приобретают их лишь очень немногие люди и библиотеки. Но представьте себе, что бы произошло, если бы поэты могли размещать свои стихи в международной сети, где каждый может их прочитать и снять копию за небольшую плату, которая электронным переводом отправлялась бы на счет поэта, заведенный для получения авторского гонорара. Он предположил, что это обеспечило бы многих поэтов постоянным источником дохода. Без всякой связи с какими-либо эстетическими возражениями поэтов и любителей поэзии против размещения стихов в пространстве сети, популяционная меметика выдвигает противоположную гипотезу. Появись такая сеть, никто из любителей поэзии не захотел бы в поисках хороших стихов пролистывать тысячи заполненных скверными виршами электронных страниц; появилась бы ниша для разнообразных мемов фильтрации поэзии. Кто-то бы (за небольшие деньги) подписывался на редакторский сервис, изучающий инфосферу в поисках хороших стихов. Процветали бы различные такие сервисы, придерживающиеся различных стандартов критики, а также службы, оценивающие эти разнообразные сервисы, – и те, которые бы просматривали, собирали, форматировали и издавали сочинения лучших поэтов в небольших электронных книгах, которые покупали бы лишь немногие. Иными словами, в любом существующем в инфосфере окружении найдут себе место мемы редактирования и критики; они процветают из‐за того, что, какими бы ни были средства передачи информации между разумами, их количество и способность усваивать мемы ограничены. Сомневаетесь ли вы в истинности такого предсказания? Если да, то мне бы хотелось побиться с вами об заклад. Здесь, как мы уже часто наблюдали в случае эволюционного мышления, объяснение снова основано на предположении, что процессы (в какой бы среде они ни шли и какие бы зигзаги ни закладывали конкретные их траектории) будут стремиться к осуществлению вынужденных ходов и поиску иных удачных решений в соответствующем пространстве.

Фильтры имеют сложную структуру, быстро реагирующую на новые вызовы, но, конечно, «срабатывают» они не всегда. Состязание стремящихся преодолеть фильтры мемов приводит к «гонке вооружений», приемам и контрприемам, со все более хитроумной «рекламой», пробивающейся через все возрастающее количество фильтров отбора. В почтенном академическом сообществе мы это рекламой не называем, но та же гонка вооружений выражается в названиях кафедр, «слепом рецензировании», росте числа специализированных журналов, отзывах на книги, отзывах на эти отзывы, антологиях «классических трудов». Цель этих фильтров не всегда даже состоит в том, чтобы сохранить самое лучшее. Например, философы могут задаться вопросом, насколько часто они содействуют росту числа читателей второсортной статьи просто потому, что во вводном курсе нужно сослаться на упрощенную версию плохой идеи, которую даже первокурсник смог бы опровергнуть. Некоторые из чаще всего переиздаваемых в философии XX века статей знамениты как раз потому, что никто не верит в сказанное там; каждый способен понять, где таится ошибка[606].

Сходным явлением в соревновании мемов за наше внимание является положительная обратная связь. В биологии она выражается в так называемом «нарастающем половом отборе», объясняющем длинный и неудобный хвост райской птицы или

павлина[607]. Докинз приводит пример из мира книгоиздания: «Списки книг-бестселлеров публикуются еженедельно, и нет никаких сомнений, что стоит только книге попасть в такой список, как ее продажи возрастают еще сильнее – просто в силу этого факта. Издатели говорят в таких случаях, что продажи книги „взлетели“, а те из них, кто немножко знаком с наукой, рассуждают даже о „критической массе“, которую необходимо набрать для „взлета“»[608].

Носители мемов обитают в нашем мире бок о бок со всеми растениями и животными, большими и малыми. Однако, по большому счету, их «замечают» лишь люди. Подумайте об окружении обычного нью-йоркского голубя, чьи глаза и уши ежедневно атакуют приблизительно столько же слов, изображений и иных знаков и символов, сколько и любого ньюйоркца-человека. Эти физические носители мемов могут серьезно мешать благополучию голубя, но не из‐за несомых ими мемов – голубю все равно, нашел он крошку под страницей The National Enquirer или The New York Times. С другой стороны, для людей каждый носитель мемов является потенциальным другом или неприятелем, приносящим дары благие, которые усилят нас, или зловредные, которые нас отвлекут, обременят память и помешают ясно мыслить.

3. Возможна ли меметика?

Масштаб предприятия меня поражает. Но, более того, если встать на эволюционную точку зрения, то говорить о науке (или любом другом виде теоретической деятельности) станет гораздо труднее – настолько трудно, что мы рискуем оказаться полностью парализованными.

Дэвид Халл [609]

В отличие от генов, мемы способны стать инструкцией не для синтеза белков, а для поведения. Однако гены на это тоже способны – косвенно, благодаря синтезу протеинов. С другой стороны, репликация мемов, предполагающая нейроструктурные изменения, неизбежно связана с индукцией синтеза белков.

Хуан Делиус [610]

Все это очень соблазнительно, но мы полностью проигнорировали множество осложнений. Я слышу, как хор скептиков замер, готовый выступить на сцену. Помните рассказанную под конец четвертой главы историю о скептическом отношении Фрэнсиса Крика к популяционной генетике как науке? Если популяционную генетику едва-едва можно счесть наукой (и при том наукой устарелой), то каковы шансы на существование настоящей науки меметики? Кто-то скажет, что философы могут оценить (якобы) преимущества нового подхода, но если невозможно превратить его в подлинную науку с верифицируемыми гипотезами, надежными формулировками и количественно измеримыми результатами, то в чем, право слово, его смысл? Сам Докинз никогда не говорил, что заложил основы новой научной дисциплины – меметики. Не потому ли, что с понятием мема не все так ясно?

Что отвечает мему, как ДНК – гену? Некоторые критики[611] настаивали на том, что следует отождествлять мемы со сложными структурами мозга, подобно тому как гены отождествляются со сложными структурами ДНК. Но, как мы уже видели, ошибкой будет идентифицировать гены с их носителями в ДНК. Идея, что эволюция является алгоритмическим процессом, – это идея, что можно полезным образом описать эволюцию в терминах, инвариантных по отношению к субстрату. Как много лет назад предложил Джордж Вильямс: «В эволюционной теории ген можно определить как любую наследственную информацию (курсив мой. — Д. Д.), для которой существует благоприятная и неблагоприятная неравномерность давления отбора, чья скорость в несколько или много раз выше скорости ее внутренних изменений»[612]. В случае мемов важность разделения информации и носителя осознать еще легче[613]. Очевидная и всеми отмечаемая проблема состоит в крайней маловероятности (но не невозможности) существования единообразного «языка мозга», изложенная на котором информация хранится в мозгу разных людей, что делает мозг совершенно непохожим на хромосомы. Не так давно генетики выделили хромосомную структуру, которую назвали гомеобокс; несмотря на различия, эту структуру можно обнаружить у весьма далеко друг от друга отстоящих видов животных (возможно, вообще у всех видов), а значит, она очень древняя и играет центральную роль в эмбриональном развитии. Сначала нас может поразить, что ген, играющий важную роль в формировании глаз в гомеобоксе мыши, кодируется практически той же последовательностью кодонов, что и ген, названный (из‐за своего фенотипического эффекта) безглазым в гомеобоксе плодовой мушки Drosophila. Но еще больше ошарашило бы нас открытие, что комплекс клеток мозга, где в мозгу Бенджамина Франклина хранился исходный мем бифокальных очков, был тем же (или очень схожим), что и комплекс клеток мозга, в котором сегодня отпечатывается мем бифокальных очков, когда любой ребенок в Азии, Африке или Европе впервые о них узнает – прочитав, увидев по телевизору или заметив их на носу матери или отца. Этот пример делает очевидным тот факт, что в ходе культурной эволюции сохраняется и передается информация – в нейтральном в отношении среды или языка смысле этого слова. Таким образом, мем является прежде всего семантической классификацией, а не синтаксической, которую можно было бы напрямую наблюдать в «языке мозга» или естественном языке.

Нам повезло, что в случае генов существует отрадно тесное сближение семантической и синтактической характеристики: есть единый генетический язык, в котором значение сохраняется (приблизительно) для всех видов. Тем не менее семантические типы важно отличать от синтаксических. В Вавилонской библиотеке мы можем сказать, что все элементы ряда синтаксических вариантов текста принадлежат к галактике «Моби Дик» с силу того, о чем они нам рассказывают, а не их синтаксического сходства. (Подумайте обо всех различных переводах «Моби Дика» на другие языки, а также сокращенных изложениях, кратких обзорах и учебных пособиях на английском – не говоря уже об экранизациях и произведениях иных жанров!) Сходным образом, наше желание снова и снова идентифицировать гены на протяжении веков эволюции связано в первую очередь с единообразием фенотипических эффектов – тем, «о чем» они (например, «о» выработке гемоглобина или формировании глаз). Наша способность положиться на их синтаксическую локализацию в ДНК появилась совсем недавно, и даже когда мы не можем в случае необходимости ею воспользоваться (например, выводя факты о генетических изменениях из наших наблюдений над ископаемыми останками видов, не оставивших нам ДНК, которую можно было бы «прочитать»), мы тем не менее можем уверенно говорить о генах – информации – которая должна была сохраняться и передаваться.

Возможно, но вряд ли вероятно и уж точно не необходимо, чтобы однажды мы обнаружили потрясающе очевидное соответствие между структурами мозга, хранящими одну и ту же информацию, позволяя нам идентифицировать мемы синтаксически. Однако даже в случае такой невероятной удачи нам следует придерживаться более абстрактного и фундаментального понятия мема, поскольку нам уже известно, что передача и хранение мемов могут независимо осуществляться и в нецеребральных формах – в разного рода артефактах, – не зависящих от общего языка описания. Если когда-нибудь и существовали «мультимедийные» передача и преобразование информации, то это культурная передача и трансформация. А потому некоторые разновидности редукционистского триумфа, которых мы ожидали в области биологии (например, открытие того, сколько именно существует различных способов «кодирования» гемоглобина во всех населяющих мир видах), почти наверняка отбрасываются в любой науке о культуре, невзирая на пророчества о золотом веке чтения мыслей, которые сегодня иногда приходится слышать от идеологов нейронауки.

Это воспрепятствует созданию лишь некоторых видов науки о мемах, но разве на самом деле ситуация не хуже? Как мы видели, дарвиновская эволюция зависит от очень высококачественного копирования – копирования почти, однако не совсем, совершенного, возможного благодаря превосходным алгоритмам корректировки и дублирования считывателей ДНК, прилагающихся к «ДНК-текстам». Будь процент мутаций хоть немного выше, эволюция пошла бы вразнос; естественный отбор не смог бы больше в долгосрочной перспективе обеспечивать приспособленность. С другой стороны, разум (или мозг) – совершенно непохож на ксерокс. Напротив, вместо того чтобы просто покорно передавать свои сообщения, по ходу дела исправляя большинство опечаток, мозг, по всей видимости, спроектирован для достижения прямо противоположной цели: трансформировать, изобретать, интерполировать, цензурировать и вообще всячески смешивать всю поступающую информацию, прежде чем передать ее дальше. Разве не является одной из уникальных особенностей культурной эволюции и передачи информации поразительно высокая скорость мутаций и рекомбинации? Складывается впечатление, что мы редко передаем мем, не изменив его – разве что мы особенно педантичные зубрилы. (Разве ходячие энциклопедии не ультраконсервативны?) Более того, как подчеркнул Стивен Пинкер (в личном разговоре), большая часть происходящих в меме мутаций (насколько она велика – неясно) – это очевидно направленные мутации: «Такие мемы, как теория относительности, – это не кумулятивный продукт миллионов случайных (ненаправленных) мутаций некоей оригинальной идеи: каждый мозг в производственной цепочке неслучайным образом добавлял значительной ценности конечному продукту». В самом деле, вся мощь разума как гнезда для мемов происходит от того, что биолог назвал бы сплетением или анастомозом (соединением отдельных генофондов). Как указывает Гулд: «Основные топологии биологических и культурных изменений совершенно различны. Биологическая эволюция – это система постоянных расхождений без последующего объединения ветвей. Некогда разделившись, линии родства уже не соединятся вновь. В человеческой истории передача информации от линии к линии является, возможно, главнейшим источником культурных изменений»[614].

Более того, когда мемы вступают друг с другом в контакт в разуме, у них есть удивительная способность подлаживаться друг к другу, быстро изменяя свой фенотипический эффект, чтобы приспособиться к обстоятельствам, и это – рецепт нового фенотипа, который затем воспроизводится, когда разум транслирует или публикует результаты смешивания. Например, с языка моего трехлетнего внука, которому нравится собирать механизмы, недавно слетела замечательная мутация детской песенки: «Маленькой гаечке холодно зимой». Он даже не заметил, что ляпнул, но я, кому эта фраза никогда бы не пришла на ум, теперь позаботился о том, чтобы этот мутировавший мем был воспроизведен. Как и в случае с обсуждавшимися выше шутками, сей скромный плод творческих усилий родился в результате союза случайного озарения с наблюдательностью, заключенного сразу в нескольких разумах, ни один из которых не претендует на авторские привилегии. Это своего рода ламаркианская репликация приобретенных характеристик, как предполагали Гулд и другие исследователи[615]. Сама креативность и активность человеческого разума как временного пристанища для мемов, кажется, обеспечивает безнадежное загрязнение линий наследственности и то, что фенотипы («строение тела» мемов) меняются так стремительно, что невозможно отследить «естественные виды». Вспомните, как в десятой главе (с. 395) говорилось, что без некоторой доли стазиса виды невидимы, но вспомните также, что это – вопрос не метафизики, но эпистемологии: если бы виды не были достаточно статичны, мы не смогли бы найти и организовать факты, необходимые для создания определенного рода науки; однако это бы не доказывало, что явления не обусловливались бы естественным отбором. Равным образом, вывод, который мы здесь делаем, был бы пессимистическим с точки зрения эпистемологии: даже если мемы появляются в результате процесса «происхождения с изменением», наши шансы сварганить науку, которая бы картировала это происхождение, малы.

Стоит нам таким образом сформулировать свои тревоги, как появляется то, что может показаться частичным решением. Одна из наиболее поразительных характеристик культурной эволюции – легкость, надежность и уверенность, с которой мы можем выявлять общие черты мемов несмотря на то, как сильно отличаются их носители. Что общего у «Ромео и Джульетты» и «Вестсайдской истории» (скажем, фильма)?[616] Не вереница английских букв и даже не последовательность высказываний (в английской, или французской, или немецкой… версиях). Разумеется, общим является не синтаксическое, а семантическое свойство или система свойств: сюжет, а не текст; герои и их личные качества, а не имена или монологи. Мы сразу же замечаем, что в обоих случаях общим является тезис, подумать о котором предлагают читателю и Уильям Шекспир, и Артур Лорентс (автор пьесы «Вестсайдская история»). Так что описать эти общие свойства мы можем лишь на уровне интенциональных объектов и заняв интенциональную позицию[617]. Стоит встать на нее, и искомые характеристики зачастую становятся столь же очевидны, как гвоздь в сапоге.

Полезно ли это? Да, но следует с осторожностью рассматривать проблему, уже обнаруженную нами под несколькими разными масками: проблему установления разницы между плагиатом (или добропорядочным заимствованием) и параллельной эволюцией. Как указывает Халл[618], мы не пожелаем рассматривать два тождественных культурных объекта как случаи одного и того же мема, если только один из них не является «предком» другого. (Гены, отвечающие за формирование глаз у осьминога, отличаются от генов, отвечающих за формирование глаз у дельфина, сколь бы сходными ни представлялись сами глаза.) Это способно породить множество иллюзий или просто неразрешимых вопросов, с которыми исследователям культурной эволюции придется иметь дело каждый раз, как они попытаются изучить мемы в поисках Удачных решений. Чем абстрактнее уровень, на котором мы обнаруживаем мемы, тем сложнее отличить параллельную эволюцию от наследования. Мы знаем (ибо нам об этом сообщили), что создатели «Вестсайдской истории» (Артур Лорентс, Джером Роббинс и Леонард Бернстайн) заимствовали идею из «Ромео и Джульетты», но если бы они сохранили это в тайне, мы вполне могли бы предположить, что они заново изобрели велосипед, повторно открыли культурную «универсалию», которая совершенно независимо будет возникать в ходе любой культурной эволюции. Чем больше степень семантичности используемых нами принципов идентификации – или, иными словами, чем меньше они ограничены конкретными формами выражения, – тем сложнее с уверенностью проследить линию наследования. (Вспомните, что в шестой главе именно характерные особенности конкретной формы выражения дали Отто Нойгебауеру важнейшую подсказку, позволившую разгадать загадку греческого перевода вавилонских эфемерид.) В науке о культуре это – та же эпистемическая проблема, с которой сталкиваются таксономисты, пытающиеся отличить гомологию от аналогии и предковые характеристики от характеристик потомков в результате кладистского анализа[619]. В идеальном случае в воображаемом пространстве культурной кладистики кто-то может захотеть отыскать «знаки» – в буквальном смысле слова, знаки алфавита, – с точки зрения своих функций являющиеся произвольным выбором из огромного набора возможных альтернатив. Если мы найдем законченные монологи Тони и Марии, где подозрительным образом воспроизводятся слова и фразы, произнесенные Ромео и Джульеттой, то автобиографические намеки Лорентса, Роббинса и Бернстейна нам не понадобятся. Мы без колебаний заявим, что совпадение слов не было случайным; Пространство Замысла Чрезвычайно велико, и такое совпадение невероятно.

Однако в целом, пытаясь создать науку о культурной эволюции, на такие открытия мы рассчитывать не можем. Предположим, например, что нам хочется заявить, что институты наподобие земледелия или монархии, или даже конкретные практики вроде татуировки или рукопожатия, имеют общего культурного предка, а не были изобретены независимо друг от друга. Здесь приходится идти на компромисс. В той мере, в которой мы вынуждены искать общие черты на весьма абстрактных функциональных (или семантических) уровнях, мы теряем способность отличать гомологию от аналогии, наследственность от параллельной эволюции. Разумеется, среди исследователей культуры по этому вопросу всегда существовало молчаливое соглашение, сформировавшееся независимо от дарвинистской мысли. Представьте, что вы можете делать выводы на основании, например, глиняных черепков. Антропологи, ищущие доказательства существования общей культуры, вполне логично придают гораздо большее значение общим отличительным особенностям декоративного стиля, а не общим функциональным формам. Или задумайтесь о том, что в обеих в высшей степени различных культурах используются лодки; это – вовсе не доказательство существования общего культурного наследия. Гораздо интереснее было бы, если бы в обеих культурах на носу лодки рисовали глаза, – но и это вполне очевидный ход в игре замысла. А вот если бы в обеих рисовали, скажем, синие шестиугольники, то это бы было и в самом деле веское доказательство.

Антрополог Дэн Спербер, много размышлявший о культурной эволюции, полагает, что любое использование абстрактных, интенциональных объектов в качестве научных объяснений проблематично. Подобные абстрактные объекты, говорит он,

…не вступают в каузальные отношения напрямую. Несварение желудка у вас приключилось не из‐за абстрактного рецепта соуса морнэ, но из‐за того, что ваш гостеприимный хозяин ознакомился с его публичной репрезентацией, сформировал ментальную репрезентацию и следовал ей с большим или меньшим успехом. У маленькой девочки сладко замирает сердце не из‐за абстрактной сказки о Красной Шапочке, а из‐за того, как она понимает материнские слова. Более того, рецепт соуса морнэ или сказка о Красной Шапочке становятся культурными репрезентациями не из‐за своих формальных характеристик (во всяком случае, не напрямую), а из‐за конструирования миллионов ментальных репрезентаций, связанных каузальной связью с миллионами репрезентаций публичных[620].

Без сомнения, то, что Спербер говорит о косвенности роли абстрактных характеристик, верно, но для науки это не только не препятствие – это лучший способ пригласить к занятиям наукой: пригласить разрубить Гордиев узел, где каузальность безнадежно перепуталась с абстрактными формулировками, и приобрести способность прогнозировать именно благодаря игнорированию всех этих сложностей. Например, гены отбираются из‐за своих косвенных и видимых лишь статистически фенотипических эффектов. Обдумайте следующий прогноз: каждый раз, столкнувшись с мотыльком с крыльями маскировочной окраски, вы узнаете, что у охотящихся на него хищников острое зрение, а если вам встретится мотылек, на которого в основном охотятся летучие мыши со способностью к эхолокации, – что вместо маскировочной окраски они обладают генератором помех или особенным талантом к построению спасительных траекторий полета. Разумеется, основная наша цель – объяснить любые характерные признаки, обнаруженные нами у мотыльков и их окружения, вплоть до ответственных за их формирование молекулярных и атомарных механизмов, но нет никаких причин повсеместно требовать такой единообразной и подлежащей обобщению редукции. Честь и слава науки состоит в способности обнаруживать закономерности, игнорируя нерелевантную информацию[621].

Особенности человеческой психологии (и, если уж на то пошло, человеческого пищеварения, как показывает пример с соусом морнэ) в конечном счете важны, но они не мешают научному анализу изучаемого явления. На самом деле, как убедительно доказал сам Спербер, мы можем использовать принципы более высокого порядка в качестве рычагов, позволяющих расколоть тайны более фундаментального уровня. Спербер указывает на важность изобретения письменности, чье появление привело к важнейшим изменениям в ходе культурной эволюции. Он показывает, как из фактов о дописьменных культурах делать выводы о фактах человеческой психологии. (Он предпочитает думать о передаче информации в культуре, используя аналогию с эпидемиологией, а не генетикой, но его теория разворачивается практически в том же направлении, что и теория Докинза, а если вы задумаетесь о том, как выглядит дарвинистский подход к эпидемиологии, то они и вовсе окажутся почти неотличимы друг от друга[622].) Вот сформулированный Спербером «Закон эпидемиологии репрезентаций»:

В устной традиции все культурные репрезентации легко запомнить; те, что запомнить сложно, забываются или, прежде чем достигнуть культурного уровня распространения, преобразовываются так, чтобы запомнить их было проще[623].

На первый взгляд это кажется банальностью, но задумайтесь, как этот закон можно применить. Можно использовать существование конкретного вида культурной репрезентации, эндемичной для устной традиции, чтобы пролить свет на то, как работает человеческая память, задавшись вопросом о том, что в этом виде репрезентации делает ее более запоминающейся, чем другие.

Спербер указывает, что люди легче вспоминают рассказ, чем текст – по крайней мере, сейчас, когда устная традиция исчезает[624]. Но даже сегодня мы иногда невольно вспоминаем песенку из рекламного ролика, включая точный ритм, «интонацию» и множество других «базовых» характеристик. Когда ученые подбирают для своих теорий аббревиатуры или остроумные девизы, они надеются тем самым добиться, чтобы они стали более запоминающимися, яркими и привлекательными мемами. А потому конкретные детали репрезентации подчас оказываются не менее многообещающими кандидатами на превращение в мем, чем само ее содержание. Использование аббревиатур – само по себе мем (метамем, разумеется), прижившийся потому, что доказал способность содействовать распространению мемов-содержаний, мемы-названия для которых помог создать. Что такое есть в сокращениях, или рифмах, или «сочных» девизах, что они так удачно выступают на разыгрывающихся в человеческом разуме соревнованиях?

Решение подобного вопроса задействует фундаментальную стратегию, которая, как мы уже много раз видели, используется как в эволюционной теории, так и в когнитивистике. Там, где эволюционная теория рассматривает информацию, переданную по генетическим каналам, каковы бы они ни были, когнитивистика изучает информацию, передающуюся по каналам нервной системы, каковы бы они ни были, а также в смежных средах (например, прозрачном воздухе, где так замечательно распространяется звук и свет). Можете и дальше лелеять свое невежество относительно вопиюще механистических подробностей того, как информация попадает из точки А в точку В (по крайней мере, пока), и сосредоточиться на последствиях того, что какая-то информация проделала этот путь, а какая-то – нет.

Представьте, что вам приказали поймать шпиона, целую шпионскую организацию, орудующую в Пентагоне. Представьте, что все, что вам известно, – это что информация, скажем, об атомных подводных лодках попала в чужие руки. Одним из способов поймать шпиона будет распространить в различных отделах Пентагона разнообразные крупицы неверных (но внушающих доверие) сведений и посмотреть, какие из них и в каком порядке всплывут в Женеве, или Бейруте, или в любом ином месте, где торгуют тайнами. Меняя условия и обстоятельства, вы постепенно сможете выстроить сложную схему, отражающую маршрут (различные перевалочные станции, перегоны и места накопления информации), и в конце концов даже арестовать членов шпионской организации и должным образом выдвинуть против них обвинения и тем не менее оставаться в неведении касательно того, какими средствами связи они пользовались. Было ли это радио? Приклеенные к документам микроточки? Сигнальные флаги? Или агент наизусть заучивал чертеж и просто пересекал границу, не имея на руках ничего предосудительного? Или на магнитном диске в его компьютере было спрятано словесное описание, записанное азбукой Морзе?

Мы хотим в конце концов узнать ответы на все эти вопросы, но пока что много можно сделать, не задумываясь о носителях, – в сфере чистой передачи информации. В когнитивистике, например, лингвист Рэй Джекендофф[625] демонстрирует удивительную эффективность этого метода в своих проницательных рассуждениях о количестве уровней репрезентации и их возможностях, которые должны задействоваться при решении таких задач, как получение информации, – от света, который воспринимают наши глаза, и вплоть до мест, где мы можем обсудить то, что видим. Ему не нужно знать все нейрофизиологические подробности (хотя, в отличие от многих других лингвистов, они ему интересны), чтобы сделать уверенные и надежные выводы о структуре процессов и преобразуемых ими репрезентациях.

То, что мы узнаем на этом абстрактном уровне, с научной точки зрения важно само по себе. Строго говоря, это основа для всего, что имеет значение. Никто и никогда не говорил об этом лучше, чем физик Ричард Фейнман:

Разве никого не вдохновляет наша современная картина вселенной? Эта ценность науки остается не воспетой певцами: вам придется ограничиться тем, что все это вы не услышите ни в песне, ни в стихотворении, а только в вечерней лекции. Век науки еще не настал.

Быть может, одна из причин такого молчания состоит в том, что нужно уметь читать ноты. Например, в научной статье может быть написано: «Содержание радиоактивного фосфора в головном мозге крысы уменьшается наполовину за две недели». Что же это значит?

Это значит, что фосфор, присутствующий в мозге крысы – а также в моем и в вашем, – это не тот же фосфор, который содержался там около двух недель назад. Это означает, что атомы мозга претерпели изменения: те, что были раньше, бесследно исчезли.

А что же представляет собой наш мозг: что это за атомы, обладающие сознанием? Картофель, который мы съели на прошлой неделе! Теперь они могут помнить, что происходило год назад в моем разуме – в разуме, который уже давно претерпел изменения.

Заметить, что то, что я называю своей индивидуальностью, – это лишь узор или танец, вот что значит понять, через какое время атомы мозга заменяются другими атомами. Атомы появляются в моем мозге, танцуют свой танец, а затем исчезают – атомы в мозге всегда новые, но при этом они танцуют один и тот же танец, не забывая, какой танец они танцевали вчера[626].

4. Философское значение мемов

«Эволюция» культуры – это никакая не эволюция, но эти два процесса имеют между собой достаточно много общего для того, чтобы мы могли позволить себе некоторые сопоставления.

Ричард Докинз [627]

Причин ожидать, что распространяемая среди прихожан церкви культурная практика увеличит степень приспособленности прихожан не больше, чем что к подобному эффекту приведет распространение вируса гриппа.

Джордж Вильямс [628]

Когда в 1976 году Докинз ввел понятие мема, то описал свое нововведение именно как расширение классической дарвиновской теории. С тех пор он слегка сбавил тон. В «Слепом часовщике» он говорил об аналогии, «которая кажется мне захватывающей, но при неосторожном обращении может завести нас слишком далеко»[629]. Почему он отступил? В самом деле, почему через восемнадцать лет после публикации «Эгоистичного гена» мем мема так мало обсуждается?

В «Расширенном фенотипе» Докинз страстно отвечает на шквал критических замечаний, обрушенный на него социобиологами и представителями других наук, одновременно признавая некоторое любопытное несходство между генами и мемами:

Мемы не выстраиваются вереницами в длинные хромосомы, нам неизвестно, занимают ли они обособленные «локусы», за которые конкурируют, и есть ли у них поддающиеся идентификации «аллели»… Процесс копирования здесь, вероятно, гораздо менее точен, чем у генов… Мемы могут частично перемешиваться друг с другом недоступными для генов способами[630].

Но затем он продолжает отступать перед лицом не называемых и не цитируемых противников:

Я лично подозреваю, что эта аналогия ценна главным образом не тем, что поможет нам понять человеческую культуру, а тем, что отточит наши представления о генетическом естественном отборе. Это единственная причина, по которой я так самонадеянно затронул данную проблему, ведь чтобы рассуждать о ней авторитетно, я недостаточно знаком с имеющейся культурологической литературой[631].

Мне кажется, что с точки зрения мемов вполне очевидно, что именно случилось с мемом мема: «гуманитарные» умы установили особенно агрессивный набор фильтров, отсеивающий все мемы «социобиологического» происхождения, и стоило назвать Докинза социобиологом, как отрицание всего, что этот незваный гость осмеливался сказать о культуре, было практически гарантировано – без веских оснований, просто в результате своего рода иммунного конфликта[632].

И ясно почему. Если смотреть с точки зрения мемов, то под вопросом оказывается одна из основополагающих аксиом гуманитарных наук. Докинз указывает, что в своих объяснениях мы склонны забывать о фундаментальном факте, что «эволюция данного культурного признака могла происходить так, а не иначе, просто потому, что это выгодно для самого этого признака»[633]. Так можно рассуждать об идеях, но подходящий ли это метод? Ответив на этот вопрос, мы узнаем, следует или нет использовать и воспроизводить мем мема.

Первое правило для мемов, как и для генов, состоит в том, что воспроизводство необязательно идет чему-либо во благо; процветают репликаторы, которые хороши… в репликации – по каким бы то ни было причинам!

Мем, заставляющий тела, в которые он попадает, бросаться с обрыва, разделит судьбу гена, заставляющего несущие его тела бросаться с обрыва. Он будет удаляться из мемофонда… Но отсюда не следует, что при отборе мемов определяющим критерием будет выживаемость генов… Очевидно, что у мема, заставляющего тела, в которые он попадает, кончать с собой, будут серьезные трудности, но необязательно фатальные… самоубийственный мем может распространиться, если эффектное и хорошо разрекламированное мученичество вдохновляет других погибнуть во имя горячо любимой цели, что, в свою очередь, вдохновляет следующих, и так далее[634].

«Реклама», о которой говорит Докинз, является ключевым моментом, и ей есть прямая параллель в дарвиновской медицине. Как указывали Вильямс и Нессе[635], долгосрочное выживание болезнетворных организмов (паразитов, бактерий, вирусов) зависит от перескакивания от хозяина к хозяину, и это влечет за собой важные последствия. В зависимости от того, как они распространяются (например, при чихании или половом акте, а не после того как комар укусит сначала зараженного человека, а потом здорового), их будущее может зависеть от того, останется ли хозяин на ногах или окажется на одре смерти. Если условия воспроизводства организмов можно подогнать так, чтобы «в их интересах» было не вредить хозяевам, то естественный отбор будет отбирать более щадящие варианты. По тем же самым причинам можно наблюдать, что при прочих равных процветают более гибкие или безвредные мемы, а те, что, как правило, оказываются для своих носителей фатальными, могут процветать лишь при условии, что у них есть способ прорекламировать себя до – или во время – того, как они пойдут ко дну вместе со своим кораблем. Предположим, что Джонс встречает или выдумывает по-настоящему убедительный довод в пользу самоубийства – настолько убедительный, что накладывает на себя руки. Если он не оставит записки с объяснением того, почему это сделал, данный мем (по крайней мере, его джонсоновская линия наследования) не будет распространяться.

Итак, в словах Докинза важнее всего то, что между способностью мема к воспроизводству, его «приспособленностью» (с его собственной точки зрения) и его вкладом в нашу приспособленность (как бы мы ее ни оценивали) нет необходимой связи. Это наблюдение выбивает из колеи, но ситуация не совершенно безнадежна. Хотя некоторые мемы, определенно, подталкивают нас к тому, чтобы содействовать их воспроизводству несмотря на то, что мы считаем их бесполезными, или уродливыми, или даже опасными для нашего здоровья и благополучия, множество – если нам повезет, то большинство – воспроизводящихся мемов делают это не просто с нашего благословения, но потому, что мы высоко их оцениваем. Думаю, мало кто станет спорить, что, с учетом всех обстоятельств, следующие мемы хороши с нашей точки зрения, а не только со своей собственной, точки зрения эгоистичных самореплицирующихся объектов: такие весьма общие мемы, как сотрудничество, музыка, письменность, календари, образование, забота об окружающей среде, сокращение вооружений; и такие конкретные мемы, как дилемма заключенного, «Свадьба Фигаро», «Моби Дик», бутылки многоразового использования и соглашения по ОСВ. Другие мемы более противоречивы; можно понять, почему они распространяются и почему, с учетом всех обстоятельств, следует с ними смириться, несмотря на создаваемые ими проблемы: оцвечивание классических фильмов, телевизионная реклама, идеал политкорректности. А есть и вредоносные мемы, которые невероятно сложно искоренить: антисемитизм, захват самолетов террористами, уродливые граффити, компьютерные вирусы[636].

Обычно наши представления об идеях являются также и нормативными: они воплощают канон или идеал, определяющий, какие идеи нам следует принимать или одобрять, какими – восхищаться. Если не вдаваться в детали, то принимать нам следует истинное и прекрасное. Согласно общепринятым представлениям, следующие предложения в буквальном смысле тавтологичны: это банальные истины, на которые не следует тратить чернил:

Люди верили в идею X, поскольку считали X истинным.

Люди одобряли X, поскольку находили X прекрасным.

Это не просто совершенно очевидные нормы, это нормы конститутивные: они устанавливают правила, в рамках которых мы размышляем об идеях. Объяснения нам нужны только там, где наблюдаются отклонения от этих норм. Никому не приходится объяснять, почему цель книги – быть полной истинных суждений или почему художник стремится создать нечто прекрасное – это просто «само собой разумеется». Основополагающий статус этих норм – причина парадоксальности таких эксцентричных явлений, как «Метрополитен-музей пошлостей» или «Энциклопедия лжи». В нормальной ситуации в особых объяснениях нуждаются случаи, когда идею не принимают, несмотря на ее истинность или красоту, или принимают несмотря на то, что она безобразна и лжива.

Альтернативой этим общепринятым представлениям должен стать взгляд с позиции мема. Для него тавтологией будет следующее:

Мем X распространяется среди людей потому, что X – прекрасный репликатор.

Можно подыскать изящную параллель из области физики. Согласно аристотелевской физике, то, что объект продолжает прямолинейное движение, нуждается в объяснении: чем-то наподобие продолжающих воздействовать на него сил. Для великого ньютонианского переворота центральной была идея, что такое прямолинейное движение не нуждается в объяснении; объяснять нужно лишь отклонения – моменты ускорения. А в биологии можно найти параллель еще лучше. До того как Вильямс и Докинз указали на альтернативную позицию – позицию гена, специалисты по теории эволюции были склонны считать очевидным, что адаптации существуют потому, что идут на благо организмам. Теперь мы стали умнее. Позиция гена так полезна потому, что объясняет «исключения», когда организмы ничего не выигрывают, и показывает, как «нормальные» обстоятельства оказываются вторичной и частной закономерностью, а не истиной чистого разума, как представлялось в рамках старой парадигмы.

Перспективы теории мемов приобретают интерес, лишь когда мы рассматриваем исключения, обстоятельства, при которых две позиции разводятся. Основания для принятия теории мемов появятся, только если она позволит нам лучше понять отклонения от привычной схемы. (Заметьте, что, успешно или нет реплицируется мем мема, это никак не связано с его эпистемической ценностью; он может распространяться, несмотря на свою зловредность, или исчезнуть, несмотря на свои достоинства.)

К счастью для нас, между двумя позициями существует неслучайная корреляция – в точности как между благом для «Дженерал моторс» и для Америки. То, что воспроизводящиеся мемы обычно идут на благо людям – не нашей биологической приспособленности (сардоническое замечание Вильямса о прихожанах в этом отношении абсолютно верно), но тому, что для нас дорого, – не простое совпадение[637]. И никогда не забывайте о важном тезисе: факты о том, что нам дорого, – наших высших ценностях – сами по себе в весьма значительной степени являются продуктами самым успешным образом распространившихся мемов. Нам, может быть, и хотелось бы самим решать, что станет для нас summum bonum, но это – мистическая чепуха, если только мы не признаем, что то, кем мы являемся (и, значит, что именно мы можем рассматривать как summum bonum), само по себе есть нечто, чему мы научились, преодолев наследие наших животных предков. Биология накладывает некоторые ограничения на то, что мы могли бы ценить; в долгосрочной перспективе мы бы не выжили, не будь у нас более-менее устойчивой привычки выбирать мемы, которые нам помогают; вот только долгосрочной перспективы мы пока что не видели. Эксперимент Матери-Природы с существованием на этой планете культуры длится всего несколько тысяч поколений. Тем не менее у нас есть все основания полагать, что наши мемо-иммунные системы не безнадежны, даже если и небезопасны в использовании. В целом, как на грубое практическое правило, мы можем положиться на совпадение двух перспектив: по большей части хорошие мемы (хорошие с нашей точки зрения) обычно будут также и успешными репликаторами.

Выживание мемов зависит от того, достигнут ли они безопасной гавани – человеческого разума, но сам по себе человеческий разум – это артефакт, созданный, когда мемы реструктурировали человеческий мозг, чтобы сделать его более удобным для себя обиталищем. Пути входа и выхода изменены в соответствии с конкретными условиями и усилены разнообразными рукотворными устройствами, которые увеличивают точность и темп репликации: разум китайца существенно отличается от разума француза, а разум образованного человека от разума невежды. Мемы обеспечивают организмы, в которых поселились, бесчисленными преимуществами – хотя, без сомнения, среди этих даров есть и троянские кони. Мозг одного человека не похож на мозг другого: они заметно различаются размерами, формой и мириадами взаимосвязей, от которых зависят интеллектуальные способности. Но наиболее поразительные различия в интеллектуальных способностях людей зависят от различий микроструктурных (все еще загадочных для нейронаук), появившихся под действием разнообразных мемов, пробравшихся в мозг и поселившихся там. Мемы расширяют возможности друг друга: например, мем образования усиливает сам процесс имплантации мемов.

Но если верно, что разум человека сам до известной степени является творением мемов, то невозможно сохранить диаметральную противоположность позиций человека и мема, которую мы обсуждали раньше; ситуация «мемы против нас» невозможна, ибо более ранние заражения мемами уже сыграли значительную роль в определении того, кто мы есть. «Независимый» разум, пытающийся защититься от чуждых и опасных мемов, – миф. Напряженные отношения между биологическим императивом наших генов, с одной стороны, и культурным императивом мемов – с другой, сохраняются, но было бы глупо «вставать на сторону» наших генов; это означало бы совершить самый тяжкий грех популярной социобиологии. Кроме того, как мы уже отмечали, особенными нас делает то, что мы являемся единственным видом, который возвышается над императивом своих генов – благодаря подъемным кранам наших мемов.

Итак, на какой же скале нам утвердиться, чтобы выстоять в обрушившейся на нас буре мемов? Если репликация для этого может и не подойти, то каким должен быть вечный идеал, относительно которого «мы» будем оценивать достоинства мемов? Следует отметить, что мемы нормативных понятий – должного и благого, истинного и прекрасного – входят в число обитателей наших разумов, пустивших там самые глубокие корни. Среди определяющих нас мемов они играют главную роль. Наше существование – то, кто мы, что мы представляем собой как мыслители, а не организмы, – зависит от этих мемов.

Докинз заканчивает «Эгоистичный ген» словами, которые многие его критики, должно быть, не прочитали – или не поняли:

Человек обладает силой, позволяющей ему воспротивиться влиянию эгоистичных генов, имеющихся у него от рождения, и, если это окажется необходимым, – эгоистичных мемов, полученных в результате воспитания… Мы построены как машины для генов и взращены как машины для мемов, но мы в силах обратиться против наших создателей. Мы – единственные существа на планете, способные восстать против тирании эгоистичных репликаторов[638].

Так решительно дистанцируясь от чрезмерных упрощений популярной социобиологии, он в некоторой мере преувеличивает сказанное. Это «мы», превосходящее не только генетических, но и меметических своих создателей, является, как мы только что видели, мифом. В своих последующих работах Докинз это признает. В «Расширенном фенотипе»[639], он настаивает на биологической точке зрения, в соответствии с которой построенная бобром плотина, паутина или птичье гнездо – не просто продукты фенотипа (отдельного организма, рассматриваемого как функциональное целое), но его части, стоящие в одном ряду с зубами бобра, ногами паука и птичьими крыльями. С этой точки зрения свиваемые нами обширные защитные сети мемов являются столь же неотъемлемой частью наших фенотипов (для объяснения наших способностей, наших шансов, перипетий наших жизней), как и любой элемент в нашем более непосредственно биологическом оснащении[640]. Радикального разрыва нет; можно быть млекопитающим, отцом, гражданином, ученым, голосовать за демократов и быть штатным университетским профессором. Точно так же как построенные людьми амбары являются неотъемлемой частью окружения ласточки-касатки, так соборы и университеты (а также фабрики и тюрьмы) являются неотъемлемой частью нашего окружения; столь же неотъемлемой его частью являются и мемы, без которых мы не смогли бы в нем жить.

Но если я не представляю собой ничего сверх некоей сложной системы взаимоотношений между моим телом и заражающими его мемами, то что станется с личной ответственностью? Как можно судить меня за мои проступки или чтить за победы, если не я – капитан моего корабля? Где автономия, без которой я не могу действовать по своей свободной воле?

«Автономия» – всего лишь громкое слово, значащее то же, что и «самоуправление». Когда космический аппарат «Викинг» улетел слишком далеко от Земли, чтобы инженеры в Хьюстоне могли его контролировать, они отправили ему новую программу, освобождавшую аппарат от их дистанционного управления, и перевели его на самоуправление[641]. Так он стал автономным, и хотя цели, к которым он стремился, были целями, установленными Хьюстоном при его сборке, только он и лишь он один отвечал за принятие решений при достижении этих целей. А теперь представьте, что он приземлился на какой-нибудь отдаленной планете, населенной крошечными зелеными человечками, которые быстро его захватили, экспериментируя с его программным обеспечением и изменяя (экзаптируя) его в соответствии со своими нуждами – скажем, превратив его в прогулочное судно или ясли для детей. Его автономия будет утрачена, когда он перейдет под контроль этих инопланетян. Переход ответственности от моих генов к моим мемам может показаться столь же бесперспективным шагом на пути к свободе воли. Неужели мы сбросили иго эгоистичных генов лишь для того, чтобы попасть под власть эгоистичных мемов?

Давайте снова подумаем о симбионтах. Паразиты по определению являются симбионтами, губительными для приспособленности хозяина. Давайте рассмотрим самый очевидный пример мема: мем безбрачия (и целомудрия, должен добавить я, чтобы избежать печально известной лазейки). Этот меметический комплекс населяет разумы многих священников и монахинь. С точки зрения эволюционной биологии этот комплекс по определению пагубен: все, что, по сути дела, гарантирует превращение зародышевой линии хозяина в тупик без какого-либо дальнейшего потомства, снижает выживаемость. «Ну и что, – мог бы ответить священник, – я не хочу иметь детей!» То-то и оно. «Но, – могли бы возразить вы, – тело-то этого хочет». Он как-то дистанцировался от собственного тела, в котором продолжают действовать спроектированные Матерью-Природой механизмы, подчас мешающие ему сохранять самоконтроль. Как появилась эта самость, или ego, со своими собственными целями? Возможно, мы не знаем о подробностях заражения. Известно, что иезуиты заявляют: «Дайте нам первые пять лет жизни ребенка и забирайте себе остальное», – так что, возможно, этот конкретный мем пустил прочные корни где-то в самом начале жизни священника. Или, может быть, это случилось позже, и сам процесс мог идти постепенно. Но когда бы и как это ни произошло, мем укоренился в священнике – по крайней мере, на какое-то время, – в самой его личности.

Я не говорю, что образ жизни священника плох или «неестественен» из‐за того, что его тело «обречено» не зачать потомства. Сказать это значило бы встать на сторону наших эгоистичных генов, а именно этого-то мы и не хотим. Я всего лишь говорю, что это наиболее экстремальный, а потому и наиболее яркий, пример процесса, создавшего всех нас: наши Я были сотворены в результате взаимодействия мемов, использующих и перенаправляющих механизмы, которыми наделила нас Мать-Природа. В моем мозгу хранятся мемы безбрачия и целомудрия (иначе я не мог бы о них писать), но в моем случае они никогда не занимали места на капитанском мостике. Я не отождествляю себя с ними. В моем мозгу хранятся также мемы поста и соблюдения диеты, и хотелось бы мне, чтобы они оказывались на капитанском мостике почаще (чтобы я придерживался диеты с большим усердием), но по тем или иным причинам коалиции мемов, которые могли бы поселить в моей «душе» мем соблюдения диеты, редко формируют правительство, надолго остающееся у власти. Нет мема, который кем бы то ни было правил; теми личностями, которыми мы являемся, делают нас правящие коалиции мемов – они в течение долгих периодов времени определяют, какие решения принимаются[642].

Можно или нет превратить позицию мема в науку, под маской философии она уже принесла гораздо больше пользы, чем вреда (в противоположность тому, о чем говорил Гулд), несмотря даже на то что, как мы увидим, в области общественных наук возможны иные применения дарвиновской мысли, вполне обоснованно заслуживающие осуждения Гулда. Какая, в сущности, есть альтернатива у этого радикально дарвинистского представления о разуме? Последняя надежда ненавистников Дарвина – просто отрицать, что то, что происходит с попадающими в разум мемами, можно хоть когда-нибудь будет объяснить «редукционистски», механистически. Один из вариантов – исповедовать совершенно картезианский дуализм: разум просто не может быть мозгом, но, скорее, является каким-то другим местом, где разворачивается великий и загадочный алхимический процесс трансформации поглощаемой сырой материи – культурных объектов, которые мы называем мемами, – в новые объекты, превосходящие свои источники в таких отношениях, которые попросту находятся вне поля зрения науки[643].

Чуть менее радикальный способ поддержать те же консервативные взгляды – согласиться, что разум в конечном счете просто мозг, то есть физический объект, подчиняющийся всем законам физики и химии, но настаивать, что он тем не менее решает задачи способами, не поддающимися научному анализу. Этот подход часто предлагал лингвист Ноам Хомский и с энтузиазмом отстаивал его бывший коллега, философ и психолог Джерри Фодор[644], а недавно те же взгляды высказал другой философ, Колин Макгинн[645]. Как мы можем видеть, это – сальтационное представление о разуме, при котором в Пространстве Замысла совершаются огромные скачки, «объясняемые» действием чистой гениальности, или врожденной творческой способности, или еще чего-то, недоступного науке. Его сторонники настаивают, что сам мозг каким-то образом является небесным крюком, и отказываются смириться с тем, что предлагает коварный дарвинист: благодаря подъемным кранам, приведшим, собственно, к его формированию, и тем, которые позднее нашли в нем приют, мозг сам является изумительным, но не загадочным подъемником, работающим в Пространстве Замысла.

В тринадцатой главе я приложу дальнейшие усилия к тому, чтобы это в высшей степени метафорическое противостояние стало более прозаическим и разрешилось. К счастью для меня, я уже проделал большую часть необходимой для этого работы, так что можно опять не изобретать велосипед и просто повторно использовать тот, что был сконструирован прежде. Следующие страницы – экзаптация прочитанной мною в 1992 году Дарвиновской лекции в Колледже Дарвина (Кембридж)[646].

ГЛАВА 12: Вторжение в человеческий мозг культуры в форме мемов создало человеческий разум – единственный в животном мире разум, способный постичь отдаленные предметы и будущее и сформулировать альтернативные цели. Перспективы разработки строгой науки меметики сомнительны, но само понятие позволяет занять удобную позицию, с которой можно исследовать сложные отношения между культурным и генетическим наследием. В частности, именно то, что наши разумы формируются мемами, обеспечивает нам автономию, позволяющую преодолеть власть эгоистичных генов.

ГЛАВА 13: Ряд еще более мощных типов разумов можно определить как Башню Перебора, по которой мы поднимаемся от самых примитивных разумов, учащихся методом проб и ошибок, к сообществу ученых и иных выдающихся людей-мыслителей. В строительстве этого каскада подъемных кранов ключевую роль играет язык, и новаторская работа Ноама Хомского в области лингвистики открывает перспективы дарвиновской теории языка, но он вместе с Гулдом по ошибке сторонится этих перспектив. Споры, в последние годы сопутствующие развитию науки о разуме, к несчастью, усугубились из‐за допущенных обеими сторонами недопониманий и привели к враждебности: призывают ли критики искать подъемные краны или небесные крючья?

Глава тринадцатая

БЕЗ УМА ОТ ДАРВИНА

1. Значение языка для интеллекта

Когда идеи терпят поражение, на помощь приходят слова.

Аноним [647]

Мы непохожи на других животных; отличие заключается в нашем разуме. Это – утверждение, которое многие страстно отстаивают. Удивительно, что люди, так сильно желающие отстоять этот водораздел, с такой неохотой исследуют доказательства в пользу его существования, поставляемые эволюционной биологией, этологией, приматологией и когнитивистикой. Вероятно, они опасаются узнать, что, хотя мы и разные, но расходимся недостаточно далеко, чтобы говорить о драгоценном для них судьбоносном отличии. В конце концов, для Декарта различие было абсолютным и метафизическим: животные представляли собой просто бездумные механизмы, а у нас были души. Столетиями любители животных, шокированные утверждением об отсутствии у животных души, поносили Декарта и его сторонников. Более теоретически мыслящие критики порицали его малодушие с противоположных позиций: как мог столь разумный, неординарный механицист так постыдно отступить, когда дело дошло до того, чтобы сделать для человечества исключение? Разумеется, наш разум – это наш мозг, и потому в конечном счете представляет собой лишь потрясающе сложный «механизм»; различие между нами и другими животными не метафизическое – это громадное различие в степени. Как я показал, то, что одни и те же люди порицают идею искусственного интеллекта и эволюционные объяснения человеческой умственной деятельности, – не совпадение: если человеческий разум – всего лишь прозаический результат эволюции, то он, по необходимости, является артефактом, и у всех его способностей должно быть в конечном счете «механическое» объяснение. Мы – потомки макросов и сделаны из макросов, и ничто из совершаемого нами не выходит за пределы доступного для огромных совокупностей макросов (сошедшихся в пространстве и времени).

И тем не менее между нашим разумом и разумами представителей иных видов – огромная разница, залив достаточно широкий, чтобы различие было даже этическим. Он существует – должен существовать, – в силу двух переплетающихся факторов, каждый из которых нуждается в дарвинистском объяснении: 1) мозг, с которым мы рождаемся, обладает характеристиками, отсутствующими у других видов, сформировавшимися под давлением отбора за последние приблизительно шесть миллионов лет; 2) эти характеристики сделали возможным невероятное усиление способностей, возникающих благодаря передаче сокровищ Замысла посредством усвоения культурного наследия. Язык – важнейшее явление, объединяющее эти два фактора. Мы, люди, возможно, и не самый удивительный вид живых существ на планете, и не у нас самые высокие шансы просуществовать еще одно тысячелетие, но, вне всяких сомнений, мы – самые умные. Кроме того, мы – единственный вид, способный говорить.

Так ли это? Разве у китов и дельфинов, зеленых мартышек и пчел (список можно продолжать) нет своего рода языка? Разве шимпанзе в лабораториях не учат своего рода рудиментарному языку? Да, язык тела – тоже своего рода язык, и музыка – язык международный (своего рода), своего рода языком является политика, а еще одним, в высшей степени эмоциональным языком является сложный мир запахов и обоняния, и так далее. Подчас кажется, что высочайшая похвала, которой мы можем удостоить изучаемое явление, – это заявить, что его многогранность позволяет назвать его языком – своего рода. Это восхищение языком – настоящим языком, языком, которым пользуются только люди, – вполне обоснованно. Способности настоящего языка к выражению смыслов и кодированию информации практически безграничны (по крайне мере, в некоторых измерениях), а способности, которые приобретают благодаря использованию протоязыков – почти-полу-квазиязыков – представители других видов, и в самом деле сходны с теми, которые появляются у нас благодаря использованию настоящего языка. Эти другие виды действительно делают несколько шагов вверх по склону горы, на вершине которой, благодаря языку, устроились мы. Изучить огромные различия между их и нашими достижениями – один из способов подойти к вопросу, который нам теперь надо рассмотреть: в какой именно степени разумность зависит от языка?

Какие виды мыслей невозможны без языка? А какие виды возможны (если такие есть)? Мы наблюдаем за самкой шимпанзе с ее эмоциональным личиком, пытливыми глазами и проворными пальцами, и нам, определенно, кажется, что она разумна, но чем больше мы наблюдаем, тем более размытыми становятся наши представления о ее разуме. В некоторых отношениях она очень проницательна – почти как человек; но вскоре мы узнаем (к своему разочарованию или облегчению, в зависимости от питаемых нами надежд), что в иных отношениях она совершенно несообразительна, непонятлива и решительно чужда миру людей. Как самка шимпанзе, совершенно очевидно понимающая А, оказывается неспособной понять В? Давайте зададимся несколькими простыми вопросами о шимпанзе. Могут ли они научиться раскладывать костер – могут ли они собирать хворост, сохранять его сухим, раздувать угли, ломать ветки, следить за тем, чтобы огонь не вышел за установленные для него границы? А если сами они не могут изобрести эти новаторские действия, то могут ли их этому обучить люди? А вот другой вопрос. Предположим, вы воображаете нечто небывалое – настоящим я предлагаю вам вообразить человека, взбирающегося вверх по веревке с пластиковым мусорным ведром на голове. Вам это будет несложно. Может ли шимпанзе представить себе то же самое? Хотел бы я знать. Я выбираю элементы (человека, веревку, подъем, ведро, голову) как привычные объекты в мире, который лабораторные шимпанзе познают и с которым взаимодействуют, но интересно, способны ли они собрать из этих объектов такую новую комбинацию – пусть даже совершенно случайно. Мои слова подтолкнули вас к тому, чтобы совершить это мысленное действие, и, вероятно, вы часто осуществляете подобные мысленные действия, побуждаемые своими собственными словесными указаниями – вы даете их не вслух, но, определенно, облекаете в слова. Может ли быть по-другому? Может ли шимпанзе заставить себя осуществить подобное мысленное действие без помощи словесных указаний?

Все это – довольно простые вопросы о шимпанзе, но ответов на них пока что никто не знает. Получить их возможно, однако нелегко; проводимые в контролируемых условиях эксперименты могли бы пролить свет на роль языка в превращении мозга в разум, подобный нашему. Я поставил вопрос о том, можно ли научить шимпанзе раскладывать костер, поскольку в какой-то доисторический момент наши предки укротили огонь. Был ли язык необходим для совершения этого огромного шага на пути к цивилизации? Некоторые свидетельства позволяют предположить, что это произошло за сотни тысяч лет (или даже за целый миллион лет[648]) до возникновения языка, но, конечно же, после того как линия гоминидов отделилась от предков современных приматов, подобных шимпанзе. Мнения резко расходятся. Многие исследователи убеждены, что язык возник намного раньше и что времени на то, чтобы он поспособствовал приручению огня, было предостаточно[649]. Можно даже попытаться заявить, что укрощение огня само по себе является неопровержимым свидетельством в пользу существования ранней версии языка – если только мы сможем убедить себя в том, что такое умственное усилие требовало существования рудиментарного языка. Или, может быть, нет ничего особенного в том, чтобы разжечь и поддерживать огонь? Возможно, мы не наблюдаем в природе сидящих вокруг костра обезьян лишь потому, что во влажных лесах, где они обитают, недостаточно сушняка, чтобы появился шанс на укрощение огня. (Бонобо Сью Сэведж-Рамбо из Атланты обожают пикники в лесу, и им не меньше нашего нравится раскладывать костер, но она поведала мне, что сомневается в том, что даже после обучения они станут хорошими костровыми.)

Если термиты способны строить из глины сложные города с хорошей вентиляцией, птицы-ткачи – ткать подвесные гнезда оригинальной конструкции, а бобры – сооружать плотины, на строительство которых уходят целые месяцы, то разве шимпанзе не могут поддерживать обычный костер? Градация способностей, о которой идет речь в этом риторическом вопросе, вводит в заблуждение. Здесь игнорируется тот хорошо известный факт, что плотины можно строить двумя способами: так, как это делают бобры, и так, как это делаем мы. Различие необязательно заключается в результате: оно может состоять в структурах управления в мозгу, который его создает. Ребенок может изучить то, как птицы-ткачи ткут свое гнездо, а затем воспроизвести его самостоятельно, найдя подходящие травинки, переплетя их в нужном порядке и создав в результате этой последовательности шагов абсолютно такое же гнездо. Если мы снимем оба процесса строительства на пленку и проиграем фильмы одновременно, у нас может создаться впечатление, что мы дважды наблюдаем за одним и тем же явлением, но было бы большой ошибкой приписать птице те же мыслительные процессы, которые, как мы знаем или воображаем, происходят в разуме ребенка. Между процессами в детском и птичьем мозгу может оказаться очень мало общего. Птица (по-видимому) оснащена совокупностью взаимосвязанных минималистических подпрограмм особого назначения, которые эволюция хорошо спроектировала в соответствии с широко известным шпионским принципом необходимого знания: предоставляйте каждому агенту минимальное количество информации, достаточное для того, чтобы он выполнил свою часть задания.

Спроектированные в соответствии с этим принципом системы управления могут быть поразительно успешны (в конце концов, посмотрите на птичьи гнезда), когда окружение достаточно просто и постоянно (а значит, предсказуемо), чтобы благоприятствовать предварительному проекту всей системы. Сам замысел системы, по сути дела, предсказывает – строго говоря, бьется об заклад, – что окружение будет таким, каким оно должно быть, чтобы система работала. Однако когда сложность окружающих условий возрастает, а непредсказуемость становится более серьезной проблемой, в действие вступает иной конструкторский принцип: принцип командной игры, иллюстрируемый такими фильмами, как «Пушки острова Наварон», – предоставьте каждому агенту как можно больше информации о проекте, чтобы у команды был шанс удачно сымпровизировать, когда возникнут непредвиденные препятствия.

Ил. 38

Итак, по равнине эволюционного Пространства Замысла течет река; когда на ее пути оказывается препятствие – проблема управления, – то совершенная случайность может определить, в каком направлении ее воды понесут успешных потомков. Тогда, возможно, есть два способа поддерживать огонь: подобный тому, которым бобры строят плотины, – и наш. Если так, то нам повезло, что наши предки не наткнулись на способ, используемый бобрами, – если бы это произошло, то сегодня леса были бы полны обезьян, устроившихся у костерков, но не было бы нас, чтобы подивиться этому.

Мне бы хотелось задать рамки, в которых мы можем разместить различные варианты устройства мозга, чтобы посмотреть, чем определяются их способности. Это – безобразно упрощенная структура, но идеализация – цена, которую часто приходится платить за взгляд с высоты птичьего полета. Я называю это Башней перебора; по мере строительства новых этажей башни организмы поднимаются на все новые уровни, на которых со все большей эффективностью находят все более и более удачные ходы[650].

Вначале, когда двигатель был только запущен, шла дарвиновская эволюция видов посредством естественного отбора. Множество организмов-кандидатов слепо порождалось более или менее произвольными процессами рекомбинации и мутации генов. Эти организмы испытывались на практике, и лишь лучшие проекты сохранялись. Это – первый этаж башни. Назовем его жителей дарвиновскими созданиями.

Этот процесс повторялся много миллионов раз, рождая множество удивительных созданий, как растений, так и животных, и наконец среди новых творений появились некоторые проекты, наделенные свойством фенотипической пластичности. Отдельные организмы-кандидаты не были полностью спроектированы при появлении на свет, или, иными словами, в их проекте были элементы, которые могли видоизменяться под действием событий, происходящих при полевых испытаниях. (Именно это и делает возможным эффект Болдуина, как мы видели в третьей главе, но теперь мы сосредоточимся на внутриорганизменном проекте, который создает подъемный кран.) Некоторые из этих кандидатов, как можно предположить, были не лучше, чем их генетически запрограммированные сородичи, поскольку у них не было способа отдать предпочтение (выбрать для исполнения) вариантам поведения, которыми они были снабжены «на пробу»; но другим, как можно предположить, посчастливилось обладать вмонтированными «усилителями», которые, так уж получилось, отдавали предпочтение Удачным ходам – действиям, которые шли на пользу тем, кто их совершал. Таким образом, эти особи противостояли окружению, проверяя один за другим различные варианты действий, пока не находили то, что срабатывало. Эту разновидность дарвиновских созданий, существ, наделенных обусловленной пластичностью, можно назвать скиннеровскими созданиями, поскольку, как с удовольствием указывал Б. Ф. Скиннер, оперантное обусловливание не только аналогично дарвиновскому естественному отбору; оно с ним неразрывно связано. «Там, где заканчиваются наследственные формы поведения, начинается наследственная изменчивость процесса обусловливания»[651].

Скиннеровское обусловливание – хорошая способность до тех пор, пока вас не убьет одна из допущенных ранее ошибок. Более надежная система предполагает предварительный отбор некоторых из всех возможных вариантов поведения или действий, при котором по-настоящему глупые варианты отбрасываются до того, как их рискнут опробовать в этом жестоком мире. Мы, люди, – создания, способные на такое уточнение третьего порядка, но мы в этом не одиноки. Тех, кто пользуется преимуществами этого третьего этажа Башни, можно назвать попперовскими созданиями, поскольку, как однажды изящно отметил сэр Карл Поппер, это усовершенствование конструкции «позволяет нашим гипотезам умирать вместо нас». В отличие от всего лишь скиннеровских созданий, многие из которых выживают лишь потому, что совершают удачный первый ход, создания попперовские выживают потому, что достаточно умны, чтобы их первые ходы были более чем просто удачными. Разумеется, им просто повезло быть умными, но это лучше простого везения.

Ил. 39

Ил. 40

Но как в случае попперовских созданий происходит такой предварительный отбор? Откуда они получают обратную связь? Они должны получать ее от своего рода внутреннего окружения – чего-то, расположенного внутри них и структурированного таким образом, чтобы суррогатные действия, которым это нечто отдает предпочтение, чаще, чем нет оказывались именно теми действиями, которые также, будь они совершены в действительности, были бы вознаграждены внешним миром. Короче говоря, чем бы ни было внутреннее окружение, оно должно содержать большое количество информации о внешнем окружении и его закономерностях. Ничто иное (кроме магии) не может обеспечить стóящий предварительный отбор. Теперь нам следует быть очень осторожными и не представлять себе это внутреннее окружение как простую репродукцию внешнего мира, воспроизводящую все его физические обстоятельства. (В таком чудесном игрушечном мире маленькая раскаленная печь в вашей голове была бы достаточно жаркой, чтобы обжечь мизинец, которым вы к ней – в своей голове – прикоснулись!) Здесь должна содержаться информация о мире, но она также должна быть структурирована таким образом, чтобы существовало нефантастическое объяснение того, как она туда попала, как она хранится и как она, собственно, способна осуществлять предварительный отбор, являющийся ее raison d’être.

Какие животные являются попперовскими, а какие – всего лишь скиннеровскими созданиями? Излюбленными объектами экспериментов Скиннера были голуби, и он со своими последователями разработал в высшей степени изощренную технологию оперантного обусловливания, заставляя голубей демонстрировать весьма странные и сложные приобретенные навыки. Общеизвестно, что последователям Скиннера так и не удалось доказать, что голуби не являются попперовскими созданиями, и исследования множества различных видов – от осьминогов и рыб до млекопитающих – дают веские основания полагать, что если и существуют чисто скиннеровские существа, способные лишь к бездумному обучению методом проб и ошибок, то искать их следует среди простых беспозвоночных. Морская улитка Aplysia более или менее заменила голубя в качестве основного объекта внимания тех, кто изучает механизмы простого обусловливания. (Исследователи без колебаний и споров ранжируют виды по степени развитости интеллекта. Это не означает ни близорукой приверженности концепции Великой цепи бытия, ни ничем не оправданных предположений о восхождении по лестнице прогресса. Такая категоризация основана на объективном измерении когнитивных способностей. Например, осьминог поразительно умен – мы даже не узнали бы этого удивительного факта, если бы не существовало методов измерения разумности, независимых от филогенетического шовинизма.)

Итак, от других видов нас отличает не то, что мы – попперовские создания. Вовсе нет; млекопитающие, птицы, рептилии и рыбы демонстрируют способность использовать полученную из окружающей среды информацию для того, чтобы рассортировать возможные варианты поведения прежде, чем начать действовать. Теперь мы достигли того этажа Башни, на который я хочу опереться. Что случается после того, как мы добрались до попперовских созданий – созданий, чей мозг может формировать внутреннее окружение, способное совершать предварительный отбор? Как этот мозг усваивает новую информацию о внешнем окружении? В этот момент принятые ранее конструкторские решения возвращаются, чтобы преследовать – чтобы ограничивать – конструктора. В частности, уже сделанный эволюцией выбор между стратегиями необходимого знания и командной работы накладывает серьезные ограничения на возможные варианты усовершенствования замысла. Если для того, чтобы справиться с какой-то проблемой управления, проект мозга конкретного вида уже предусматривает следование принципу необходимого знания, в существующие структуры можно с легкостью внести лишь незначительные изменения (можно сказать, осуществить тонкую настройку), так что единственной надеждой на серьезный пересмотр внутреннего окружения из‐за новых проблем, новых важных характеристик внешнего окружения, – будет скрыть старую прошивку под новым слоем упреждающего контроля[652]. Именно эти более высокие уровни контроля обладают способностью существенно увеличить гибкость системы. И, в частности, именно на этих уровнях нам следует выяснять, какую роль язык (когда тот, наконец, выходит на сцену) сыграл в превращении нашего мозга в виртуозный механизм предварительного отбора.

Мы тоже довольно бездумно совершаем известное количество неосознанных действий, но в наших поступках, воздействующих на мир, зачастую проявляется невероятная изобретательность; мы разрабатываем до мелочей продуманные проекты под влиянием огромных библиотек информации об окружающем мире. Инстинктивные действия, которые мы совершаем так же, как и другие виды, показывают, какие выгоды мы получили благодаря нелегким изысканиям наших предков. Имитационное поведение, свойственное как нам, так и некоторым высшим животным, может показать, в чем польза информации, собранной не только нашими предками, но и нашими социальными группами на протяжении поколений, и переданной негенетическим путем – посредством «традиции» подражания. Но наши более сознательно спланированные действия показывают преимущества информации, собранной и переданной нашими собратьями по виду, принадлежащими к каждой культуре, более того, включающей единицы информации, которые не воплощает и не понимает (в любом смысле слова) ни один отдельный индивид. И хотя некоторая подобная информация может быть достаточно древнего происхождения, по большей части она совершенно новая. Сравнивая временны´е шкалы генетической и культурной эволюции, полезно помнить, что сегодня мы – любой из нас – легко можем понять множество идей, о которых просто не могли помыслить гении, бывшие современниками наших дедов и бабок!

Наследниками обычных попперовских созданий являются те, чье внутреннее окружение получает информацию из сконструированных частиц внешнего окружения. Этот подподподраздел дарвиновских созданий можно назвать созданиями грегорианскими, поскольку, по моему мнению, английский психолог Ричард Грегори является первым среди теоретиков, размышлявших о роли информации (или, точнее, того, что Грегори называет потенциальным интеллектом) в создании Удачных ходов (или того, что Грегори называет кинетическим интеллектом). Грегори замечает, что ножницы как хорошо сконструированный артефакт являются не просто результатом действия разума, но его материальным обеспечением (внешним потенциальным интеллектом) в весьма прямолинейном и интуитивно понятном смысле: дав кому-то ножницы, вы увеличиваете его способность уверенно и быстро обнаружить Удачные ходы[653].

Антропологи уже давно поняли, что начало использования орудий сопровождалось значительным ростом интеллектуальных способностей. В природе шимпанзе охотятся на термитов, используя грубые «остроги». Этот факт приобретает дополнительное значение, когда мы узнаем, что до этого трюка додумываются не все шимпанзе; в некоторых «культурах» шимпанзе термиты – возможный, но неиспользуемый источник пищи. Это напоминает нам о том, что использование орудий – двойственный признак разумности; оно не только требует существования разума, способного распознать и использовать орудие (не говоря уже о том, чтобы его изготовить), – само использование орудий придает разумность тем, кому посчастливилось их получить. Чем лучше орудие сконструировано (чем больше информации используется в процессе его изготовления), тем больше потенциального интеллекта придает оно тому, кто его использует. А в число важнейших орудий – напоминает нам Грегори – входит и то, что он называет «орудиями разума»: слова.

Ил. 41

Слова и другие орудия разума обеспечивают грегорианскому созданию внутреннее окружение, которое позволяет конструировать еще более точные механизмы разработки и проверки действий. Скиннеровские создания задаются вопросом: «А теперь мне что делать?» – и понятия не имеют, как ответить, пока на них не обрушатся какие-нибудь напасти. Попперовские создания продвигаются значительно дальше, спрашивая: «О чем мне теперь следует подумать?» – до того, как спросят: «А теперь что мне делать?» Грегорианские создания делают еще один большой шаг вперед, узнавая, как лучше думать о том, о чем им следует теперь подумать, – и так далее; так вырастает башня дальнейших внутренних размышлений, лишенная конкретных или явных ограничений.

Что случается с мозгом человека или гоминида, получившим в свое распоряжение слова? В частности, какую форму это окружение имеет, когда там впервые появляются слова? Оно определенно представляет собою не ровный стадион или tabula rasa. Наши вновь обретенные слова должны укорениться на холмах и в долинах довольно сложного ландшафта. Благодаря ранее испытанному давлению эволюции пространства наших врожденных качеств являются видоспецифичными, нарциссическими и даже уникальными для отдельных индивидов. Сейчас некоторые исследователи изучают отдельные области этой территории. Психолог Фрэнк Кил[654] и его коллеги из Корнеллского университета располагают доказательством того, что определенные в высшей степени абстрактные понятия – например, такие, как понятие жизни или обладания, – имеют генетически запрограммированное преимущество в наборе орудий разума, которым располагают маленькие дети; когда в разуме ребенка появляются конкретные слова для обладания, передачи и отнятия, хранения и сокрытия – и родственные им, – то оказывается, что дома для них уже частично построены. Рэй Джекендофф[655] и другие лингвисты выявили фундаментальные структуры пространственного представления (что примечательно, сконструированные, чтобы усилить контроль за передвижением и размещением двигающихся объектов), служащие фоном для наших интуиций о таких понятиях, как рядом, на, позади и т. п. Николас Хамфри[656] утверждал, что должна существовать генетическая предрасположенность к занятию интенциональной позиции, а Алан Лесли[657] вместе со своими коллегами нашел этому подтверждение в форме того, что он называет «модулем теории сознания», созданным для порождения убеждений второго порядка (убеждений касательно убеждений и иных психических состояний других людей). Кажется, можно с уверенностью сказать, что некоторые дети-аутисты страдают из‐за отсутствия этого модуля; подчас им удается компенсировать его с помощью необычных приспособлений[658]. Итак, находящиеся в мозгу слова (а значит, и мемы) подобно многим более ранним конструкторским новациям, о которых мы говорили, усиливают и формируют уже существующие структуры, а не создают совершенно новые[659]. Хотя эти заново переработанные функции не взяты с потолка, они порождают новую прорывную способность предвидения будущего.

Внутренняя модель позволяет системе заглядывать в будущее, чтобы предсказывать последствия действий, при этом не осуществляя эти действия на самом деле. В частности, система может избежать действий, которые заставили бы ее твердо встать на дорогу, ведущую к катастрофе («шагнуть с обрыва»). Не так впечатляющ, но не менее важен тот факт, что модель позволяет актору совершать текущие «основополагающие» ходы, которые задают ходы последующие, которые очевидно пойдут ему на пользу. Сама суть преимущества в конкурентной борьбе, будь то в шахматах или экономике, состоит в открытии и осуществлении «основополагающих» ходов[660].

Итак, вот подъемный кран, который упразднит все остальные: исследователь, который и в самом деле наделен предвидением, который может увидеть, что лежит за непосредственно доступными вариантами действий. Но насколько полезным может быть такое «основоположение» без вмешательства языка, помогающего сознательно манипулировать этой моделью? Например, насколько изощренным и далекоидущим может быть заглядывание в будущее? В этом значение моего вопроса о способности шимпанзе визуализировать нечто совершенно новое. Дарвин был убежден, что язык – необходимое условие выработки «длинных рядов мыслей»[661], и некоторые более современные теоретики высказывались в поддержку этого утверждения: в особенности Джулиан Джейнс[662] и Ховард Марголис[663]. Длинные ряды мыслей следует контролировать, или они ускользнут, заблудившись в сладостных, хоть и тщетных грезах. Эти авторы выдвигают правдоподобное предположение, что самоувещевания и напоминания, которые сделал возможными язык, на деле необходимы для поддержания такого рода долгосрочных проектов, осуществлением которых занимаемся лишь мы, люди (если только, подобно бобрам, мы не располагаем врожденной способностью, позволяющей завершить конкретный долгосрочный проект)[664].

Это подводит меня к последнему этажу Башни перебора. Есть еще одно воплощение этой удивительной идеи, и именно оно наделяет наш разум его величайшей силой: как только у нас появляется язык – обширный набор орудий разума, – мы получаем возможность использовать эти орудия в системе сознательного, дальновидного перебора возможностей, известной как наука. Все другие варианты метода перебора являются добровольно-принудительными.

Простейшее скиннеровское создание могло бы сопроводить свои ошибки следующим внутренним монологом: «Что ж, делать это снова нельзя!» – и сложнейший урок, который может выучить любой актор, – это, по-видимому, то, как учиться на своих ошибках. Чтобы учиться на них, нужно обладать способностью их осмыслять, а это дело непростое. Жизнь бьет ключом, и если мы не выработали позитивных стратегий, позволяющих фиксировать пройденный путь, то невозможно решить задачу, известную специалистам в области искусственного интеллекта как присваивание коэффициентов доверия (а также, разумеется, как «присваивание коэффициентов вины»). Появление высокоскоростной покадровой фотосъемки было для науки революционным технологическим прорывом, поскольку благодаря ей люди впервые смогли исследовать сложные временные явления не в режиме реального времени, но позднее – в ходе неторопливого, методичного ретроспективного анализа созданных ими отпечатков этих многосложных событий. В этом случае технологический прорыв принес с собою огромное усиление когнитивных способностей. Появление языка – технологии, создавшей целый новый класс объектов-доступных-осмыслению, воплощенных в слове суррогатов, которые можно было обдумывать в любом порядке и с любой скоростью, – дало людям в точности сходный толчок к развитию. А это открывает новое измерение для самосовершенствования – нужно было лишь научиться ценить свои собственные ошибки.

Однако наука состоит не просто из ошибок, а из ошибок, сделанных публично. Ошибки совершаются у всех на виду в надежде, что другие помогут их исправить. Николас Хамфри, Дэвид Премак и их коллеги[665] вполне обоснованно утверждали, что шимпанзе – прирожденные психологи (я бы назвал их интенциональными системами второго порядка, способными занимать интенциональную позицию в отношении других вещей). Неудивительно, если наш собственный умственный багаж изначально включает в себя модуль построения-моделей-психического-состояния, как утверждали Лесли, Барон-Коэн и другие исследователи, ибо он, возможно, является частью состояния, унаследованного шимпанзе и нами от общего предка. Но даже если шимпанзе, как и мы, являются прирожденными психологами, у них тем не менее отсутствует ключевая особенность, которой обладают все прирожденные психологи-люди, как профессионалы, так и любители: шимпанзе никогда не обмениваются мнениями. Они никогда не спорят об авторстве и не спрашивают друг друга, на каких основаниях сделаны их выводы. Неудивительно, что их понимание столь ограниченно. То же было бы и с нами, если бы нам приходилось доходить до всего самостоятельно.

Позвольте мне резюмировать результаты этого весьма краткого обзора. Наш человеческий мозг – и лишь человеческий мозг – был оснащен привычками и методами, орудиями мысли и информацией, заимствованной из миллионов других видов мозга, не являющихся предками нашего. Это (вкупе с намеренным, дальновидным использованием метода перебора в науке) определяет отличие нашего разума от разумов наших ближайших родственников среди животных. Этот характерный для нашего вида процесс расширения функциональных возможностей стал столь быстрым и мощным, что за время жизни единственного поколения оно совершенствует замысел настолько эффективно, что в сравнении с этим бледнеют результаты миллионов лет эволюции посредством естественного отбора. Было бы почти бесполезно анатомически сопоставлять наш мозг с мозгом шимпанзе (или дельфинов, или представителей любого другого вида), поскольку мозг каждого из нас, по сути дела, является элементом единой когнитивной системы, затмевающей все остальные. Она образуется благодаря новшеству, проникшему в человеческий и только человеческий мозг: языку. Я не пытаюсь сморозить глупость, заявив, будто язык связывает мозг каждого человека со всеми остальными, образуя гигантское сознание, думающее свои транснациональные мысли, но, скорее, говорю, что благодаря своим коммуникативным связям каждый конкретный человеческий мозг является бенефициаром когнитивных усилий остальных и за счет этого обретает беспрецедентную мощь.

Безоружный мозг животных не идет ни в какое сравнение с тяжеловооруженным и хорошо оснащенным мозгом, заключенным в черепной коробке человека. Этот факт перекладывает бремя доказательства на сторонников идеи, которая в противном случае была бы веским аргументом: будто наши сознания, как и сознания представителей всех остальных видов, должны сталкиваться с «когнитивным тупиком» в отношении некоторых предметов исследования, впервые рассмотренной лингвистом Ноамом Хомским[666], а позднее отстаивавшейся философами Джерри Фодором[667] и Колином Макгинном[668]. Пауки не могут размышлять о рыбалке; птицы (некоторые из которых – отличные рыболовы) не в состоянии подумать о демократии. Шимпанзе легко может понять то, что недоступно собаке или дельфину, но, в свою очередь, оказаться в когнитивном тупике, столкнувшись с некоторыми областями, о которых без труда размышляем мы, люди. Хомский и его сторонники риторически вопрошают: что заставляет нас думать, будто мы – другие? Разве не должны существовать строгие ограничения, определяющие, что может постичь Homo sapiens?

Согласно Хомскому, все тревожащие человека загадки можно разделить на «задачи», которые можно решить, и «тайны», раскрыть которые невозможно. По мнению Хомского, в число таких тайн входит проблема свободной воли[669]. Согласно Фодору, туда же относится проблема сознания, с чем согласен Макгинн. Неудивительно, что я, как автор книг[670], претендующих на объяснение каждой из этих непроницаемых тайн, с ними не согласен, но здесь не место об этом спорить. Поскольку ни Хомский, ни Фодор не считают себя способными объяснить свободу воли или сознание, утверждение, будто человек на это не способен, возможно, является для них доктринально приемлемым, но также входит в существенный конфликт с другим их утверждением. В ином расположении духа оба (и по праву) провозглашают, что человеческий мозг способен «синтаксически анализировать», а потому, по всей видимости, понимать формально бесконечное количество грамматических предложений естественного языка (например, английского). Если мы (в принципе) способны понять все предложения, то разве не можем мы понять упорядоченные наборы предложений, являющиеся наилучшим выражением решений проблем свободной воли и сознания? В конце концов, одним из томов Вавилонской библиотеки является – должно являться – наилучшее изложение решения проблемы свободы воли на менее чем пятистах страницах, заполненных короткими грамматически правильными предложениями на английском языке; еще там должна быть наиболее достойная из написанных по-английски работ о сознании[671]. Осмелюсь сказать, что ни одна из моих книг таковой не является – но что уж тут поделаешь. Не могу представить, чтобы Хомский или Фодор объявили какую-либо из этих книг (или триллионы аналогичных сочинений) недоступной пониманию обычного англоязычного читателя[672]. Поэтому они, возможно, полагают, что тайны свободы воли и сознания настолько глубоки, что ни на одном языке нет сколь бы то ни было длинной книги, способной объяснить их какому бы то ни было разумному существу. Но это утверждение не имеет абсолютно никаких доказательств, которые можно было бы извлечь из каких-либо биологических соображений. Должно быть, оно, хм-м, рухнуло с небес.

Рассмотрим аргумент «тупика» более подробно. «Недоступное разуму крысы может быть доступно разуму обезьяны, а доступное нам – обезьяне может быть недоступно»[673]. Например, напоминает нам Макгинн, обезьяны не могут понять, что такое электрон, но я полагаю, что этот пример не должен нас впечатлять, поскольку обезьяна не может понять не только ответов на вопрос о природе электрона – она не может понять и вопросов[674]. Обезьяна вовсе не озадачена. Мы, определенно, понимаем вопросы о свободе воли и сознании достаточно хорошо, чтобы осознавать, что ими озадачены (если это так), а потому до тех пор, пока Хомский, Фодор и Макгинн не смогут привести нам очевидные примеры животных (или людей), которые способны озадачиваться вопросами, истинные ответы на которые не могут вывести их из этого состояния, они не докажут нам реальность (или даже правдоподобную вероятность) «когнитивного тупика», в который способны зайти люди[675].

Их довод представляется биологическим, натуралистическим доводом, напоминающим нам о нашем родстве с другими зверями и предостерегающим наши «бесконечные» разумы от попадания в древнюю ловушку размышлений о том, «сколь похожи на ангелов» человеческие «души». Но на самом деле это – псевдобиологический довод, который, игнорируя подлинные биологические подробности, уводит нас от обоснования того, почему один из видов – наш вид – можно убрать со шкалы разумности, на которой свинья стоит выше ящерицы, а муравей – выше устрицы. Мы определенно не можем отмести принципиальную возможность того, что наш разум окажется когнитивно замкнут для той или иной области. На самом деле (как мы увидим подробнее в пятнадцатой главе), можно с уверенностью сказать, что существуют, без сомнения, поразительные и важные области познания, куда наш вид в своем нынешнем, ограниченном состоянии никогда не проникнет; не потому, что мы будем биться головами о некую каменную стену абсолютного непонимания, но потому, что тепловая смерть Вселенной настигнет нас до того, как мы туда доберемся. Однако это ограничение налагается не немощностью нашего животного мозга, не диктатурой «натурализма». Напротив, уместное применение дарвинистского мышления предполагает, что если мы переживем современные экологические кризисы, которые сами на себя навлекли, то наша способность к пониманию будет расти с ныне непостижимой для нас скоростью.

Почему бы Хомскому, Фодору и Макгинну не принять это заключение с восторгом? Оно означает, что человеческий – и только человеческий – разум обладает бесконечно возрастающей способностью решать загадки и задачи, которые ставит Вселенная, и никаких ограничений на этом пути не видно. Что может быть восхитительнее этого? Подозреваю, проблема в том, что им не нравится, за счет чего это происходит; если могущество разума обеспечивается подъемными кранами, а не небесными крючьями, то они с большей охотой удовлетворились бы существованием тайн. По крайней мере, такое отношение часто прорывается в этих спорах, и основным авторитетом здесь является Хомский.

2. Хомский против Дарвина: четыре столкновения

Можно было бы предположить, что Хомский только выиграл бы от обоснования своей противоречивой теории о языковом органе на прочном фундаменте эволюционной теории, и в некоторых своих работах он намекает на эту связь. Но чаще он настроен скептически.

Стивен Пинкер [676]

В случае таких систем, как язык или крылья, непросто даже представить себе, как шел отбор, который мог бы привести к их появлению.

Ноам Хомский [677]

Между специалистами, перешедшими к занятиям когнитивистикой от работы в области искусственного интеллекта или процессов решения задач и формирования понятий, с одной стороны, и теми, кто обратился к ней от изучения языка – с другой, до сих пор существует существенное взаимное недопонимание… Если подчеркивать уникальность языковых процессов как человеческой способности (как это делает Хомский)… достичь понимания становится труднее.

Герберт Саймон и Крейг Каплан [678]

11 сентября 1956 года на семинаре в Институте радиотехники Массачусетского технологического университета (MIT) были представлены три доклада. Один – «Машина матлогики» Аллена Ньюэлла и Герберта Саймона[679], в котором они впервые показали, как компьютер может доказывать нетривиальные логические теоремы. Их «машина» была отцом (или дедом) Универсального решателя задач[680] и прототипом компьютерного языка Lisp, который для искусственного интеллекта является примерно тем же, что код ДНК для генетики. Машина матлогики оспаривает у программы для игры в шашки Арта Сэмюэля звание AI-Адама. Второй доклад – «Волшебная семерка плюс-минус два» – принадлежал психологу Джорджу А. Миллеру; ему предстояло стать одной из классических работ, открывших исследователям область когнитивной психологии[681]. Третий доклад – «Три модели описания языка» – сделал двадцатисемилетний младший научный сотрудник Гарварда Ноам Хомский[682]. Как мы уже не раз видели, коронование задним числом всегда немного произвольно, но доклад Хомского в Институте радиотехники ничем не хуже любого другого события отмечает момент рождения современной лингвистики. Три важнейшие современные научные дисциплины, рожденные в одной и той же комнате в один и тот же день – интересно, сколько присутствующих осознавали, что участвуют в столь значимом историческом событии? Джордж Миллер это понимал, что ясно из его рассказа о семинаре[683]. Мнение же Герберта Саймона со временем изменилось. В книге 1969 года он обращает на семинар внимание читателя и говорит следующее: «Таким образом, с самого начала установились сердечные отношения между двумя областями теоретических изысканий [лингвистикой и искусственным интеллектом]. И по праву – ведь в их основе лежат одинаковые представления о человеческом разуме»[684]. Если бы только это было так! К 1989 году он мог видеть, как пропасть между ними расширилась.

Немногие ученые являются учеными великими, и немногие великие ученые закладывают основы целой новой дисциплины – но это случается. В число таковых входит Чарлз Дарвин; к этому же разряду относится Ноам Хомский. Так же как до Дарвина существовала биология – естественная история, физиология, таксономия и прочие области знания, которые Дарвин объединил в то, что мы называем ныне биологией, – лингвистика существовала и до Хомского. Современная научная дисциплина «лингвистика» с ее подразделами: фонологией, синтаксисом, семантикой и прагматикой, – соперничающими между собою школами и ответвлениями-раскольниками (например, математической лингвистикой в области искусственного интеллекта), и такими частными дисциплинами, как психолингвистика и нейролингвистика, вырастает из множества разнообразных научных традиций, восходящих к работавшим в области исследований языка новаторам, практикам и теоретикам, от братьев Гримм до Фердинанда де Соссюра и Романа Якобсона; но в единую, скрепленную множеством взаимосвязей семью научных исследований их собрали теоретические тезисы, впервые выдвинутые одним новатором, Ноамом Хомским. В его «Синтаксических структурах», небольшой книге 1957 года, к таким естественным языкам, как английский, применялись результаты проведенного им амбициозного теоретического исследования еще одной области Пространства Замысла: логического пространства всех возможных алгоритмов, создающих и распознающих предложения всех возможных языков. В своей работе Хомский двигался по следам чисто логических исследований Тьюринга, объектом которых было то, что сейчас мы называем компьютерами. В конце концов Хомский описал классификацию типов грамматики или типов языков (Иерархию Хомского, которую и по сей день затверживают назубок все, кто изучает математическую лингвистику) и показал, как эти грамматики и классификация типов автоматов или компьютеров (от «машин с конечным числом состояний» к «автоматам с магазинной памятью», «линейно-ограниченным автоматам» и, наконец, «машинам Тьюринга») взаимно друг друга определяют.

Я хорошо помню, какой шок испытали философы, когда несколько лет спустя работа Хомского впервые привлекла наше внимание. В 1960 году, будучи второкурсником Гарварда, я спросил профессора Куайна, кого из его критиков мне следовало бы почитать. (В то время я считал себя фанатичным противником Куайна и, оспаривая его взгляды, уже начал размышлять над аргументами своей дипломной работы. Мне следовало знать о любом, кто с Куайном спорил!) Он немедленно предложил мне познакомиться с работой Ноама Хомского – автора, о котором в то время мало кто из философов слышал, но чья слава вскоре поглотила нас с головой. Его труд разделил специалистов по философии языка: некоторые пришли от него в восторг, а другие возненавидели. Те из нас, кому он понравился, вскоре с головой погрузились в трансформации, древа, глубинные структуры и прочие таинства нового формализма. Многие из тех, кто его возненавидел, объявили высказанные в нем взгляды ужасным, обывательским сциентизмом, атакой бряцающих оружием вандалов-технократов на прекрасные, не поддающиеся анализу и формализации тонкости устройства языка. На большинстве кафедр изучения иностранных языков в ведущих университетах преобладало это враждебное отношение. Может быть, Хомский и был профессором лингвистики из Массачусетского технологического, а лингвистику, может быть, и можно было причислить к гуманитарным наукам, но работа Хомского относилась к области наук точных, а точные науки, как знает любой настоящий гуманитарий, – это Враг.

Ведь наш безжизненный язык,

Наш ум, холодный и бесстрастный,

Природы искажают лик,

Разъяв на части мир прекрасный[685].

Романтическое представление Вордсворта об ученом как убийце красоты, кажется, нашло идеальное выражение в Ноаме Хомском, теоретике робототехники и радиоинженере, но, по иронии истории, все это время он отстаивал именно тот подход к науке, который, как могло бы показаться, обещал гуманитариям избавление. Как мы видели в предыдущем разделе, Хомский утверждал, что науке положены пределы и, в частности, камнем преткновения для нее становится разум. Распознать конфигурацию этого примечательного факта всегда было непросто даже тем, кто мог справиться с техническими деталями и неоднозначными вопросами современной лингвистики, но он издавна вызывал восторг. Печально знаменитая рецензия Хомского[686], раскритиковавшего «Вербальное поведение» Б. Ф. Скиннера[687], была одной из основополагающих работ в области когнитивистики. В то же самое время Хомский оставался непоколебимым противником искусственного интеллекта и даже назвал одну из важнейших своих книг «Картезианской лингвистикой»[688] – почти как если бы он полагал, что антиматериалистический дуализм Декарта вновь войдет в моду. В конце-то концов, на чьей он был стороне? Определенно, не на стороне Дарвина. Если бы ненавистники Дарвина искали защитника, который и сам был бы глубоким и влиятельным ученым, то лучше Хомского они бы никого не нашли.

Конечно, я осознал это далеко не сразу. В марте 1978 года я проводил в Университете Тафтса примечательные дебаты, организованные, что было весьма уместно, Обществом философии

и психологии[689]. Формально то была панельная дискуссия об основаниях и перспективах искусственного интеллекта, которая превратилась в состязание в ораторском искусстве между четырьмя корифеями: Ноам Хомский и Джерри Фодор выступали против искусственного интеллекта, а Роджер Шанк и Терри Виноград его защищали. В то время Шанк работал над программами понимания естественного языка, и критики сосредоточились на его схеме репрезентации (в компьютере) беспорядочного собрания фактов, о которых нам всем известно и на которые мы каким-то образом полагаемся, расшифровывая обычные речевые акты, сколь бы иносказательными и усеченными они ни были. Хомский и Фодор высмеивали это предприятие, но в ходе дискуссии основания их нападок становились все более зыбкими, ибо Шанк, вполне способный дать отпор обидчикам, стойко защищал свой исследовательский проект. Нападки начались с прямолинейного, опирающегося на «основополагающие принципы» изобличения концептуальной ошибки (якобы Шанк занялся тем или иным гиблым делом), но в конце концов Хомский сделал потрясающее признание: вполне может оказаться верным, что, как полагает Шанк, человеческая способность понимать сказанное (и, в более общем случае, мыслить) объясняется взаимодействием сотен или тысяч сварганенных наспех приспособлений, но это было бы ужасно, ибо в таком случае психология в конечном счете оказалась бы «неинтересной». По мнению Хомского, интересных возможностей было всего две: психология могла быть «подобной физике» (ее закономерности объяснялись бы следствиями из немногочисленных глубоких, изящных, непреложных законов) или совершенно лишенной законов – в этом случае единственным способом изучения или объяснения психологии был бы метод романиста (и, обернись дело так, он бы предпочел Джейн Остен Роджеру Шанку).

Между докладчиками и слушателями развернулась оживленная дискуссия, увенчавшаяся замечанием коллеги Хомского по MIT Марвина Мински: «Думаю, лишь профессор гуманитарных наук из MIT может так упорно не замечать третий „интересный“ вариант: психология может оказаться подобной инженерному делу». Мински уловил суть дела. Для определенного рода гуманитариев есть нечто глубоко отталкивающее в перспективе инженерного подхода к разуму, и это не имеет практически – или вовсе – никакой связи с неприязнью к материализму или точным наукам. Хомский сам был ученым и, предположительно, материалистом (настолько далеко он в своей «картезианской» лингвистике не зашел!), но инженерное дело было для него неприемлемо. Каким-то образом для разума было унизительно оказаться механизмом или набором механизмов. Лучше бы для него было стать непроницаемой тайной, святая святых хаоса, чем чем-то таким, что может быть объяснено благодаря инженерному анализу!

Хотя в тот момент замечание Мински о Хомском меня потрясло, я не усвоил урока. В 1980 году «Правила и репрезентации» Хомского[690] стали программной статьей Behavioral and Brain Sciences, и я в числе прочих ее комментировал. Тогда и сейчас спорным вопросом было утверждение Хомского, будто языковая компетентность является по большей части врожденной, а не чем-то, чему ребенок в прямом смысле слова выучивается. Согласно Хомскому, структура языка в основном зафиксирована в форме от природы определенных правил, и ребенку нужно лишь изменить ряд незначительных «настроек», которые превратят его в носителя английского, а не китайского языка. Хомский говорит, что ребенок не является универсальным учеником, – Ньюэлл и Саймон сказали бы, «универсальным решателем задач», – который должен понять, что такое язык, и научиться им пользоваться. Скорее, ребенок от природы способен говорить и понимать язык, и ему всего лишь нужно отклонить одни определенные (и весьма ограниченные) возможности и принять другие. Вот почему, согласно Хомскому, даже дети с «задержками в развитии» так легко учатся говорить. На самом деле они вовсе не учатся, как птицы не учатся носить оперение. Подобно оперению, языки развиваются у видов, которым предназначено ими владеть, и недоступны видам, у которых изначально нет нужного оснащения. Несколько срабатывающих в ходе развития триггеров запускают процесс усвоения языка, и затем некоторые характеристики окружающей среды оказывают на него незначительное влияние, что приводит к овладению тем родным языком, с которым сталкивается ребенок.

Эта теория встретила сильнейшее сопротивление, но сейчас мы можем быть уверены, что Хомский подобрался к истине ближе, чем его оппоненты[691]. Откуда это сопротивление? В своей публикации в BBS (представляющей собой конструктивное замечание, а не возражение) я указал, что существует одна совершенно обоснованная причина возражать Хомскому, даже если речь идет только об обоснованной надежде. Подобно возражениям биологов против «ляпсуса Хойла» (гипотезы, будто жизнь зародилась не на Земле, но где-то еще, а затем перебралась на нашу планету), у сопротивления психологов гипотезе Хомского было разумное объяснение: если Хомский прав, исследовать такое явление, как язык, и процесс его освоения стало бы гораздо сложнее. Вместо того чтобы изучать происходящий на наших глазах процесс обучения отдельных детей, который можно исследовать и на который можно воздействовать, нам пришлось бы «свалить все на биологию» и надеяться, что биологи смогут объяснить, как наш вид «научился» обладать врожденной языковой компетентностью. Эту программу исследований было бы гораздо тяжелее осуществить. В случае гипотезы Хойла можно вообразить

…доводы, устанавливающие минимальную скорость мутации и отбора и показывающие, что для того, чтобы весь процесс целиком прошел на Земле, просто не хватает времени.

С этим сходны доводы Хомского о недостаточности стимулов и скорости усвоения языка; их цель – показать, что если мы хотим объяснить стремительное развитие языковой компетенции у взрослой особи, то уже из‐за конструкции своего разума ребенок должен быть наделен огромными способностями. И, находя утешение в предположении, что однажды мы сумеем подтвердить наличие этих врожденных структур посредством прямого исследования нервной системы (подобно обнаружению останков наших внеземных предков), мы сможем принять обескураживающий вывод, что более значительная, чем мы надеялись, часть теории обучения (в наиболее общей своей форме рассматриваемая как попытка объяснить переход от совершенного невежества к знанию) принадлежит к сфере вовсе не психологии, но, скорее, эволюционной биологии в ее наиболее спекулятивной форме[692].

К моему удивлению, Хомский не понял, что я хотел сказать. Несмотря на то что сам он рассуждал, как сделать психологию «интересной», он не видел, что «обескураживающего» может для психологов быть в открытии, что им, вероятно, придется отдать все на откуп биологии. Прошло несколько лет, прежде чем я, наконец, осознал, что он не видел, к чему я веду, потому что, хотя и настаивал на врожденности «языкового органа», для него это не означало, что речь идет о продукте естественного отбора! Или, по крайней мере, не в том смысле, который позволил бы биологам присвоить эту область исследований и проанализировать, каким образом окружение наших предков на протяжении целых эр формировало языковой орган. Языковой орган – полагал Хомский – является не адаптацией, а… тайной или многообещающим чудовищем. Он был чем-то, на что, возможно, однажды прольют свет физики, но не биологи.

Может быть, в какой-то отдаленный период произошла мутация, благодаря которой развилось свойство прерывистой бесконечности – возможно, по причинам, связанным с биологией клеток, которые следует объяснять с точки зрения ныне неведомых свойств физических механизмов… Вполне возможно, иные аспекты его эволюционного развития опять отражают действие физических законов применительно к мозгу определенной степени сложности[693].

Как это возможно? Многие лингвисты и биологи затрагивали проблемы эволюции языка, используя те же самые методы, которые замечательно помогали разгадывать загадки эволюции биологических видов, и получали результаты – или, по крайней мере, то, что казалось результатами. Например, исследования нейроанатомов и психолингвистов, настолько эмпирические, насколько это только возможно, показали, что у нашего мозга есть свойства, которых нет у мозга самых близких к нам из живущих ныне на Земле видов, – свойства, играющие ключевую роль в восприятии языка и речеобразовании. Самые разные мнения высказывались по вопросу о том, в какой момент последних приблизительно шести миллионов лет наш вид приобрел эти черты, в какой последовательности и почему, – но эти разногласия могут быть преодолены в ходе дальнейших исследований не лучше и не хуже, к примеру, разногласий по вопросу о том, летал ли археоптерикс. Если забросить сеть гораздо дальше, то в области чисто теоретических исследований были выведены общие условия эволюции коммуникационных сетей[694], следствия из которых изучаются с помощью моделей и эмпирических экспериментов.

В седьмой главе мы познакомились с некоторыми остроумными идеями и моделями, призванными решить проблему того, как жизнь вытянула сама себя из болота небытия; неординарные догадки о том, как должен был возникнуть язык, также существуют в изобилии. Без сомнения, с теоретической точки зрения проблема происхождения языка гораздо проще проблемы происхождения жизни; в нашем распоряжении – обширный каталог не столь уж сырых материалов для построения ответа. Возможно, мы никогда не найдем подтверждения конкретным деталям, но даже если так, то это будет не тайна, а всего лишь непоправимое неведение. Некоторые особенно осторожные ученые, может быть, не готовы посвящать время и внимание рассуждениям о столь отвлеченных материях, но Хомский придерживается совсем иных взглядов. Он выражает сомнения не в вероятности успеха, но в самом смысле предприятия.

Можно с уверенностью приписывать это развитие [врожденных структур языка] «естественному отбору», до тех пор пока мы понимаем, что это утверждение бессодержательно, что оно сводится ко всего лишь вере в существование какого-то естественно-научного объяснения этого явления[695].

Итак, признаки агностицизма – или даже антагонизма – Хомского по отношению к Дарвину появились давно, но многие из нас не понимали, как их истолковать. Некоторым Хомский казался «крипто-креационистом», но это представлялось не слишком убедительным, в особенности потому, что он пользовался поддержкой Стивена Джея Гулда. Помните, как лингвист Джей Кейзер (на с. 376) использовал введенный Гулдом термин «антревольт» для описания возникновения языка? Вероятно, Кейзер заимствовал эту терминологию у своего коллеги, Хомского, который почерпнул ее у Гулда, а тот, в свою очередь, с радостью одобрил идею Хомского, что язык появился, на самом деле, не в ходе эволюции, а скорее возник внезапно – необъяснимый дар, в самом лучшем случае – побочный результат увеличения размеров человеческого мозга.

Да, мозг увеличился в результате естественного отбора. Но в результате возросших, таким образом, размеров, а также плотности нервной ткани и связности нервных клеток, человеческий мозг смог выполнять множество разнообразных функций, достаточно независимых от изначальных причин увеличения его массы. Мозг вырос не для того, чтобы мы могли читать, писать, считать или следить за сменой сезонов – а ведь, насколько нам известно, человеческая культура существует за счет подобных навыков… Универсалии языка так сильно отличаются от любых других явлений, а их структура настолько необычна, что кажется необходимым, чтобы они появились скорее как побочное последствие увеличившейся мощности мозга, а не в ходе простого последовательного развития из лопотания и жестикуляции наших предков. (Это рассуждение о языке принадлежит вовсе не мне, хотя я полностью с ним солидарен; такое развитие мысли – естественный ход при эволюционном прочтении теории универсальной грамматики Ноама Хомского.)[696]

Гулд подчеркивает, что мозг мог изначально увеличиться в размерах не из‐за отбора в пользу языка (или даже усиления интеллектуальных способностей) и что человеческий язык мог сформироваться и не как «простое последовательное развитие лопотания наших предков», но из этих предположений (которые мы можем принять, чтобы продолжить разговор) не следует, будто языковой орган не является адаптацией. Он, допустим, экзаптация, но экзаптации являются адаптациями. Пусть поразительный рост мозга гоминидов будет «антревольтом», что бы ни понимали под этим термином Гулд или Кейзер – языковой орган все равно останется такой же адаптацией, как и птичье крыло! Как бы внезапно ни возникло препятствие, резко развернувшее наших предков направо в Пространстве Замысла, то тем не менее было постепенное развитие конструкции под давлением естественного отбора – если только мы в самом деле не имеем дела с чудом или многообещающим чудовищем. Короче говоря, хотя Гулд и провозгласил теорию универсальной грамматики Хомского цитаделью, способной укрыть от адаптационистского объяснения языка, а Хомский, в свою очередь, одобрил антиадаптационизм Гулда как веский повод отвергнуть очевидную обязанность стремиться к эволюционному объяснению врожденности универсальной грамматики, два эти авторитета поддерживают друг друга и только потому не падают в пропасть.

В декабре 1989 года психолингвист из Массачусетского технологического института Стивен Пинкер и его магистрант Пол Блум сделали в своей alma mater, на коллоквиуме по когнитивным наукам, доклад на тему «Естественный язык и естественный отбор». В этом докладе, текст которого впоследствии появился в Behavioral and Brain Sciences как программная статья, была брошена перчатка:

Многие люди утверждали, что эволюцию человеческой языковой способности невозможно объяснить дарвиновским естественным отбором. Хомский и Гулд предположили, что язык мог развиться как побочный продукт отбора иных способностей или под действием пока еще неизвестных законов роста и формы… По нашему мнению, есть все основания полагать, что способность к грамматике сложилась в ходе неодарвиновского процесса[697].

«В некотором смысле, – говорили Пинкер и Блум, – цель наша невероятно скучна. Мы всего лишь утверждаем, что язык не отличается от иных сложных способностей (например, эхолокации и стереоскопического зрения) и что происхождение таких способностей можно объяснить только посредством теории естественного отбора»[698]. К этому «невероятно скучному» выводу они пришли, кропотливо оценив различные анализы разнообразных явлений, которые не оставляют сомнений в том, что – вот это сюрприз! – «языковой орган» и в самом деле должен был приобрести множество самых интересных своих свойств благодаря адаптации, в точности как мог бы предположить любой неодарвинист. Однако их слушатели в MIT отнюдь не заскучали. Было назначено ответное выступление Хомского и Гулда, и в аудитории яблоку негде было упасть[699]. Меня потрясло, с какой враждебностью и невежеством выдающиеся когнитивисты без всякого стеснения высказывались об эволюции. (Строго говоря, именно размышляя об этом собрании, я осознал, что больше нельзя откладывать работу над данной книгой.) Насколько мне известно, стенограммы не сохранилось (комментарии в BBS затрагивают некоторые темы, поднимавшиеся в ходе дискуссии), но можно в некоторой степени оценить атмосферу, поразмыслив над составленным Пинкером списком десяти наиболее ошеломительных возражений, на которые они с Блумом отвечали после того, как обнародовали черновики своей статьи (он рассказал мне о них в личной беседе). Если я правильно помню, во время дискуссии в MIT прозвучали те или иные их версии:

1. Цветовое зрение нефункционально; красные яблоки от зеленых можно отличить, ориентируясь на насыщенность оттенка.

2. Язык вовсе не предназначен для общения: он похож не на наручные часы, а на прибор Руба Голдберга со штырем, который при желании можно использовать как солнечные часы, в центре.

3. Любой довод о функциональности языка можно с тем же успехом и убедительностью применить к письму на песке.

4. Структуру клетки следует объяснять физикам, а не эволюционистам.

5. Тот факт, что у вас есть глаза, и тот, что ваше тело обладает массой, нуждаются в объяснении одного и того же рода, ибо подобно тому как глаза позволяют вам видеть, масса позволяет вам не парить в пространстве.

6. Разве что-то там насчет крыльев насекомых не опровергает Дарвина?

7. Язык не может быть полезен; он приводил к войне.

8. Естественный отбор не имеет особого значения, поскольку теперь у нас есть теория хаоса.

9. Язык не мог появиться в результате эволюции под давлением отбора в пользу коммуникации, поскольку мы можем задать вопрос о чьем-то самочувствии, вовсе не желая слышать ответ.

10. Все согласны, что естественный отбор сыграл какую-то роль в происхождении разума, но не может объяснить все детали до последней, а значит, и говорить больше не о чем.

Несут ли Гулд и Хомский ответственность за причудливые убеждения некоторых своих сторонников? На этот вопрос простого ответа нет. Больше половины пунктов в списке Пинкера очевидным образом восходят к заявлениям, которые делали Гулд (в частности, № 2, 6 и 9) и Хомский (в частности, № 4, 5 и 10). Те, кто делает такие заявления (в том числе и другие, вошедшие в список), обычно ссылаются на авторитет Гулда и Хомского[700]. Как говорят Пинкер и Блум, «Ноам Хомский, величайший лингвист в мире, и Стивен Джей Гулд, самый известный в мире специалист по теории эволюции, неоднократно высказывали предположение, что язык может не быть результатом естественного отбора»[701]. Более того – два важных голоса, которые так и не прозвучали, – я еще не видел, чтобы Гулд или Хомский попытались исправить эти ляпсусы, допускаемые в горячке боя. (Как мы увидим, это – общая проблема; мне жаль, что из‐за характерного для социобиологов менталитета осадного положения они проглядели – во всяком случае, забывали исправить – довольно значительное количество случаев, когда те, кто играл на их стороне, позволяли себе чудовищно неряшливые построения.)

Одним из самых восторженных сторонников Дарвина был Герберт Спенсер, которому принадлежит выражение «выживание сильнейших» и который дал важные разъяснения некоторых из наиболее удачных идей Дарвина; однако он же был и отцом социал-дарвинизма, отвратительного злоупотребления дарвинистским мышлением на службе ряда политических учений – от бесчеловечных до совершенно чудовищных[702]. Лежит ли на Дарвине ответственность за то, что Спенсер злоупотребил его взглядами? Ответить можно по-разному. Что касается меня, то я не в обиде на то, что Дарвин не проявил героизма и не стал публично критиковать своего защитника, хотя мне жаль, что с глазу на глаз он недостаточно энергично его осаживал или поправлял. И Гулд, и Хомский пылко отстаивают ту точку зрения, что интеллектуалы несут ответственность за применение и возможное злоупотребление плодами их трудов, а потому им, вероятно, как минимум неприятно, что на них самих ссылаются, когда несут всю эту околесицу, поскольку сами они этих взглядов не разделяют. (Вероятно, самонадеянно было бы ожидать от них благодарности за то, что я взял на себя этот неблагодарный труд.)

3. Неплохие попытки

Изучая эволюцию разума, мы не можем сказать, в какой мере существуют физически возможные альтернативы трансформационной генеративной грамматике для того, чтобы ею обладал организм, соответствующий другим физическим условиям, характерным для людей. Теоретически, таких альтернатив нет (или они очень немногочисленны); в этом случае говорить об эволюции языковой способности бессмысленно.

Ноам Хомский [703]

Чтобы продвинуться в понимании всего этого, нам, вероятно, нужно начать с упрощенных (примитивных?) моделей и игнорировать тирады критиков о том, что реальный мир сложнее. Реальный мир всегда сложнее, и это – хорошая новость, так как без работы мы не останемся.

Джон Болл [704]

Вопрос в том, как сделать так, чтобы маятник перестал раскачиваться с такими разрушительными последствиями. Раз за разом мы наблюдаем все ту же неспособность договориться. Поистине досадный коммуникативный провал, о котором говорят Саймон и Каплан (см. эпиграф к предыдущему разделу), представляет собой усиленный результат сравнительно простого изначального недопонимания. Вспомните о разнице между редукционистами и алчными редукционистами (третья глава, пятый раздел): редукционисты полагают, что все в природе можно объяснить, не прибегая к небесным крючьям; алчные редукционисты полагают, что все можно объяснить, не прибегая к подъемным кранам. Здоровый оптимизм одного теоретика для другого будет неприличной алчностью. Одна сторона предлагает примитивный подъемный кран, а другая глумится: «Филистеры-редукционисты!» – и не без оснований объявляет, что жизнь гораздо сложнее. На это их ушедшие в глухую оборону противники ворчат себе под нос: «Орда сбрендивших охотников за небесными крючьями!» Именно так они бы сказали, знай они об этом термине, но, опять-таки, будь и у тех и у других эти термины, они могли бы понять, в чем на самом деле состоит проблема, и избежать всякого недопонимания. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Каковы подлинные взгляды Хомского? Если он не считает, что языковой орган сформировался под действием естественного отбора, то как он объясняет детали его устройства? Философ биологии Питер Годфри-Смит недавно рассмотрел совокупность взглядов, тем или иным образом поддерживающих тезис, что «сложное устройство организма существует из‐за сложного устройства окружающей среды»[705]. Поскольку это было одной из излюбленных тем Герберта Спенсера, Годфри-Смит предлагает называть любое такое мнение «спенсерианским»[706]. Спенсер был дарвинистом – или можно сказать, что Чарлз Дарвин был спенсерианцем. В любом случае синтетическая теория эволюции является, по сути, спенсерианской, и именно спенсерианство этих ортодоксальных взглядов чаще всего так или иначе критикуют мятежники. Например, когда Манфред Эйген и Жак Моно настаивают, что молекулярная функция может быть обусловлена лишь отбором под влиянием среды (глава седьмая, раздел второй; глава восьмая, раздел третий), они – спенсерианцы; а когда Стюарт Кауфман утверждает, что порядок возникает вопреки отбору (под влиянием среды), это – выступление против спенсерианства (глава восьмая, раздел седьмой). Когда Брайан Гудвин отрицает, что биология – наука историческая[707], то это – еще один пример антиспенсерианства, поскольку тем самым он отрицает, что исторические взаимодействия с ранее существовавшими окружающими средами являются причиной сложного устройства, обнаруживаемого нами у живых организмов. Другой пример – краткий роман Гулда и Левонтина с идеей «врожденных» баупланов (Baupläne), определяющих практически все «доработки» в конструкции организма.

Предположение Хомского, что структуру языкового органа будет определять физика, а не биология (или инженерное дело), – тезис предельно антиспенсерианский. Это объясняет, почему он неверно истолковал мой дружеский совет переложить ответственность на биологию. Как правоверный спенсерианец-адаптационист, я полагал, что «гены – способ, которым говорит окружающая среда» (как пишет о них Годфри-Смит), тогда как Хомский предпочитает думать, что гены получают информацию из некоего внутреннего, внеисторического, не связанного с окружающей средой источника организации – мы можем назвать его «физикой». Спенсерианцы полагают, что даже если такие вневременные «законы формы» и существуют, они могут оказывать воздействие лишь посредством того или иного процесса отбора.

Эволюционное мышление – лишь одна из глав в истории дискуссии спенсерианцев и антиспенсерианцев. Адаптационизм – учение спенсерианское; то же самое можно сказать о бихевиоризме Скиннера и, в более широких масштабах, о любом изводе эмпиризма. Эмпиризм – представление, согласно которому все сведения, которыми обладает наш разум, мы получаем исключительно из окружающей среды посредством опыта. Адаптационизм – представление, что окружающая среда, в которой идут процессы отбора, постепенно формирует генотипы организмов таким образом, что определяемые ими фенотипы оказываются практически наилучшим образом приспособлены к существованию в окружающем их мире. Бихевиоризм – это учение, согласно которому то, что Скиннер называл «регулирующей средой»[708], «обуславливает» поведение организмов. Теперь нам ясно, что знаменитая атака Хомского на Скиннера была одновременно атакой на спенсерианскую идею Скиннера, что среда формирует организм, и на ограничения модели Скиннера, описывающей, как происходит это формирование.

Скиннер заявил, что одно лишь простое повторение фундаментального дарвиновского процесса (оперантное обусловливание) может объяснить всякую умственную деятельность, всякое обучение в случае не только голубей, но и человека. Когда критики настаивали, что мышление и обучение гораздо, гораздо сложнее, он (и его сторонники) чувствовал, что речь зашла о небесных крючьях, и отметал эти возражения, объявляя их авторов невежественными сторонниками дуализма, ментализма и антисциентизма. В этом они ошибались; критики – во всяком случае, лучшие из них – просто утверждали, что разум состоит из гораздо большего количества подъемных кранов, чем полагал Скиннер.

Скиннер был алчным редукционистом, пытавшимся одним махом объяснить весь замысел (и его свойства). Правильно было бы ответить ему: «Неплохая попытка, но на деле все гораздо сложнее, чем вы думаете!» И сказать это следовало бы без всякого сарказма, ибо попытка Скиннера и в самом деле была неплохой. Он высказал замечательную идею, которая в течение полувека вдохновляла (или подстрекала) исследователей упрямо проводить эксперименты и строить модели, позволившие многое узнать. По иронии судьбы в том, что разум и в самом деле устроен исключительно сложно (слишком сложно для того, чтобы его можно было описать с точки зрения бихевиоризма), психологов убедили постоянные поражения иного извода алчного редукционизма, который Хаугеленд окрестил «Старым добрым искусственным интеллектом» (СДИИ)[709]. СДИИ возник благодаря идее Тьюринга, что компьютер может быть бесконечно сложным, но все компьютеры можно собрать из простых элементов. Если простые элементы Скиннера представляли собой произвольные пары стимулов и реакций, которые затем раз за разом подвергались оказываемому окружающей средой давлению отбора и тем самым подкреплялись, то простые элементы Тьюринга были внутренними структурами данных – различными «состояниями процессора», которые можно было создать, чтобы дифференцированно отвечать на бесконечное множество различных вводных, формируя машинное поведение любой вообразимой степени сложности. Вопросом, требующим дальнейшего исследования, оставалось, какие из этих внутренних состояний были изначально заданы, а какие следовало пересмотреть в свете полученного опыта. Подобно Чарльзу Бэббиджу[710], Тьюринг понимал, что поведение объекта не обязано быть какой-либо простой функцией истории воспринятых им самим стимулов, поскольку с течением эпох он мог аккумулировать огромное количество замысла, что позволило бы ему использовать свое сложное внутреннее устройство для опосредования своей реакции на раздражители. В конце концов исследователи, моделировавшие СДИИ, воспользовались этой абстрактной возможностью для создания конструкций поразительной сложности, которые тем не менее были самым смехотворным образом неспособны воспроизвести мыслительные процессы, подобные человеческим.

Сегодня среди когнитивистов доминирует следующая ортодоксальная точка зрения: создававшиеся в недавнем прошлом простые модели восприятия, обучения, памяти, образования и понимания речи являются слишком простыми; однако эти простые модели зачастую были удачными попытками, без которых мы бы все еще задавались вопросом о том, насколько простыми могут в конечном счете оказаться вся эти явления. Полезно занять позицию алчного редукционизма и ошибиться, полезно испробовать простую модель, прежде чем погрязнуть в подробностях. Простая генетика Менделя была неплохой попыткой, и то же можно сказать о заметно более сложной «гороховой генетике», в которую она превратилась в руках специалистов в области популяционной генетики – несмотря даже на то, что зачастую она опиралась на такие упрощения, представляющиеся сегодня вопиющими, что Фрэнсис Крик порывался объявить ее ненаучной. Кристаллы глины Грэхама Кэрнса-Смита – неплохая попытка, как и программа для игры в шашки Арта Сэмюэля – как мы уже поняли, они шли в правильном направлении, хотя их модели и слишком просты.

На заре возникновения компьютеров Уоррен Мак-Каллок и Уолтер Г. Питтс создали великолепно простые «логические нейроны», из которых можно было плести «нейронные сети», и некоторое время казалось, что они, возможно, решили проблему мозга. Несомненно, до того как они выступили со своим скромным предложением, неврологи понятия не имели о том, как подступиться к проблеме мозговой деятельности. Достаточно лишь прочитать в наиболее теоретических работах 1930–1940‐х годов об их смелых, но ошибочных догадках, чтобы понять, какой грандиозный подъемник подарили нейробиологии Мак-Каллок и Питтс[711]. Благодаря им появились такие новаторы, как Дональд Хебб[712] и Фрэнк Розенблатт[713], чьи «Перцептроны», как вскоре показали Мински и Паперт[714], были неплохой попыткой, хотя и чрезмерным упрощением. Теперь, несколько десятилетий спустя, под флагом коннекционизма возникла новая волна более затейливых, но все еще достаточно простых неплохих попыток, исследующих те территории Пространства Замысла, куда не добрались их предшественники[715].

Человеческий разум – удивительный подъемный кран, и для его создания, поддержания в рабочем состоянии и обновления потребовалось немало проектно-конструкторской работы. Это – «спенсерианское» послание Дарвина. Так или иначе, на протяжении эпох (и за последние десять минут) воздействие окружающей среды формировало ваш разум в его нынешнем состоянии. Часть этой работы была проделана естественным отбором, а остальное – в ходе тех или иных процессов проб и ошибок, наподобие тех, которые мы обсуждали в этой главе. Здесь нет никакого волшебства, никаких внутренних небесных крючьев. Любые предлагаемые нами модели подъемных кранов, несомненно, окажутся слишком простыми в том или ином отношении, но мы подходим все ближе к истине, для начала проверяя простые идеи. Хомский был одним из главных критиков таких неплохих попыток, отметавшим все, начиная с Б. Ф. Скиннера, продолжая такими знатоками и бунтарями СДИИ, как Герберт Саймон и Роджер Шанк, и заканчивая всеми коннективистами; он всегда был прав в том, что пока что их идеи слишком просты, но также проявлял враждебность к тактике проверки простых моделей, неуместно накаляя атмосферу, в которой шла дискуссия. Давайте в рамках теоретического эксперимента согласимся, что Хомский лучше кого бы то ни было понимает, что разум и языковой орган, играющий такую важную роль и обеспечивающий превосходство человеческого разума над сознаниями животных, – это структуры настолько систематизированные и сложные, что перед ними пасуют все существующие на сегодняшний день модели. Казалось бы, это лишь дает дополнительный стимул для поиска эволюционного объяснения появления этих великолепных механизмов. Но хотя Хомский и поведал нам об абстрактной структуре языка – подъемного крана, больше других сделавшего для того, чтобы установить все остальные подъемные краны культуры, – он яростно отговаривает нас от того, чтобы относиться к нему как к подъемному крану. Неудивительно, что мечтатели, грезящие о небесных крючьях, так часто признают его авторитет.

Однако он – не единственный кандидат. Охотники за небесными крючьями также любят ссылаться на Джона Сёрля, а уж он-то точно с Хомским не согласен. В восьмой главе (четвертый раздел) мы видели, что Джон Сёрль под знаменем Подлинной интенциональности защищал представления Джона Локка о примате Разума. Согласно Сёрлю, автоматы (компьютеры или роботы) обладают не настоящей, а в лучшем случае как бы интенциональностью. Более того, подлинная или настоящая интенциональность не может быть составлена, выведена (или, вероятно, унаследована) из как бы интенциональности. Для Сёрля это порождает проблему, поскольку, тогда как согласно теории искусственного интеллекта вы состоите из автоматов, согласно дарвинизму, вы от автоматов происходите. Признав второе, сложно отрицать первое; может ли что-то, произошедшее от автоматов, быть чем-то иным, кроме как гораздо, гораздо более изощренным автоматом? Разве мы каким-то образом достигаем космической скорости и оставляем наше «автоматическое» наследие позади? Существует ли порог, за которым лежит пространство настоящей интенциональности? Первоначальная иерархия все более сложных автоматов, разработанная Хомским, позволяет тому провести черту, показав, что минимальная степень сложности автомата, способного на создание предложений человеческого языка, помещает его в особый класс – все еще класс автоматов, но, по крайней мере, автоматов продвинутого уровня. Для Хомского этого было недостаточно. Как мы только что видели, он окопался и сказал, по сути дела, следующее: «Да, вся разница в языке, но не пытайтесь объяснить, как был сконструирован языковой орган. Это – многообещающее чудовище, дар, нечто необъяснимое».

Такую позицию сложно оборонять: мозг – автомат, но его невозможно подвергнуть обратному конструированию. Не тактическая ли это ошибка? Согласно Сёрлю, перед тем как окопаться, Хомский слишком далеко зашел. Ему следовало бы отрицать, что языковой орган обладает структурой, которую, в принципе, можно описать как автомат. Вступив в дискуссию об обработке данных, о правилах, репрезентациях и алгоритмических трансформациях, Хомский позволил сторонникам обратного конструирования захватить заложника. Возможно, Хомского подвело то, что некогда он был радиоинженером:

Более точно, свидетельство в пользу универсальной грамматики гораздо проще объясняется следующей гипотезой: есть, конечно, врожденный инструмент овладения языком в человеческом мозге, и этот инструмент накладывает ограничения на форму языков, которые могут выучить человеческие существа. Таким образом, объяснение можно дать на двух уровнях: на уровне «железа» с точки зрения структуры механизма и на функциональном уровне, где описывается, какие виды языков могут быть усвоены ребенком при помощи этого механизма. Никакой дальнейшей предсказательной или объяснительной силы не добавляет высказывание о том, что здесь есть дополнительный уровень глубинных бессознательных правил универсальной грамматики, и, конечно, я утверждаю, что это постулирование противоречиво[716].

Согласно Сёрлю, противоречивой является самая идея обработки данных в мозге, описываемой абстрактно, с точки зрения инвариантных по отношению к субстрату алгоритмов. «Есть слепые и бездумные физиологические процессы, и есть сознание, а ничего иного нет»[717].

Как и Хомский, он, несомненно, делает хорошую мину при плохой игре, но перед ним стоит несколько иная проблема: да, конечно, инструмент овладения языком – продукт эволюции, как и сознание[718], но Хомский прав, что подвергнуть их обратному конструированию совершенно невозможно. Однако Хомский ошибается, допуская саму возможность описания процесса на уровне механизмов, ибо это делает возможным «сильный искусственный интеллект».

Если занятая Хомским позиция ненадежна и ее трудно отстоять, то рассуждения Сёрля приводят к еще более неловкой ситуации[719]. Как видно из процитированного выше фрагмента, он допускает возможность обсуждения того, как мозг овладевает языком с точки зрения «функциональности». Он также соглашается, что с этих позиций можно обсуждать, как части мозга могут судить о глубине изображения или расстоянии до наблюдаемого объекта. «Но на этом функциональном уровне нет никакого ментального содержания»[720]. Затем он приводит следующее весьма разумное возражение когнитивистов: «…но это различие (между рассуждениями о „функции“ и „ментальном содержании“. — Д. Д.) мало что меняет в когнитивной науке. Мы будем продолжать говорить то, что мы говорили всегда, и делать то, что мы всегда делали, просто заменяя в этих случаях слово „ментальный“ на слово „функциональный“»[721]. В ответ на это возражение сам Сёрль вынужден сделать шаг назад: он говорит, что нет не только уровня обработки данных при объяснении работы мозга – на самом деле, нет «функционального уровня» объяснений в биологии:

Чтобы прямо указать на этот момент, скажем, что сердце не имеет никаких функций помимо разнообразных каузальных отношений, в которые оно включено. Когда мы говорим о его функциях, мы говорим о тех из его каузальных отношений, которым мы придаем некоторую нормативную значимость… Короче говоря, реальные факты интенциональности содержат нормативные элементы, но там, где речь идет о функциональных объяснениях, есть одни только факты, слепые физические факты, а нормы существуют только в нас и только с нашей точки зрения[722].

Итак, получается, что дискуссии о функциях в биологии, как и обсуждение всего лишь как бы интенциональности, вовсе не следует принимать всерьез. По мнению Сёрля, настоящие функции есть только у артефактов, изготовленных подлинными, сознательными создателями-людьми. Крылья самолета на самом деле предназначены для полета – в отличие от крыльев орла. Если один биолог говорит, что они представляют собой адаптацию к полету, а другой заявляет, что это – всего лишь экспозиционный стеллаж для выставки декоративных перьев, – нет смысла рассуждать, кто из них ближе к истине. Если, с другой стороны, мы спрашиваем инженеров-авиаконструкторов, предназначены ли спроектированные ими крылья для того, чтобы удержать самолет в воздухе, или их функция – демонстрировать эмблему авиакомпании, они могут однозначно нам ответить. Так Сёрль в итоге отрицает предпосылку Уильяма Пейли: по его мнению, природа не состоит из невообразимого разнообразия функционирующих механизмов, воплощающих замысел. Этим достоинством наделены лишь артефакты человеческой культуры и лишь потому (как «доказал» нам Локк), что для осуществления их функции потребен Разум![723]

Сёрль настаивает, что человеческий разум обладает «подлинной» интенциональностью, которой совершенно невозможно достичь с помощью процесса исследования и разработки все более и более эффективных алгоритмов. Это – в чистом виде вера в небесные крючья: разум – изначальный и необъяснимый источник замысла, а не его результат. Сёрль отстаивает эту точку зрения с большим пылом, чем другие философы, но он не одинок. Как мы увидим из следующей главы, подспудной враждебности к искусственному интеллекту и его злому брату-близнецу, дарвинизму, полны многие из наиболее влиятельных философских работ конца XX столетия.

ГЛАВА 13: Когда метод проб и ошибок – основной принцип действия любого дарвиновского алгоритма – начинает работать в мозгу конкретных живых организмов, с его помощью выстраивается ряд еще более мощных систем. Завершает этот ряд присущий людям механизм сознательного и дальновидного выдвижения и проверки гипотез и теорий. Этот процесс создает разум, который благодаря своей способности речеобразования и понимания языка не проявляет никаких признаков того, что может зайти в «когнитивный тупик». Ноам Хомский, создавший современную лингвистику, доказав, что язык был создан врожденным механизмом, тем не менее возражает против любых эволюционных объяснений того, как и почему был спроектирован и установлен языковой механизм, а также противится всем попыткам моделирования использования языка в области исследований искусственного интеллекта. Хомский занял прочную оборонительную позицию против (обратного) конструирования (причем с одного фланга его прикрывает Гулд, а с другого – Сёрль), являя собой пример сопротивления распространению опасной идеи Дарвина и настаивая на том, чтобы воспринимать человеческий разум как небесный крюк.

ГЛАВА 14: В восьмой главе я дал очерк эволюционного объяснения рождения смысла; теперь я его расширю и защищу от скептических нападок философов. Серия мысленных экспериментов, опирающихся на введенные ранее понятия, показывает не только обоснованность, но и неизбежность эволюционной теории смысла.

Глава четырнадцатая

ЭВОЛЮЦИЯ СМЫСЛА

1. Поиски подлинного смысла

– Когда Я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, – сказал Шалтай презрительно.

– Вопрос в том, подчинится ли оно вам, – сказала Алиса.

– Вопрос в том, кто из нас здесь хозяин, – сказал Шалтай-Болтай.

Льюис Кэрролл [724]

В философии нет проблемы, которой уделяли бы больше внимания, чем проблеме смысла во всем многообразии ее проявлений. В заоблачных высях философы всевозможных школ сражаются с важнейшим вопросом о смысле жизни (и пытаются понять, есть ли смысл задаваться этим вопросом). В подлунном мире современные философы-аналитики (чью дисциплину непосвященные иногда называют «философией языка») в рамках весьма различных проектов дотошно анализируют нюансы значений отдельных слов и целых высказываний. В 1950–1960‐х годах школа «философии обыденного языка» внимательнейшим образом изучала мельчайшие различия между конкретными словами: упомянем лишь знаменитый пример о разнице между «сознательным», «предумышленным» и «нарочитым» поступками[725]. За этими изысканиями последовали более формальные и систематические исследования. Какую пропозицию можете вы иметь в виду, произнося такие, к примеру, предложения, как:

Том полагает, что Орткатт – шпион.

И какая теория объясняет различия между их исходными посылками, контекстами и подтекстами? Такого рода проблему решает одна из ветвей философии языка, которую подчас называют «спецподразделением пропозициональной установки»: среди последних парадигмальных трудов этих исследователей – работы Пикока[726] и Ричарда[727]. Начало другой серии исследований было положено теорией «неестественного значения» Пола Грайса[728]. То была попытка определить условия, в которых конкретное поведение имеет не только естественное значение (где есть дым, есть и огонь; где слезы, там и печаль), но и то значение, которым обладает речевой акт с его элементом условности. В каком состоянии должен находиться говорящий (или слушающий), чтобы высказывание означало хоть что-то – или нечто определенное? Или, иными словами, каково отношение между психологией актора и смыслом используемых им слов?[729]

Все программы исследований в этой области философии исходят из предположения о существовании единственного вида смысла (возможно, имеющего множество различных подвидов), зависимого от языка. До появления слов смысла у слов не было, даже если и существовали иные виды смыслов. Еще одно рабочее допущение, особенно распространенное среди англоязычных философов, состоит в том, что до тех пор, пока мы не разберемся, каким образом слова могут иметь смысл, мы вряд ли далеко продвинемся в исследовании других видов смыслов, и в особенности столь обескураживающих проблем, как смысл жизни. Но у этого разумного допущения обычно есть излишний и деструктивный побочный эффект: сконцентрировавшись, прежде всего, на лингвистическом значении, философы исказили свое представление о разуме, от которого зависят эти слова, думая о нем скорее как о чем-то sui generis, а не о принадлежащем природному миру феномене, возникшем в результате эволюции. Это в особенности проявляется в сопротивлении, оказываемом философами эволюционным теориям значения – теориям, стремящимся установить, что значения слов и все тем или иным образом лежащие за ними состояния сознания в конечном счете укоренены в плодородной почве биологической функции.

С одной стороны, немногие философы (если такие вообще были) захотели отрицать очевидный факт: люди – результат эволюции, и их способность говорить и тем самым вкладывать в высказывания смысл (в соответствующем значении) определяется набором специфических адаптаций, не разделяемых ими с другими возникшими в результате эволюции видами. С другой стороны, философы неохотно рассматривают гипотезу, что эволюционное мышление могло бы пролить свет на их специфические вопросы о том, каким образом обладают смыслом слова и их источники и цели в человеческом разуме или мозгу. Из этого правила есть немаловажные исключения. Уиллард ван Орман Куайн[730] и Уилфрид Селларс[731] разрабатывали функционалистские теории значения, прочно (хотя и лишь в первом приближении) укорененные в биологии. Однако Куайн слишком надежно прицепил свой вагон к поезду бихевиоризма, которого придерживался его друг, Б. Ф. Скиннер, и в течение тридцати лет был вынужден (без особого успеха) убеждать философов в том, что его утверждения нельзя опровергнуть путем уничижительной критики любых видов алчного редукционизма, обрушивавшихся на Скиннера и всех бихевиористов когнитивистами, захватывающими плацдарм под руководством Хомского и Фодора[732]. Селларс, отец «функционализма» в философии сознания, говорил все правильно, но его слова трудны для восприятия, и когнитивисты их, как правило, игнорировали[733]. Ранее Джон Дьюи ясно дал понять, что дарвинизм следует рассматривать как основание любой натуралистической теории значения.

Никакое описание Вселенной с точки зрения всего лишь перераспределения материи в движении не является полным, вне зависимости от того, насколько оно соответствует истине в доступных для него границах, ибо игнорирует ключевой факт: характер материи в движении и ее перераспределения таков, чтобы кумулятивно достигать цели – чтобы повлиять на известный нам мир ценностей. Если вы отрицаете это – вы отрицаете эволюцию; если вы это признаете, то вы признаете существование цели в единственно объективном (то есть в единственно разумном) смысле этого слова. Я не говорю, что в дополнение к этому механизму существуют иные оказывающие воздействие идеальные причины или факторы. Я лишь настаиваю на том, чтобы рассматривать историю полностью – характер механизма (а именно то, что он таков, что производит и поддерживает различные формы благ) следует принимать в расчет[734].

Заметьте, как осторожно Дьюи пролагает путь меж Сциллой и Харибдой: он не апеллирует ни к каким небесным крючьям («идеальным причинам или факторам»), но нам не следует полагать, что мы можем разобраться в непроинтерпретированной версии эволюции, эволюции, которой не приписано никаких функций, в которой не усматриваются никакие смыслы. Не так давно мы с несколькими другими философами ясно изложили несколько специфически эволюционных описаний рождения и поддержания смысла, как в языке, так и до его появления[735]. Версия Рут Миликан, безусловно, является наиболее аккуратной и изобилует выводами, важными для понимания деталей других упомянутых выше философских подходов к проблеме смысла. Различия между нашими позициями представляются ей более существенными, чем мне, но они быстро преодолеваются[736], и я надеюсь, что эта книга сблизит наши взгляды еще сильнее. Однако здесь не место говорить об оставшихся между нами разногласиях, ибо они второстепенны в контексте более масштабного сражения, битвы, которую мы еще не выиграли, боя за хоть какую-нибудь эволюционную теорию смысла.

Нам противостоят именитые противники, чей союз, правда, может показаться неожиданным: Джерри Фодор, Хилари Патнэм, Джон Сёрль, Сол Крипке, Тайлер Бёрдж и Фред Дрецке, – каждый из них по-своему противостоит как эволюционной теории смысла, так и идее искусственного интеллекта. Все эти шесть философов возражали против искусственного интеллекта, но Фодор с особенной прямотой ниспровергал эволюционную теорию смысла. Его филиппики против каждого натуралиста со времен Дьюи[737] зачастую довольно забавны. Например, высмеивая мои взгляды, он говорит: «Плюшевые мишки искусственны, как и настоящие медведи. Одних набиваем мы, других – Мать-Природа. Философия полна сюрпризов»[738].

Согласно Шалтаю Болтаю, мы сами наделяем слова смыслом – но откуда мы его берем? Фодор и другие перечисленные выше философы озабочены тем, чтобы противопоставить настоящее значение и его суррогат, «сущностную» или «изначальную» интенциональность и интенциональность производную. Что ж, пусть Фодор стремится высмеять идею организмов как артефактов, ибо это позволяет нам занять позицию, с которой основной недостаток его воззрений, от которого несвободны и воззрения остальных пяти его соратников, можно будет выявить в ходе мысленного эксперимента[739].

Представьте автомат, продающий прохладительные напитки, разработанный и изготовленный в Соединенных Штатах, и снабженный стандартным датчиком, принимающим и отвергающим американские четвертаки. Назовем этот прибор «четвертачником». Когда в него кидают четвертак, тот обычно переходит в состояние – скажем, состояние Q, которое «означает» (обратите внимание на кавычки): «Сейчас я воспринимаю/принимаю подлинный американский четвертак». Такие приборы достаточно «хитроумны» и «изощренны». (Еще кавычки; мысленный эксперимент начинается с предположения, что такого рода интенциональность не является настоящей, и демонстрирует, к каким затруднениям такое предположение приводит.) Однако приборы эти вряд ли защищены от ошибок. Если говорить, не прибегая к метафорам, то иногда они переходят в состояние Q, когда в них засовывают пластиковый жетон или иной посторонний предмет, а иногда отвергают совершенно настоящие четвертаки – не переходят в состояние Q, хотя ситуация того требует. Несомненно, можно проследить закономерности, в соответствии с которыми совершаются эти «ошибки восприятия». Без сомнения, по крайней мере некоторые из случаев «ошибочной идентификации» могли бы быть предсказаны тем, кто обладает достаточными знаниями о соответствующих законах физики и параметрах конструкции прибора. Иными словами, из законов физики следует, что объекты вида K переведут прибор в состояние Q с тем же успехом, что и четвертаки. Объекты вида K будут хорошими «фальшивками», неизменно «обманывающими» датчик.

Если объекты вида K станут более распространенными в обычном окружении датчиков, следует предположить, что их владельцы и разработчики изобретут более сложные и чувствительные датчики, способные эффективно отличать подлинные американские четвертаки от подделок вида K. Разумеется, в этом случае могут появиться более изощренные фальшивки, и датчики придется делать еще более чувствительными. В какой-то момент такая «гонка вооружений» станет экономически невыгодной, ибо абсолютно надежных механизмов не существует. Тем временем инженеры и обыватели мудро удовольствуются стандартными, элементарными приборами, ибо защищаться от угроз, которыми можно пренебречь, нерационально.

Единственное, что делает прибор скорее детектором четвертаков, чем детектором фальшивок или детектором-четвертаков-или-фальшивок, – окружающая среда, формируемая общими устремлениями разработчиков, производителей и владельцев артефактов, – то есть тех, кто ими пользуется. Лишь в контексте этих пользователей и их намерений мы можем назвать некоторые примеры состояния Q «достоверными», а другие – «ошибочными». Собственно, лишь в контексте этих намерений мы можем с полным основанием называть этот прибор «четвертачником».

Думаю, что пока что Фодор, Патнэм, Сёрль, Крипке, Бёрдж и Дрецке кивают, соглашаясь со мной: так дело с подобными артефактами и обстоит; это – образцовый пример производной интенциональности, ясный и очевидный. Подобный артефакт совершенно лишен сущностной интенциональности. А потому любой без смущения признает, что конкретный датчик, только что собранный на американской фабрике и с клеймом «Модель А» на боку, можно встроить в панамский автомат для продажи прохладительных напитков, где он продолжит работать, принимая и отвергая монеты достоинством в четверть панамского бальбоа, которые легко отличить от американских четвертаков из‐за разницы в отчеканенных изображениях, но невозможно – если ориентироваться на вес, плотность, диаметр или материал. (Я ничего не придумал и опираюсь на безупречно авторитетное свидетельство Альберта Эрлера из Flying Eagle Shoppe, торгующего редкими монетами: стандартные торговые автоматы не различают американские четвертаки и панамские монеты достоинством в четверть бальбоа, отчеканенные в период с 1966 по 1984 год. Ничего удивительного – ведь они отчеканены из заготовок для американских четвертаков на американских монетных дворах. И – чтобы удовлетворить любопытных, хотя для нашего примера эта информация не имеет никакого значения, – когда я в последний раз проверял, обменный курс для панамских монет составлял 0,25 доллара.)

Такой прибор, отправленный в Панаму, продолжит, как обычно, переходить в определенное физическое состояние – состояние с физическими характеристиками, на основании которых мы отождествляем его с состоянием Q, – каждый раз, когда в него кидают американский четвертак, объект вида K или панамскую монету в четверть бальбоа, но теперь он допускает ошибку в другом наборе случаев. В новом окружении американские четвертаки считаются подделками, поскольку так же, как и объекты вида К, приводят к ошибке, неправильному толкованию и неверным сведениям. В конце концов, в США своего рода подделкой будет панамский «четвертак».

Как только наш прибор установлен в Панаме, должны ли мы продолжать говорить, что он все еще переходит в состояние, которое мы раньше называли состоянием Q? Физическое состояние, в котором прибор «принимает» монету, продолжает возникать, но не следует ли теперь говорить, что его нужно считать «реализующим» новое состояние – назовем его состоянием QB? В какой момент мы должны будем сказать, что изменилось значение (или функция) этого физического состояния прибора? Что ж, что бы мы ни сказали, ситуация предполагает известную степень свободы, если не сказать скуки: ведь в конечном счете датчик – это всего лишь артефакт; рассуждения о том, что он истолковывает нечто верно или ошибочно, о том, соответствуют ли реальности «переживаемые» им состояния – короче говоря, о его интенциональности, – будут «всего лишь метафорическими». Называйте внутреннее состояние прибора как хотите, но оно на самом деле (изначально, по сути) не означает ни «вот это – американский четвертак», ни «вот это – монета в четверть панамского бальбоа». По-настоящему оно ничего не значит. Это то, на чем, inter alia, будут настаивать Фодор, Патнэм, Сёрль, Крипке, Бёрдж и Дрецке.

Изначально датчик был разработан для определения американских четвертаков. Это – его «собственная функция»[740] и, в буквальном смысле, его raison d’être. Никто бы и не подумал его создавать, если бы не поставил перед собой такую цель. Исторический факт обосновывает словоупотребление: мы можем называть нечто четвертачником, вещью, чья функция – опознавать четвертаки, так что относительно этой функции можно определять как ее соответствующие действительности состояния, так и ошибки.

Это не помешает изъять прибор из его первоначального окружения и приспособить (экзаптировать) для выполнения любых новых функций, которым способствуют обстоятельства и не противоречат физические законы. Его можно использовать для опознания объектов вида K, в качестве детектора фальшивок, детектора бальбоа-и-четвертаков, ограничителя для двери или смертоносного оружия. В своей новой роли он может «пережить» краткий период замешательства или неопределенности. Насколько большой нужно накопить опыт, чтобы перестать быть четвертачником и превратиться в детектор-монет-в-четверть-бальбоа (мы могли бы назвать его ч-бальбер)? В самом начале карьеры ч-бальбера, после десяти лет безупречной работы в качестве четвертачника, будет ли состояние, в которое перейдет прибор при контакте с монетой в четверть бальбоа, соответствующим действительности опознанием монеты этого достоинства или речь пойдет о совершенной в силу своего рода привычки ностальгической ошибке, принятии четверти бальбоа за американский четвертак?

Как сказано выше, наш прибор до смешного прост, и о нем никак нельзя сказать, что он располагает памятью наподобие наших воспоминаний об опыте прошлого, но можно сделать первый шаг к тому, чтобы его такой памятью наделить. Предположим, что в него встроен счетчик, показания которого меняются каждый раз, когда прибор переходит в состояние Q, и который после десяти лет службы будет свидетельствовать о 1 435 792 срабатываниях. Предположим, что после переезда детектора в Панаму счетчик не обнулили, так что после принятия первой монеты в четверть бальбоа он будет показывать, что прибор сработал 1 435 793 раза. Будет ли это свидетельствовать в пользу утверждения, что прибор еще не переключился на опознание монет в четверть бальбоа? (Можно и дальше усложнять и модифицировать ситуацию, если это способно повлиять на наши интуитивные предположения. Должно ли такое влияние возникнуть?)

Ясно одно: в четвертачнике (и его внутренней деятельности), рассматриваемом в индивидуальном порядке, нет абсолютно никаких сущностных свойств, которые могли бы позволить отличить его от оригинального ч-бальбера, созданного по заказу панамского правительства. Разумеется, значение должно иметь то, выбрали ли прибор из ряда других за его способность опознавать панамские четвертаки[741]. Если его выбрали новые владельцы (в самом простом случае), то, даже если они забыли обнулить счетчик, первое совершенное им действие будет соответствующим действительности опознанием четверти бальбоа. Новые владельцы могут с радостью воскликнуть: «Работает!» Если, в противном случае, четвертачник был отправлен в Панаму по ошибке или оказался там в результате случайного совпадения, то первое совершенное им действие не будет иметь никакого значения, хотя вскоре те, кто сталкивается с прибором, могут оценить его способность отличать панамские четвертаки от местных подделок, и тогда он может начать функционировать в качестве ч-бальбера в самом полном значении этого термина – хотя путь к этой «должности» и окажется менее формальным. Это, кстати говоря, уже противоречит мнению Сёрля, что функции могут быть только у артефактов, причем это – функции, которыми их наделили их создатели посредством совершения весьма специфических ментальных актов создания артефактов. Первые конструкторы четвертачника могли совершенно не подозревать о последующем использовании их предприимчиво экзаптированного изобретения, так что их намерения в расчет не принимаются. А новые владельцы, выбравшие прибор, тоже могут не суметь сформулировать какие-то конкретные намерения – они могут просто поддаться привычке полагаться на то, что четвертачник выполняет какую-то полезную функцию, не подозревая о бессознательной экзаптации, в которой поучаствовали. Вспомним, что в «Происхождении видов» Дарвин уже привлекал внимание к бессознательному отбору характеристик домашних животных; бессознательный отбор характеристик артефактов вовсе не является натяжкой; можно предположить, что он происходит достаточно часто.

Вероятно, Фодор и его товарищи не захотят спорить с таким рассуждением об артефактах, которые, по их утверждению, не обладают и толикой настоящей интенциональности, но их может обеспокоить, что я вынудил их ступить на скользкий склон; теперь давайте поговорим о совершенно аналогичном примере: о том, что глаз лягушки сообщает ее мозгу. В классической статье Леттвина, Матураны, Мак-Каллока и Питтса[742] – еще одном шедевре из Института радиоинженерии – показано, что зрительная система лягушки чувствительна к небольшим движущимся темным пятнам на сетчатке, крохотным теням, практически в любых естественных обстоятельствах отбрасываемым пролетающими поблизости мухами. Этот механизм опознания мух закономерным образом связан с очень чувствительным «спусковым крючком» в языке лягушки, что прекрасно объясняет, как лягушки добывают себе пропитание в этом жестоком мире и тем самым способствуют распространению своего вида. А теперь вопрос: что именно сообщает глаз лягушки ее мозгу? Что мимо пролетает муха, или что мимо пролетает муха-или-подделка (фальшивая муха того или иного рода), или что мимо пролетает предмет вида F (того вида, что неизбежно заставляет срабатывать это зрительное устройство)? Будучи разработчиками дарвиновской теории значения, мы с Милликан и Израэлем обсуждали этот самый пример и попытки Фодора доказать, что, по его мнению, не так со всеми эволюционными рассуждениями о подобных значениях: все они слишком расплывчаты. Они не в состоянии отличить (как следовало бы) такие сообщения лягушачьего глаза, как «вот летит муха» от сообщений наподобие «вот летит муха или небольшое темное тело» и так далее. Но это неверно. Можно использовать конкретную окружающую среду, в которой находится лягушка (в той мере, в которой мы можем определить, что это за среда), чтобы провести различие между разными кандидатами. Для этого мы прибегаем ко в точности тем же соображениям, которые высказывались в ходе решения вопросов (в той мере, в которой их имело смысл решать) о значении состояния четвертачника. И если невозможно сказать, в какой именно среде происходил отбор, то нельзя ответить и на вопрос о том, что по-настоящему означает сообщение лягушачьего глаза. Все это можно сделать еще нагляднее, отослав лягушку в Панаму – или, точнее, поместив ее в новую окружающую среду, осуществляющую давление отбора.

Предположим, что ученые сформировали небольшую популяцию лягушек какого-нибудь вида, представители которого ловят мух на лету, и поместили ее под охраной в новую окружающую среду – в особый лягушачий зоопарк, где вовсе нет мух, но есть смотрители, периодически запускающие небольшие гранулы корма в полет поблизости от лягушек, о которых заботятся. К их удовольствию, все выходит как надо; лягушки процветают, ловя языками кусочки корма, и через некоторое время в нашем распоряжении окажется их многочисленное потомство, ни разу в жизни не видевшее мухи – только пищевые гранулы. Что глаза этих лягушек сообщают их мозгу? Если вы настаиваете на том, что значение не изменилось, то вы зашли в тупик, ибо это – всего лишь чистейший рукотворный пример того, что постоянно происходит в природе, то есть экзаптации. Как нам заботливо напоминал Дарвин, использование механизма для достижения новых целей – один из секретов успеха Матери-Природы. Мы можем довести рассуждение до логического конца для тех, кому требуются дальнейшие доказательства, предположив, что не все лягушки в этом зоопарке одинаково успешны, поскольку из‐за различий в способности их глаз определять появление кусочков пищи, одни питаются хуже других и в результате хуже размножаются. В скором времени мы увидели бы неопровержимые результаты отбора – преимущество получили бы те лягушки, которые лучше распознавали бы гранулы корма, – хотя было бы ошибкой точно указывать, в какой момент действие отбора стало бы достаточно существенным, чтобы принимать его в расчет.

Если бы не существовало «бессмысленного» и «неопределенного» разнообразия в условиях, при которых в разных лягушачьих глазах срабатывает механизм распознавания гранул корма, то не было бы «сырья» (слепой вариативности) для действия отбора с учетом новой цели. Расплывчатость, которую Фодор (и другие) считает недостатком дарвинистских описаний эволюции значения, является, на самом деле, предварительным условием любой такой эволюции. Идея, будто должно существовать нечто определенное, что на самом деле имеет в виду лягушачий глаз (некое, возможно, неизвестное высказывание на лягушачьем языке, выражающее в точности то, что глаз лягушки сообщает ее мозгу), – это всего лишь эссенциализм применительно к смыслу (или функции). Подобно функции, с которой он так непосредственно связан, смысл не является чем-то от природы определенным. Он возникает не в результате сальтации или особого акта творения, но в ходе (как правило, постепенного) изменения обстоятельств.

А теперь мы готовы рассмотреть единственный пример, который имеет для этих философов какое-то значение: что происходит, когда мы перемещаем человека из одного окружения в другое? Вот знаменитый мысленный эксперимент Хилари Патнэма с Двойником Земли[743]. Не хочется вдаваться в детали, но я уже понял, что лишь подробное изложение и перекрытие всех ходов к отступлению дает шанс убедить приверженцев врожденной интенциональности. А потому, извините, без подробностей не обойтись. Вооружившись полученными ранее сведениями о четвертачнике и лягушке, можно понять, что именно делает мысленный эксперимент с Двойником Земли столь непререкаемо убедительным. Предположим, что Земля-Двойник – это планета, являющаяся точной копией Земли за единственным исключением – на ней нет лошадей. Там есть животные, которые выглядят в точности как лошади, которых жители Двойника Бостона и Двойника Лондона называют horses, а жители Двойника Парижа – chevaux, и так далее – вот как похожа Земля-Двойник на Землю. Но эти животные с Земли-Двойника – не лошади; это какие-то другие животные. Назовем их кошади, и, если угодно, можете предположить, что они – своего рода псевдомлекопитающие, скажем, покрытые шерстью рептилии, – это философия, и вы вправе выдумывать любые детали, которые, по вашему мнению, заставят «сработать» ваш мысленный эксперимент. А теперь – драматический поворот. Однажды ночью, пока вы спали, вас перенесли на Землю-Двойника. (То, что в этот момент вы спали, важно, поскольку таким образом вы не знаете, что с вами произошло, – вы остаетесь «в том же состоянии», в каком были на Земле.) Проснувшись, вы выглядываете в окно и видите несущуюся галопом кошадь. «Гляди-ка, лошадь!» – восклицаете вы (неважно, вслух или про себя). Чтобы не усложнять, предположим, что уроженец Земли-Двойника произносит то же самое сочетание звуков в то же самое время, когда тоже видит галопирующую кошадь. И вот на чем настаивают Патнэм и другие философы: уроженец Земли-Двойника говорит и думает нечто истинное – а именно что мимо только что пробежала кошадь. Вы, землянин (а вы продолжаете им оставаться), говорите и думаете нечто ложное – а именно что мимо только что пробежала лошадь. Однако как долго вам придется прожить на Земле-Двойнике, называя кошадей «лошадями» (в точности так, как и все местные жители), прежде чем состояние вашего разума (или то, что ваши глаза сообщают вашему мозгу) станет истиной о кошадях, а не ложью о лошадях? (Когда способность разума быть направленным на предмет или интенциональность сменит позицию? – этим теоретикам нужна сальтация.) Совершите ли вы когда-нибудь этот переход? Произойдет ли это как-то без вашего сознательного участия? В конце концов, четвертачник так никогда и не узнал, что смысл его внутреннего состояния изменился.

Полагаю, вы можете быть склонны считать себя совершенно непохожим на лягушку и четвертачник. Может показаться, что ваша интенциональность является сущностной и подлинной и что это чудесное свойство обладает определенной степенью инерции: ваш мозг не может просто развернуться на полном ходу и внезапно начать подразумевать под своим старым состоянием нечто новое. У лягушек, напротив, память недолгая, а у четвертачников ее и вовсе нет. Под словом «лошадь» (вашей личной идеей лошади) вы понимаете нечто вроде одно из этих конеобразных животных, на которых любим ездить мы, земляне; это представление закреплено в вашем разуме всеми воспоминаниями о конноспортивных соревнованиях и ковбойских фильмах. Давайте согласимся, что эта матрица памяти фиксирует то, к каким объектам применимо ваше понятие о лошадях. Ex hypothesi, кошади – животные, к этому виду не принадлежащие; они – совершенно другой вид, просто у вас нет простого способа отличить их от лошадей. А потому, в соответствии с этим ходом мысли, вы совершаете невольную ошибку всякий раз, когда неверно классифицируете кошадей – в момент восприятия или в мыслях («Какая прекрасная лошадь проскакала вчера галопом за моим окном!»).

Но можно подойти к тому же примеру с другой стороны. Ничто не заставляет нас предполагать, что ваше понятие о лошади изначально не было менее строгим, подобно вашему понятию о столе. (Попробуйте пересказать историю о Земле-Двойнике, предположив, что столы на самом деле не являются столами, но просто выглядят и используются как столы. Не правда ли, это не имеет смысла?) Возможно, лошади и кошади принадлежат к разным биологическим видам, но что, если вы, как и большинство землян, не имеете четкого понятия о виде и категоризируете существ на основании того, как они выглядят: живое существо, выглядящее как Буцефал. При таком способе классификации и лошади, и кошади попадают в один вид, и значит, вы все-таки правы, называя лошадью животное с Земли-Двойника. Если принять во внимание, что вы понимаете под «лошадью», то кошади являются лошадьми – не земными, но все-таки лошадьми. Не земные столы – тоже столы. Ясно, что у вас могло бы быть такое нестрогое понятие о лошадях, а могло бы – и более строгое, согласно которому кошади – не лошади, поскольку не принадлежат к тому же земному виду. И то и другое возможно. А теперь спросим, должно ли быть четко определено, понимали ли вы под лошадью (до своего перемещения) конкретный вид или более широкий класс существ? Возможно – например, если вы хорошо разбираетесь в биологии, – но, предположим, это не так. Тогда ваше понятие (то, что на самом деле значит для вас слово «лошадь») страдает той же расплывчатостью, что и понятие мухи для лягушки (или то было понятие маленький летящий кусочек пищи?).

Может оказаться полезным более реалистичный пример – что-то, что могло бы произойти прямо здесь, на Земле. Мне рассказывали, что некогда в сиамском языке было слово, означающее, скажем, «кошка», но жители этой страны никогда не видели и не представляли себе каких-либо иных кошек, кроме сиамских. Представим, что они использовали слово «гошка» – детали не имеют значения, неважно даже, соответствует ли истине эта конкретная история. Возможно, соответствует. Обнаружив, что существуют другие разновидности кошек, сиамцы столкнулись с проблемой: значит ли используемое ими слово «кошка» или «сиамская кошка»? Обнаружили ли они только что, что существуют гошки, выглядящие иначе, и весьма разнообразные, или что гошки и все эти прочие создания принадлежат к какой-то общей группе? Был ли традиционный сиамский термин названием для вида или разновидности? Если у них не было биологической теории, проводившей это различие, то как, в принципе, мог быть задан сам вопрос? (Конечно, они могли бы обнаружить, что разница во внешнем виде для них очень важна: «Это животное попросту выглядит не как гошка, а значит, гошкой не является!» А вы могли бы обнаружить, что у вас не меньшее сопротивление вызывает предположение, будто Шетландские пони – лошади.)

Когда сиамец видел, как мимо идет (не сиамская) кошка, и думал: «Гляди-ка, гошка!» – было то ошибкой или истинной правдой? Возможно, сиамец понятия не имел бы, как ответить на этот вопрос, но имел ли место сам факт ошибки – вне зависимости от того, сможем ли мы его обнаружить? В конце концов, то же самое может случиться и с вами: представьте, что в один прекрасный день биолог сообщил вам, что койоты – это, на самом деле, собаки, – что они принадлежат к тому же виду. Возможно, вы зададитесь вопросом, общее ли у вас с этим биологом понятие о собаке. Насколько вы убеждены, что термин «собака» означает вид, а не большой подвид домашних собак? Говорит ли вам ваш внутренний голос громко и ясно, что вы уже сочли гипотезу, будто койоты – собаки, «по определению» неверной, или молча соглашается, что ваше понятие о собаках изначально было достаточно гибким, чтобы согласиться с этим мнимым открытием? Или вы обнаружите, что теперь, когда вопрос поставлен, вам придется так или иначе решить то, что раньше никогда не было проблемой, поскольку вы об этом не задумывались?

Такой подход к неопределенности обессмысливает мысленный эксперимент Патнэма. Чтобы настоять на своем, Патнэм пытается заткнуть пробоину, заявив, что наши понятия (вне зависимости от того, известно нам об этом или нет) отсылают к естественным видам. Но какие виды естественны? Разновидности не менее естественны, чем виды, а те не менее естественны, чем роды и более высокие разряды классификации. Мы наблюдали, как эссенциализм оказался несостоятельным применительно к значению состояния сознания лягушки и внутреннего состояния Q (или QB) четвертачника; он точно также должен оказаться несостоятельным применительно к нам. Лягушка с той же готовностью ловила бы на лету гранулы корма, если бы они ей встретились в дикой природе, а потому у нее точно нет какого-то механизма, который опознает и отвергает эти гранулы. В некотором смысле, для лягушек естественным видом является гранула-или-муха; они естественным образом неспособны их различать. В другом смысле гранула-или-муха для лягушек естественным видом не является; ранее их естественная окружающая среда никогда не делала эту классификацию осмысленной. То же самое верно и для вас. Если бы кошадей тайно перевезли на Землю, вы бы с той же готовностью назвали их «лошадьми». Вы были бы неправы, если бы уже каким-то образом было решено, что этот термин отсылает к виду, а не одинаково выглядящим животным, но если нет, то не будет никаких оснований счесть вашу классификацию ошибочной, поскольку различие никогда ранее не проводилось. Подобно лягушке и четвертачнику, у вас есть внутренние состояния, обретающие значение благодаря своим функциональным ролям, а там, где функция не может дать ответа, и спрашивать больше не о чем.

Если читать историю о двойнике Земли сквозь призму дарвинизма, то она доказывает, что человеческие смыслы являются столь же производными, как и смыслы, которыми «оперируют» лягушки и четвертачники. Пример предназначен не для этого, но любая попытка воспрепятствовать такой интерпретации обречена постулировать загадочные и необоснованные догматы эссенциализма и категорически настаивать, что существуют совершенно не воспринимаемые и не поддающиеся обнаружению факты о смысле, которые тем не менее являются фактами. Поскольку некоторые философы готовы глотать эти горькие пилюли, надо выдвинуть несколько дальнейших доводов.

Идея, будто наши смыслы зависят от функции точно так же, как и смыслы состояний артефактов, а потому являются столь же производными и потенциально неопределенными, кажется некоторым философам невыносимой потому, что не способна обеспечить смыслу приличествующую каузальную роль. Это – идея, с прежним воплощением которой (беспокойством о том, что разум – всего лишь результат, а не порождающая причина) мы уже встречались. Если смысл определяется силами отбора, поддерживающими конкретные функциональные роли, то всякий смысл может показаться, в некотором роде, всего лишь приписываемым задним числом: то, что предмет означает, это не его сущностное свойство, способное изменить мир в момент его появления, но в лучшем случае коронация задним числом, происходящая лишь в результате анализа произведенных впоследствии результатов. Это не вполне верно: инженерный анализ четвертачника, только что прибывшего в Панаму, позволит нам сказать, для каких ролей хорошо подходит сконструированный таким образом прибор, даже если его еще не выбрали для того, чтобы какую-то роль исполнить. Можно вынести следующий вердикт: состояние Q могло бы означать «вот монета в четверть бальбоа», если бы мы поместили прибор в подходящее окружение. Но, разумеется, в иных условиях оно могло бы означать и множество иных вещей, а потому оно ничего не значит до того, как будет утверждена конкретная функциональная роль – и нет границы, определяющей, сколько времени требуется, чтобы утвердить функциональную роль.

Для некоторых философов, полагающих, будто понимаемый таким образом смысл не выполняет своих функций, этого недостаточно. Яснее всего эту идею выразил Фред Дрецке[744], настаивающий, что сам смысл должен играть в нашей интеллектуальной жизни каузальную роль таким образом, каким он никогда ее не играет в жизни артефакта. В этом случае попытка отличить настоящий смысл от искусственного выдает мечту о небесных крючьях, о чем-нибудь «принципиальном», способном воспрепятствовать постепенному возникновению смысла из некоего каскада всего лишь бесцельных, механических причин, но это (как вы, должно быть, подозреваете) лишь один из способов интерпретации, и притом предвзятый. Как обычно, дело сложнее, чем я показываю[745], но на ключевые моменты можно указать с помощью небольшой сказочки, придуманной мною недавно специально для того, чтобы возмутить этих философов. Сперва сказочка, потом – возмущение.

Ил. 42

2. Два черных ящика[746]

Давным-давно жили-были два больших черных ящика, A и B, соединенные длинным изолированным медным проводом. На ящике A было две кнопки, помеченные буквами α и β, а на ящике B – три лампочки: красная, зеленая и янтарно-желтая. Согласно наблюдениям ученых, изучавших поведение ящиков, каждый раз, когда вы нажимали кнопку α на ящике A, на ящике B вспыхивала красная лампочка, а каждый раз, когда вы нажимали кнопку β на ящике A, вспыхивала лампочка зеленая. Складывалось впечатление, что янтарно-желтая лампочка никогда не загорается. Ученые провели миллиард экспериментов в весьма разнообразных условиях и обнаружили, что из этого правила нет исключений. Им казалось, что существует каузальная закономерность, которую они для наглядности резюмировали так:

Все α приводят к красному.

Все β приводят к зеленому.

Они определили, что каузальная связь каким-то образом устанавливается с помощью медного провода, поскольку, когда они его перерезали, лампочки на ящике B перестали загораться, а при попытках загородить ящики друг от друга, не перерезая провод, закономерность никогда не нарушалась. Поэтому им, естественно, было интересно узнать, каким образом открытая ими каузальная закономерность осуществлялась с помощью провода. Возможно – думали они – нажатие кнопки α вызывает низковольтный разряд, который проходит по проводу и заставляет срабатывать красную лампочку, а нажатие кнопки β вызывает высоковольтный разряд, который заставляет вспыхивать зеленую лампочку. Или, может быть, нажатие кнопки α вызывает единичный разряд, зажигающий красную лампочку, а нажатие кнопки β – двойной разряд. Ясно, что нечто всегда возникало в проводе при нажатии кнопки α, а нечто другое всегда возникало при нажатии кнопки β. Если бы они обнаружили, что бы это могло быть, то объяснили бы открытую ими каузальную закономерность.

Своего рода прослушивание провода вскоре показало, что все сложнее. Какая бы кнопка ни нажималась на ящике A, по проводу в ящик B тут же пересылалась длинная последовательность разрядов и интервалов (включений и выключений, или байтов) – если быть точнее, десять тысяч байтов. Но каждый раз это была новая последовательность!

Очевидно, у последовательностей байтов должна была быть характеристика или свойство, из‐за которого в одном случае зажигалась красная, а в другом – зеленая лампочка. Что бы это могло быть? Ученые решили вскрыть ящик B и посмотреть, что происходит с последовательностью байтов, когда она достигает цели. Внутри ящика B они обнаружили суперкомпьютер – всего лишь обычный цифровой, серийный суперкомпьютер с обширной памятью, содержащий большую программу и большую базу данных, записанные, разумеется, другими последовательностями байтов. А когда ученые пронаблюдали результаты воздействия входящих последовательностей байтов на эту компьютерную программу, то не обнаружили ничего необычного: входящая последовательность всегда самым заурядным образом попадала в центральный процессор, где в ответ на нее за несколько секунд совершалось несколько миллиардов операций, что всегда завершалось одним из двух исходящих сигналов: 1 (зажигавшим красную лампочку) или 0 (который включал лампочку зеленую). Ученые обнаружили, что в любом случае могут без каких бы то ни было проблем или противоречий объяснить каждый этап причинно-следственной связи на микроскопическом уровне. Они не подозревали воздействия каких-либо мистических сил и, например, когда они делали так, чтобы в суперкомпьютер снова и снова вводилась одна и та же последовательность десяти тысяч байтов, программа в ящике B всегда выдавала один и тот же результат – загоралась красная или зеленая лампочка.

Но все это было несколько загадочно, поскольку, хотя исход всегда был одним и тем же, он не всегда достигался при помощи одинаковых промежуточных шагов. На самом деле система почти всегда проходила через разные состояния, прежде чем выдать один и тот же результат. Само по себе это загадкой не было, поскольку программа сохраняла копию каждой введенной в нее последовательности сигналов, а потому, когда в нее во второй, третий или тысячный раз вводилась та же последовательность, состояние памяти компьютера каждый раз немного отличалось. Но результат всегда был одинаков; если в первый раз при вводе конкретной последовательности загоралась красная лампочка, то именно она вспыхивала и при каждом следующем вводе той же последовательности, и та же закономерность была верна для «зеленых» последовательностей (как ученые начали их называть). Соблазнительно было предположить, что все последовательности являются либо «красными» (приводящими к вспышке красной лампочки), либо «зелеными» (приводящими к вспышке зеленой лампочки). Но, конечно же, ученые не проверяли все возможные последовательности – только те, которые передавал ящик A.

А потому они решили проверить свою гипотезу, временно нарушив связь между ящиками A и B и вводя вариации последовательностей, передаваемых ящиком A, в ящик B. К их замешательству и изумлению, оказалось, что практически каждый раз, когда они изменяли последовательность, передаваемую ящиком A, загоралась янтарно-желтая лампочка! Можно было подумать, что ящик B распознал, что они вмешались. Однако не было сомнений, что ящик B с легкостью принимал составленные людьми версии «красных» последовательностей, зажигая красную лампочку, и составленные людьми версии «зеленых» последовательностей, зажигая лампочку зеленую. Лишь когда менялся один – или больше, чем один – байт в «красной» или «зеленой» последовательности, обычно – почти всегда – загоралась янтарно-желтая лампочка. «Вы убили его!» – однажды ляпнул кто-то, увидев, как «поддельная» красная последовательность превратилась в янтарно-желтую, и это привело к шквалу рассуждений о том, что красные и зеленые последовательности были в некотором смысле живыми особями – возможно, мужского и женского пола, – тогда как янтарно-желтые – мертвыми. Но как бы привлекательна ни была эта гипотеза, она, как оказалось, никуда не вела, хотя дальнейшие эксперименты с несколькими миллиардами случайных разновидностей последовательностей в десять тысяч байтов длиной и в самом деле позволили ученым уверенно предположить, что в действительности существуют три вида последовательностей: красные, зеленые и янтарно-желтые, – причем янтарно-желтых последовательностей на много, много порядков больше, чем красных и зеленых. Практически все последовательности были янтарно-желтыми. Это сделало открытую учеными закономерность лишь более интригующей и загадочной.

Из-за чего при вводе красных последовательностей загоралась красная, а при вводе зеленых – зеленая лампочка? Разумеется, в каждом конкретном случае никакой загадки не было. Ученые могли проследить причинно-следственные связи, возникающие в суперкомпьютере из ящика B при вводе каждой конкретной последовательности, и увидеть, что они с отрадной детерминированностью зажигают красную, зеленую и янтарно-желтую лампочки, как и должно было быть. Однако, не проводя «полевых» испытаний с ящиком B, им не удалось обнаружить способ предсказать, к какому из трех исходов приведет ввод новой последовательности. Из эмпирических данных, которыми они располагали, было ясно, что очень высоки шансы на то, что любая новая последовательность окажется янтарно-желтой, – если только речь не шла о последовательности, про которую было известно, что она сформирована ящиком A: в этом случае шансы на то, что последовательность будет либо красной, либо зеленой, были выше, чем миллиард к единице, но никто не мог сказать, какого из двух исходов ожидать, не введя прежде последовательность в ящик B, чтобы посмотреть, что решит программа.

Поскольку, несмотря на многочисленные блестящие и дорогостоящие исследования, ученые обнаружили, что все еще совершенно не способны предсказать, окажется ли последовательность красной, зеленой или янтарно-желтой, некоторые теоретики испытывали соблазн назвать эти свойства эмерджентными. Они имели в виду, что эти свойства (с их точки зрения) было, в принципе, невозможно предсказать на основании лишь анализа микросвойств самих последовательностей. Но это вовсе не казалось вероятным, поскольку каждый конкретный случай был столь же предсказуем, как и любой детерминированный ввод данных в любую детерминированную программу. В любом случае, были ли свойства красного, зеленого и янтарно-желтого непредсказуемыми принципиально или только практически, то, несомненно, были свойства удивительные и загадочные.

Возможно, решение загадки таится в ящике A? Ученые открыли его и обнаружили еще один суперкомпьютер – другой конструкции и модели и проигрывающий другую огромную программу, но тоже всего лишь заурядный цифровой компьютер. Они вскоре определили, что при любом нажатии кнопки α программа запускалась, поскольку центральный процессор принимал посланный таким образом код (11111111), а при нажатии кнопки β код был иным (00000000), запускавшим другой набор миллиардов операций. Оказалось, что внутри компьютера со скоростью миллионы раз в секунду тикали «часы», и каждый раз, когда кто-нибудь нажимал любую из двух кнопок, компьютер первым делом считывал с «часов» время (например, 101101010101010111) и разбивал его на последовательности, которые затем использовал, чтобы определить, какие подпрограммы запустить и в какой последовательности и к какому фрагменту памяти сначала обратиться в ходе подготовки последовательности байтов, которая отправится по проводу в ящик B.

Ученые смогли установить, что именно «сверка часов» (дающая, по сути дела, случайные результаты) на практике гарантировала, что одна и та же последовательность байтов никогда не будет отослана повторно. Но несмотря на эту случайность или псевдослучайность, истиной оставалось то, что при нажатии кнопки α составленная компьютером последовательность оказывалась красной, а при нажатии кнопки β она в конечном счете оказывалась зеленой. На самом деле, ученые обнаружили несколько аномалий: приблизительно в одном из миллиарда случаев нажатие кнопки α приводило к вспышке зеленой лампочки или нажатие кнопки β – к вспышке лампочки красной. Этот крохотный изъян в совершенной картине лишь раздразнил аппетит исследователей, стремившихся объяснить закономерность.

А затем настал прекрасный день, когда в лаборатории появились два специализировавшихся на искусственном интеллекте хакера, которые сконструировали ящики, – и все объяснили. (Не читайте дальше, если хотите сами решить эту загадку.) Ал, американец, который сконструировал ящик A, годами работал над созданием «экспертной системы» – базы данных, содержащей «истинные пропозиции» обо всем, что только существует на земле, и механизма логического вывода, который делал бы дальнейшие выводы из аксиом, составлявших базу данных. В нее были загружены статистические данные об играх Высшей лиги, метеорологические записи, биологические классификации, исторические сведения о народах мира и бесчисленное множество всевозможных фактов. Бо, швед, сконструировавший ящик B, в этот же самый период работал над конкурирующим проектом: базой данных, содержащей все знания мира, для своей собственной экспертной системы. Оба наполнили свои базы данных всеми «истинами», которые только смогли туда поместить за годы работы[747].

Но годы шли, экспертные системы им наскучили, и они решили, что практический потенциал этой технологии сильно переоценен. На самом деле системы были не слишком хороши в решении интересных задач, или «мышлении», или «поиске креативных решений проблем». Все, на что они годились благодаря своим механизмам логического вывода, – это составление огромного количества истинных предложений (на языках их создателей) и проверка того, являются ли вводимые в них предложения (на языках их создателей) истинными или ложными – естественно, в сравнении с располагаемыми ими «знаниями». Итак, Ал и Бо встретились и придумали, как применить плоды своих впустую потраченных усилий. Они решили сделать философскую игрушку. Они выбрали lingua franca для перевода между двумя репрезентативными системами (собственно, английский в стандартной кодировке ASCII, используемой в электронной почте), и соединили машины вместе проводом. При каждом нажатии кнопки на ящике A тот должен был случайным (или квазислучайным) образом выбрать одно из своих «убеждений» (хранящихся в базе данных аксиом либо общих выводов из них), перевести его на английский (в компьютере английские буквы уже будут записаны кодом ASCII), затем добавить достаточное количество случайных байтов, чтобы сумма была равна десяти тысячам, и отправить полученную последовательность в ящик B, который переведет полученное на свой собственный язык (шведский Lisp) и сверит с собственными «убеждениями», то есть своей базой данных. Поскольку обе базы данных состоят из истинных утверждений, и это приблизительно одни и те же утверждения, то каждый раз, как A посылает B что-то, во что «верит» A, B тоже в это «верит» и заявляет об этом вспышкой красной лампочки. Каждый раз, как A посылает B нечто, что считает ложью, B сообщает о том, что тоже считает это ложью, зажигая зеленую лампочку.

И каждый раз, как кто-то вмешивается в передачу данных, почти всегда возникает последовательность, которая не является грамматически корректным английским предложением (ящик B не терпит «опечаток»). На такие последовательности B реагирует вспышкой янтарно-желтой лампочки. Каждый раз, как кто-нибудь выбирает последовательность байтов случайным образом, Чрезвычайно высок шанс, что она не будет грамматически верным истинным или ложным предложением на английском в кодировке ASCII; отсюда и преобладание янтарно-желтых последовательностей.

Итак, сказали Ал и Бо, эмерджентное свойство красный было на самом деле всего лишь свойством быть истинным предложением на английском языке, зеленый – свойством быть ложным английским предложением. Внезапно многолетние безрезультатные поиски ученых оказались детской забавой. Любой может ad nauseam составлять красные последовательности – просто запишите в кодировке ASCII, например, «Дома больше арахисовых орехов», или «Киты не летают», или «Трижды четыре на два меньше, чем дважды семь». Если вам нужна зеленая последовательность, попробуйте «Девять меньше восьми» или «Нью-Йорк – столица Испании».

Философы вскоре набрели на забавные трюки: например, отыскали последовательности, которые будут красными первые сто раз, когда их передают ящику B, а после – зелеными (например, записанное кодом ASCII предложение: «Это предложение послано вам для оценки меньше, чем сто один раз»).

«Но, – сказали некоторые философы, – свойства последовательностей (красный и зеленый) на самом деле не означают „истина на английском“ или „ложь на английском“». В конце концов, есть истинные утверждения на английском языке, запись которых кодом ASCII занимает миллионы байтов и, кроме того, несмотря на все их усилия, Ал и Бо не всегда вводили в свои программы факты. Кое-что из того, что в момент работы над базами данных считалось общим местом, впоследствии было опровергнуто. И так далее. Есть множество причин, по которым свойство последовательности (каузальное свойство) быть красным не является точным соответствием свойству быть истинным утверждением на английском языке. Поэтому, возможно, свойство быть красным было бы лучше определить как сравнительно короткую запись на английском в кодировке ASCII чего-то, во что «верит» ящик B (чьи «убеждения» почти всегда верны). Некоторых это удовлетворило, но другие выискивали блох, по разным причинам настаивая, что это определение неточно или что возможны контрпримеры, которые нельзя отмести не ad hoc, и так далее. Но, как указывали Ал и Бо, лучшего способа описать это свойство не предвиделось, и разве не как раз о таком объяснении и мечтали ученые? Разве загадка красных и зеленых последовательностей не разрешилась? Более того, теперь, когда она решена, не ясно ли, что не было никакой надежды объяснить каузальную закономерность, с описания которой мы начали наш рассказ, не прибегая к некоторым семантическим (или менталистским) терминам?

Некоторые философы настаивали, что, хотя вновь открытое описание закономерностей происходящих в проводе процессов и можно использовать для предсказания поведения ящика B, это в конечном счете не каузальная закономерность. Правда или ложь (или любой из их только что рассмотренных вариантов) являются семантическими свойствами, и как таковые они совершенно абстрактны, а потому не могут быть причиной чего-либо. Что за чушь! – возражают другие. Нажатие кнопки α приводит к вспышке красной лампочки с той же неизбежностью, с которой ваша машина заводится при повороте ключа зажигания. Если бы оказалось, что по проводу пересылаются только высоковольтные и низковольтные или одинарные и двойные разряды, все согласились бы, что это – образцовая каузальная система. То, что эта система оказалась машиной Руба Голдберга, не доказывает, что связь между кнопкой α и красной лампочкой сколько-нибудь менее каузальна. Напротив, в каждом отдельном случае ученые могут в точности проследить проложенный на микроуровне путь, объясняющий полученный результат[748].

Другие философы, убежденные этими рассуждениями, начали говорить, что это доказывает, что свойства быть красным, зеленым и янтарно-желтым – на самом деле вовсе не являются семантическими или менталистскими: они всего лишь имитация семантических свойств, как бы семантические свойства. По их мнению, быть красным и зеленым на самом деле – очень, очень сложные синтаксические свойства. Однако эти философы воздерживались от каких-либо дальнейших рассуждений о том, что это за синтаксические свойства, или объяснений того, как даже маленькие дети могут быстро и гарантированно их производить или распознавать. Тем не менее философы были уверены в том, что должно существовать чисто синтаксическое описание закономерности, поскольку, в конце концов, обсуждаемые каузальные системы были «всего лишь» компьютерами, а компьютеры – это «всего лишь» синтаксические механизмы, не способные к созданию какой-либо подлинной семантичности.

«Полагаю, – отвечали Ал и Бо, – что если бы внутри наших черных ящиков вы обнаружили нас, разыгрывающих вас по той же схеме, то тогда бы вы уступили и согласились, что действующее каузальное свойство является подлинной истиной (или, в любом случае, истиной, в которую верят). Можете ли вы предложить хоть одну вескую причину, вынуждающую проводить такое различие?» В результате некоторые мыслители заявляют, что в определенном важном смысле Ал и Бо сидели в ящиках, поскольку они отвечали за создание соответствующих баз данных – как модели их собственных убеждений. Это привело других к отрицанию того, что где-то в мире на самом деле существуют какие-либо семантические или менталистские свойства. Они говорили, что содержание было элиминировано. Дискуссия продолжалась годами, но загадка, с которой мы начали, разрешилась.

3. Перекрывая пути к отступлению

Это – конец истории. Однако опыт показывает, что не существует такой вещи, как мысленный эксперимент, описанный настолько ясно, что его не может превратно истолковать ни один философ, а потому, чтобы предвосхитить некоторые из наиболее привлекательных неверных интерпретаций, я прямо и грубо обращу ваше внимание на несколько важных подробностей и объясню, какую роль они выполняют в этом насосе интуиции.

1. Приборы в ящиках A и B – не что иное, как автоматизированные энциклопедии; это даже не «ходячие энциклопедии», а просто «коробки с истинами». Ничто из сказанного не предполагает и не подразумевает, что эти приборы обладают сознанием или являются мыслящими вещами или даже акторами – разве что в том строгом смысле, в котором актором является термостат. Это – бесконечно скучные интенциональные системы, жестко запрограммированные для достижения одной-единственной простой цели. Они содержат большое количество истинных утверждений и механизмы логического вывода, необходимые для того, чтобы получить еще больше истин и проверить их на «истинность», соотнося утверждение-кандидата с уже существующими базами данных[749].

Поскольку две системы были созданы независимо друг от друга, не может быть веских оснований предполагать, будто они содержат в точности одни и те же истины (в действительности или даже на практике), но, чтобы все происходило именно так, как, по моим словам, и происходило, нам придется предположить, что базы данных в значительной степени перекрывают друг друга, так что ситуация, когда сгенерированная ящиком A истина не будет признана истиной ящиком B, в высшей степени маловероятна. Я утверждаю, что это правдоподобно по двум соображениям: a) Ал и Бо, возможно, живут в разных странах, и родные языки у них разные, но они – обитатели одного и того же мира; и b) хотя и существует невообразимое множество истинных утверждений о мире (нашем мире), тот факт, что Ал и Бо решили создать полезные базы данных (содержащие информацию, связанную со всеми человеческими устремлениями, кроме наиболее recherché), гарантирует, что две созданные независимо системы будут в значительной степени дублировать друг друга. Хотя Ал может знать, что в полдень того дня, когда ему исполнилось двадцать, его левая нога была ближе к Северному полюсу, чем к Южному, а Бо не забыл, что его первого учителя французского языка звали Дюпон, это не те истины, которые они могли бы поместить в свои базы данных. Но если вы сомневаетесь, что одного лишь их желания создать энциклопедию, полезную вне зависимости от страны, где к ней обращаются, достаточно, чтобы обеспечить такое значительное соответствие их баз данных друг другу, просто добавьте в качестве не слишком изящной подробности тот удобный факт, что в период создания этих баз они договаривались о том, какие темы будут в них освещены.

2. Почему бы просто не взять Ала и Бо (его земляка-американца) или, если уж на то пошло, почему бы просто не поместить в ящик B дубликат созданной Алом системы? Потому, что суть (упс!) моей истории заключается в том, что нет простого, синтаксического соответствия, которое можно было бы обнаружить на практике и которое могло бы объяснить наблюдаемую закономерность. Поэтому язык программирования системы Бо – шведский Lisp: это позволяет скрыть от любопытных взглядов фундаментальные семантические совпадения между структурами данных, к которым обращается во время формирования предложения ящик A и переводом-и-проверкой предложения ящиком B. Идея состояла в том, чтобы создать две системы, проявляющие описанную выше поразительную регулярность во внешнем поведении, но внутри настолько разные, насколько только возможно, так чтобы объяснить систематичность мог лишь тот факт, что внутреннее строение каждого из механизмов было систематической репрезентацией общего для них мира.

3. Можно остановиться и спросить, могут ли или нет две такие системы когда-нибудь стать настолько непостижимыми, чтобы быть неуязвимыми для обратного конструирования. Криптография проникла в области столь сложные и таинственные, что следует подумать по меньшей мере трижды, прежде чем вынести суждение по этому поводу. Понятия не имею, можно ли сформулировать разумный довод о существовании абсолютно неподдающихся анализу схем шифрования (или их невозможности). Но, если оставить в стороне вопрос о шифровании, хакеры оценят, что все удобные пояснения и иные указатели, помещаемые в «исходный код» при написании программы, исчезают, когда исходный код «компилируется», оставляя почти неподдающуюся расшифровке путаницу команд на языке программирования. «Декомпиляция» иногда возможна на практике (всегда ли она принципиально возможна?), хотя, конечно, в ее ходе не будут восстановлены пояснения – лишь в общих чертах воспроизведены структуры на языке более высокого уровня. Мое допущение, что усилия ученых, пытающихся декомпилировать программу и расшифровать базы данных, плодов не принесут, можно в случае необходимости усилить, постулировав наличие шифрования.

Если взять первоначальный вариант истории, то можно согласиться – странно, что ученым так и не пришло в голову проверить, можно ли перевести потоки проходящих по проводу байтов на ASCII. Как они могли быть такими недогадливыми? Вы правы: отошлите всю конструкцию (ящики A и B с соединяющим их проводом) на Марс, и пусть инопланетные ученые попробуют догадаться о закономерности. То, что нажатие кнопки α вызовет красную вспышку, нажатие кнопки β – зеленую, а случайная последовательность байтов – янтарно-желтую, будет для них столь же очевидно, как и для нас, но ASCII поставит их в тупик. Для марсиан этот дар из космоса будет представлять собой совершенно загадочную закономерность, которую никак невозможно понять при помощи анализа, если только они не догадаются, что каждый из ящиков содержит описание мира, и что это – описания одного и того же мира. Основа закономерности – тот факт, что каждый ящик соотносится с одними и теми же предметами (пусть и описанными с использованием разных «терминологий» и по-разному аксиоматизированных) посредством многообразных семантических связей.

Когда я опробовал этот мысленный эксперимент на Дэнни Хиллисе, создателе параллельного суперкомпьютера, он немедленно подумал о криптографическом «решении» задачи, а затем согласился, что мое решение можно с успехом рассматривать как частный случай его решения: «Ал и Бо использовали мир в качестве одноразового шифра!» – уместная отсылка к стандартному методу шифрования. Это можно понять, представив себе вариацию на ту же тему. Вас с вашим лучшим другом вот-вот схватят враги, которые, возможно, говорят по-английски, но о вашем мире знают не слишком много. Вам обоим известна азбука Морзе, и вы придумали следующую импровизированную схему шифрования: тире – говорите правду, точка – лжете. Ваши тюремщики могут слышать, как вы разговариваете: «Птицы откладывают яйца, а жабы летают. Чикаго – город, мои ноги не из жести, а в бейсбол играют в августе», – говорите вы и отвечаете: «Нет» (Тире-точка; тире-тире-тире) на все, что только что спросил ваш друг. Даже если ваши тюремщики знают азбуку Морзе, они не смогут понять, какая фраза означает точку, а какая – тире, если только не смогут определить, которая из них соответствует истине, а которая – нет. Этой историей можно сдобрить нашу сказочку: вместо того чтобы отправлять компьютеры в ящиках на Марс, отправим туда посаженных в коробки Ала и Бо. Если они сыграют с марсианами шутку с азбукой Морзе, то озадачат их не меньше, чем озадачили бы компьютеры, – разве что те придут к выводу (очевидному для нас, но не для марсиан), что эти штуковины в ящиках следует интерпретировать семантически.

Смысл истории прост. Интенциональную позицию ничем не заменить; вы либо занимаете ее и объясняете закономерность, находя факты на семантическом уровне, или же эта очевидная закономерность – каузальная закономерность – навеки поставит вас в тупик. Тот же урок, как мы видели, можно извлечь из интерпретации фактических сведений об истории эволюции. Даже если вы в самых мельчайших подробностях можете описать каждый каузальный факт в биографии каждого когда бы то ни было жившего на свете жирафа, то (если только вы не подниметесь уровнем-двумя выше и в поисках причин, одобренных Матерью-Природой, не спросите: «Почему?») вам никогда не удастся объяснить очевидные закономерности: например, почему у жирафов появились длинные шеи. Именно это имеет в виду Дьюи в рассуждении, приведенном в начале этой главы.

Если вы похожи на множество философов, то в этот момент вам кажется привлекательным заявление, что такой мысленный эксперимент «работает» лишь потому, что ящики A и B – артефакты, чья интенциональность в том виде, в котором она существует, является полностью производной и искусственной. Структуры данных в их памяти получают референцию (если они вообще ее получают) благодаря опосредованному обращению к органам чувств, биографиям и целям их создателей, Ала и Бо. Подлинный источник смысла, или истины, или семантики артефактов – их творцы-люди. (Именно это и означало замечание, что в определенном смысле Ал и Бо сидели каждый в своем ящике.) Да, я мог бы рассказать эту историю иначе: внутри ящиков были два робота, Ал и Бо, каждый из которых, прежде чем забраться в ящик, провел весьма долгую «жизнь», бродя по миру и собирая разнообразные факты. Я выбрал более простой путь, чтобы предвосхитить все вопросы о том, являются ли ящики A и B «по-настоящему мыслящими», но теперь мы можем восстановить в правах темы, тем самым ловко обойденные, ибо наконец пришло время раз и навсегда отбросить подозрение, будто подлинная интенциональность не может возникнуть ни в каком искусственном «разуме» без вмешательства создателя(-человека?). Предположим, что это так. Иными словами, предположим, что, каковы бы ни могли быть различия между простой коробкой с истинами наподобие ящика A и роботом настолько сложным, насколько только можно вообразить, ни у того ни у другого не может быть подлинной – или врожденной – интенциональности (поскольку оба – артефакты), но лишь производная интенциональность, полученная от их создателя. Теперь вы готовы к еще одному мысленному эксперименту, reductio ad absurdum этого предположения.

4. Безопасная дорога в будущее[750]

Предположим, вы по какой-то причине решили, что хотите пожить в XXV веке, и предположим, что единственный известный способ так долго поддерживать в вашем теле жизнь предполагает помещение его в своего рода устройство для гибернации. Предположим, что это – «анабиозная капсула», охлаждающая ваше тело до температуры лишь на несколько градусов выше абсолютного нуля. В этой капсуле ваше тело сможет, погруженное в суперкому, покоиться так долго, как вы того пожелаете. Можно устроить все так, чтобы вы забрались в капсулу, помещенную в камеру обслуживания, уснули, а затем были автоматически разбужены в 2401 году и отпущены на волю. Это, конечно же, проверенный временем научно-фантастический сюжет.

Проектирование самой капсулы окажется не единственной инженерной проблемой, которую вам придется решать, поскольку капсулу нужно будет на протяжении 400 лет охранять и снабжать необходимой энергией (для работы систем охлаждения и т. д.). Рассчитывать на то, что ее обслуживанием займутся ваши дети и внуки, разумеется, нельзя, ибо все они умрут задолго до наступления 2401 года, и совершенно неразумно полагать, будто более отдаленные ваши потомки (если они вообще будут) окажутся озабочены вашим благополучием. А потому вам нужно разработать суперсистему, которая защищала бы вашу капсулу и обеспечивала ее энергией, потребной для того, чтобы проработать четыре века.

Вот две основные стратегии, которыми вы можете руководствоваться. Выбрав первую, вам нужно отыскать идеальную местность (в той мере, в какой вы можете предвидеть будущее), чтобы установить там оборудование, обеспечив его доступом к воде, солнечному свету и всему, что еще нужно вашей капсуле (и самой суперсистеме) для работы. Основной недостаток такой установки, или «укоренения», состоит в том, что в случае опасности (скажем, если прямо в месте ее размещения кто-нибудь решит построить скоростную магистраль) капсулу нельзя будет перенести. Альтернативная стратегия гораздо сложнее и дороже, но этого изъяна не имеет: создайте для размещения капсулы передвижной аппарат, снабженный всеми необходимыми сенсорами и системами раннего оповещения, чтобы он мог покинуть опасное место и, если понадобится, отыскать новые источники энергии и материалов для ремонта. Короче говоря, постройте гигантского робота и установите капсулу, в которой будете находиться, внутри него.

Две эти фундаментальные стратегии заимствованы у природы: они примерно соответствуют разделению между растениями и животными. Поскольку вторая, более сложная стратегия лучше отвечает нашим целям, предположим, что вы решили построить робота для размещения своей капсулы. Разумеется, следует попробовать сконструировать его так, чтобы он в первую очередь «выбирал» действия, служащие к вашей пользе. Не называйте эти простые точки переключения в системе управления вашего робота точками «выбора», если вам кажется, что это подразумевает, будто робот наделен свободой воли или сознанием, ибо я вовсе не хочу протащить нечто подобное в свой мысленный эксперимент контрабандой. Мой тезис непротиворечив: мощность любой компьютерной программы состоит в ее способности действовать в соответствии с командами разветвления, переходя от решения к решению на основании проводимых проверок доступных ей данных, и я хочу сказать только то, что, разрабатывая систему управления робота, было бы разумно попытаться структурировать ее так, чтобы каждый раз, как перед ней появляется ветка возможностей, она склонна была бы двигаться по пути, с наибольшей вероятностью служащему вашим интересам. В конце концов, вы – raison d’être всего устройства. Идея спроектировать «железо» и программное обеспечение таким образом, чтобы оно было приспособлено для работы в интересах конкретного человеческого существа, уже перестала быть научно-фантастической, хотя конкретные конструкторские проблемы, с которыми столкнутся создатели вашего робота, окажутся весьма сложными инженерными задачами, решение которых сегодня лежит за гранью новейших достижений инженерной мысли. Этот мобильный автомат будет нуждаться в «зрительной» системе, которая направляла бы его передвижения, а также других «сенсорных» системах в дополнение к механизмам самодиагностики, информирующих его о собственных потребностях.

Поскольку вы все время будете в коме, а потому не сможете направлять робота и планировать стратегию его поведения, вам нужно будет сконструировать его суперсистему таким образом, чтобы она генерировала собственные планы в ответ на изменение обстоятельств, с которыми столкнется в течение столетий. Он должен «знать» как «искать», «распознавать», а затем использовать источники энергии, как перемещаться на более безопасные территории, как «предвидеть» опасности и избегать их. Когда впереди столько работы, которую нужно сделать быстро, вам лучше бы сэкономить на всем, на чем только можно: снабдите своего робота не более изощренной способностью выбора, чем ему, вероятно, понадобится, чтобы проводить различия там, где их в нашем мире следует проводить – исходя из его конструкции.

Ваша задача станет гораздо сложнее, если вы не сможете рассчитывать на то, что ваш робот окажется единственным подобным роботом, выполняющим такую миссию. Предположим, что помимо тех людей и животных, которые будут жить в грядущие века, будут и другие роботы – множество разных роботов (и, возможно, также и «растений»), конкурирующих с вашим роботом за энергию и безопасность. (С чего бы вдруг распространилась подобная причуда? Предположим, что у нас есть неопровержимые доказательства того, что в 2401 году на нашу планету прибудут путешественники из иной галактики. Лично я умирал бы от желания встретиться с ними, и возможность залечь в холодильник показалась бы мне соблазнительной, будь это единственный способ такое желание исполнить.) Если вы планируете общение с другими акторами-роботами, действующими в интересах своих клиентов, подобных вам, было бы разумно наделить своего робота достаточно сложной системой управления, чтобы он мог вычислять вероятные преимущества и риски кооперации с другими роботами или формирования взаимовыгодных альянсов. Было бы совершенно непредусмотрительно предположить, что другие клиенты очарованы правилом «живи и жить давай другим», – например, вполне могут существовать недорогие роботы-«паразиты», только того и ждущие, чтобы наброситься на ваш дорогой автомат и его эксплуатировать. Любые вычисления вашего робота относительно этих угроз и возможностей должны быть «дешевы и сердиты»; не существует абсолютно надежного способа отличить друзей от врагов или предателей от тех, кто держит слово, а потому вам придется сделать так, чтобы робот, подобно игроку в шахматы, был способен принимать решения и рисковать в условиях нехватки времени.

Результатом такого конструкторского проекта будет робот, способный демонстрировать высокий уровень самоконтроля. Поскольку, погрузившись в сон, вам придется отказаться от непосредственного контроля в режиме реального времени, вы окажетесь в ситуации «дистанционного управления», словно те инженеры в Хьюстоне, которые наделили космический корабль «Викинг» автономностью (см. двенадцатую главу). Как автономный актор, робот сможет выводить свои собственные дочерние цели из собственных оценок текущей ситуации и значимости этой ситуации для конечной цели (то есть сохранения вашей жизни до 2401 года). Эти вторичные цели, поставленные в ответ на ситуации, которые в данный момент вы не можете в точности предсказать (если бы вы могли, то зашили бы наилучшие ответы в «железо»), могут увести робота далеко в сторону, заняв его выполнением проектов, на реализацию которых потребуются века, и некоторые из которых вполне могут, несмотря на все ваши усилия, оказаться опрометчивыми. Возможно, поддавшись убеждениям другого робота подчинить свою собственную жизненную миссию какой-либо другой, ваш робот может предпринять действия, противоречащие вашим целям и даже самоубийственные.

Этот придуманный нами робот будет с головой погружен в свой собственный мир и свои проекты, но им всегда в конечном счете будет руководить то, что останется от целевых состояний, заложенных вами в момент, когда вы легли в капсулу. Все его будущие предпочтения – производные тех, которыми вы его наделили изначально в надежде, что это позволит вам попасть в XXV век, но это вовсе не обязательно означает, что действия, предпринятые в свете будущих предпочтений робота, будут и дальше напрямую отвечать вашим интересам. Вы надеетесь на это, исходя из своих эгоистических интересов, но не сможете непосредственно контролировать робота, пока не проснетесь. У него будет некий внутренний образ того, что в данный момент является приоритетной целью, его summum bonum, но если он поддастся на уговоры товарищей, которых мы вообразили, то железная хватка сконструировавшего его инженерного искусства будет поставлена под угрозу. Робот все еще будет артефактом, он все еще будет действовать так, как диктует ему его конструкция, но в соответствии с набором частично выработанных им самим desiderata.

Тем не менее, согласно допущению, которое мы решили исследовать, робот не будет проявлять никакой иной интенциональности, кроме производной, поскольку является всего лишь артефактом, созданным, чтобы служить вашим интересам. Мы можем назвать такую позицию «клиентоориентированной» с точки зрения робота: я – источник всех производных смыслов, которыми располагает мой робот, как бы далеко они ни отклонились от изначального состояния. Это – всего лишь механизм жизнеобеспечения, созданный, чтобы я целым и здоровым попал в будущее. То, что теперь он напряженно работает над проектами, лишь отдаленно связанными с моими интересами и даже противоположными им, согласно нашему допущению, не наделяет подлинной интенциональностью его состояния управления, «ощущения» или «восприятия». Если вы все еще хотите настаивать на клиентоориентированности, то вам следует быть готовыми сделать следующий вывод: вы сами никогда не имели никаких состояний с изначальной интенциональностью, поскольку вы – лишь механизм жизнеобеспечения, изначально спроектированный для того, чтобы сохранять ваши гены до момента воспроизводства. В конце концов, наша интенциональность является производной интенциональности наших эгоистичных генов. Это они – неумышленно мыслящие, а не мы!

Если вам такой подход не нравится, рассмотрите другую возможность. Давайте согласимся, что достаточно сложный артефакт (нечто, похожее на этих воображаемых роботов) – может проявлять подлинную интенциональность, если принять в расчет богатый набор встроенных в него функций и способность к самозащите и самоконтролю[751]. Как и вы, он обязан своим существованием проекту, целью которого было создать механизм жизнеобеспечения, но, как и вы, он получил определенную автономию и стал локусом самоконтроля и самоопределения не в результате какого-то чуда, но всего лишь сталкиваясь в ходе своей «жизни» с проблемами – проблемами выживания, которые ставил перед ним мир, – и так или иначе их решая. Более простые механизмы жизнеобеспечения (например, растения) никогда не достигают высот самоопределения, доступных вашему роботу благодаря его сложности; если рассматривать их только как механизмы жизнеобеспечения их находящихся в коме обитателей, то все закономерности их поведения найдут объяснение.

Следуя этим курсом (что я, разумеется, рекомендую), вам придется отвергнуть «принципиальные» возражения Сёрля и Фодора против «сильного искусственного интеллекта». Представленный нами робот не является невозможным (сколь бы трудной и невероятной ни была такая инженерная задача) – и они этого и не говорят. Они согласны с его возможностью, и лишь оспаривают его «метафизический статус»; по их словам, какую бы находчивость он ни проявлял, его интенциональность не будет настоящей. Вот – резюме их позиции. Я предлагаю избавиться от такой тщетной оговорки и признать, что смыслы, которые подобный робот отыщет в мире и использует для общения с другими, будут столь же настоящими, как и ваши. Тогда ваши эгоистичные гены можно рассматривать как изначальный источник вашей интенциональности – а потому и всех смыслов, над которыми вы когда-либо размышляли или которые себе воображали, – несмотря даже на то что вы можете возвыситься над своими генами, используя ваш опыт и, в частности, впитанную вами культуру, чтобы построить практически полностью независимый (или «трансцендентный») локус смысла на том фундаменте, который обеспечили ваши гены.

Я считаю, что это совершенно замечательный – и, на самом деле, вдохновляющий – способ разрешения противоречия, возникающего из‐за того, что я как личность считаю себя источником смысла, судящим о том, что и почему имеет значение, и при том одновременно являюсь представителем вида Homo sapiens, результатом нескольких миллиардов лет совершенно прозаической проектно-конструкторской деятельности, и не обладаю какими бы то ни было признаками, которые тем или иным образом не возникли в ходе того же набора процессов. Я знаю, что других это настолько шокирует, что они с новой силой обращаются к убеждению, что где-то как-то просто должна существовать преграда на пути дарвинизма и искусственного интеллекта. Я постарался показать, что из опасной идеи Дарвина следует, что такой преграды нет. Истинность дарвинизма означает, что мы с вами – артефакты Матери-Природы, но наша интенциональность вовсе не становится менее настоящей из‐за того, что является результатом миллионов лет бездумного, алгоритмического проектирования и конструирования вместо того, чтобы быть даром свыше. Джерри Фодор может шутить о нелепости идеи, будто мы – артефакты Матери-Природы, но его смех – пустой звук; любые альтернативные точки зрения требуют введения того или иного небесного крюка. Вызванного этим выводом шока вам может хватить, чтобы проявить большую симпатию к тщетным попыткам Хомского и Сёрля избежать заключения, что все, что нужно, это естественный отбор – алгоритмическая последовательность кранов, поднимающих ввысь все более сложные формы замысла.

Или он может подтолкнуть вас к поискам спасителя. Разве математик Курт Гёдель не доказал великую теорему, демонстрирующую невозможность искусственного интеллекта? Так думали многие, и совсем недавно один из наиболее известных физиков и математиков мира, Роджер Пенроуз, в своей книге «Новый ум короля: о компьютерах, мышлении и законах физики»[752] решительно поддержал их интуитивную догадку. Этому и будет посвящена следующая глава.

ГЛАВА 14: Настоящий смысл, тот, который имеют слова и идеи, сам по себе является продуктом, возникающим в результате изначально бессмысленных процессов – алгоритмических процессов, создавших всю биосферу, включая и нас. Робот, спроектированный как механизм, обеспечивающий ваше выживание, подобно вам был бы обязан своим существованием инженерному проекту с иными высшими целями, но это не помешало бы ему стать автономным творцом смыслов в самом полном значении этого слова.

ГЛАВА 15: Следует рассмотреть и нейтрализовать одно из авторитетных и влиятельных оснований для скептицизма в отношении искусственного интеллекта (и опасной идеи Дарвина): не теряющее популярности убеждение, будто теорема Гёделя доказывает невозможность искусственного интеллекта. Этот благоденствующий во мраке мем недавно возродил Роджер Пенроуз, изложивший его настолько ясно, что это равносильно разоблачению. Мы можем экзаптировать его артефакт для наших собственных целей: с его невольной помощью этот мем можно уничтожить.

Глава пятнадцатая

НОВЫЙ УМ КОРОЛЯ И ДРУГИЕ ИСТОРИИ

1. Меч в камне

Итак, иными словами, если мы считаем машину непогрешимой, то она не может быть одновременно и разумной. Существует несколько теорем, которые утверждают практически то же самое. Но эти теоремы ничего не говорят о том, какая степень интеллекта может быть продемонстрирована, если машина не притязает на непогрешимость.

Алан Тьюринг [753]

Предпринимавшиеся на протяжении долгих лет попытки использовать теорему Гёделя, чтобы доказать нечто важное в отношении природы человеческого разума, носят эфемерный характер романтической истории. В перспективе «использовать науку» в подобных целях есть нечто странным образом будоражащее. Думаю, я могу сказать, что именно. Ключевым для понимания текстом является не сказка Ганса Христиана Андерсена о новом платье короля, а легенда артуровского цикла о мече в камне. Некто (разумеется, наш герой) обладает особой, возможно, даже волшебной силой, которая в большинстве случаев практически незаметна, но в особых случаях может быть довольно-таки очевидным образом явлена: если вы способны вытащить меч из камня, эта сила у вас есть; если не способны – ее нет. Это ясная всем победа – или поражение; они не требуют каких-либо особых толкований или специальных ходатайств в чью-либо пользу. Вытащите меч, и победа за вами, вот и все.

Романтически настроенным людям теорема Гёделя сулит столь же драматическое подтверждение уникальности человеческого разума. Кажется, что эта теорема определяет, какое деяние может совершить подлинный человеческий разум, но не самозванец, не всего лишь управляемый алгоритмами робот. Нас не должны заботить технические детали самого доказательства Гёделя; нет математика, который сомневался бы в его обоснованности. Проблема заключается в том, как применить теорему для доказательства чего-то относительно природы разума. Слабость в любом подобном доводе должна возникнуть на ключевом эмпирическом этапе: этапе, когда мы поднимаем взгляд и видим, как наши герои (мы сами, люди-математики) делают то, чего просто не может сделать робот. Является ли такой подвиг, подобный извлечению меча из камня, подвигом ни с чем не сравненным, или это подвиг, который невозможно с легкостью (если вообще возможно) отличить от деяний, к такому подвигу лишь приближающихся? Это – ключевой вопрос, и то, чем именно является этот отличительный подвиг, стало предметом множества споров. Виновником некоторых из них был сам Курт Гёдель, ибо он полагал, что доказал, будто человеческий разум должен быть небесным крюком.

В 1931 году Гёдель, молодой математик из Венского университета, опубликовал свое доказательство, одну из наиболее важных и неожиданных работ в истории математики XX века, наложив на математическое доказательство абсолютное ограничение, что и в самом деле весьма поразительно. Вспомните евклидову геометрию, которую вы изучали в старших классах и узнали, как создавать формальные доказательства геометрических теорем, опираясь на список фундаментальных аксиом и определений, используя ограниченный перечень правил логического вывода. Вы учились использовать аксиоматизируемость планиметрии. Помните, как учительница рисовала на доске геометрический чертеж, изображающий, скажем, треугольник, стороны которого под разными углами пересекали различные прямые линии, и затем спрашивала вас: «Должны ли эти линии пересечься под прямым углом? Является ли тот треугольник равным этому?» Зачастую ответ был очевиден: вы могли видеть, что линии должны пересечься под прямым углом, что треугольники равны. Но совсем иным делом (в действительности, требовавшим известных усилий, прилагаемых не без внешнего побуждения) было формально доказать это, исходя из аксиом и в соответствии со строгими правилами. Глядя, как учительница чертит на доске новый чертеж, задавались ли вы когда-нибудь вопросом, возможны ли в планиметрии такие факты, истинность которых можно видеть, но и за миллион лет невозможно доказать? Или вам казалось очевидным, что, если вы сами неспособны придумать доказательство какого-либо геометрического утверждения, претендующего на истинность, то это – всего лишь знак вашей собственной беспомощности? Возможно, вы думали: «Доказательство должно быть, ибо это – правда, даже если я не могу его отыскать!»

Это – в высшей степени правдоподобная точка зрения, но Гёдель вне всяческих сомнений доказал, что, когда дело доходит до аксиоматизации элементарной арифметики (не планиметрии), есть истины, которые, как «мы можем видеть», истинны, но их истинность совершенно невозможно формально доказать. Строго говоря, это утверждение нужно тщательно ограничить: для любой частной системы аксиом, которая является логически непротиворечивой (а не допускающей некоторые внутренние противоречия – это дисквалифицирующий порок), должно быть арифметическое предложение, ныне известное как предложение Гёделя для этой системы, которое является истинным, но которое внутри системы невозможно доказать. (На самом деле таких истинных предложений должно быть много, но, чтобы тезис был верен, нам нужно лишь одно.) Можно менять системы и доказывать это предложение Гёделя в следующей избранной нами системе аксиом, но если она внутренне непротиворечива, то в свою очередь породит свое собственное предложение Гёделя, и так далее до бесконечности. Невозможна одна-единственная непротиворечивая аксиоматизация арифметики, способная доказать все арифметические истины.

Может показаться, что это не имеет особого значения, поскольку мы редко хотим доказать арифметические факты – если вообще этого хотим; мы просто считаем арифметику чем-то само собой разумеющимся, без всяких доказательств. Но можно разработать системы арифметических аксиом, сходные с евклидовой (например, аксиомы Пеано), и доказать такие элементарные истины, как «2 + 2 = 4», такие очевидные промежуточные истины, как «числа, без остатка делящиеся на 10, также без остатка делятся на 2», и такие неочевидные истины, как «не существует самого большого простого числа». Прежде чем Гёдель разработал свое доказательство, математики и логики повсеместно рассматривали выведение всех математических истин из единственного набора аксиом как великий проект, осуществить который трудно, но возможно; для математиков той эпохи то была высадка на Луну или проект изучения генома человека. Но сделать это совершенно невозможно. Именно это утверждает теорема Гёделя.

Итак, какое отношение это имеет к искусственному интеллекту или эволюции? Гёдель доказал свою теорему за несколько лет до изобретения электронного компьютера, но затем появился Алан Тьюринг и распространил выводы из этой абстрактной теоремы, показав, что, по сути дела, любая формальная процедура доказательства, соответствующая процедуре, описываемой теоремой Гёделя, эквивалентна компьютерной программе. Гёдель нашел способ расставить все возможные системы аксиом в алфавитном порядке. Фактически, все они могут быть расставлены в Вавилонской библиотеке, а затем Тьюринг показал, что этот набор был подразделом другого раздела в Вавилонской библиотеке: раздела всех возможных компьютеров. Неважно, из чего вы собираете компьютер; важно то, какой алгоритм он воспроизводит; и, поскольку любой алгоритм имеет конечное число шагов, можно разработать единообразный язык для уникального описания каждого алгоритма и размещения всех спецификаций в «алфавитном порядке». Тьюринг разработал именно такую систему, и в ней каждый компьютер – от вашего ноутбука до величайшего из всех параллельных суперкомпьютеров, которые когда-либо будут построены, – имеет уникальное описание, как то, что мы сегодня называем машиной Тьюринга. Каждой из машин Тьюринга можно присвоить уникальный номер – если хотите, ее шифр в Вавилонской библиотеке. Затем теорему Гёделя можно истолковать так, чтобы из нее следовало, что у каждой из тех машин Тьюринга, которые являются внутренне непротиворечивыми алгоритмами доказательства арифметических истин (и, неудивительно, что это – Чрезвычайно обширный, но притом Исчезающе малый подраздел множества всех возможных машин Тьюринга), есть связанное с нею предложение Гёделя – арифметическая истина, которую она не может доказать. Итак, вот что говорит нам Гёдель, которого Тьюринг приковал к миру компьютеров: у каждого компьютера, являющегося внутренне непротиворечивым механизмом доказательства арифметических истин, есть ахиллесова пята, истина, которую он никогда не сможет доказать, даже если будет работать до Судного дня. Ну и что с того?

Сам Гёдель считал, что из его теоремы следует, что в этом случае люди (по крайней мере, люди-математики) не могут быть просто машинами, поскольку способны на то, что машины сделать не могут. Точнее, по крайней мере какая-то часть человеческого существа не может быть всего лишь машиной и даже большой системой приборов. Если сердце – насос, легкие – воздухообменники, а мозг – компьютер, то разум математика, полагал Гёдель, не может быть лишь его мозгом, поскольку разум математика способен на то, что недоступно простой вычислительной машине.

На что же такое он способен? Это – проблема определения подвига для большой эмпирической проверки. Соблазнительно думать, что мы уже видели пример: он способен на то, что делали вы, поднимая взгляд на доску в классе, где занимались геометрией – используя нечто вроде «интуиции», или «суждения», или «чистого понимания», он может просто увидеть, что определенные арифметические положения истинны. Идея состоит в том, что ему не нужно полагаться на презренные алгоритмы, чтобы производить собственное математическое знание, поскольку у него есть талант «схватывать» математические истины, в сравнении с которым алгоритмические процессы совершенно меркнут. Вспомните, что алгоритм – это рецепт, которому может следовать услужливый болван: понимания он не требует. Умные математики, напротив, по-видимому, способны использовать свое понимание, чтобы выйти за пределы доступного математическим болванам. Но хотя складывается впечатление, что так думал сам Гёдель, и, хотя описанное, несомненно, отражает распространенную и популярную интерпретацию выводов из теоремы Гёделя, доказать это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Как, например, отличить случай, когда кто-то (или что-то) «схватывает истину» математического предложения, от случая, когда кто-то (или что-то) просто наобум высказывает удачную догадку? Можно научить попугая кричать «правда» и «ложь», когда перед ним на доске пишут разные знаки; как часто попугай должен угадать правильно, чтобы у нас появились основания думать, что у него все-таки есть нематериальный разум (или, возможно, что перед нами просто математик-человек, переодетый попугаем)?[754]

Эта проблема всегда была камнем преткновения для тех, кто желал использовать теорему Гёделя, чтобы доказать, будто наш разум – это небесный крюк, а не какой-то там старый и скучный подъемный кран. Если сказать, что, в отличие от машин, люди-математики могут доказать любые арифметические истины, то это делу не поможет, ибо если под «доказательством» мы имеем в виду то же, что и Гёдель в своем доказательстве, то Гёдель показал, что люди (или ангелы, если бы они существовали) на это тоже не способны[755]; формального доказательства гёделевского предложения внутри системы, к которой оно принадлежит, не существует. Знаменитую раннюю попытку применения теоремы Гёделя предпринял философ Дж. Р. Лукас[756], решивший определить ключевой подвиг как способность «произвести как верное» определенное предложение – то или иное гёделевское предложение. Однако это определение приводит к неразрешимой проблеме интерпретации, разрушая «подобную мечу в камне» определенность эмпирической стороны аргумента[757]. Мы можем лучше понять проблему, рассмотрев несколько сходных «подвигов», реальных и воображаемых.

В 1637 году Рене Декарт задался вопросом о том, как можно отличить настоящего человека от машины, и придумал «два верных средства»:

Во-первых, такая машина никогда не могла бы пользоваться словами или другими знаками, сочетая их так, как это делаем мы, чтобы сообщать другим свои мысли. Можно, конечно, представить себе, что машина сделана так, что произносит слова, и некоторые из них – даже в связи с телесным воздействием, вызывающим то или иное изменение в ее органах, как, например, если тронуть ее в каком-нибудь месте, и она спросит, что от нее хотят, тронуть в другом – закричит, что ей больно, и т. п. Но никак нельзя себе представить, что она расположит слова различным образом, чтобы ответить на сказанное в ее присутствии, на что, однако, способны даже самые тупые люди. Во-вторых, хотя такая машина многое могла бы сделать так же хорошо и, возможно, лучше, чем мы, в другом она непременно оказалась бы несостоятельной, и обнаружилось бы, что она действует не сознательно, а лишь благодаря расположению своих органов. Ибо в то время как разум – универсальное орудие, могущее служить при самых разных обстоятельствах, органы машины нуждаются в особом расположении для каждого отдельного действия. Отсюда немыслимо, чтобы в машине было столько различных расположений, чтобы она могла действовать во всех случаях жизни так, как нас заставляет действовать наш разум[758].

В 1950 году Алан Тьюринг задался тем же вопросом и придумал в точности то же решающее испытание (описанное несколько строже), названное им игрой в имитацию; мы же теперь зовем его тестом Тьюринга. Поместите двух соперников – человека и компьютер – в коробки (или еще каким-нибудь образом изолируйте их) и побеседуйте с каждым; если компьютер сможет убедить вас в том, что он – человек, то он побеждает в игре в имитацию. Однако вердикт Тьюринга в корне отличался от того, что вынес Декарт:

Уверен, что приблизительно через пятьдесят лет можно будет запрограммировать компьютеры с объемом памяти около 10^9 так, чтобы они были настолько хороши в игре в имитацию, что после пяти минут расспросов заурядный собеседник мог определить, является ли машиной второй участник разговора, с вероятностью не больше 70%. Изначальный вопрос («Могут ли машины мыслить?») кажется мне слишком бессмысленным, чтобы его обсуждать. Тем не менее я убежден, что к концу века словоупотребление и общее просвещенное мнение изменится так сильно, что можно будет говорить о машинном мышлении, не ожидая возражений[759].

Последнее пророчество Тьюринга уже оказалось верным: «значение слов и общее просвещенное мнение» уже «изменилось так сильно», что можно, «в принципе», говорить о машинном мышлении, не ожидая возражений. Декарт находил «немыслимым» понятие мыслящей машины, и даже если, как сегодня думают многие, никакая машина никогда не сможет пройти тест Тьюринга, практически все наши современники согласятся, что ничего немыслимого в этой идее нет.

Возможно, этому кардинальному изменению распространенных представлений способствовали успехи компьютера в иных областях – например, в игре в шашки и шахматы. В выступлении 1957 года Герберт Саймон[760] предсказал, что меньше чем через десять лет компьютер станет чемпионом мира по шахматам, – как выясняется, то был классический случай излишнего оптимизма. Через несколько лет философ Хьюберт Дрейфус[761] предсказал, что ни один компьютер никогда не станет хорошим шахматистом, поскольку для игры в шахматы нужно «озарение», но вскоре компьютерная программа с разгромным счетом обыграла в шахматы его самого, что весьма повеселило исследователей искусственного интеллекта. За программой Арта Сэмюэля для игры в шашки последовали буквально сотни программ для игры в шахматы, ныне сражающиеся на турнирах как с людьми, так и с другими компьютерами, и, вероятно, вскоре они смогут побить лучшего в мире шахматиста.

Но является ли игра в шахматы подходящим «мечом в камне»? Некогда Дрейфус мог так думать, и у него есть выдающийся предшественник – Эдгар Аллан По, ни больше ни меньше, – который был на этот счет так уверен, что разоблачил один из величайших обманов XIX века, шахматный «автоматон» фон Кемпелена. В XVIII столетии великий Вокансон создавал механические чудеса, завораживавшие знать и других состоятельных покупателей, поскольку механизмы эти вели себя так, что и ныне дают пищу скептикам. Могла ли заводная утка Вокансона на самом деле делать то, что о ней сообщают? «Когда перед ней бросали зерно, утка вытягивала шею, склевывала его, проглатывала и переваривала»[762]. Другие искусные мастера и аферисты пошли по следам Вокансона, доведя искусство создания механических симулякров до таких высот, что в 1769 году один из них, барон фон Кемпелен, смог злоупотребить всеобщим восхищением, которое вызывали подобные приборы, намерено создав подделку: якобы автоматон, который мог играть в шахматы.

Изначально созданная фон Кемпеленом машина попала в руки Иоганну Непомуку Мельцелю[763], который ее усовершенствовал и переделал, а затем, в начале XIX века, произвел фурор, представив публике Шахматный аппарат Мельцеля; он никогда не утверждал, что его изобретение – всего лишь машина, и окружал выступление (за которое просил круглую сумму) достаточным количеством обычной магической показухи, чтобы в любом возбудить подозрения. Несомненно механическая, фигура индийца-свами сидела перед шахматным столиком подозрительной конструкции – без ножек, но с дверцами и ящиками, которые открывались друг за другом (но никогда – все вместе), чтобы публика могла «увидеть», что внутри нет ничего, кроме механизмов. Затем кукла-свами принималась играть в шахматы, беря и передвигая фигуры на доске в ответ на действия соперника-человека, – и, как правило, она выигрывала! Но сидел ли внутри машины гомункул в буквальном смысле слова – крошечный человечек, выполнявший всю работу, требовавшую разумных действий? Если искусственный интеллект возможен, то столик мог содержать тот или иной набор подъемных кранов и иных механических приспособлений. Если искусственный интеллект невозможен, то там должен был скрываться небесный крюк – Разум, притворяющийся Машиной.

По был абсолютно убежден, что в машине Мельцеля сидел человек, и его хитроумное расследование подтвердило эти подозрения, подробно и с приличествующим случаю торжеством победителя описанные в статье, опубликованной в Southern Literary Messenger[764]. По меньшей мере столь же интересными, как и рассуждения о том, как именно был осуществлен обман, были его соображения о том, почему это должен был быть обман, высказанные в письме, сопровождавшем публикацию статьи; здесь он вторит «доказательству» Джона Локка (рассмотренному в первой главе):

Мы никогда и ни на мгновение не соглашались с господствующим представлением, будто господин Мельцель не прибегал к помощи человека. Не может быть сомнений в том, что некий человек помогал ему – разве что можно убедительно доказать, что человек способен наделять материю интеллектом: ибо разум для игры в шахматы не менее необходим, чем для следования по цепи абстрактных рассуждений. Мы рекомендуем тем, чья доверчивость в данном случае была пленена убедительным спектаклем, и всем людям, легковерны они или нет, восхищающимся хитроумным ходом индуктивного доказательства, внимательно прочитать эту статью: все вместе и каждый в отдельности по ее прочтении должны убедиться, что простая машина не может проявить интеллект, потребный для участия в этой сложной игре…[765]

Ил. 43. Шахматный автоматон фон Кемпелена

Мы знаем, что, сколь бы убедительным ни был ранее этот довод, Дарвин перебил ему спину, и частный вывод, который По делает относительно игры в шахматы, был решительно опровергнут поколением творцов, последовавших по стопам Арта Сэмюэля. Но что же испытание Декарта, известное сегодня как тест Тьюринга? О нем спорили с того момента, как Тьюринг описал удобную и практичную его версию; последовал даже ряд настоящих, хотя и ограниченных соревнований, подтвердивших то, что уже знали все, кто как следует поразмыслил о тесте Тьюринга[766]: обмануть наивных судей до неприличия легко, а обмануть экспертов – неимоверно сложно; дело снова свелось к тому, что для однозначного решения вопроса нет подходящего «меча в камне». Умение поддерживать разговор или выигрывать в шахматы в качестве «подвига» не подходит: первое – потому, что результат его будет неоднозначным, несмотря на исключительную трудность достижения этого результата, а второе – потому, что это все-таки оказалось под силу машине. Могут ли следствия из теоремы Гёделя обеспечить более подходящее состязание? Предположим, что мы поместили математика в ящик А, а компьютер – любой компьютер на ваш выбор – в ящик B и задаем им вопросы об истинности и ложности арифметических предложений. Позволит ли такая проверка с уверенностью разоблачить машину? Проблема в том, что математики-люди допускают ошибки, и теорема Гёделя не выносит никакого вердикта относительно вероятности, не говоря уже о невозможности, не-вполне-совершенного выявления истины алгоритмом. Итак, кажется, что не существует какого-либо беспристрастного арифметического метода проверки, который можно было бы применить к нашим ящикам и четко отличить человека от машины.

Считается, что эта трудность систематически препятствует выдвижению любого аргумента о невозможности искусственного интеллекта от теоремы Гёделя. Несомненно, любому, кто работает в этой области, всегда было известно о теореме Гёделя – и все безмятежно продолжали свои труды. Строго говоря, классическую книгу Хофштадтера «Гёдель Эшер Бах»[767] можно прочитать как свидетельство того, что Гёдель является нечаянным защитником искусственного интеллекта: он высказал существенные догадки о том, какие дороги ведут к сильному искусственному интеллекту, а не продемонстрировал тщетность предприятия. Но Роджер Пенроуз, Роузболловский профессор математики в Оксфордском университете и один из ведущих мировых специалистов в области математической физики, думает иначе. Брошенный им вызов следует принять всерьез, даже если (как убежден я и другие сторонники искусственного интеллекта) он допускает элементарную ошибку. Когда появилась книга Пенроуза, я указал на проблему в рецензии: его доказательство в высшей степени сложно и переполнено физическими и математическими подробностями,

…и маловероятно, чтобы такое предприятие погибло из‐за одной-единственной роковой оплошности своего создателя – чтобы доказательство можно было опровергнуть простым наблюдением. Поэтому я с недоверием отношусь к своему наблюдению, что Пенроуз, кажется, допустил совершенно элементарную ошибку в самом начале и, во всяком случае, не может заметить, казалось бы, очевидную претензию или ответить на нее[768].

Мое удивление и недоверие вскоре нашло подтверждение: сначала у традиционных комментаторов статьи Пенроуза в Behavioral and Brain Sciences (написанной на основе его книги), а затем и у самого Пенроуза. В статье «Неалгоритмический разум»[769], где Пенроуз отвечает критикам, он выразил легкое недоумение по поводу сильных выражений, к которым те прибегали: «довольно-таки ошибочно», «некорректно», «роковой изъян» и «необъяснимая ошибка», «необоснованно», «глубоко неверно». Неудивительно, что сообщество исследователей искусственного интеллекта единодушно отмело доказательство Пенроуза, но, с точки зрения последнего, они не пришли к согласию о том, в чем именно заключался тот самый роковой изъян. Это само по себе показывало, как сильно он промахнулся, ибо критики нашли множество различных способов атаковать одну и ту же существенную ошибку в понимании самой природы искусственного интеллекта и использования им алгоритмов.

2. Библиотека «Тошиба»

Однако эта книга, вероятно, больше всего понравится тем, кто ее не поймет. Как специалист в области эволюционной биологии, за долгие годы я осознал, что большинству людей не хочется считать себя неуклюжими роботами, запрограммированными на сохранение своих генов. Не думаю, что им захотелось бы считать себя цифровыми компьютерами. Им будет весьма приятно услышать от человека с безупречной научной репутацией, что они не являются ни тем ни другим.

Джон Мейнард Смит [770]

Рассмотрим набор всех машин Тьюринга – иными словами, набор всех возможных алгоритмов. Или, скорее, чтобы упростить задачу, стоящую перед вашим воображением, представьте себе вместо этого Чрезвычайно большой, но конечный подраздел множества таких машин, объединенный конкретным общим языком и состоящий из «томов» определенной длины: набор всех возможных последовательностей 0 и 1 (последовательностей байтов) длиной до одного мегабайта (восемь миллионов нолей и единиц). Пусть эти последовательности читает мой старый портативный компьютер, «Тошиба T-1200», с его двадцатимегабитным жестким диском (чтобы установить прочные границы, наложим запрет на использование дополнительной памяти). Не следует удивляться тому, что Чрезвычайно значительное большинство этих последовательностей байтов не делает ничего, достойного упоминания, если попытаться запустить их на «Тошиба» в качестве программ. Программы все-таки не случайные последовательности байтов, но их тщательно спланированные очередности, результат тысяч часов проектно-конструкторской работы. Самая сложная из всех возможных программ все равно может быть представлена как та или иная последовательность нолей и единиц, и хотя мой старый «Тошиба» слишком мал, чтобы запустить на нем некоторые из по-настоящему огромных ныне существующих программ, он вполне способен проигрывать их большой и репрезентативный подраздел: текстовые редакторы, электронные таблицы, программы для игры в шахматы, симуляторы Искусственной жизни, логические системы автоматического доказательства теорем и, да, даже некоторые автоматические программы проверки арифметических истин. Назовем все такие программы, которые можно запустить на портативном компьютере «Тошиба», существующие в действительности и воображаемые, интересными программами (это подмножество примерно аналогично подмножеству книг, которые можно прочитать, в Вавилонской библиотеке или жизнеспособным генотипам из Библиотеки Менделя). Не стоит беспокоиться о границе, отделяющей интересное от неинтересного; смело отбрасываем все сомнительное. Как бы мы ни принимали решения, в Библиотеке «Тошиба» есть Чрезвычайно много интересных программ, но их Чрезвычайно сложно «отыскать» – вот почему компании-разработчики программного обеспечения дали миру порядочное число миллионеров.

Итак, каждая последовательность байтов длиною в мегабит является в некотором смысле (том, который важен для нас) алгоритмом: это глупый или мудрый рецепт, которым может руководствоваться механизм, мой «Тошиба». Если мы будем случайным образом проверять последовательности байтов, большую часть времени «Тошиба» станет просто тихо гудеть (даже не мигая янтарно-желтой лампочкой); пользуясь словами Докинза, способов быть мертвой программой гораздо больше, чем живой. Лишь Исчезающе малое подмножество этих алгоритмов является хоть в каком-то отношении интересным, и лишь Исчезающе малая часть этого подмножества хоть как-то связана с арифметическими истинами, и лишь Исчезающе малая часть этих алгоритмов пытается выработать формальные доказательства арифметических истин, и лишь Исчезающе малая часть их внутренне непротиворечива. Гёдель показывает, что в этом подмножестве (все еще содержащем Чрезвычайно много алгоритмов даже для моего малютки-«Тошиба») не существует ни одного алгоритма, способного выработать доказательства всех арифметических истин.

Но теорема Гёделя совершенно ничего не говорит нам о каком-либо ином алгоритме в Библиотеке «Тошиба». Она не говорит нам, есть ли там какие-то алгоритмы, способные прилично играть в шахматы. Таких алгоритмов на самом деле Чрезвычайно много: несколько существующих в действительности работают на моем собственном «Тошиба», и мне не удалось обыграть ни один из них! Теорема не говорит нам, существуют ли алгоритмы, которые вполне успешно проходят тест Тьюринга или играют в имитацию. На самом деле на мой «Тошиба» установлена такая программа – упрощенная версия знаменитой программы Джозефа Вейценбаума ELIZA, – и я видел, как она обводила вокруг пальца непосвященных, заставляя их, подобно Эдгару Аллану По, поверить, что отвечать им должен был человек. Поначалу я недоумевал, как хоть сколько-нибудь разумный человек может подумать, будто в моем портативном «Тошиба», поставленном на журнальный столик и ни к чему не подключенном, сидит крошечный паренек, но я позабыл, как предприимчив может быть в чем-либо убежденный разум; в моем «Тошиба» – заключали эти хитроумные скептики – должен быть спрятан сотовый телефон.

В частности, теорема Гёделя ничего не может сообщить нам о том, могут ли в Библиотеке «Тошиба» содержаться алгоритмы, способные со впечатляющей эффективностью «вырабатывать как истинные» или «определять как истинные или ложные» определенные арифметические предложения. Если математики-люди могут со впечатляющей эффективностью «просто видеть» при помощи «математической интуиции», что определенные положения истинны, то, возможно, компьютер может имитировать этот талант так же, как он может имитировать игру в шахматы и непринужденную беседу: несовершенно, но впечатляюще. Именно в этом и убеждены специалисты в области искусственного интеллекта: существуют ненадежные, эвристические алгоритмы для общего воспроизведения деятельности человеческого разума, как есть алгоритмы, позволяющие машинам хорошо играть в шашки, шахматы и решать множество других задач. И именно тут Пенроуз и допустил свою грубую ошибку: он проигнорировал этот набор возможных алгоритмов – единственный набор алгоритмов, когда-либо интересовавших разработчиков искусственного интеллекта, – сконцентрировавшись на том наборе алгоритмов, о которых теорема Гёделя нам и в самом деле что-то сообщает.

Математики – говорит Пенроуз – используют «математическую интуицию», чтобы увидеть, что из корректности определенной системы следуют определенные положения. Затем он некоторое время рассуждает, что «для» математической интуиции не может быть алгоритма (или, по крайней мере, алгоритма, осуществимого на практике). Но, озаботившись этим, он упускает возможность того, что некий алгоритм (на самом деле, множество разных алгоритмов) может быть источником математической интуиции, несмотря даже на то, что созданы он был «не для этого». Мы можем ясно увидеть эту ошибку на примере параллельного рассуждения.

Шахматы – игра конечная (поскольку есть правила, позволяющие закончить партию, которая ни к чему не ведет, – например, объявление ничьей). Это значит, что, в принципе, существует алгоритм, определяющий, как закончить любую партию победой или ничьей – понятия не имею, чем именно. По сути дела, я могу определить этот алгоритм для вас довольно просто: 1) нарисуйте все древо решений для всех возможных партий в шахматы (Чрезвычайно большое, но конечное число); 2) отправляйтесь к моменту окончания каждой игры; то будет либо победа белых или черных, либо ничья; 3) «раскрасьте» этот момент черным, белым или серым в зависимости от исхода игры; 4) отправляйтесь назад, делая один полный шаг за раз (один ход белых и один ход черных); если на предшествующем шаге все пути от любого из ходов белых вели через все ответные ходы черных к белому исходу игры, то закрасьте узел, отражающий текущий момент, белым и снова сделайте шаг назад, и т. д.; 5) сделайте то же для любых путей развития игры, обеспечивающих победу черных; 6) все остальные узловые моменты закрасьте серым. В конце концов (куда позже, чем Вселенная отправится на покой) вы раскрасите все узловые моменты на древе всех возможных шахматных партий вплоть до самого первого хода белых. Теперь пришло время поиграть. Если какой-нибудь из двадцати допускаемых правилами ходов раскрашен белым – сделайте его! Впереди – гарантированная победа, достичь которой можно, всего лишь всегда выбирая белые узлы. Разумеется, остерегайтесь любых черных ходов, ибо это позволит вашему противнику гарантированно поставить вам шах и мат. Если доступных белых ходов нет – выбирайте серые и надейтесь, что позднее в какой-то момент игры у вас появится возможность сделать белый ход. В худшем случае вас ожидает ничья. (Если все доступные белым ходы закрашены черным, что весьма маловероятно, то единственный ваш шанс – пойти наобум в надежде, что впоследствии ваш играющий черными противник допустит оплошность и позволит вам ускользнуть, избрав белый или серый путь.)

Ясно, что это – алгоритм. Ни один из шагов в данном рецепте не требует какой-либо прозорливости, и я выразил его в конечной форме и недвусмысленно. Проблема в том, что алгоритм этот совершенно невыполним и непрактичен, ибо древо, которое он тщательнейшим образом обыскивает, Чрезвычайно велико. Но, полагаю, приятно знать, что, в принципе, существует алгоритм, позволяющий в совершенстве играть в шахматы – как бы бесполезен он ни был. Для той же цели может существовать осуществимый на практике алгоритм. Его еще никто не обнаружил – и слава Богу, ибо это превратило бы шахматы в игру немногим интереснее крестиков-ноликов. Никто не знает, существует ли такой осуществимый на практике алгоритм, но, по общему мнению, это весьма маловероятно. Не зная этого наверняка, выберем предположение, наименее благоприятное для искусственного интеллекта. Предположим, что не существует никакого осуществимого на практике алгоритма, обеспечивающего победу в шахматах или ничью.

Следует ли из этого, что ни один из алгоритмов на моем «Тошиба» не может победить в шахматах? Вовсе нет! Я уже признался, что алгоритмы для игры в шахматы на моем компьютере непобедимы, когда речь идет об игре против одного соперника-человека – против меня. Я не очень хороший шахматист, но, полагаю, наделен «интуицией» не в меньшей мере, чем любой случайный прохожий. Однажды я, быть может, одержу победу над своей машиной – если буду много практиковаться и упорно работать, – но программы на моем «Тошиба» элементарны в сравнении с современными шахматными программами-чемпионами. Если говорить о них, то вы можете смело жизнью поклясться, что они каждый раз будут одерживать верх надо мной (хотя и не над Бобби Фишером). Никому не советую и в самом деле ставить жизнь на кон в споре о сравнительном совершенстве этих алгоритмов – я могу улучшить свои результаты, и мне вовсе не нужна ваша жизнь на моей совести, – но, на самом деле, если дарвинизм верен, то вы и ваши предки не проиграли ни одной столь же рискованной ставки, сделанной на алгоритмы, встроенные в «механизмы» вашего тела. Именно это и делают организмы каждый день с момента зарождения жизни: они клянутся головой, что алгоритмы, создавшие их и (если они входят в число организмов-счастливчиков, обладающих мозгом) действующие внутри них, будут поддерживать их жизнь достаточно долго для того, чтобы они обзавелись потомством. Мать-Природа никогда не стремилась к абсолютной уверенности; ей вполне достаточно высоких шансов. А потому мы склонны ожидать, что, если мозг математиков проигрывает алгоритмы, то это будут алгоритмы, которые вполне успешно отличают истинное от неверного, не будучи при этом абсолютно надежными.

Как и все алгоритмы, алгоритмы для игры в шахматы на моем «Тошиба» приводят к гарантированным результатам; но это не значит, что они обязательно поставят мне шах и мат: они всего лишь будут играть в шахматы по правилам. Это – все, для чего они «предназначены». Из Чрезвычайно большого числа алгоритмов, гарантированно играющих в шахматы в соответствии с правилами, одни будут лучше других, хотя ни про один нельзя сказать, что он гарантированно выиграет у другого, – по крайней мере, это не то, что можно было бы надеяться доказать математически, даже если грубые математические факты таковы, что исходное состояние программы x и программы y было таково, что x победила бы y в любой возможной между ними партии. Это означает, что следующее доказательство ошибочно:

x превосходно выигрывает в шахматы;

не существует (осуществимого на практике) алгоритма, обеспечивающего победу в шахматах;

следовательно: талант x невозможно объяснить тем, что x проигрывает алгоритм.

Очевидно, что вывод неверен: уровень алгоритмов – это именно тот уровень, на котором можно объяснить, почему мой «Тошиба» побеждает меня в шахматах. Дело не в том, что его питает какое-то особенно мощное электричество или что в его пластиковом корпусе таится секретный резервуар élan vital. Его превосходство над другими компьютерами, играющими в шахматы (я могу победить совсем простые), обеспечивает более совершенный алгоритм.

Тогда какого рода алгоритмы задействуют математики? Алгоритмы «для» того, чтобы попытаться выжить. Как мы видели в своих рассуждениях об обеспечивающих выживание роботах в предыдущей главе, такие алгоритмы должны быть способны к бесконечно изобретательной проницательности и планированию; они должны бы были успешно опознавать пищу и убежище, отличать друга от врага, учиться опознавать предвестников весны как предвестников весны, отличать веские доводы от пустых и даже – как своего рода дополнительный побочный талант – опознавать математические истины как математические истины. Разумеется, такие «дарвиновские алгоритмы»[771] не были спроектированы лишь для этой особой цели – не более, чем наши глаза были спроектированы для того, чтобы отличать курсив от жирного шрифта, но это не означает, что они не обладают превосходной чувствительностью к подобным различиям, если представится случай их рассмотреть.

Итак, как мог Пенроуз упустить эту, как нам сейчас кажется, очевидную возможность? Он – математик, а математики в первую очередь заинтересованы в том Исчезающе малом подмножестве алгоритмов, которые, как они могут математически доказать, обладают интересными математическими свойствами. Я называю это созерцанием алгоритмов с точки зрения Бога. Такая позиция аналогична рассмотрению с той же точки зрения томов в Вавилонской библиотеке. Можно «доказать» (в чем бы ни заключалась польза такого доказательства), что в Вавилонской библиотеке есть один том, где в точном алфавитном порядке перечисляются все телефонные номера абонентов Нью-Йорка, чье состояние на 10 января 1994 года составляло больше миллиона долларов. Так должно быть – в Нью-Йорке не может быть настолько много абонентов-миллионеров, а потому один из возможных томов библиотеки должен содержать их полный список. Но найти – или написать – такую книгу будет сложнейшей эмпирической задачей, чреватой множеством неопределенностей и спорных решений, даже если мы просто рассмотрим список в ней как подмножество имен, уже напечатанных в существующей в реальности телефонной книге, содержащей актуальную на 10 января 1994 года информацию (и проигнорируем те, чьи номера в ней не указаны). Хотя мы и не можем взять такую книгу в руки, можно дать ей название – так же как мы титуловали Митохондриальную Еву. Озаглавим ее Мегатом. И мы можем доказывать истинность высказываний в отношении Мегатома: например, первая буква на странице, где есть шрифт, – буква «А», но первая буква на последней странице со шрифтом – не «А». (Разумеется, это не вполне соответствует требованиям математического доказательства, но каковы шансы на то, что ни у одного телефонного абонента, чья фамилия начинается на «А», нет миллиона или что во всем Нью-Йорке таких миллионеров наберется лишь на одну страницу?)

Как я отмечал на с. 66, математики обычно думают об алгоритмах с точки зрения Бога. Например, они заинтересованы в том, чтобы доказать, что существует некий алгоритм с каким-то интересным свойством или что такого алгоритма нет, и чтобы доказать это, не нужно на самом деле искать алгоритм, о котором вы говорите, – скажем, вытаскивая его из груды алгоритмов, записанных на дискетах. Наша неспособность найти Митохондриальную Еву (ее останки) также не мешает нам с помощью дедукции что-то о ней узнавать. Таким образом, эмпирическая проблема отождествления в таких формальных умозаключениях встает нечасто. Теорема Гёделя говорит нам, что ни один из алгоритмов, которые можно проиграть на моем «Тошиба» (или любом ином компьютере), не обладает определенным математически интересным качеством: быть внутренне непротиворечивым производителем доказательств арифметических фактов, который (при условии наличия достаточного времени) производит их все.

Интересный факт, но помощи от него мало. Можно математически доказать множество интересных фактов о каждом из представителей разнообразных наборов алгоритмов. Применение этих знаний в реальном мире – совсем иное дело, и это-то и есть слепое пятно, из‐за которого Пенроуз совершенно упустил искусственный интеллект из виду вместо того, чтобы, как он рассчитывал, опровергнуть идею о нем. Это вполне очевидно из последовавших позднее, в ответ на замечания критиков, попыток переформулировать тезис.

Если взять любой конкретный алгоритм, то этот алгоритм не может быть той самой процедурой, в результате которой люди-математики устанавливают математическую истину. Следовательно, люди вовсе не используют алгоритмы для установления истины[772].

Для установления математической истины люди-математики не используют алгоритм, корректность которого логически доказуема[773].

В более позднем ответе критикам Пенроуз рассматривает и закрывает различные «лазейки», две из которых нам особенно интересны: математики могут прибегать к «ужасно сложному непостижимому алгоритму X» или «некорректному (но, предположительно, почти корректному) алгоритму Y». Пенроуз описывает эти лазейки так, будто бы это ответы ad hoc на вызов, брошенный теоремой Гёделя, а не стандартные рабочие допущения при работе с искусственным интеллектом. О первой он заявляет:

Складывается впечатление, что это совершенно не согласуется с тем, что, по-видимому, на самом деле делают математики, когда формулируют свои доказательства в терминах, которые (по крайней мере, в принципе) можно разбить на утверждения «очевидные» и не встречающие никаких возражений. Я бы посчитал в высшей степени надуманным убеждение, что за всем нашим математическим пониманием и в самом деле таится ужасный и непостижимый Х, а не те простые и очевидные ингредиенты (курсив мой. — Д. Д.)[774].

Все мы и в самом деле применяем эти «ингредиенты», на первый взгляд, не алгоритмически, но этот феноменологический факт вводит в заблуждение. Пенроуз тщательно обсуждает вопрос, что значит быть математиком, но упускает возможность (более того, вероятность), известную специалистам в области искусственного интеллекта: возможность того, что фундаментом нашей способности обращаться с этими «ингредиентами» является эвристическая программа умопомрачительной сложности. Такой замысловатый алгоритм будет почти соответствовать способностям того, кто способен в совершенстве понимать увиденное, будучи «незаметным» для того, к чьей пользе служит. Каждый раз, когда мы заявляем, что решили какую-то задачу «интуитивно», на самом деле это значит лишь, что мы не знаем, как ее решили. Простейший способ смоделировать «интуицию» на компьютере – просто закрыть компьютерной программе любой доступ к ее собственным внутренним процессам. Каждый раз, как программа решит задачу, и вы спросите ее, как она это сделала, ей придется отвечать: «Не знаю; просто интуитивно»[775].

Затем Пенроуз закрывает вторую лазейку (некорректный алгоритм), заявляя: «Математикам нужна определенная строгость, делающая такие эвристические доказательства неприемлемыми; следовательно, никакая подобная известная процедура этого типа не может быть способом, которым на самом деле действуют математики»[776]. Это ошибка поинтереснее, ибо вместе с ней появляется перспектива, что для проведения решающего эмпирического теста «в ящик» нужно будет сажать не одного математика, а все математическое сообщество! Пенроуз осознает теоретическую важность дополнительного могущества, которое люди-математики получают, объединяя свои ресурсы, общаясь друг с другом и в результате становясь своего рода единым гигантским разумом – гораздо более надежным, чем любой гомункул, которого мы могли бы посадить в коробку. Дело не в том, что у математиков мозги устроены лучше, чем у остальных людей (или шимпанзе), но в том, что они располагают орудиями мысли – социальными институтами, в рамках которых они знакомят друг друга со своими доказательствами, проверяют друг друга, публично допускают ошибки и затем рассчитывают на то, что научное сообщество эти ошибки исправит. Так математическое сообщество и в самом деле обретает способность распознавать математические истины, намного превосходящую возможности любого отдельного человеческого мозга (даже отдельного мозга, вооруженного бумагой и карандашом, карманным калькулятором или портативным компьютером!). Но это не доказывает, что человеческий разум не является алгоритмическим прибором; напротив, это показывает, как подъемные краны культуры могут использовать человеческий мозг в распределении алгоритмических процессов, для которых нет четко обозначенных ограничений.

Пенроуз понимает это несколько иначе. Он продолжает рассуждение, говоря, что «именно наша общая (неалгоритмическая) способность понимать» обеспечивает наши математические способности, и заключает: «Естественный отбор поддерживает в Человеке (по меньшей мере) не алгоритм x, но эту удивительную способность понимания!»[777] Здесь он допускает оплошность, которую я только что проиллюстрировал примером с шахматами. Пенроуз хочет сказать:

x способен понимать;

не существует осуществимого на практике алгоритма понимания;

следовательно: то, что обеспечивает понимание и что поддерживает естественный отбор, не является алгоритмом.

Этот вывод не следует из посылок. Если разум (в противоположность утверждению Пенроуза) является алгоритмом, то, конечно же, этот алгоритм не может опознаваться или быть доступным тем, чьи разумы он создает. Пользуясь словами Пенроуза, он непознаваем. Как продукт процесса биологического конструирования (как на генетическом, так и на индивидуальном уровне) это почти наверняка один из тех алгоритмов, которые расположены в том или ином месте Чрезвычайно обширного пространства интересных алгоритмов, полных опечаток и «багов», но достаточно надежных, чтобы вы могли (покамест) ручаться за них головой. Пенроуз считает эту возможность «надуманной», но если это его единственное возражение, то он пока что недостаточно близко знаком с лучшими из версий «сильного искусственного интеллекта».

3. Призрачный квантово-гравитационный компьютер: уроки из Лапландии

Я являюсь убежденным сторонником (теории) естественного отбора. Но я не понимаю, как естественный отбор сам по себе мог привести к рождению алгоритмов, позволяющих делать осознанные выводы касательно правомерности применения всех прочих алгоритмов, которыми мы должны, по идее, пользоваться.

Роджер Пенроуз [778]

Не думаю, что мозг возник дарвиновским путем. На самом деле это можно опровергнуть. Простые механизмы не могут создать мозг. Думаю, основные элементы, из которых построена Вселенная, просты. Жизненная сила – примитивный элемент Вселенной и подчиняется определенным законам действия. Эти законы не просты и не механистичны.

Курт Гёдель [779]

Когда Пенроуз настаивает, что мозг – это не машина Тьюринга, важно понимать, что именно он не говорит. Он не делает очевидное (и очевидно не относящееся к делу) заявление, что мозг не был эффективно смоделирован с помощью первоначального вымышленного прибора Тьюринга: крошечного устройства, установленного поверх бумажной ленты и проверяющего один квадратик ленты за раз. Никто никогда иначе и не думал. Сказанное им также не является всего лишь утверждением, что мозг – не компьютер последовательного действия, «машина фон Неймана», а скорее компьютер в высшей степени параллельного действия. И он не ограничивается всего лишь заявлением, что мозг, запуская свои алгоритмы, использует случайность и псевдослучайность. Он указывает (хотя не все это замечают), что алгоритмы, допускающие значительные дозы случайности, продолжают оставаться алгоритмами в сфере действия искусственного интеллекта, и все еще подпадают под ограничения, налагаемые теоремой Гёделя на все машины Тьюринга любого размера и формы[780].

Более того, вслед за рецензентами его книги, Пенроуз теперь соглашается, что эвристические программы – тоже алгоритмы, и допускает, что, если он хочет доказать невозможность искусственного интеллекта, ему нужно признать их поразительную способность если не совершенным, то хотя бы впечатляющим образом находить арифметические и любые иные истины. Он предлагает следующее пояснение: любой компьютер, работающий во взаимодействии с внешним окружением, будет алгоритмическим компьютером, если само внешнее окружение является полностью алгоритмизированным. (Если бы небесные крючья росли, как поганки, – или, точнее, как взгромоздившиеся на поганки оракулы, – и компьютер получал помощь благодаря тому, что время от времени обращался бы к этим небесным крючьям, тогда то, что он делал бы, не было бы алгоритмом.)

Теперь, когда все полезные пояснения сделаны, спросим: какую позицию отстаивает Пенроуз? В мае 1993 года, во время семинара в Абиско, на шведской исследовательской станции в тундре далеко за Полярным кругом, мы с Пенроузом, несколькими шведскими физиками и другими учеными в течение недели обсуждали наши несовпадающие взгляды на эти предметы. Возможно, полярный день и наши шведские хозяева помогли осветить наш путь, но, в любом случае, думаю, мы оба вернулись оттуда просвещенными. Пенроуз провозглашает революцию в физике, ядром которой стала новая – и все еще не сформулированная – теория «квантовой гравитации», которая, как он надеется, объяснит, как человеческий мозг преодолевает ограничения алгоритмов. Считает ли Пенроуз человеческий мозг с его особыми квантовыми способностями небесным крюком или подъемным краном? Я отправился в Швецию за ответом на этот вопрос, и привезенный домой ответ таков: он, определенно, искал небесный крюк. Думаю, он удовлетворится новым краном – но сомневаюсь, что он его нашел.

Декарт и Локк, а в более поздние времена – Эдгар Аллан По, Курт Гёдель и Дж. Р. Лукас думали, что альтернативой «механическому» разуму будет разум нематериальный – или, если использовать традиционный термин, душа. Хьюберт Дрейфус и Джон Сёрль, наши современники, скептически относящиеся к идее искусственного интеллекта, сторонятся такого дуализма и высказывают мнение, что разум и в самом деле – лишь мозг, но мозг не является каким-то там обычным компьютером; у него есть «каузальные силы»[781], намного превосходящие работу любых алгоритмов. Ни Дрейфус, ни Сёрль особо не распространялись о том, что это могут быть за особые силы, или какие физические науки подошли бы для их описания, но другие исследователи задаются вопросом, не физика ли это. Многим из них Пенроуз кажется рыцарем в сияющих доспехах.

Квантовая физика спешит на помощь! За последние годы было выдвинуто несколько разных предположений относительно того, как можно бы было применить квантовые эффекты, чтобы наделить мозг особыми свойствами помимо тех, которыми располагает любой обычный компьютер. Дж. Р. Лукас[782] стремился завлечь квантовую физику на это поле битвы, но он думал, что постулируемые квантовой физикой разрывы каузального детерминизма позволили бы картезианскому духу вмешаться и, воздействуя на нейроны, добыть из мозга дополнительную силу разума, – тезис, который также энергично отстаивал нейрофизиолог сэр Джон Экклс, нобелевский лауреат, годами фраппировавший коллег своим откровенным дуализмом[783]. Сейчас не время и не место описывать причины, по которым не следует принимать этот дуализм всерьез, – время и место для этого было в более ранних работах[784], – ибо Пенроуз сторонится дуализма столь же решительно, сколь и любой другой представитель лагеря материалистов. По сути дела, в его атаке на искусственный интеллект бодрящий эффект производит настойчивое заявление, что он надеется заменить его чем-то, что все еще будет физической наукой о разуме, а не некоей непроницаемой тайной, свершающейся в Нетландии дуализма.

Из недавних обсуждений «квантовых компьютеров» следует, что, не покидая сферу физики, мы могли бы получить некоторые странные новые способности, используя субатомные частицы[785]. Такой квантовый компьютер (как утверждают) до «коллапса волнового пакета» воспользовался бы «суперпозицией собственных состояний», чтобы за стандартные промежутки времени просканировать Чрезвычайно (да, Чрезвычайно) обширные поисковые пространства. Будучи своего рода суперкомпьютером в высшей степени параллельного действия, он мог бы делать Чрезвычайно многое «одновременно», и благодаря этому стали бы осуществимыми на практике целые классы алгоритмов, которые иначе нельзя было бы осуществить – например, алгоритм для совершенной игры в шахматы. Однако Пенроуз искал не это, ибо такие компьютеры, будь они даже возможны, все еще оставались бы машинами Тьюринга, а потому были бы способны вычислять лишь формально вычислимые функции – и алгоритмы[786]. Следовательно, они попали бы под ограничения, открытые Гёделем. Пенроуз стремится отыскать феномен, который был бы поистине невычислимым, а не всего лишь неудобным для вычисления.

Современная физика (в том числе современная квантовая физика) полностью поддается вычислениям – согласен Пенроуз – но он полагает, что мы могли бы совершить переворот в физике, введя однозначно невычислимую теорию «квантовой гравитации». Почему он считает, что такая теория (которую еще не сформулировал ни он, ни кто-либо другой) должна быть невычислимой? Потому что иначе искусственный интеллект оказывается возможным, а, по его мнению, с помощью аргумента от теоремы Гёделя он уже доказал, что искусственный интеллект невозможен. Вот и все. Пенроуз искренне признается, что ни одна из причин, по которой он верит в невычислимость теории квантовой гравитации, не относится к самой квантовой физике; единственная причина, по которой он думает, что теория квантовой гравитации будет невычислимой – то, что в противном случае искусственный интеллект все-таки возможен. Иными словами, Пенроуз подозревает, что однажды мы отыщем небесный крюк. Подозрение блестящего ученого – но он сам признается, что это всего лишь подозрение.

В рецензии на недавно вышедшую книгу физика Стивена Вайнберга «Мечты об окончательной теории» (Вайнберг, как вы помните из третьей главы, дважды похвалил редукционизм) Пенроуз размышляет так:

По моему мнению, если окончательная теория существует, то она может быть только схемой совершенно иной природы. Вместо того чтобы являться физической теорией в общепринятом смысле, ей пришлось бы быть, скорее, чем-то похожим на принцип – математический принцип, чье воплощение могло бы само потребовать немеханической утонченности (и, может быть, даже творческой способности)[787].

Так что крайне скептическое отношение Пенроуза к дарвинизму неудивительно. И приводимые им причины знакомы: он не может себе представить, как «естественный отбор алгоритмов» может быть способен на такие успехи:

С тем, каким образом алгоритмы, предположительно, самосовершенствуются, есть серьезные проблемы. Это, определенно, не сработает с обычными характеристиками машины Тьюринга, поскольку «мутация» почти наверняка сделает машину совершенно бесполезной вместо того, чтобы лишь слегка ее изменить[788].

Как представляется Пенроузу, большинство мутаций являются либо незаметными для селекции, либо фатальными; лишь очень немногие приводят к улучшениям. Это так, но это одинаково верно применительно как к эволюционному процессу, приведшему к появлению мандибул у крабов, так и к приведшему к появлению состояний сознания у математиков. Убеждение Пенроуза, будто эти «серьезные проблемы» существуют, подрывается (как и убеждение По) тем грубым историческим фактом, что генетические и родственные им алгоритмы ежедневно преодолевают эти устрашающие препятствия и совершенствуют себя, скажем так, скачкообразно (в масштабах геологического времени).

Если бы – возражает Пенроуз – наш мозг был оснащен алгоритмами, то эти алгоритмы должны бы были появиться в результате естественного отбора, но:

«Здоровые» определения – это идеи, на которых базируется алгоритм. Но идеям, насколько нам известно, для своего выражения требуется разум, наделенный сознанием[789].

Иными словами, процессу проектирования пришлось бы как-то оценить логические обоснования алгоритмов, которые он проектирует, а разве для этого не нужен сознающий разум? Могут ли существовать опознаваемые причины без сознающего разума, который их опознает? «Да, – говорит Дарвин, – могут». Естественный отбор – это слепой часовщик, бессознательный часовщик, но тем не менее он находит вынужденные ходы и Удачные решения. Это не так невероятно, как многим кажется.

Меня не покидает ощущение, что в самой эволюции, в ее явном «нащупывании» пути к какой-то будущей цели есть что-то загадочное и непостижимое. Кажется, что все организовано несколько лучше, чем оно «должно было быть» на основе слепой эволюции и естественного отбора. Вполне возможно, однако, что внешние проявления здесь обманчивы. Возможно, это как-то связано с тем способом, каким действуют физические законы, что позволяет естественному отбору протекать гораздо эффективнее, чем в случае, если бы этот процесс управлялся произвольными законами[790].

Невозможно яснее и искреннее выразить надежду, что небесные крючья существуют. И хотя мы еще не можем «в принципе» отрицать существование квантово-гравитационного небесного крюка, Пенроуз пока не дал нам ни одной причины в него поверить. Если бы его теория квантовой гравитации была свершившимся фактом, она вполне могла бы оказаться подъемным краном, но ему еще далеко до ее формулировки, и сомневаюсь, что это когда-нибудь случится. Однако он хотя бы не оставляет попыток. Он хочет, чтобы его теория дала единообразную, научную картину работы разума, а не была поводом провозгласить его непроницаемым Высшим Источником Смысла. Сам я считаю, что путь, который он ныне исследует (в частности, возможные квантовые эффекты в микротрубочках цитоскелета нейронов – идея, которую в Абиско увлеченно расхваливал Стюарт Хамерофф), никуда не приведет – но здесь не место это обсуждать. (Не могу удержаться от того, чтобы предложить Пенроузу подумать вот над каким вопросом: если великолепное квантовое свойство затаилось в микротрубочках, значит ли это, что невычислим также и разум тараканов? Их микротрубочки такие же, как наши.)

Если бы квантово-гравитационный мозг в стиле Пенроуза был на самом деле способен на неалгоритмическую деятельность, и если бы люди обладали таким мозгом, и если бы сам человеческий мозг был результатом алгоритмического эволюционного процесса, то возникло бы забавное противоречие: алгоритмический процесс (естественный отбор на различных уровнях и в различных воплощениях) создает неалгоритмический подпроцесс или подпрограмму, в конечном итоге превращая весь процесс (эволюцию вплоть до формирования мозга людей-математиков – и включая его) в процесс неалгоритмический. Это был бы каскад подъемных кранов, в итоге создающих небесный крюк! Неудивительно, что Пенроуз сомневается в алгоритмической природе естественного отбора. Если бы он и в самом деле был на всех уровнях лишь алгоритмическим процессом, то и все, им созданное, тоже должно бы было быть алгоритмическим. Насколько я могу видеть, это не неизбежное формальное противоречие; Пенроуз мог просто пожать плечами и предположить, что Вселенная содержит эти элементарные крупицы неалгоритмической силы, которые сами не созданы естественным отбором ни под одной из его масок, но которые, когда бы они ни повстречались, можно встраивать в алгоритмические системы как «дары природы» (подобно кэрролловской гусенице). Это были бы поистине нередуцируемые небесные крючья.

Думается, такую позицию можно бы было занять, но Пенроуз вынужден столкнуться с прискорбным недостатком доказательств в ее пользу. В Абиско физик Ганс Ханссон придумал хорошую задачу, сравнив вечный двигатель с компьютеризированным детектором истинности. Различные науки – отметил Ханссон – могут предложить надежные рациональные методы оценки проектов. Если бы кто-нибудь обратился к правительству Швеции с предложением построить вечный двигатель (на бюджетные средства), Ханссон как физик без колебаний бы заявил, что это было бы – должно было бы быть – пустой тратой государственных средств. Реализовать такой проект не удалось бы, поскольку физики доказали, что вечный двигатель невозможен. Думал ли Пенроуз, что предложил доказательство сходного рода? Если предприниматель, занимающийся разработкой искусственного интеллекта, обратился бы к правительству, чтобы построить прибор для определения математических истин, захотел бы Пенроуз также заявить, что это пустая трата денег?

Чтобы конкретизировать вопрос, рассмотрим какие-нибудь весьма специфические разновидности математических истин. Хорошо известно, что не может быть универсальной программы, способной проанализировать любую другую программу и сказать, есть ли в ней бесконечный цикл и будет ли она, следовательно, работать без остановки, если ее запустить. Это – так называемая проблема остановки, и существует «гёделевское» доказательство ее неразрешимости. (Это – одна из теорем, на которые намекал Тьюринг в комментарии 1946 года, процитированном в начале главы.) Ни одна программа, которая гарантированно имеет конец, не может сказать о каждой (конечной) программе, закончится ли она или нет. Но может оказаться небесполезно (и дело стоит того, чтобы потратить кругленькую сумму) иметь под рукой программу, которая очень, очень хороша (если не совершенна) в выполнении этой задачи. Другой класс интересных проблем известен как Диофантовы уравнения: не существует алгоритма, который гарантированно решал бы все такие уравнения. Если бы на кону стояли наши жизни, следовало бы нам потратить деньги на «принципиальное» решение Диофантовых уравнений или «принципиальную» проверку программ на остановку? (Не забывайте: деньги на вечные двигатели нам не стоит тратить даже ради спасения своих жизней, ибо мы потратили бы их на выполнение невыполнимого задания.)

Ответ Пенроуза многое объяснял: если бы кандидаты на проверку «просто каким-то образом возникали из-под земли», то было бы разумно потратить на нее деньги, но если бы кандидатов создавал, а затем проверял при помощи нашего детектора истинности некий разумный актор, то он мог бы одурачить наш алгоритмический детектор, безошибочно конструируя «неверного» кандидата или кандидатов, – уравнение, которое тот не способен решить, или программу, перспектива окончания которой будет ставить его в тупик. Для наглядности можно вообразить себе космического пирата по имени Румпельштицхен, который взял в заложники планету, но освободит ее, не нанеся никакого вреда, если мы сможем ответить на тысячу бинарного типа вопросов об арифметических предложениях. Следует ли нам вызвать на свидетельскую трибуну математика-человека или компьютеризированный детектор истинности, созданный самыми лучшими программистами? Согласно Пенроузу, если мы предоставим свою судьбу компьютеру и позволим Румпельштицхену увидеть его программу, он сможет воспользоваться его уязвимым местом и придумать такое предложение, которое одурачит машину. (Это было бы так вне зависимости от теоремы Гёделя, будь наша программа эвристическим детектором истинности, подобно любой шахматной программе предпринимающим рискованные действия.) Но Пенроуз не дал нам оснований считать, что с любым математиком-человеком, которого мы можем вызвать на свидетельскую трибуну, ничего подобного не произойдет. Никто из нас не совершенен, и даже у команды экспертов, без сомнения, есть какие-то слабости, которыми мог бы воспользоваться Румпельштицхен, будь у него достаточно информации о мозге каждого из ее членов. Фон Нейман и Моргенштерн изобрели теорию игр, чтобы подойти к решению определенного класса сложных проблем, с которыми нас сталкивает жизнь, когда в мире существуют другие акторы, с которыми приходится соперничать. Человек вы или компьютер, защитить свой мозг от таких конкурентов всегда разумно. Причина, по которой в данном случае важно наличие конкурирующего актора, заключается в том, что пространство всех математических истин Чрезвычайно велико, пространство решений Диофантова уравнения является его Чрезвычайно большой, но при том Исчезающе малой областью, и шансы случайно натолкнуться на истину, которая «сломает» или «побьет» нашу машину, пренебрежимо малы, тогда как разумный поиск в этом пространстве, направляемый знанием о конкретном стиле мышления и ограничениях оппонента, вполне вероятно приведет к искомой иголке в стоге сена: сокрушительному контрманевру.

В Абиско Рольф Вазен поднял еще один интересный вопрос. Класс интересных алгоритмов, без сомнения, включает множество алгоритмов, не являющихся доступными человеку. Образно говоря, в Библиотеке «Тошиба» есть программы, которые будут работать на моем «Тошиба» (и я стану ценить их за те чудеса, которые они для меня творят), но которые никогда не смогут создать люди-программисты или какие-либо из сотворенных ими артефактов (программы, пишущие программы, уже существуют)! Как это возможно? Ни одна из этих удивительных программ не длиннее мегабита, и уже сейчас у нас есть множество действующих программ гораздо большей длины. И опять нам нужно напомнить себе, насколько велико Чрезвычайно большое пространство таких возможных программ. Как бы усердно мы ни работали, но, как и в пространстве возможных пятисотстраничных романов, или пятидесятиминутных симфоний, или поэм в пятьсот строк длиной, в пространстве программ длиной в мегабит будут актуализированы лишь тончайшие прутики реальности.

Существуют короткие романы, которых никто не смог написать и которые были бы не просто бестселлерами – их бы немедленно признали классическими. Удары по клавишам, которые нужно сделать, чтобы их написать, осуществимы в любом текстовом редакторе, и общее количество знаков в любой подобной книге не представляет собой ничего выдающегося, но они продолжают оставаться за горизонтом человеческой творческой способности. Каждый конкретный творец – романист, композитор или программист – несется сквозь Пространство Замысла, направляемый конкретным неповторимым набором привычек, известным как стиль[791]. Именно стиль одновременно и ограничивает нас, и наделяет силой, придавая позитивное направление нашим изысканиям, но лишь за счет того, что закрывает для нас области, которые в противном случае были бы приграничными, – и, если они запретны, в частности, для нас, то, вероятно, запретны для всех и навсегда. Индивидуальные стили поистине уникальны: они – продукт бессчетных миллиардов непрогнозируемых встреч, происходивших на протяжении целой вечности; сначала в результате этих встреч появился уникальный геном, затем – уникальное воспитание и, наконец, уникальная комбинация жизненного опыта. У Пруста не было шансов написать какие-либо романы о Вьетнамской войне, и никто другой этих романов написать не смог бы – романов, отражающих ту эпоху в его манере. Актуальность и конечность нашего существования загоняет нас в ничтожный уголок всего пространства возможностей, но насколько прекрасная актуальность остается нам доступной благодаря проектно-конструкторской работе всех наших предков! Так не лучше ли, насколько в наших силах, воспользоваться имеющимися возможностями и оставить нашим потомкам значительно больше материала для работы?

Настало время переложить бремя доказательства на плечи соперника, как сделал Дарвин, когда призвал своих оппонентов описать какой-либо иной – отличный от естественного отбора – способ, которым могли бы были быть созданы все чудеса природы. Те, кто считает, что человеческий разум неалгоритмичен, должны задуматься о том, какую гордыню предполагает это убеждение. Если опасная идея Дарвина верна, алгоритмический процесс достаточно мощен, чтобы создать дерево и соловья. Намного ли сложнее для него будет написать оду соловью либо подобные дереву стихи? Несомненно, Второе правило Орджела верно: эволюция умнее вас.

ГЛАВА 15: Теорема Гёделя все-таки не ставит под сомнение возможность искусственного интеллекта. В действительности, стоит нам понять, как алгоритмический процесс может избежать когтей теоремы Гёделя, и мы яснее, чем когда-либо, увидим, как опасная идея Дарвина связывает воедино Пространство Замысла.

ГЛАВА 16: А что же мораль? Она тоже эволюционирует? Со времен Томаса Гоббса и по сю пору социобиологи рассказывали Сказки просто так об эволюции морали, но, согласно некоторым философам, любая подобная попытка приводит к «натуралистической ошибке»: ошибкой является поиск фактов о том, как устроен мир, ради обоснования (или редукции) этических выводов о том, как ему следует быть устроенным. Эту ошибку лучше рассматривать как вызов, брошенный алчному редукционизму – вызов, зачастую небезосновательный. Но в этом случае нам в нашем редукционизме просто следует проявлять меньшую алчность.

Глава шестнадцатая

ПРОИСХОЖДЕНИЕ МОРАЛИ

1. E Pluribus Unum?

Человеческое искусство (искусство, при помощи которого Бог создал мир и управляет им) является подражанием природе как во многих других отношениях, так и в том, что оно умеет делать искусственное животное. Ибо, наблюдая, что жизнь есть лишь движение членов, начало которого находится в какой-нибудь основной внутренней части, разве не можем мы сказать, что все автоматы (механизмы, движущиеся при помощи пружин и колес, как, например, часы) имеют искусственную жизнь? В самом деле, что такое сердце, как не пружина? Что такое нервы, как не такие же нити, а суставы – как не такие же колеса, сообщающие движение всему телу так, как этого хотел мастер? Впрочем, искусство идет еще дальше, имитируя разумное и наиболее превосходное произведение природы – человека. Ибо искусством создан тот великий Левиафан, который называется Республикой, или Государством (Commonwealth, or State), по-латыни – Civitas, и который является лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам и более сильным, чем естественный человек, для охраны и защиты которого он был создан. В этом Левиафане верховная власть, дающая жизнь и движение всему телу, есть искусственная душа.

Томас Гоббс [792]

Первым социобиологом, на два века опередившим Дарвина, был Томас Гоббс. Как видно из первых строк его шедевра, сотворение государства он рассматривал как, по сути своей, сотворение одним артефактом другого, своего рода группового механизма жизнеобеспечения, «предназначенного» для «сбережения и защиты» его обитателей. Фронтиспис первого издания показывает, насколько серьезно воспринимал он свою метафору.

Ил. 44

И все же зачем я называю Гоббса социобиологом? Он не мог, подобно современным социобиологам, желать использовать идеи Дарвина для анализа общества. Но он ясно и уверенно сознавал фундаментальную дарвиновскую задачу: он понимал, что должна существовать история о том, как впервые было создано государство и как оно принесло с собой на лицо Земли нечто совершенно новое – мораль. Это была бы история, ведущая нас от времени, когда, очевидно, не существовало правильного и неправильного – лишь аморальное состязание, – ко временам, когда правильное и неправильное очевидным образом появилось (в некоторых областях биосферы) посредством процесса, постепенно введшего «сущностные» признаки этического взгляда на мир. Поскольку речь шла о доисторических эпохах и поскольку ископаемых останков, на которые можно бы было опираться, у него не было, Гоббсу пришлось заняться рациональной реконструкцией, рассказывая своего рода Сказку просто так (допустим еще один анахронизм).

«Давным-давно, – говорил он, – морали вовсе не было». Была жизнь; были люди, и у них даже был язык, а значит, и мемы (допустим третий анахронизм). Можно предположить, что у них были слова – а значит, мемы – для хорошего и дурного, но не этические понятия блага и зла. «Понятия правильного и неправильного, справедливого и несправедливого не имели здесь места». Итак, хотя люди и отличали хорошее копье от плохого копья, хороший обед от плохого обеда, хорошего охотника (эксперта по добыче хороших обедов) от плохого (распугивающего всю добычу), у них не было понятия хорошего или справедливого человека, человека нравственного, или благого, нравственного поступка – и их противоположностей, злодеев и пороков. Они могли понимать, что одни люди опаснее других, что они лучше сражаются или являются более желанными сексуальными партнерами, но дальше этого дело не шло. Понятий правильного и неправильного не было, ибо они «есть качества людей, живущих в обществе, а не в одиночестве». Гоббс называет этот период доисторической эпохи развития человечества «естественным состоянием», ибо оно во многих существенных отношениях напоминает положение других животных, в котором те вплоть до сего дня пребывают в дикой природе. В естественном состоянии «нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда… [нет] ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна».

И вот в один прекрасный день возникает мутация. Однажды во время очередного конфликта, ничем не отличающегося от всех, случившихся до него, произошло нечто новое. Вместо того чтобы продолжать до того момента повсеместную близорукую и эгоистичную политику взаимного вероломства и недоверия, этим конкретным везучим соперникам пришла в голову новая идея: взаимовыгодное сотрудничество. Они заключили «общественный договор». Если раньше существовали семьи, стада или племена, то это был момент рождения нового вида группы – общества. Так родилась цивилизация. Дальнейшее, как говорится, история.

Как понравился бы Гоббсу рассказ Линн Маргулис о революции эукариот и о создании многоклеточной жизни! Там, где прежде не было ничего кроме скучных прокариот, дрейфующих по волнам своих беспросветных, тупых и кратковременных жизней, теперь могли существовать многоклеточные организмы, которые, благодаря распределению труда между группами специализированных клеток, были способны трудиться (в частности, осуществлять кислородный обмен веществ) и заниматься ремеслами (восприятие и передвижение на больших дистанциях, иммунный ответ и т. д.). И со временем их потомки создали очень своеобразные многоклеточные общества, известные как «люди», способные создавать письменную культуру (или репрезентации), артефактами которой они бросились беспорядочно обмениваться; благодаря этому стала возможной вторая революция.

Как восхитился бы Гоббс рассказом Ричарда Докинза о рождении мемов и тем самым создании личностей, которые были не просто механизмами жизнеобеспечения генов! Эти истории, сочиненные много позже его рассказа, повествуют о важных стадиях эволюции, предшествовавших той, которую он решил описать: переходе от лишенных представления о нравственности личностей к гражданам. Он верно понял, что это – важная стадия истории жизни на нашей планете, и рассказал, как только смог, историю об условиях, при которых этот шаг мог быть осуществлен и, будучи осуществленным, оказаться эволюционно неизбежным (используем еще один анахронизм). Хотя то была не сальтация, а всего лишь крошечный шаг, его последствия были судьбоносными, ибо он и в самом деле знаменовал рождение многообещающего чудовища.

Было бы ошибкой читать Гоббса как самозваного историка, который попросту легкомысленно умствует. Он, несомненно, знал, что не стоит и надеяться отыскать место рождения цивилизации, пользуясь инструментарием истории (или археологии – дисциплины, на тот момент еще не изобретенной), но дело было в другом. Без сомнения, цепочка событий, на самом деле имевшая место в доисторические времена, была более путанной и распределенной, с элементами квазиобщества (того рода, который мы наблюдаем у стад копытных и стай хищников), квазиязыка (того рода, который мы наблюдаем у птиц и обезьян, криками предупреждающих соплеменников об опасности, и даже у полевых пчел) и, может быть, даже квазинравственности (того рода, которая, предположительно, наблюдается у обезьян[793], а также проявляющих заботу китов и дельфинов). Рациональная реконструкция Гоббса была сильным упрощением, моделью, предназначенной для иллюстрации ключевых моментов и игнорирующей неряшливые подробности, о которых невозможно было знать наверняка. И, без сомнения, она была слишком простой даже для него самого. Сегодня, на волне сотен исследований уголков и закоулков теории игр, дилеммы заключенного и тому подобных вещей, мы знаем, что, описывая условия, при которых общественный договор был бы эволюционной неизбежностью, Гоббс в целом проявил излишнюю жовиальность (используем слово из его вокабуляра). Но он был первым исследователем этого явления.

Вслед за ним свои рациональные реконструкции рождения общества предложили Жан-Жак Руссо и разнообразные английские мыслители, включая Джона Локка. В последние годы появились более сложные «договорные» Сказки просто так. Самой знаменитой и замысловатой является «Теория справедливости» Джона Ролза[794], но есть и другие. Все их авторы согласны в том, что мораль тем или иным образом является продуктом, возникающим в результате новаторского изменения мировоззрения, достигнутого лишь одним видом, Homo sapiens, воспользовавшимся своим уникальным дополнительным средством передачи информации – языком. В мысленном эксперименте Ролза, рассуждающего о том, как должно было сформироваться общество, нужно представить себе момент, когда при рождении общества его члены собираются, дабы обдумать, как оно должно быть устроено. Им предстоит говорить об этом друг с другом до тех пор, пока не будет достигнуто то, что Ролз называет «рефлективным равновесием» – устойчивое согласие, которое не может быть разрушено в результате дальнейших обсуждений. В этом отношении идея Ролза похожа на идею эволюционно устойчивой стратегии (evolutionarily stable strategy, EES) Мейнарда Смита, но с той большой разницей, что здесь расчеты делают люди, а не птицы, сосны или другие бесхитростные соперники в играх жизни. Основным нововведением в сценарии Ролза, разработанным, чтобы чрезмерный эгоизм участников этого упражнения по размышлении гарантированно нивелировался, – является то, что он называет «занавесом неведения». Каждый получает возможность проголосовать за наиболее, с его точки зрения, предпочтительное устройство общества, но когда вы решаете, в каком обществе были бы рады жить и какому – присягнуть на верность, то голосуете, не зная, какую именно роль будете в нем играть, какую нишу займете. Может быть, вы будете сенатором, или хирургом, или дворником, или солдатом; вы не узнаете до тех пор, пока не проголосуете. Совершая выбор за занавесом неведения, люди гарантированно должным образом обдумают вероятные последствия, издержки и выгоды для всех граждан, включая и тех, кому приходится хуже всех.

Теория Ролза получила – и заслужила – больше внимания, чем любая другая работа по этике в XX столетии и, как обычно, я излагаю чрезмерно упрощенную версию поднятых в ней вопросов. Я стремлюсь привлечь внимание к тому, как эта книга (и все труды, появление которых она спровоцировала и вдохновила) относится к дарвиновской мысли вообще и к «эволюционной этике» в частности. Обратите особое внимание на то, что в то время, как Гоббс дает рациональную реконструкцию чего-то, случившегося в действительности (того, что должно было случиться), Ролз описывает мысленный эксперимент, отражающий то, что, случись оно на самом деле, было бы правильно. Проект Ролза не является спекулятивным изложением исторических или доисторических фактов – он полностью нормативен: это попытка показать, как следует отвечать на этические вопросы и, в частности, попытка обосновать набор этических норм. Гоббс надеялся решить нормативную проблему того, чем следует быть этике, – проблему Ролза, – но, будучи алчным редукционистом, попытался убить двух зайцев сразу: он хотел также объяснить, как, собственно, появились такие вещи, как правильное и неправильное, – упражнение для воображения в дарвиновском ключе. Стоит ли говорить, что жизнь гораздо сложнее? Однако попытка была хорошей.

Описание Левиафана у Гоббса отдает доктором Панглоссом – в обоих экзаптированных смыслах этого популярного слова. Во-первых, заранее предположив рациональность (или, как он называет это, благоразумие) акторов, чьим общим решением, предположительно, является общество, он считал, что рождение общества продиктовано разумом, то есть было вынужденным ходом или, по крайней мере, получившим значительную поддержку разума Удачным решением. Иными словами, рассказ Гоббса – это адаптационистская Сказка просто так, и хуже он от того не становится. Но, во-вторых, апеллируя к нашему чувству того, что есть благо для нашего вида, он может склонить нас принять чересчур оптимистичные модели того, как он должен был осуществиться – а это уже серьезное критическое замечание. Нам может показаться, что, как бы оно ни произошло, рождение морали было для нас благом, но следует постараться не позволять себе такого рода соображений. Сколь бы верными ни могли они быть, это не объясняет, как те практики, за которые мы так благодарны задним числом, появились и сохранились. Не следует допускать групповой рациональности – не больше, чем мы можем допустить, что, поскольку революция эукариот принесла нам огромную пользу, то тем самым она и объяснена. Групповой рациональности или кооперации приходится добиваться, и это – важная конструкторская задача, размышляем ли мы об альянсах прокариот или наших более близких предков. По сути, существенная часть лучших работ по этике последних лет посвящена именно этой теме[795].

Прежде чем более пристально рассмотреть в этом отношении положение человека, мы могли бы тщательнее обдумать метафору, которую Гоббс призывает нас принять всерьез, обращаясь к улучшенной версии, сформулированной в результате дарвиновской революции. В чем общество похоже на огромный организм и в чем отличается?

Многоклеточные организмы решили проблему групповой солидарности. Никто никогда не слышал о том, чтобы чьи-то большие пальцы развязали гражданскую войну с пальцами-соседями или чтобы крылья орла устроили забастовку, отказываясь работать до тех пор, пока не добьются каких-то уступок от клюва или (что уместнее) гонад. И теперь, когда мы способны смотреть на мир с точки зрения генов, это может показаться загадочным. Почему таких восстаний не происходит? У каждой клетки многоклеточного организма есть своя собственная нить ДНК, полный набор генов для создания целого организма, и если гены эгоистичны, то почему гены в клетках большого пальца или крыла так покорно сотрудничают с остальными? Разве копии ДНК в больших пальцах и крыльях не считаются генами? (Разве у них отнято право голоса? Почему они с этим смирились?) Как предположили биолог Дэвид Слоан Уилсон и философ биологии Эллиот Собер[796], можно глубже понять наши социальные проблемы предательства (когда обещание дают, но не выполняют) и трагедии общин (см. девятую главу), изучив, как наши предки, вплоть до первых эукариот, ухитрялись достигать «гармонии и координации своих частей». Однако извлеченные таким образом уроки неоднозначны, поскольку клетки, из которых мы состоим, принадлежат к двум разным категориям.

Типичный человек, как правило, служит пристанищем миллиардам организмов-симбионтов, принадлежащим, может быть, к тысяче разных видов… его фенотип определяется не одними только человеческими генами, но также генами всех симбионтов, которыми он заражен. Такие виды симбионтов обычно имеют очень разнообразное происхождение, и лишь немногие из них, вероятно, унаследованы хозяином от родителей[797].

Являюсь ли я организмом, сообществом или и тем и другим вместе? Я и то и другое – и нечто большее, – но существует огромная разница между клетками, которые формально являются частью моего тела, и клетками (многие из которых не менее важны для моего выживания), которые частью моего тела не являются. Клетки, составляющие многоклеточного меня, имеют общих предков; они принадлежат к одной линии родства – «дочерние» и «внучатые» клетки яйцеклетки и сперматозоида, объединившихся, чтобы сформировать мою зиготу. Они – клетки-хозяева; другие клетки – гости, некоторые званые, некоторые – нет. Гости – чужаки, поскольку произошли от других линий родства. В чем между ними разница?

Об этом очень легко позабыть, особенно в контекстах, в которых мы рассматриваем все эти «партии» как интенциональные системы – как нам и следует поступать, проявляя при этом крайнюю осторожность. Если мы не будем осторожны, то можем упустить тот факт, что в жизни этих разнообразных акторов, полуакторов и почти-полуквазиакторов случаются решающие моменты, когда шансы принять какое-либо «решение» возрастают, а затем исчезают. Судьба у клеток, из которых я состою, общая, но у некоторых – в более сильном смысле, чем у других. ДНК в клетках моего пальца и крови находится в генетическом тупике; в терминах Вейсмана (см. одиннадцатую главу) эти клетки – часть соматической линии (тела), а не зародышевой (половые клетки). Если исключить вариант с революцией в технологии клонирования (и проигнорировать тот факт, что своими строго ограниченными, краткосрочными видами на будущее они обязаны необходимости дать дорогу замещающим их клеткам, которые они помогают создать), мои клетки соматической линии обречены умереть «бездетными», и поскольку это было определено некоторое время назад, то больше нет никакого давления, никакого шанса, никакого «момента выбора», когда их интенциональные траектории – или траектории их ограниченного потомства, – можно было бы скорректировать. Можно сказать, что они представляют собой баллистические интенциональные системы, чьи высшие задачи и цели могут быть установлены раз и навсегда, без возможности пересмотра или дистанционного управления. Они – абсолютно преданные рабы summum bonum тела, частью которого являются. Гости могут их использовать или обманывать, но при обычных условиях сами по себе они на восстание не способны. Как для Стэпфордских жен, для них есть лишь одно встроенное непосредственно в них summum bonum, и это не «заботься лишь о себе». Напротив, они по самой своей природе – командные игроки.

То, как они содействуют этому summum bonum, тоже является их интегральной частью, и в этом отношении они радикально отличаются от других клеток, находящихся «в той же лодке»: моих гостей-симбионтов. У каждого из великодушных мутуалистов, равнодушных комменсалов и вредоносных паразитов, делящих судно, созданное ими сообща, – а именно меня, – есть свои собственные встроенные summum bonum – каждый призван содействовать развитию своей собственной линии родства. К счастью, возможны условия, при которых можно достичь entete cordiale, ибо в конечном счете все они находятся в одной лодке, и условия, при которых возможно процветание без кооперации, ограниченны. Но у них есть «выбор». В отличие от клеток-хозяев, они способны принимать «решения».

Почему? Что позволяет клеткам-хозяевам быть столь преданными (или требует этого от них), но дарует клеткам-гостям право на восстание, когда возникает такая возможность? Клетки ни одного, ни другого рода, разумеется, не являются мыслящими, воспринимающими, рациональными акторами. И существенного различия в их познавательных способностях тоже нет. Краеугольный камень эволюционной теории игр заложен не здесь. Секвойи также не намного умнее, но они находятся в состоянии конкуренции, вынуждающем их к предательству, создавая то, что, с их точки зрения (!), является трагическим расточительством. Взаимное соглашение о сотрудничестве, в рамках которого они все отказались бы от выращивания высоких стволов и оставили суетные попытки получить больше солнечного света, чем им причитается по справедливости, эволюционно недостижимо.

Условие, рождающее выбор, – это бездумное «голосование» дифференцированного воспроизводства. Именно возможность дифференцированного воспроизводства позволяет линиям родства наших гостей «передумать» или «переоценить» уже сделанный выбор, «исследовав» альтернативные стратегии поведения. Однако мои клетки-хозяева были спроектированы раз и навсегда в ходе одного-единственного голосования в момент формирования моей зиготы. Если в результате мутации они «узнают» о доминировании или эгоистических стратегиях, процветания (в сравнении с представителями того же поколения клеток) им это не принесет, поскольку возможность дифференцированного воспроизводства очень мала. (Рак можно рассматривать как эгоистичное – и разрушительное для носителя – восстание, которое становится возможным в результате пересмотра, допускающего дифференцированное воспроизводство.)

Философ и логик Брайан Скирмс недавно указал[798], что предварительное условие естественной кооперации в общей (в сильном смысле) судьбе клеток соматической линии аналогично кооперации, которую Ролз попытался спроектировать за занавесом неведения. Он весьма уместно называет это «дарвиновским занавесом неведения». Ваши половые клетки (сперматозоиды или яйцеклетки) сформированы процессом, непохожим на нормальное деление клеток, или митоз. Они сформированы другим процессом, называемым мейоз, в ходе которого случайным образом конструируется половина генома-кандидата (чтобы соединиться с половиной, предоставленной вашим партнером), причем сначала выбирается элемент из «колонки А» (гены, полученные вами от матери), а затем – элемент из «колонки B» (гены, унаследованные от отца) до тех пор, пока полный комплект генов (но лишь одна копия каждого) не будет сконструирован и внедрен в половую клетку, готовую попытать счастья в великой лотерее спаривания. Но какие «дочери» вашей первоначальной зиготы обречены на мейоз, а какие на митоз? Тут все тоже решает удача. Благодаря этому бездумному механизму отцовские и материнские гены (в вас) обычно не могут «знать свою судьбу» заранее. Будут ли у них потомки зародышевой линии, которые смогут иметь вереницу наследников, уходящую в будущее, или они будут отосланы в стерильную заводь соматической линии для рабского труда на благо господства тела или корпорации (задумайтесь об этимологии этого слова) – неизвестно, и узнать это невозможно, а потому эгоистичное соревнование с «собратьями»-генами ничего не дает.

Так, во всяком случае, обычно обстоит дело. Однако есть особые случаи, когда дарвиновский занавес неведения ненадолго приподымается. Мы уже упоминали их; это – случаи «мейотического дрейфа» или «геномного импринтинга»[799], о которых шла речь в девятой главе: в этих условиях обстоятельства допускают, чтобы между генами возникло «эгоистическое» соревнование – и оно возникает, что приводит к гонке вооружений. Но в большинстве случаев «время быть эгоистами» для генов строго ограничено, и как только жребий – или бюллетень – брошен, этим генам приходится до следующих выборов оставаться лишь пассивными наблюдателями[800].

Скирмс показывает, что, когда отдельные элементы группы, будь то целые организмы или их части, тесно связаны (являются клонами или практически клонами) или как-либо еще способны взаимно друг друга признавать и вступать в ассортативное «спаривание», простая модель теории игр, дилемма заключенного, в которой всегда преобладает стратегия предательства, не является верным отражением обстоятельств. Вот почему наши соматические клетки не предают друг друга; они – клоны. Это – одно из условий, при которых группы (например, группа моих клеток-«хозяев») могут наслаждаться «гармонией и координацией», потребными для того, чтобы достаточно стабильно действовать как «организм» или «индивид». Но прежде чем мы трижды прокричим «ура!» и используем описанную картину в качестве модели, позволяющей построить справедливое общество, следует остановиться и отметить, что на этих образцовых граждан, клетки соматической линии и органы, можно посмотреть и под другим углом: характерная именно для них самоотверженность – это не знающая сомнений покорность фанатиков или зомби, проявляющих яростно ксенофобскую групповую верность, вряд ли являющуюся идеалом, которому следует подражать людям.

В отличие от образующих нас клеток, мы не движемся по баллистическим траекториям; мы – управляемые снаряды, способные в любой момент изменить курс, отвернувшись от целей, предав клятвы верности, формируя группы заговорщиков и отрекаясь от них и т. д. Для нас любой момент – решающий, и поскольку мы живем в мире мемов, нам не чуждо ни одно соображение, и ни один вывод не известен заранее. По этой причине перед нами постоянно встают социальные возможности и дилеммы такого рода, для которых теория игр предоставляет игровую площадку и правила, но не решения. Любой теории появления этики придется соединить культуру с биологией. Как я уже сказал, для людей в обществе жизнь сложнее.

2. Фридрих Ницше и его Сказки просто так

Первый толчок огласить кое-что из своих гипотез относительно происхождения морали дала мне ясная, опрятная и умная, даже старчески умная книжка, в которой я впервые отчетливо набрел на вывернутую наизнанку и извращенную разновидность генеалогических гипотез, их собственно английскую разновидность, и это привлекло меня – тою притягательной силою, каковая присуща всему противоположному, всему противостоящему.

Фридрих Ницше [801]

В полном согласии с замыслом природы, в том виде, в котором она сложилась благодаря естественному отбору, материя, выделенная, чтобы освободить систему от избыточных или вредоносных веществ, должна быть использована для [других] в высшей степени полезных целей.

Чарлз Дарвин [802]

Фридрих Ницше опубликовал «К генеалогии морали» в 1887 году. Он был вторым великим социобиологом и, в отличие от Гоббса, вдохновлялся (или был раззадорен) дарвинизмом. Как я отмечал в седьмой главе, Ницше, вероятно, вовсе не читал Дарвина. Мишенью для его отвращения к «английской» генеалогии были социал-дарвинисты: в частности, Герберт Спенсер и поклонники Дарвина из континентальной Европы. Одним таким поклонником был Пауль Рэ, друг философа, чья «опрятная» книжка, «Происхождение моральных чувств»[803], подтолкнула Ницше к созданию его неряшливого шедевра[804]. Социал-дарвинисты были социобиологами, но уж точно не великими. По сути, их усилия, приведшие к популяризации второсортных (пер)версий мемов их героя, чуть не стоили тем жизни.

«Выживание сильнейшего», – провозглашал Спенсер, – это не только путь Матери-Природы: это должно стать и нашим путем. Согласно социал-дарвинистам, для сильного «естественно» покорить слабого, а для богатого – эксплуатировать бедного. Это попросту ошибочный способ мышления, и Гоббс уже показал почему. Не менее «естественно» умереть молодым и безграмотным, не имея возможности надеть очки при близорукости или принять лекарство при болезни (ибо так и обстояло дело в естественном состоянии), но, без сомнения, это ничего не значит, когда мы задаемся вопросом: должно ли так обстоять дело и сейчас? Напротив, поскольку для нас было (в широком смысле) совершенно естественно – не сверхъестественно – выйти из естественного состояния и усвоить к взаимной пользе ряд социальных практик, то можно просто отрицать, что есть какая-то универсальная естественность в господстве сильного над слабым и во всей прочей социал-дарвинистской чепухе. Забавно отмечать, что фундаментальный (и плохой) аргумент социал-дарвинистов тождественен (плохому) аргументу, используемому многими религиозными фундаменталистами. Если фундаменталисты подчас начинают свои доводы, говоря: «Если бы Бог желал, чтобы Человек [летал, носил одежду, пил алкогольные напитки…]», – то социал-дарвинисты начинают свои словами: «Если бы Мать-Природа желала, чтобы Человек…» – и даже несмотря на то что Мать-Природу (естественный отбор) можно рассматривать, как актора со своими интенциями в том ограниченном смысле, что она задним числом по тем или иным причинам поддерживает сохранение тех или иных признаков, сейчас эту существовавшую ранее поддержку можно не учитывать, поскольку обстоятельства изменились.

Среди идей социал-дарвинистов была политическая программа: стремления благотворителей позаботиться о самых невезучих членах общества контрпродуктивны; подобные усилия делают возможным воспроизводство тех, кого природа бы благоразумно выбраковала. То были отвратительные идеи, но не они стали основной мишенью критики Ницше. Его главной целью была историческая наивность социал-дарвинистов[805], их оптимизм в духе доктора Панглосса относительно того, насколько легко человеческий разум (или Рассудок) адаптируется к Морали. Ницше считал их самонадеянность частью того, что они унаследовали как «английские психологи» – интеллектуальные потомки Юма. Он отмечал их стремление избегать небесных крючьев:

Эти английские психологи – чего они, собственно, хотят? Добровольно или недобровольно, всегда застаешь их за одним и тем же занятием… [они] ищут наиболее действенные, руководящие, решающие для развития факторы как раз там, где меньше всего желала бы находить их интеллектуальная гордость человека (скажем, в vis inertiae привычки, или в забывчивости, или в слепом и случайном сцеплении и механике идей, или в чем-нибудь чисто пассивном, автоматичном, рефлекторном, молекулярном и основательно тупоумном), – что же, собственно, влечет всегда названных психологов именно в этом направлении? Тайный ли, коварный ли, пошлый ли, быть может, не сознающий самого себя инстинкт умаления человека?[806]

Противоядием Ницше от банальностей «английских психологов» был очень «континентальный» романтизм. Они считали, что переход от естественного состояния к морали был прост, или, по крайней мере респектабелен, но это лишь потому, что они просто выдумали свои рассказы и не позаботились ознакомиться с историческими свидетельствами, которые рисовали более мрачную картину.

Как и Гоббс, Ницше начинает, воображая себе человеческую жизнь в мире до появления морали, но делит свою историю перехода на две фазы (и ведет рассказ задом наперед, начиная с середины, что смущает многих читателей). Гоббс отмечал[807], что само существование любой практики заключения контрактов или принятия конвенций зависит от человеческой способности давать обещания, и Ницше поражает то, что эта способность даром не дается. То была тема Второго рассмотрения из трех, составляющих «Генеалогию»: «Выдрессировать животное, смеющее обещать, – не есть ли это как раз та парадоксальная задача, которую поставила себе природа относительно человека? не есть ли это собственно проблема человека?..[808]» Эта «длинная история происхождения ответственности» – история того, как первые люди научились добиваться, чтобы под пытками – в буквальном смысле слова – у них развился особый вид памяти – память, потребная для того, чтобы вести учет долгов. «Купля и продажа, со всем их психологическим инвентарем, превосходят по возрасту даже зачатки каких-либо общественных форм организации и связей»[809]. Ницше подозревает, что способность уличать мошенника, помнить о нарушенных обязательствах и наказывать обманщика должна была быть вдолблена в головы наших предков: «Корни его, как и корни всего великого на земле, изобильно и долгое время орошались кровью»[810]. Каковы его доказательства? Изобретательная – чтобы не сказать буйная – фантазия на тему того, что можно было бы назвать палеонтологической летописью человеческой культуры в форме древних мифов, сохранившихся до его дней религиозных практик, археологических свидетельств и так далее. Если оставить в стороне кровавые подробности (хотя они и поражают воображение), то Ницше предполагает, что в конце концов – возможно, из‐за частного случая эффекта Болдуина! – наши предки «вывели» животное с врожденной способностью держать слово и сопутствующим ей талантом выявлять и наказывать обманщиков.

Это, согласно Ницше, сделало возможным формирование первых обществ, но морали все еще не существовало – не в том смысле, который известен и почитаем сегодня. Второй переход – говорит он – произошел в исторические времена, и проследить его можно посредством этимологической реконструкции и внимательного прочтения текстов, написанных в последние два тысячелетия, – Ницше приспособил для своих целей филологические методы, которые был обучен использовать. Разумеется, чтобы по-новому прочитать эти свидетельства, нужна теория, и такая теория, разработанная в противовес неписанной теории, которую Ницше разглядел у социал-дарвинистов, у него была. Протограждане второй Сказки просто так (поведанной Ницше в Первом рассмотрении) живут в своего рода сообществах, а не в естественном состоянии Гоббса, но жизнь, которую, по его описанию, они ведут, столь же беспросветна и тупа. Кто сильнее, тот и прав – или, точнее, сильный правит. У людей есть понятия хорошего и плохого, но не блага и зла, правильного и неправильного. Подобно Гоббсу, Ницше пытался рассказать, как возникли эти мемы. Одна из наиболее дерзких (и в конечном счете наименее убедительных) его догадок состоит в том, что мемы (морального) блага и зла были не просто второстепенными трансформациями их аморальных предшественников; мемы поменялись местами. То, что раньше было хорошим, теперь стало злом, а то, что было плохим, стало (моральным) благом. Эта «переоценка ценностей» была, по мнению Ницше, ключевым событием в рождении этики, и он недвусмысленно возражает против банальной гипотезы Герберта Спенсера, которая

…в сущности, приравнивает понятие «хороший» к понятию «полезный», «целесообразный», так что в суждениях «хорошо» и «плохо» человечество суммировало и санкционировало как раз свой незабытый и незабываемый опыт о полезно-целесообразном и вредно-нецелесообразном. Хорошо, согласно этой теории, то, что с давних пор оказывалось полезным: тем самым полезное может претендовать на значимость «в высшей степени ценного», «ценного самого по себе». И этот путь объяснения, как сказано, ложен, но, по крайней мере, само объяснение разумно и психологически состоятельно[811].

Поразительный и остроумный рассказ Ницше о том, как происходила переоценка ценностей, не поддается ясному пересказу и часто безобразно перевирается. Я не буду пытаться отдать ему должное на этих страницах, но лишь обращу ваше внимание на его центральную тему (оставляя за скобками вопрос о ее истинности): «аристократы», правившие слабыми по закону сильного, были коварно обмануты «жрецами», убедившими их принять извращенные ценности, и это «восстание рабов в морали» обратило жестокость сильных против них самих, так что их обманом вынудили подчиниться и цивилизоваться.

У жрецов именно все становится опаснее: не только целебные средства и способы врачевания, но и высокомерие, месть, остроумие, распутство, любовь, властолюбие, добродетель, болезнь – с некоторой долей справедливости можно, конечно, прибавить к сказанному, что лишь на почве этой принципиально опасной формы существования человека, жреческой формы, человек вообще стал интересным животным, что только здесь душа человеческая в высшем смысле приобрела глубину и стала злою, – а это суть как раз две основные формы превосходства, ставившие до сих пор человека над прочими животными!..[812]

Рассказанные Ницше Сказки просто так потрясающи (в обоих смыслах слова). Они – смесь гениальности и безумия, утонченного и низменного, шокирующе проницательных исторических описаний и необузданной фантазии. Если воображению Дарвина в некоторой степени мешало его наследие – наследие англичанина, выходца из торгового сословия, – то воображение Ницше несло еще более тяжкое бремя его немецкого интеллектуального наследия, но эти биографические факты (каковы бы они ни были) не имели отношения к актуальной значимости мемов, чьему рождению эти двое столь блестяще поспособствовали. Оба сформулировали опасные идеи – если я прав, то это не совпадение, – но если Дарвин был сверхаккуратен в выражениях, то Ницше позволял себе прозу столь высокого накала чувств, что, без сомнения, поделом получил в легион своих приверженцев бесславную свору отвратительных и недалеких нацистов и других подобных фанатиков, которые извратили мемы Ницше так, что в сравнении с этим извращенные версии дарвиновских мемов у Спенсера выглядят почти невинно. В обоих случаях нам следует восполнить ущерб, нанесенный подобными потомками нашим фильтрам мемов, которые склонны отметать мемы на основании виновности по ассоциации. К счастью для нас, ни Дарвин, ни Ницше не были политкорректными.

(Политкорректность в крайних случаях, достойных этого имени, является антитезой практически всем удивительным примерам прогресса мысли. Мы могли бы называть ее эвмемикой, поскольку, подобно радикальной евгенике социал-дарвинистов, она представляет собой попытку навязать дарам природы близорукие и вторичные стандарты безопасности и приемлемости. Сегодня немногие – хотя есть и такие – заклеймили бы всякое генетическое консультирование, всякую политику в области генетики осуждающим титулом евгеники. Этот критический термин следует оставить для хищной и догматической политики. В восемнадцатой главе мы поговорим о том, как можно бы было разумно мониторить мемосферу и что можно было бы сделать для защиты от по-настоящему опасных идей, но, занимаясь этим, следует постоянно помнить о дурном примере евгеники.)

Я думаю, что наиболее важный вклад Ницше в социобиологию – это его неуклонное применение одной из фундаментальных догадок самого Дарвина к сфере культурной эволюции. Социал-дарвинисты и современные социобиологи самым постыдным образом эту догадку проглядели. Их ошибку иногда называют «генетическим заблуждением»[813]: она состоит в выведении ныне существующих функций или смысла из предковой функции или смысла. Как писал об этом Дарвин: «Таким образом, в природе практически каждая часть каждого живого организма, вероятно, служила (в несколько иных условиях) для других целей и работала в живом механизме многих древних и несхожих специфических форм»[814]. И, как писал об этом Ницше:

…именно причина возникновения какой-либо вещи и ее конечная полезность, ее фактическое применение и включенность в систему целей toto coelo расходятся между собой; что нечто наличествующее, каким-то образом осуществившееся, все снова и снова истолковывается некой превосходящей его силой сообразно новым намерениям, заново конфискуется, переустраивается и переналаживается для нового употребления; что всякое свершение в органическом мире есть возобладание и господствование и что, в свою очередь, всякое возобладание и господствование есть новая интерпретация, приноровление, при котором прежние «смысл» и «цель» с неизбежностью должны померкнуть либо вовсе исчезнуть[815].

Если отвлечься от характерных для Ницше страстей по возобладанию и господству, перед нами – чистый Дарвин. Или, как мог бы сказать Гулд, все адаптации как в культурной, так и в биологической эволюции являются экзаптациями. Далее Ницше акцентирует внимание еще на одной классической дарвиновской теме:

Сообразно этому «развитие» вещи, навыка, органа менее всего является progressus к некой цели, еще менее логическим и наикратчайшим, достигнутым с минимальной затратой сил progressus, – но последовательностью более или менее укоренившихся, более или менее не зависящих друг от друга и разыгрывающихся здесь процессов возобладания, включая и чинимые им всякий раз препятствия, пробные метаморфозы в целях защиты и реакции, даже результаты удавшихся противоакций[816].

Если учесть, что Ницше, вероятно, никогда не читал Дарвина, его понимание основных направлений развития мысли поразительно, но свою репутацию разумного дарвиниста он подмочил, на той же самой странице поддавшись стремлению найти небесный крюк и заявив, что «в корне противится господствующему нынче инстинкту и вкусу дня, который охотнее ужился бы еще с абсолютной случайностью и даже с механистической бессмысленностью всего происходящего, нежели с теорией воли к власти, разыгрывающейся во всем происходящем». Идея воли к власти является одним из наиболее причудливых воплощений жажды отыскать небесный крюк и, к счастью, лишь немногим она сегодня представляется привлекательной. Но, если мы оставим это в стороне, то главная идея ницшеанской генеалогии морали состоит в том, что нам следует всячески остерегаться, как бы не «вчитать» в историю, экстраполируемую нами из природы, какие-либо упрощенческие выводы относительно ценностей:

Вопрос: чего стоит та или иная скрижаль благ и мораль? – требует постановки в самых различных перспективах; главным образом не удается достаточно тонко разобрать: «для чего стоит?» Скажем, нечто такое, что имеет явную ценность с точки зрения возможных шансов на долговечность какой-либо расы (или с точки зрения роста ее приспособляемости к определенному климату, или же сохранения наибольшего числа), вовсе не обладает тою же ценностью, когда речь идет о формировании более сильного типа. Благополучие большинства и благополучие меньшинства суть противоположные точки зрения ценности: считать первую саму по себе более высококачественной – это мы предоставим наивности английских биологов…[817]

Очевидно, что в наивном представлении о ценностях Ницше обвиняет не Дарвина, а Спенсера. И Спенсер, и Рэ полагали, что видят прямой и простой путь к альтруизму[818]. Критика Ницше в адрес таких идей в духе доктора Панглосса очевидным образом предшествует критике Джорджем Вильямсом наивного группового отбора, также напоминающего о Панглоссе (см. одиннадцатую главу). Если воспользоваться введенными нами терминами, то Спенсер был неописуемо алчным редукционистом, пытавшимся за один шаг вывести «дóлжно» из «есть». Но разве это не свидетельствует о том, что у социобиологии есть более фундаментальная проблема? Разве философы не доказали, что никогда, сколько бы шагов для этого вы ни делали, невозможно вывести «дóлжно» из «есть»? Кое-кто настаивает, что сколь бы изощренной ни стала социобиология, к скольким бы подъемным кранам она ни прибегала, она никогда не сможет преодолеть пропасть между «сущим» эмпирического научного факта и «дóлжным» этики! (Об этом заявляют со впечатляющей страстью.) Теперь нам нужно исследовать этот аргумент.

3. Некоторые разновидности алчного этического редукционизма

У современной философии есть шибболет (один из многих): нельзя выводить должное из сущего. Попытки так поступать часто называют натуралистической ошибкой – термин, заимствованный из классической работы Дж. Э. Мура «Principia Ethica»[819]. Как указывает философ Бернард Вильямс, здесь скрывается сразу несколько проблем. Натурализм «заключается в попытке вывести определенные фундаментальные аспекты благой жизни человека из размышлений о человеческой природе»[820]. Для опровержения натурализма было бы недостаточно весьма очевидного факта, что нельзя выводить какое-либо простое утверждение о долженствовании из простого утверждения о существовании. Подумайте, является ли то, что я должен дать вам пять долларов, логическим следствием факта (предположим, что это – факт), что я сказал, что дал бы вам пять долларов? Очевидно, нет: можно привести неограниченное число промежуточных условий, мешающих сделать такой вывод. Даже если бы мы хотели охарактеризовать мое высказывание как обещание (этически заряженная характеристика) – из него не следовало бы напрямую никакого простого утверждения о долженствовании.

Но подобного рода размышления вряд ли хоть немного повредят натурализму как теоретической цели. Философы различают поиск необходимых и достаточных условий разнообразных явлений, и в нашем случае применение данной дистинкции и в самом деле помогает прояснить ситуацию. Одно дело – отрицать, что наборы фактов о мире природы являются необходимым основанием для этических выводов, и совсем другое – отрицать, что любой набор подобных фактов является достаточным. Согласно общепринятому тезису, если мы останемся прочно укорененными в сфере фактов о мире как таковом, мы никогда не отыщем никакого их набора, взятого как набор аксиом, при помощи которых можно было бы бесспорно обосновать тот или иной этический вывод. Добраться отсюда туда невозможно, как невозможно взять какой-либо внутренне непротиворечивый набор арифметических аксиом и от него перейти ко всем истинным арифметическим суждениям.

Ну так что же? Можно объединить этот риторический вопрос с другим, гораздо более острым: если должное нельзя вывести из сущего, то из чего же его можно вывести? Является ли этика абсолютно «автономным» полем исследований? Парит ли она, не связанная с фактами, принадлежащими любой иной дисциплине или традиции? Возникают ли наши моральные интуиции в каком-то необъяснимом этическом модуле, вмонтированном в наш мозг (или наше «сердце», если следовать традиции)? Тогда наши глубочайшие убеждения о том, что правильно, а что – нет, повисли бы на сомнительном небесном крюке. Колин Макгинн замечает:

…согласно Хомскому, есть основания рассматривать нашу этическую способность по аналогии с языковой; мы приобретаем этическое знание, ориентируясь на весьма малочисленные конкретные инструкции, без особого интеллектуального труда, и конечный результат поразительно единообразен, если учесть многообразие получаемых нами этических вводных. Окружение всего лишь запускает и уточняет врожденную схему… в модели Хомского наука и этика равным образом являются следствием случайных свойств человеческой психологии, ограниченной своими особыми определяющими принципами; но кажется, что у этики в нашей когнитивной архитектуре более надежный фундамент. В том, что мы обладаем научным знанием, присутствует элемент везения, которого нет в случае этического знания[821].

Противопоставляя наше, предположительно, врожденное чувство этического знания всего лишь «счастливой» способности заниматься наукой, Макгинн и Хомский предполагают, что существуют причины, по которым мы обладаем первым, и их только предстоит открыть. Будь у нас моральный модуль, нам точно бы захотелось знать, что это и как – а самое главное, почему – он возник. Но, опять-таки, если мы попытаемся заглянуть внутрь, Макгинн попытается прищемить нам пальцы дверью, осуждая как «сциентизм» попытку дать ответы на наши научные вопросы об основаниях этой чудесной точки зрения, которая из всех созданий есть лишь у нас.

Из чего можно вывести долженствование? Наиболее убедительный ответ: этика должна быть каким-то образом основана на понимании человеческой природы – на сознании того, чем является или может быть человек, чего он может хотеть и чем он может хотеть стать. Если это – натурализм, то натурализм не ошибка. Никто не может всерьез отрицать, что для этики важны такие факты о человеческой природе. Можно поспорить лишь о том, где искать наиболее красноречивые факты о человеческой природе – в романах, религиозных текстах, психологических экспериментах, биологических и антропологических исследованиях. Ошибка – не натурализм, а скорее любая простодушная попытка стремительно перейти от фактов к ценностям. Иными словами, ошибка – алчная редукция ценностей к фактам, а не редукционизм, более осмотрительно понимаемый как попытка объединить наше мировоззрение так, чтобы наши этические принципы не вступали в иррациональное противоречие с устройством мира.

Большинство дебатов о натуралистической ошибке лучше интерпретировать как разногласия, аналогичные дебатам вокруг небесных крючьев и подъемных кранов в теории эволюции. Например, Б. Ф. Скиннер (по моему мнению, в алчном редукционизме он – абсолютный чемпион) написал свой собственный этический трактат, «По ту сторону свободы и достоинства»[822]. В нем он совершает всевозможные «натуралистические ошибки» – от крошечных до грандиозных. «Вынести ценностное суждение, назвав нечто благом или злом, означает классифицировать этот предмет с точки зрения его подкрепляющих эффектов»[823]. Посмотрим-ка: значит ли это, что героин, по-видимому, благо, а забота о престарелых родителях – зло? Является ли это возражение всего лишь придиркой к неосторожному определению? Подкрепляющий эффект героина, уверяет нас Скиннер, заметив проблему, «аномален»[824]. Малоубедительная защита от обвинений в алчном редукционизме. В книге он вновь и вновь заявляет, сколь научен его «проект культуры» и как замечательно он подходит для… для чего? Что он говорит о summum bonum?

Наша культура создала науку и технологию, необходимые ей для выживания. Она располагает богатством, позволяющим действовать эффективно. В известной мере она заботится о своем будущем. Но если она и дальше будет считать высшей ценностью свободу и достоинство, а не свое выживание, то может статься, что какая-нибудь иная культура сделает больший вклад в будущее[825].

Надеюсь, вы захотите вслед за мной парировать: ну и что? Даже если Скиннер прав (а он, конечно же, ошибается), что бихевиористский режим – наш лучший шанс на сохранение в будущем нашей культуры, то, надеюсь, вам ясно, что Скиннер вполне может ошибаться, полагая, что «сохранение культуры» – высшая цель, достижению которой кто-либо из нас когда-либо может мечтать поспособствовать. В одиннадцатой главе мы ненадолго задумались, каким безумием было бы поставить сохранение чьих-то генов превыше всего остального. Является ли сохранение чьей-то культуры очевидно более разумной целью, которую следует поставить на самый высокий пьедестал? Оправдает ли она массовое убийство, например, и можно ли во имя ее предать всех своих друзей? Мы, те, кто пользуется мемами, можем увидеть и другие возможности – помимо наших генов и помимо даже благополучия групп (и культур), к которым мы в данный момент принадлежим. В отличие от наших клеток соматической линии, мы можем найти более многогранные raisons d’être.

Проблема Скиннера не в том, что он пытался сделать фундаментом этики научные факты о человеческой природе, но в том, что, предпринимая эту попытку, он так сильно упрощал! Думаю, голуби в Утопии Скиннера и в самом деле могли бы устроиться так, что лучшего и не пожелали бы, но мы намного сложнее голубей. Тот же самый недостаток можно увидеть в попытке обоснования этики, предпринятой другим гарвардским профессором, Э. О. Уилсоном, одним из величайших энтомологов мира, введшим термин «социобиология»[826]. В своем этическом трактате «О природе человека» Уилсон сталкивается с проблемой определения summum bonum, или «высшей ценности», и приходит к двум равнозначным претендентам: «Сначала новоиспеченный этик захочет поразмыслить о высшей ценности сохранения человеческих генов в форме общего для целых поколений фонда… полагаю, что правильное применение эволюционной теории также поощряет разнообразие генофонда как высшую ценность»[827]. Затем он добавляет третьего – универсальные права человека, – но предлагает их демифологизировать. «Разумный муравей» счел бы идеал прав человека «биологически несостоятельным, а само понятие индивидуальной свободы изначально порочным».

Мы соглашаемся с универсальными правами потому, что власть в развитых технологически обществах слишком текуча, чтобы обойти этот характерный для млекопитающих императив; долгосрочные последствия неравенства всегда будут очевидным образом опасны для тех, кто временно пользуется его преимуществами. Полагаю, что это – подлинная причина движения за всеобщие права и что понимание их грубых биологических причин, в конце концов, окажется более убедительным, чем любая рационализация, выработанная культурой, чтобы его поддержать и смягчить[828].

В работе, написанной в соавторстве с философом биологии Майклом Рьюзом, Уилсон заявляет, что социобиология доказала нам, будто «мораль, а точнее, наша вера в мораль, – всего лишь адаптация, возникшая для содействия нашим репродуктивным целям»[829]. Что за чушь. Наши репродуктивные цели, может быть, были тем, что двигало нами, пока мы не смогли создать культуру, и, возможно, они до сих пор играют важную – подчас невероятно важную – роль в нашем мышлении, но это не позволяет делать каких-либо выводов о наших нынешних ценностях. Из того факта, что наши репродуктивные цели были изначальным историческим источником наших современных ценностей, не следует, что они являются конечным (и все еще первоочередным) бенефициаром наших этических поступков. Если Рьюз и Уилсон думают иначе, то они совершают «генетическую» ошибку, о которой нас предупреждал Ницше (а также Дарвин). Как сказал Ницше, «причина возникновения какой-либо вещи и ее конечная полезность, ее фактическое применение и включенность в систему целей toto coelo расходятся между собой»[830]. Совершают ли Рьюз с Уилсоном такую ошибку? Посмотрите, что еще они об этом говорят:

В определенном смысле этика, как мы ее понимаем, – это иллюзия, которую наши гены подсовывают нам, чтобы вынудить сотрудничать… более того, наша биология навязывает нам свои цели, заставляя думать, что существует объективный высший принцип, которому мы все подчиняемся[831].

То, что существует эволюционное объяснение того, как наши мемы и гены взаимодействуют, чтобы выработать стратегии сотрудничества между людьми, используемые нами в рамках цивилизации, должно быть правдой – мы еще не выяснили все подробности, но это должно быть правдой, если только вдалеке не маячат небесные крючья, – но это не было бы доказательством того, что результат идет на пользу нашим генам (как основным выгодоприобретателям). Как только на сцене появляются мемы, они вместе с личностями, которые создают, тоже становятся потенциальными выгодоприобретателями. Следовательно, истинным смыслом эволюционного объяснения было бы не доказательство того, что наша приверженность этическим принципам или «высшей цели» является «иллюзией». Уилсон выражает свои взгляды, прибегнув к знаменитому образу:

Гены держат культуру на поводке. Поводок этот очень длинен, но ценностям неизбежно будут положены пределы в соответствии с их влиянием на человеческий генофонд[832].

Но (если только это правда) отсюда следует, что, в долгосрочной перспективе, если мы усвоим культурные практики, оказывающие на человеческий генофонд разрушительное воздействие, то человеческий генофонд погибнет. Однако нет причин полагать, что эволюционная биология доказывает, будто наши гены достаточно могущественны и прозорливы, чтобы удержать нас от следования стратегиям, в значительной мере противоречащим их интересам. Напротив, эволюционное мышление показывает, что наши гены вряд ли могут быть умнее инженеров, спроектировавших наши воображаемые механизмы жизнеобеспечения (см. четырнадцатую главу) – и посмотрите, какими беспомощными те оказались в ситуации непредвиденного взаимодействия с другими роботами! Мы наблюдали примеры паразитов (например, вирусов), манипулирующих поведением хозяина, вынуждая его действовать не в своих, а в их интересах. Мы наблюдали также примеры комменсалов и мутуалистов, объединяющихся ради достижения общих целей, создавая из отдельных элементов систему-выгодоприобретателя. Согласно намеченной нами меметической модели, личности – всего лишь более крупные и высокоорганизованные системы, и стратегии, которые они усваивают в результате взаимодействия их зараженных мемами разумов, вовсе не обязаны отвечать только интересам их генов – или их мемов. В этом наша трансцендентность, наша способность «восставать против тирании эгоистичных репликаторов» (как говорит Докинз), и здесь нет ничего антидарвинистского или антинаучного.

Типичная для Уилсона и других социобиологов неспособность разглядеть в стане своих критиков кого-либо кроме религиозных фанатиков или научно безграмотных мистиков – еще одно печальное последствие качнувшегося слишком далеко в сторону маятника. Скиннер считал своих оппонентов сборищем картезианских дуалистов и поклонников чудес, а в своем послесловии заявлял:

Человеку qua человеку мы охотно говорим: скатертью дорога! Лишь избавившись от него, мы можем обратиться к подлинным причинам человеческого поведения. Лишь тогда можем мы обратиться от логических заключений к наблюдениям, от чудесного к естественному, от недоступного к тому, чем можно манипулировать[833].

Вместе со многими другими социобиологами Уилсон имеет ту же дурную привычку видеть в каждом, кто с ним не согласен, невежественного и страшащегося науки искателя небесных крючьев. На самом деле, среди несогласных с ними подходящих под это описание людей всего лишь большинство! Есть и меньшинство, в которое входят достойные доверия критики эксцессов, к которым склонны полные энтузиазма представители любой новой научной школы.

Другой выдающийся биолог, Ричард Александер, который подходит к этике гораздо осмотрительнее, выражает уместный скептицизм по адресу предложенных Уилсоном кандидатов на звание высших ценностей: «Покажутся или нет все эти цели человечеству достойными внимания, Уилсон не связывает предложенный им набор с биологическими принципами»[834]. Но Александер также недооценивает способность культуры – мемов – сорваться с Уилсонова поводка. Подобно Уилсону, он признает огромную разницу в скорости генетической и культурной эволюции и настойчиво утверждает[835], что переменчивость культуры не оставляет камня на камне от любой попытки (вроде тех, что были предприняты Хомским и Фодором) положить человеческому мышлению какой-то предел, на котором можно сказать: «Ты не пройдешь». Однако, по его мнению, эволюционная биология показала, что «эгоистичные интересы индивида могут быть реализованы лишь посредством воспроизводства, рождения потомков и помощи родным» и что из этого следует, что никто и никогда не действует из чистого милосердия или альтруизма. Как он пишет:

…эта «величайшая интеллектуальная революция столетия» говорит нам, что, несмотря на наши интуиции, не существует даже осколка доказательства в пользу такого понимания милосердия, и множество убедительных теорий показывает, что любые подобные представления в конечном счете будут сочтены неверными[836].

Но, подобно Уилсону и социал-дарвинистам, он совершает утонченную, смягченную версию генетической ошибки и выделяет курсивом то самое место, где ошибается:

Даже если на протяжении жизни множества поколений культура значительно и непрерывно изменяется, даже если наши проблемы и надежды вырастают из процесса культурных изменений, даже если у людей нет генетических вариаций, которые существенным образом повлияли бы на их поведение, неизменно верным будет то, что кумулятивная история естественного отбора продолжает влиять на наши действия посредством набора генов, которым она наделила человечество[837].

Это и в самом деле верно, однако не доказывает того, на что Александер рассчитывает. Как он настаивает, сколь бы мощным ни было влияние культуры, ему всегда приходится воздействовать на материал, сформированный (и все еще формируемый) в результате действия генетических сил, но оно с тем же успехом может перенаправлять, или использовать, или расшатывать эти генетически подкрепленные конструкции, с которым и ослаблять их или им противостоять. Слишком остро реагируя на нападки культурных абсолютистов (этих безумных искателей небесных крючьев), социобиологи (в этом очень похожие на Дарвина, чрезмерно болезненно относившегося к катастрофистам) любят подчеркивать, что культура должна была вырасти из нашего биологического наследия. Так и есть, и не менее верно, что мы происходим от рыб, но причины наших действий не похожи на рыбьи просто потому, что рыбы – наши предки.

Социобиологи также правы, когда подчеркивают, что наша уникальная способность усваивать различные наборы причин и действовать, исходя из них, не мешает нашим «животным» позывам доставлять нам неудобства или даже мучить и предавать нас. Задолго до того как Саломея станцевала с семью покрывалами, представителям нашего вида было очевидно, что можно добиться того, чтобы врожденные репродуктивные стремления проявились в самое неподходящее время, как чихание и кашель, серьезно угрожая благополучию тела, в котором возникли эти стремления. Как и в случае других видов, множество женщин погибло, спасая своих детей, и множество мужчин умерли юными, нетерпеливо встав на тот или иной опасный путь, движимые смутной надеждой на размножение. Но не следует превращать эти важные сведения о нашей биологической ограниченности в приводящую в глубокое заблуждение идею, будто summum bonum у источника любой цепи практических рассуждений – повеление наших генов. Контрпример показывает, почему это не так: Ларри, чье сердце разбила Лола, любовь всей его жизни, вступает в Армию спасения, чтобы попытаться ее забыть и положить конец своим страданиям. Это срабатывает. Годы спустя св. Ларри Превознесшийся за свои добрые дела получает Нобелевскую премию мира, и на церемонии в Осло Ричард Александер обескураживает участников торжества, напоминая нам, что все это выросло из низменных репродуктивных позывов Ларри. Так и есть. И что с того? Мы совершаем большую ошибку, полагая, будто всю жизнь Ларри можно понять, попытавшись интерпретировать каждое из его действий как косвенно направленное на то, чтобы тем или иным способом обеспечить появление у него внуков.

Возможность того, что мем или комплекс мемов может перенаправить наши базовые генетические предрасположенности, поразительным образом иллюстрируется идущим на протяжении четырех веков социобиологическим экспериментом над людьми, к которому Дэвид Слоан Уилсон и Эллиот Собер недавно красноречиво привлекли внимание специалистов по теории эволюции:

Гуттериты – фундаменталистская религиозная секта, возникшая в Европе в XVI веке и в XIX веке эмигрировавшая в Северную Америку, чтобы избежать воинской повинности. Гуттериты считают свое общество человеческим эквивалентом пчелиного роя. Они практикуют общность имущества (без частной собственности), а также культивируют психологическую установку предельной самоотверженности… непотизм и взаимность, два принципа, используемых большинством эволюционистов для объяснения просоциального поведения у людей, гуттеритами осуждаются как безнравственные. Отдавать надо без оглядки на степень родства и ничего не ожидая взамен[838].

Согласно Уилсону и Соберу, в отличие от большинства сект гуттериты в течение веков с заметным успехом передавали свои взгляды новым группам сторонников, увеличивая сферу своего влияния и численность последователей: «Сегодня в Канаде гуттериты процветают в небольшом сельском районе: они не пользуются преимуществами современных технологий и почти наверняка вытеснили бы представителей других религиозных традиций, если бы не было законов, ограничивающих их экспансию»[839].

Может быть, гуттериты и существуют больше четырех столетий, но для генетического календаря это один миг, так что маловероятно, чтобы какое-либо из ошеломительных отличий их групп от групп, к которым принадлежит остальное человечество, передавалось по наследству посредством генов. (Замена младенцев-гуттеритов на каких-нибудь других, вероятно, не повлияет на «групповую приспособленность» гуттеритских колоний существенным образом. Гуттериты просто – благодаря наследию, полученному посредством культуры, – пускают в ход задатки, являющиеся частью общечеловеческого капитала.) Таким образом, гуттериты – пример того, как культурная эволюция может создать новые групповые свойства, и с точки зрения эволюциониста особенно очарователен их метод деления:

Подобно пчелиной семье, братства гуттеритов разделяются, достигнув больших размеров, причем одна половина остается на первоначальном месте жительства, а другая переезжает на новое, заранее выбранное и подготовленное. Готовясь к размежеванию, они делятся на две группы, одинаковые с точки зрения количества входящих в них людей, их возраста, пола, навыков и личной совместимости. Все члены колонии пакуют свои пожитки и в день отъезда один из списков определяется жеребьевкой. Вряд ли возможно большее сходство с генетическими правилами мейоза[840].

Дарвиновский занавес неведения в действии! Но самого по себе этого для обеспечения групповой солидарности недостаточно, ибо люди, даже прожившие всю жизнь в общине гуттеритов, не баллистические интенциональные системы, а управляемые интенциональные системы, и в управлении они нуждаются постоянно. Уилсон и Собер цитируют Эренпрайса, одного из первых лидеров секты: «Снова и снова мы видим, что человеку в его нынешнем состоянии сложно жить в подлинном содружестве». Они продолжают приводить его слова, в которых Эренпрайс подчеркивает, насколько недвусмысленными и решительными должны быть методы гуттеритов, чтобы преодолеть эту слишком человеческую склонность. Из этих заявлений ясно, что так или иначе социальная организация гуттеритов является результатом культурных практик, которые весьма активно борются с теми самыми чертами человеческой природы, которые Уилсон и Собер желают отрицать или преуменьшить: эгоизмом и восприимчивостью к логическим рассуждениям. Если бы групповое мышление и в самом деле было настолько важной частью человеческой природы, как хотелось бы думать Уилсону и Соберу, родителям и старейшинам-гуттеритам и рта бы не пришлось открывать. (Сравните это с ситуацией, когда у нашего вида и в самом деле есть генетическая предрасположенность: часто ли вы слышали, чтобы родители уговаривали детей есть побольше сластей?)

Уилсон и Собер правы, описывая идеалы гуттеритов как самую суть организменной организации, но большая разница заключается в том, что у людей (в отличие от клеток наших тел или отдельных особей в пчелиной семье) всегда есть возможность выйти из игры. И это, думается мне, последнее, что мы хотим разрушить, занимаясь социальной инженерией. Очевидно, гуттериты с этим не согласны, и то же, полагаю, можно сказать о хозяевах многих незападных мемов[841]. Нравится ли вам идея отдать себя и своих детей в рабство во имя summum bonum наших групп? В этом направлении гуттериты всегда и двигались и, согласно описанию Уилсона и Собера, они добились впечатляющих результатов, но лишь ценой того, что запретили свободный обмен идеями и отбили у людей охоту самостоятельно мыслить (что следует отличать от эгоизма). Любого упрямца, продолжающего свободно мыслить, вызывают на собрание верующих и сурово увещевают; «если он упорствует в своем упрямстве и отказывается прислушиваться даже к Церкви, то есть лишь один ответ – отторгнуть и изгнать его». Тоталитарный режим (даже тоталитарность группы) в высшей степени уязвим перед разубеждением – практически так же как альтруистическая группа уязвима перед «безбилетниками». Это не означает, что разум всегда на стороне отступничества. Вовсе нет. Он всегда на стороне сохранения возможностей, на стороне пересмотра замысла. Обычно это хорошо, но не во всех случаях – важный факт, на который при обсуждении условий, при которых для рационального актора было бы разумно представиться (временно) иррациональным, обращали внимание экономист Томас Шеллинг[842], философ Дерек Парфит[843] и другие. (Например, вы можете захотеть показаться неподходящей мишенью для вымогателей: если вы как-то убедите целый свет в том, что глухи к голосу разума, свет не будет и пытаться делать вам предложения, от которых невозможно отказаться.)

Бывают ситуации – экстремальные ситуации, как отмечают Уилсон и Собер, – когда ограничение свободы мысли может быть разумным, но гуттериты не приветствуют свободомыслие ни при каких обстоятельствах. Им приходится запрещать вам читать те книги, которые хочется, и слушать то, что вы пожелаете. Сохранить такое первозданное состояние можно, лишь тщательно контролируя все каналы коммуникации. Вот почему организменное решение не решает проблем человеческого общества. Таким образом, сами гуттериты являют собой любопытный пример алчного редукционизма не потому, что каждый из них по отдельности алчен (очевидно, что все совсем наоборот), но потому, что они радикально упрощают решение этических проблем. Однако они являются даже еще более наглядным примером способности мемов заражать группу, связанную взаимным общением таким образом, что вся группа сосредотачивается на обеспечении распространения этих мемов любой ценой[844].

В следующем разделе мы подробнее поговорим о том, чем является – и не является – социобиология, чем она могла бы и не могла бы быть, но прежде, чем закрыть тему алчного этического редукционизма, нам следует задуматься о древнем виде этого злосчастного мема со множеством разновидностей: о религии. Если вам нужен очевидный пример натуралистической ошибки, то вряд ли можно найти что-то лучше, чем практика попыток обосновать этические предписания («дóлжное») ссылкой на «сущее»: так сказано в Библии. На это, как и на слова Скиннера и Уилсона, мы должны ответить: ну и что? Почему предполагается, что факты (даже если все это и в самом деле факты), описанные в Библии (или – спешу добавить – в любом ином священном тексте), более убедительно обосновывают этические принципы, чем факты, которые Дарвин приводит в «Происхождении видов»? Да, если вы верите, что Библия (или иной священный текст) в буквальном смысле слова является словом Божьим и что люди посланы на Землю Богом, чтобы исполнять Его волю (а значит, Библия – это своего рода инструкция к Господним орудиям), то у вас и в самом деле есть основания верить, что содержащиеся в Библии этические правила имеют преимущества перед любыми другими. Если, с другой стороны, вы уверены, что, подобно «Одиссее» Гомера, «Потерянному раю» Мильтона и «Моби Дику» Мелвилла, Библия, на самом деле, представляет собой памятник человеческой культуры, созданный без всякого чудесного вмешательства одним или многими авторами-людьми, то вы не станете наделять ее авторитетом большим, чем того заслуживают традиция и любые содержащиеся в ней доводы в силу их собственной убедительности. Таковы – что не должно вызывать удивления – никем не оспариваемые взгляды философов, занимающихся этикой в наши дни; они настолько бесспорны, что, если вы когда-нибудь попытаетесь опровергнуть тезис, высказываемый в современной литературе по этике, указав, что в Библии говорится иное, вас ждут полные недоверия изумленные взгляды. «Это просто натуралистическая ошибка!» – могут сказать этики. «Нельзя выводить „должное“ из такого рода „сущего“!» (Так что не ждите помощи от философов, если заявите, что религия – источник этической мудрости, во всех отношениях превосходящий науку.)

Значит ли это, что в качестве руководств по этике религиозные тексты бесполезны? Разумеется, нет. Они – великолепный источник понимания человеческой природы и возможностей этических кодексов. Подобно тому как нам не следует удивляться, обнаруживая, что современной высокотехнологичной медицине есть много чему поучиться у старинной народной медицины, не следует удивляться и открытию, что эти великие религиозные тексты содержат версии лучших из когда-либо созданных человеческой культурой этических систем. Но, как и в случае народной медицины, следует все тщательно проверить и ничего не принимать на веру. (Не думаете же вы, что мудро засовывать в рот эти «священные» грибы лишь потому, что некая тысячелетняя традиция провозглашает, что они помогают узреть будущее?) Высказываемую мною позицию часто называют «светским гуманизмом». Если для вас светский гуманизм – пугало, то не следует тратить все силы на атаки против социобиологов, бихевиористов или академических философов, ибо они не составляют и доли процента пользующихся влиянием мыслителей, которые тихо и твердо убеждены, что в случае этики религиозные доктрины ничего не решают раз и навсегда, а в лучшем случае только задают ориентиры. На самом деле, именно из этой предпосылки исходят американский Конгресс и суды; ссылка на Конституцию имеет больше веса, чем ссылка на Библию, – и это правильно.

Своей плохой репутацией светский гуманизм зачастую обязан самозваным светским гуманистам, которые являются алчными редукционистами того или иного рода, нетерпимыми к сложностям древних традиций, без уважения относящимися к подлинным чудесам богатого культурного наследия других людей, которыми следует наслаждаться. Если они считают, что все этические вопросы можно свести к одному или нескольким простым определениям (если это плохо для окружающей среды, то это плохо; если это плохо для искусства, то это плохо; если это плохо для бизнеса, то это плохо), то в этике они разбираются не лучше Герберта Спенсера и социал-дарвинистов. Но когда мы выдвигаем вполне уместную встречную претензию, что жизнь сложнее, то следует проявить осторожность, чтобы наш тезис не стал препятствием для исследования вместо того, чтобы быть призывом к исследованию более скрупулезному. Иначе маятник качнется назад.

Итак, как в таком случае выглядело бы более скрупулезное исследование? Перед нами стоит все та же задача, что перед Гоббсом и Ницше: каким-то образом в ходе эволюции мы должны были превратиться в существ, наделенных совестью, которая, по словам Ницше, целует нас – когда кусает[845]. Можно наглядно поставить этот вопрос, представив, что вы осуществляете искусственный отбор людей-альтруистов. Словно селекционер, занятый разведением домашнего скота, голубей или собак, вы можете внимательно изучать свое стадо, помечая в учетном журнале, кто вел себя хорошо, а кто – плохо, и, тем или иным способом вмешиваться в ход событий, поощряя «хороших» рожать больше детей. Со временем ваши действия должны привести к возникновению популяции хороших людей – если предположить, что склонность к хорошему поведению каким-то образом отражается в геноме. Не следует думать об этом как об отборе в пользу «этического модуля», сконструированного лишь для того, чтобы давать на этические вопросы разумные ответы. Любые модули или приборы, по отдельности или вместе, могут приводить напрямую (или в качестве побочного эффекта или бонуса) к склонности отдавать при принятии решений предпочтение альтруистическим стратегиям. В конце концов, очевидно, что преданность собак людям – всего лишь результат бессознательного отбора, которым занимались наш предки. Теоретически, Бог мог проделать с нами то же самое, но предположим, что нам хочется устранить Посредника и объяснить эволюцию этики естественным, а не искусственным отбором. Возможно ли, чтобы то же самое смогли осуществить слепые, лишенные предвидения силы, некое сочетание природных условий?

Не одним махом, насколько можно судить, однако существуют окольные тропы, двигаясь по которым мы постепенно, в результате ряда крошечных изменений, могли подвести самих себя к подлинной моральности. Возьмем для начала «родительский вклад»[846]. Бесспорно, при многих, хотя и не всех возможных обстоятельствах в результате эволюции может возникнуть мутация, приводящая к появлению существ, отдающих больше энергии и времени заботе о своем потомстве. (Не забывайте, что родительский вклад характерен не для всех видов. Это не вариант для тех видов, у которых молодняк вылупляется после смерти родителей, и причины того, почему должны существовать такие в корне отличные родительские стратегии, были хорошо изучены[847].) Как же нам расширить круг теперь, когда у вида закрепилась стратегия родительского вклада в собственных детей?[848] Благодаря новаторской работе Гамильтона о «семейном отборе» и «совокупной приспособленности»[849] нет сомнений, что факторы, подталкивающие к самозабвенной заботе о потомстве также с математической точностью побуждают самозабвенно заботиться о более далеких родичах: дети помогают родителям, братья и сестры – друг другу, тетушки племянникам и т. д. Но, опять-таки, важно помнить, что условия, при которых подобная помощь поддерживается ходом эволюции, не только не универсальны, но и сравнительно редки.

Как отмечает Джордж Вильямс[850], широко распространен не только каннибализм (поедание собратьев по виду, даже близких родственников) – у многих видов братоуничтожение (мы не хотим называть это братоубийством, ибо животные не ведают, что творят) является практически правилом, а не исключением. (Например, когда в одном гнезде вылупляются два орленка (или больше), то первый появившийся на свет, весьма вероятно, убьет своих младших братьев и сестер, если сможет, выталкивая из гнезда яйца или даже вылупившихся птенцов.) Когда лев встречает новую львицу, все еще выкармливающую львят, родившихся в результате предыдущего спаривания, то первым делом он убивает этих львят, чтобы у львицы быстрее началась течка. Известно, что шимпанзе сражаются друг с другом на смерть, а самцы лангуров часто убивают детенышей других самцов, чтобы получить доступ к самкам[851], – так что даже ближайшие наши родственники делают ужасные вещи. Вильямс отмечает, что у всех тщательно изученных на данный момент видов млекопитающих уровень внутривидовых убийств в несколько тысяч раз выше, чем самый высокий уровень убийств, зафиксированный в любом американском городе[852].

Эти мрачные сведения о наших пушистых друзьях зачастую отбрасываются, и авторы популярных рассказов о природе (в документальных телефильмах, журнальных статьях и научно-популярных книгах) часто занимаются самоцензурой, чтобы не шокировать слабонервных. Гоббс был прав: жизнь в естественном состоянии для практически всех иных видов животных и в самом деле «беспросветна, тупа и кратковременна». Если «поступать в согласии с природой» значит делать то, что делают буквально все остальные виды животных, то для всех нас это означало бы рисковать своим здоровьем и благополучием. Известно утверждение Эйнштейна, что Господь Бог изощрен, но не злобен; Вильямс выворачивает это наблюдение наизнанку: Мать-Природа бессердечна – и даже жестока, – но беспредельно глупа. И, как уже столь часто бывало, Ницше доходит до самой сути и находит особенно эффектные выражения:

Вы хотите жить «согласно с природой»? О благородные стоики, какой обман слов! Вообразите себе существо, подобное природе, – безмерно расточительное, безмерно равнодушное, без намерений и оглядок, без жалости и справедливости, плодовитое и бесплодное, и неустойчивое в одно и то же время, представьте себе безразличие в форме власти, – как могли бы вы жить согласно с этим безразличием?[853]

За совокупной приспособленностью следует «взаимный альтруизм»[854], при котором связанные лишь отдаленным родством или и вовсе неродственные организмы (им даже не нужно принадлежать к одному виду) смогут формировать взаимовыгодные альянсы на основании quid pro quo – первый шаг к человеческим обещаниям. На это обычно «возражают», что взаимный альтруизм – неудачное название, ибо на самом деле это вовсе не альтруизм, а лишь та или иная форма просвещенного эгоизма: вы чешете спинку мне, а я вам – вполне буквально, если речь идет об излюбленном простом примере – совместном груминге. Это «возражение» упускает из виду, что к подлинному альтруизму нам приходится двигаться маленькими шагами, и сколь бы низким (или всего лишь а-благородным) ни был взаимный альтруизм, он – важный шаг на этом пути. Он требует высоких когнитивных способностей – весьма специфической памяти, способной повторно распознавать тех, кто в долгу перед вами и кому задолжали вы, а также, например, способности выявить мошенника.

Переход от наиболее практичных и грубых форм взаимного альтруизма к миру, где возможны подлинное доверие и самопожертвование, – задача, к теоретическому изучению которой лишь начали подступать. Первым важным шагом были игры в дилемму заключенного Роберта Аксельрода[855], на которых всех посетителей приглашали предлагать стратегии – алгоритмы – для соревнований со всеми участниками на турнире по дилемме заключенного[856]. Выигрышная стратегия по заслугам стала знаменитой: услуга за услугу, когда игрок просто копирует предыдущий шаг «оппонента», сотрудничая в награду за предшествующее сотрудничество и совершая предательство в ответ на предыдущее отступничество. Эта стратегия имеет множество разновидностей. В случае «доброжелательного» подхода игрок начинает с сотрудничества, а затем просто поступает с другими так же, как и другие на предыдущих этапах с ним. Как легко можно видеть, у двух «доброжелательных» игроков, соревнующихся друг с другом и бесконечно сотрудничающих, дела будут обстоять наилучшим образом, но если «доброжелательный» игрок столкнется со «зловредным», который в любой момент без всяких оснований совершает предательство, то его ждет изнурительный круг бесконечного предательства в отместку за предыдущее (разумеется, оба получат по заслугам, как они не устают себе напоминать).

Исследованные в ходе первых турниров Аксельрода простые ситуации уступили гораздо более сложным и реалистичным сценариям. Новак и Зигмунд нашли стратегию, которая в целом ряде значимых обстоятельств более выигрышна, чем «услуга за услугу»[857]. Китчер[858] исследует мир добровольных игр в дилемму заключенного (если конкретный партнер вам не нравится, можно отказаться от игры). Китчер подробно и математически доказывает, как «разборчивые альтруисты» (которые запоминают, кто в прошлом совершил отступничество) могут процветать в определенных – не всех – условиях, а также начинает классифицировать условия, в которых различные стратегии прощения и забвения могут устоять под натиском постоянно присутствующей перспективы наплыва антисоциальных личностей. Среди направлений, открытых анализом Китчера, особо увлекательным представляется возникновение групп, в которых сильные и слабые проявляют склонность отделяться друг от друга и предпочитают сотрудничать внутри этих вновь образованных групп.

Может ли это заложить основу для чего-то наподобие ницшеанской переоценки ценностей? Случались и более необычные вещи. Стивен Уайт[859] начал исследовать новые сложности дилеммы заключенного со множеством участников. (Это – игра, ведущая к трагедии общин, результатом которой являются как истощение запасов рыбы в земных океанах, так и леса, состоящие из высоких деревьев.) Как показывает Китчер, простые сценарии поддаются анализу – уравнения взаимодействий и их предполагаемых результатов можно решать, прибегая непосредственно к математическим вычислениям, – но стоит добавить больше реализма, а вместе с тем и сложности, и непосредственное решение уравнений становится неосуществимым, а нам приходится обращаться к косвенным методам компьютерного моделирования. В такой модели вы просто задаете существование сотен тысяч воображаемых индивидов, обеспечиваете их десятками, или сотнями, или тысячами стратегий поведения или иных свойств, и позволяете компьютеру самостоятельно разыгрывать между ними тысячи или миллионы игр, фиксируя результаты[860].

Это – то направление социобиологии или эволюционной этики, которое никому не следует высмеивать. Оно непосредственно проверяет догадки (такие, как озарения Гоббса и Ницше) относительно наличия естественных, эволюционно осуществимых путей к нашему современному состоянию. Мы можем быть вполне уверены, что это верно, ибо это – наше современное состояние, но такое исследование обещает прояснить, сколько и какой проектно-конструкторской работы потребовалось для того, чтобы мы его достигли. С одной стороны, может статься, что существует достаточно узкое бутылочное горлышко; нужна была весьма маловероятная, но крайне важная последовательность счастливых совпадений. (Анализ Уайта дает некоторые веские основания считать, что условия на самом деле были довольно жесткими.) С другой стороны, может оказаться, что существует довольно значительная «область притяжения», в любых обстоятельствах подталкивающая практически любых животных с высокими когнитивными способностями к обществам с отчетливыми сводами этических правил. Было бы замечательно увидеть, что скажут нам об ограничениях, налагаемых на эволюцию этики, широкомасштабные компьютерные модели этих сложных социальных взаимодействий. Но уже сейчас мы практически можем быть уверены, что взаимное признание и способность давать обещания (важность которых подчеркивает как Гоббс, так и Ницше) являются обязательными условиями эволюции морали. Возможно (хотя, судя по имеющимся у нас сейчас данным, маловероятно), что киты и дельфины или человекообразные обезьяны отвечают этим необходимым условиям, но никакие другие виды совершенно не демонстрируют такого рода социальное познание, от которого зависит подлинная нравственность. (Я пессимистически подозреваю, что основная причина, по которой мы все еще считаем дельфинов и китов глубоководными моралистами, состоит в том, что их так сложно изучать в дикой природе. Большинство сведений о шимпанзе – некоторые из которых исследователи годами сознательно игнорировали – показывают, что они живут в подлинно гоббсовском естественном состоянии, гораздо более беспросветном и тупом, чем многим хотелось бы верить.)

4. Социобиология: хорошо и плохо, добро и зло

…человеческий мозг работает так, как работает. Желая, чтобы он работал как-то по-другому, – можно быстро прийти к утверждению, что науку и этику подтачивает какой-то этический принцип (а что еще можно сделать с принципом, если факты свидетельствуют об обратном?).

Стивен Пинкер [861]

Социобиология двулика. Одним ликом она обращена к социальному поведению животных: глаза со вниманием прищурены, губы поджаты, все суждения выносятся с осторожностью. Другого лика практически не видно из‐за мегафона: в великом возбуждении он выкрикивает сентенции о человеческой природе.

Филип Китчер [862]

Следующая часть нашего исследования человеческой природы как натуралистического основания взвешенного этического мышления начнется с неопровержимого факта, что люди – продукт эволюции; мы поговорим об ограничениях, присущих нам с рождения, и о существующих между нами различиях, которые могут иметь этическое значение. Многие, по всей видимости, полагают, что этика будет поставлена под удар, если окажется, что люди (в отличие о того, что говорится в Библии) не занимают в иерархии существ место немногим ниже ангелов. Если не все мы совершенно (и равным образом) рациональны, не все легко (и равным образом) поддаемся обучению и не все проявляем (в равной мере) остальные способности, то лежащие в основе наших представлений посылки Равенства и Способности к совершенствованию оказываются под вопросом. Будь это так, наше положение было бы безнадежным, ибо нам уже известно о человеческих слабостях и различиях слишком много, чтобы можно было сохранить эти представления. Но есть также и более рациональные точки зрения на человеческую природу, оказывающиеся под вопросом из‐за открытий ученых (не только эволюционистов).

Нет сомнений, что то, что мы можем узнать об индивиде или типе или группе индивидов (женщинах, выходцах из Азии и т. д.), способно оказать глубокое влияние на то, как мы склонны к ним относиться и с ними обходиться. Если я узнаю, что у Сэма шизофрения или сильная задержка развития, что он страдает головокружениями или периодической потерей сознания, я не найму его водить школьный автобус. Если же мы от конкретных фактов об отдельных людях обращаемся к общим суждениям о группах индивидов, ситуация усложняется. Какова разумная и справедливая реакция страховых компаний на факты о разной продолжительности жизни у мужчин и женщин? Справедливо ли будет брать с них разные суммы за страховку? Или следует соблюдать одни и те же правила для представителей обоих полов и не считать несправедливостью то, что у них разные шансы на получение выплат? Если речь идет о сознательно приобретенных различиях (например, курильщиках и тех, кто не курит), мы считаем справедливым поднять цену страховки для курильщиков, но что же делать с врожденными различиями? Как группа, афроамериканцы необычно предрасположены к высокому давлению, у людей латиноамериканского происхождения шансы заболеть диабетом выше средних, а белые чаще страдают от рака кожи и муковисцидоза[863]. Следует ли учитывать эти различия при расчете их медицинской страховки? У людей, чьи родители курили в доме, где они росли, не по их вине выше риск заболеваний дыхательных путей. Как группа, молодые мужчины – водители менее осторожные, чем молодые женщины. Какой из этих фактов следует принимать в расчет, в какой мере и почему? Множество подобных дилемм возникает, даже если мы говорим о фактах, касающихся отдельных лиц, а не о статистических закономерностях: следует ли работодателям (или кому-то еще) знать, состояли ли вы когда-нибудь в браке, имеете ли судимость, попадали ли в автомобильную аварию и ныряли ли с аквалангом? Есть ли принципиальная разница между разглашением информации об аттестате, полученном по окончании школы, и о результатах пройденного тем же человеком теста на уровень IQ?

Все это сложные этические проблемы. В данный момент идет публичная дискуссия о том, какую информацию об отдельных людях могут запрашивать работодатели, правительство, школы, страховые компании и т. д., и отсюда уже недалеко до вывода о том, что было бы лучше, если бы наука вовсе не пыталась искать информацию определенного рода. Если существует значительная разница между мозгом мужчины и женщины или есть ген, определяющий предрасположенность к дислексии или насилию (или музыкальной одаренности, или гомосексуальности), то нам лучше об этом не знать. Не следует с легкостью отметать эту рекомендацию. Если вы когда-нибудь задавались вопросом, есть ли какая-то касающаяся вас (вашего здоровья, способностей, видов на будущее) информация, которую вы предпочли бы не знать, и решали, что такая информация существует, вам следует быть готовыми серьезно взвесить мнение, что лучший (вероятно, единственный) способ гарантировать, чтобы людям не навязывали знание подобных фактов – наложить запрет на исследования, которые могут привести к их открытию[864].

С другой стороны, если мы не исследуем эти проблемы, то откажемся от важных возможностей. Общество весьма заинтересовано в том, чтобы отслеживать, арестовывали ли потенциальных водителей школьных автобусов за пьяное вождение, и не менее сильно – в открытии любых иных фактов о членах этого общества, которые могут улучшить нашу жизнь или защитить общество в целом и его отдельных членов в частности. Именно это делает такими важными и спорными принимаемые нами исследовательские решения. Неудивительно, что социобиологические исследования ведутся в атмосфере неослабной настороженности на грани с тревогой, и когда, как это часто происходит, тревога усиливается, истина подчас оказывается жертвой пропаганды.

Начнем с самого термина «социобиология». Вводя его, Э. О. Уилсон хотел обозначить весь спектр биологических исследований, связанных с эволюцией взаимоотношений между организмами в парах, группах, стаях, колониях, нациях. Социобиологи изучают отношения между термитами в термитниках, кукушатами и их одураченными приемными родителями, членами управляемых матриархами стад слонов, стай обезьян, самцами морских слонов и их гаремами – а также человеческими парами, семьями, племенами и народами. Но, как говорит Китчер, социобиологией животных исследователи всегда занимались с большим тщанием и осторожностью[865]. На самом деле, именно в этой области произошли некоторые из наиболее важных (и широко разрекламированных) научных прорывов в современной теоретической биологии: например, классические работы Гамильтона, Триверса и Мейнарда Смита.

Можно сказать, что Гамильтон положил начало этому направлению исследований, разработав общие принципы родственного отбора (решившего, помимо прочего, множество поставленных Дарвином загадок об эусоциальности насекомых – о том, как муравьи, пчелы и термиты ведут «самоотверженную» жизнь в больших колониях, причем большинство из них является стерильными слугами единственной фертильной королевы). Но теория Гамильтона не решила всех проблем, и среди важных дополнений, сделанных Ричардом Александером, находится описание условий, при которых в ходе эволюции могли возникнуть эусоциальные млекопитающие – «предсказание», поразительным образом подтвержденное последующими исследованиями удивительных южноафриканских голых землекопов[866]. Это был настолько поразительный триумф адаптационистского мышления, что он заслуживает более широкой известности. Как пишет об этом Карл Зигмунд, идеи Гамильтона

…привели к самому невероятному открытию, когда в 1976 году американский биолог Р. Д. Александер читал лекцию о стерильных кастах. Было хорошо известно, что подобные касты существуют у муравьев, пчел и термитов, но не у позвоночных. В ходе своего рода мысленного эксперимента Александер предположил, как могли бы выглядеть млекопитающие, у которых в ходе эволюции могла бы возникнуть стерильная каста. Подобно термитам, такому животному нужно бы было расширяемое гнездо, где можно было бы хранить большой запас пищи и укрываться от хищников. Из-за размеров оно не смогло бы жить под корой деревьев (как это делало насекомое, бывшее, предположительно, предком термитов). Но подземные норы, набитые крупными корнеплодами, были бы прекрасным решением. Климат должен быть тропическим; почва (весьма толстый намек на Шерлока Холмса!) – плотной глиной. Все вместе представляло собой остроумный экзерсис из области кабинетной экологии. Но после лекции Александеру сообщили, что его гипотетическое животное и в самом деле живет в Африке; то был голый землекоп, небольшой грызун, которого изучала Дженнифер Джарвис[867].

Голые землекопы – удивительно уродливые и странные создания, мысленный эксперимент Матери-Природы, способный посрамить любые фантазии философов. Они – подлинно эусоциальные животные. Королева колонии голых землекопов – единственная фертильная самка, которая держит всех остальных животных колонии под контролем с помощью феромонов, подавляющих созревание репродуктивных органов других самок. Голые землекопы регулярно едят собственные экскременты, а когда раздувшаяся до гротескных размеров беременная королева не может дотянуться до собственного ануса, она выпрашивает фекалии у своей свиты. (Вам достаточно? Но об этих животных можно рассказать гораздо, гораздо больше: настоятельно рекомендую разузнать о них тем, чье любопытство превосходит брезгливость.) Из изучения голых землекопов и других животных при помощи дарвиновских методов обратного конструирования – иными словами, адаптационизма – мы узнали очень многое и, без сомнения, узнаем еще больше. Важная работа Э. О. Уилсона об общественных насекомых по заслугам снискала всемирную славу[868], и есть буквально сотни других прекрасных социобиологов, занимающихся изучением животных[869]. К несчастью, все они работают, находясь под подозрением, спровоцированным алчными (и, по словам Китчера, весьма громогласными) заявлениями немногих социобиологов, занимающихся изучением поведения людей, которые затем воспроизводились в ходе усиливавшихся атак со стороны их оппонентов. Это и в самом деле злосчастный результат, ибо, как в любой иной полноправной области науки, некоторые из их работ великолепны, некоторые хороши, некоторые хороши, но ошибочны, а некоторые плохи – но ни одна не является злонамеренной. То, что серьезных исследователей систем размножения, токования, территориального поведения и тому подобных явлений в жизни животных мажут той же краской, что и тех, кто самым вопиющим образом злоупотреблял социобиологией человека, – одновременно и несправедливый приговор, и серьезное искажение образа науки.

Но ни та, ни другая «сторона» не выполнила своих обязанностей. К несчастью, из‐за менталитета осадного положения лучшие из социобиологов с известной неохотой критикуют халтурные труды некоторых своих коллег. Хотя часто можно видеть, что Мейнард Смит, Вильямс, Гамильтон и Докинз в печати решительно исправляют различные невинные ошибки в рассуждениях и указывают на осложнения (короче говоря, вносят исправления, что является естественной темой обсуждений в любой науке), они, по большей части, уклоняются от решения крайне неприятной задачи – необходимости указать на более серьезные огрехи в сочинениях тех, кто с энтузиазмом злоупотребляет прекрасными плодами их трудов. Однако Дональд Саймонс[870] представляет собой живительное исключение из правила, а есть и другие. Я укажу лишь на один из основных источников плохого мышления, широко распространенного в социобиологии человека, о котором сами социобиологи редко говорят с должной аккуратностью – возможно, потому что Стивен Джей Гулд в своей критике попал в точку, а им до смерти не хочется признаваться, что он в чем-то прав. Однако здесь он не ошибается, как и Филип Китчер[871], гораздо более дотошный в своей критике. Вот версия Гулда, которую не очень легко понять. (Поначалу я не видел, как можно принять ее доброжелательно, и мне пришлось просить Рональда Амундсена, великолепного философа биологии, объяснить мне, что Гулд имел в виду. Амундсен преуспел.)

Стандартные основания дарвиновских Сказок просто так к людям неприменимы. Эти основания подразумевают: если адаптивный, то генетический, – ибо выводы об адаптации обычно являются единственным основанием генетической истории, а дарвинизм – теория генетического изменения и вариаций в популяции[872].

Что это значит? Гулд не говорит (как могло бы на первый взгляд показаться), будто адаптационистские выводы к людям неприменимы. Он говорит, что, поскольку в случае человека (и только человека) всегда существует другой возможный источник рассматриваемой адаптации – а именно культура, – нельзя так просто делать вывод, что изучаемая черта появилась в результате генетической эволюции. Даже в случае животных рискованно исходя из адаптации делать выводы о генетической основе, когда рассматриваемая адаптация является не анатомическим признаком, а паттерном поведения, очевидно, представляющим собой Удачное решение. Ибо в этом случае есть и другое возможное объяснение: общая неглупость вида. Как мы так часто наблюдали, чем очевиднее ход, тем менее надежен вывод, будто он должен был быть скопирован у предшественников – точнее говоря, получен с генами.

Много лет назад я играл в свою первую компьютерную «видеоигру» в Лаборатории искусственного интеллекта Массачусетского технологического института: она называлась «Война в лабиринте», и играть в нее могли сразу несколько человек одновременно – каждый за отдельным терминалом, связанным с центральным компьютером, работающим в режиме разделения времени. На экране появлялось изображение лабиринта в прямой линейной перспективе: в этом лабиринте находился зритель. Впереди были видны коридоры, уводящие вправо и влево, а с помощью клавиш клавиатуры можно было двигаться вперед и назад, либо поворачиваться в стороны под прямым углом. Другая клавиша играла роль ружейного спускового крючка: ружье стреляло по прямой. Все другие игроки бродили по тому же виртуальному лабиринту в поисках мишени и надежде мишенью не стать. Если у вас на пути оказывался один из игроков, он выглядел как простая мультяшная фигурка, которую вы надеялись пристрелить прежде, чем она обернется, увидит вас и сама выстрелит. После нескольких минут лихорадочной игры, за которые мне несколько раз «выстрелили» в спину, нарастающая паранойя показалась мне столь неприятной, что я принялся искать способ с нею справиться: в лабиринте я обнаружил тупик, куда забрался и где просто сравнительно спокойно сидел, не спуская пальца со спускового крючка. Затем я осознал, что воспроизвел стратегию мурены, в своей хорошо защищенной норе терпеливо ждущей, пока мимо проплывет что-нибудь стоящее нападения.

А теперь задумаемся: дает ли мое поведение в этой ситуации какие-то основания для того, чтобы предположить, будто Homo sapiens генетически предрасположен к поведению, характерному для мурены? Разве испытываемый мною в описанной ситуации стресс реанимировал некую древнюю стратегию, дремавшую в моих генах с тех времен, когда мои предки еще были рыбами? Разумеется, нет. Эта стратегия попросту слишком очевидна. Она казалась вынужденным ходом, но была как минимум Удачным решением. Мы не удивились бы, обнаружив, что марсиане в марсианских пещерах занимают оборонительную позицию, становясь спиной к стене, и не подумали бы на этом основании, будто вероятность обнаружить среди предков марсиан мурен окажется выше нуля. Конечно, я – отдаленный родич мурен, но тот факт, что в данной окружающей среде я открыл эту стратегию, несомненно, объясняется лишь ее очевидной успешностью (если учесть мои потребности и желания, а также осознание ограниченности на тот момент собственных способностей). Перед нами иллюстрация фундаментальной сложности (не непреодолимой, но гораздо более серьезной, чем принято признавать), мешающей делать выводы в области социобиологии человека: если мы показываем, что конкретный тип человеческого поведения повсеместно или практически повсеместно присутствует в весьма далеких друг от друга человеческих культурах, то это вовсе не равно доказательству наличия генетической предрасположенности к подобному поведению. Насколько я знаю, во всех известных антропологам культурах охотники бросают копья заостренным концом вперед, но из этого, очевидно, не следует, что есть «остроконечный» ген, на практике зафиксированный у нашего вида.

Различные виды животных могут проявлять сходную, хоть и не столь ярко выраженную способность переизобретать колесо – несмотря даже на отсутствие у них культуры. Осьминоги поразительно умны, и, хотя они не проявляют признаков переноса культуры, они достаточно сообразительны, чтобы нас не удивляло открытие, что они в частном порядке находят множество Удачных решений для задач, которые никогда не вставали перед их предками. Любое подобное единообразие могло быть неверно интерпретировано биологами как знак существования особого «инстинкта», когда на самом деле это всего лишь общая разумность, которая снова и снова позволяет им наталкиваться на одну и ту же великолепную идею. Перенос культуры делает интерпретацию поведения Homo sapiens во много раз сложнее. Даже если некоторые отдельные охотники недостаточно умны, чтобы самостоятельно понять, что копье следует бросать острым концом вперед, их сородичи им об этом расскажут или они сами заметят такое поведение и немедленно оценят его результаты. Иными словами, если вы – не полный идиот, то вам не нужно генетическое основание для адаптации, которую вы в любом случае заимствуете у друзей.

Трудно поверить, что социобиологи могут ошибиться, проигнорировав эту постоянно присутствующую возможность, но есть поразительные свидетельства того, что они снова и снова совершают эту ошибку[873]. Можно вспомнить о множестве случаев, но я остановлюсь на особенно заметном и хорошо известном. Хотя Э. О. Уилсон ясно заявляет[874], что человеческое поведение, которое можно объяснить конкретной генетической гипотезой, должно быть «наименее рациональным в человеческом репертуаре… иными словами, оно предполагает существование врожденных, биологических явлений, которые в наименьшей степени поддаются культурной мимикрии», далее[875] он, например, заявляет, что существование территориальности во всех человеческих культурах (нам, людям, нравится называть какие-то фрагменты пространства своими) – это очевидное доказательство наличия у нас, как и у очень многих других видов, врожденной генетической предрасположенности оборонять свою территорию. Может, это и так – на самом деле, это не было бы удивительно, поскольку многие виды очевидным образом демонстрируют врожденное территориальное поведение, и сложно представить, какая сила могла бы удалить такую предрасположенность из нашего генотипа. Но само по себе повсеместное присутствие территориальности в человеческих обществах вовсе не является тому доказательством, поскольку территориальность так уместна во множестве человеческих практик. Если она и не вынужденный ход, то близка к тому.

Те же соображения, которые в других областях биосферы свидетельствуют в пользу объяснения явлений с точки зрения естественного отбора адаптации, – очевидная полезность, явная ценность, неоспоримая разумность замысла – в случае человеческого поведения свидетельствуют против необходимости в любом подобном объяснении. Если решение настолько удачно, то во всех культурах его будут постоянно открывать заново, и для этого не нужны ни генетическая передача по наследству, ни культурный перенос отдельных элементов[876]. В двенадцатой главе мы видели, что именно перспектива параллельной культурной эволюции (переизобретение колеса) мешает нам превратить меметику в науку. С той же сложностью и по тем же причинам сталкиваются любые попытки вывести генетические факторы из культурной схожести. Но, хотя Уилсон иногда отмечал существование этой проблемы, в других местах он о ней забывает:

Поразительно сходство между древними цивилизациями Египта, Месопотамии, Индии, Китая, Мексики и Центральной и Южной Америки в этих основных чертах. Их невозможно объяснить случайностью или взаимообменом культур[877].

Нам надо по очереди рассмотреть все поразительные сходства, чтобы решить, нуждаются ли какие-либо из них в генетическом объяснении, ибо, помимо взаимообмена культур (культурного наследования) и случайности, существует возможность повторного изобретения. В случае многих или всех подобных сходств могут действовать конкретные генетические факторы, но, как настаивал Дарвин, лучшим доказательством всегда будут индивидуальные особенности – причудливые гомологии – и пережитки, не являющиеся более рациональными. Наиболее убедительные подобные случаи в настоящее время изучаются на базе недавно заключенного под именем эволюционной психологии альянса социобиологии и когнитивной психологии[878]. Акцентирование внимания на конкретном примере позволит увидеть полезный контраст между хорошим и плохим дарвинистским мышлением в изучении человеческой природы и прояснить, какое место отводится только что упоминавшейся рациональности (или всего лишь неглупости).

Насколько мы, люди, логичны? Кажется, что в некоторых отношениях – в высшей степени, в других же неприлично непоследовательны. В 1969 году психолог Питер Уэйсон разработал простой тест, который умные люди (например, студенты университета) проходят весьма неудачно. Можете сами попробовать. Перед вами четыре карточки: некоторые перевернуты вверх той стороной, на которой изображены буквы, другие – той, на которой цифры. У каждой карточки с одной стороны буква, а с другой – цифра:

Ваша задача – решить, есть ли в данном случае исключения из следующего правила: Если на одной стороне карты буква «D», то на другой – цифра «3». Итак, какие карты вам нужно перевернуть, чтобы понять, правда ли это? Как ни грустно, в большинстве подобных экспериментов верный ответ дает меньше половины студентов. Что насчет вас? Правильный ответ гораздо очевиднее, если немного изменить содержание (но не структуру) задачи. Представьте, что вы – вышибала в баре, и ваша задача – не позволить несовершеннолетним посетителям (тем, кому еще нет 21) пить пиво. С одной стороны на карточках информация о возрасте, а с другой – о том, что пьет посетитель бара. Какие карточки нужно перевернуть?

Очевидно, что первую и последнюю, как и в первой задаче. Почему с одним условием задачу решить гораздо проще, чем с другим? Возможно, могли бы вы подумать, из‐за абстрактности первой задачи и конкретности второй, или из‐за привычности ее условий, или из‐за того, что в ней дается ссылка на общепринятое правило, а не случайную закономерность. Испытуемым буквально сотни раз предлагался тест Уэйсона с карточками: сотни его разновидностей, проверявших те или иные гипотезы. Успехи испытуемых сильно отличались: они зависели от деталей конкретного теста и его условий, но анализ всех результатов не оставляет сомнений, что есть условия, которые делают тест сложным для практически всех групп испытуемых, а есть те, при которых тест оказывается простым для тех же самых людей. Но загадка, напоминающая задачу двух черных ящиков, остается неразгаданной: что именно в этих сложных случаях делает их сложными – или (вопрос получше) что именно в простых случаях делает их простыми? Космидес и Туби[879] выдвинули эволюционную гипотезу, и сложно представить, чтобы эта конкретная идея возникла у кого-то, кто не имел бы ясного понимания возможностей дарвинистского мышления: простые случаи – это все те случаи, которые легко проинтерпретировать как задачи по охране общественного договора или, иными словами, выявлению мошенников.

Складывается впечатление, что Космидес и Туби раскопали останки нашего ницшеанского прошлого! Разумеется, выработать гипотезу еще не значит ее доказать, но одно из важных ее достоинств состоит в том, что ее очень легко проверить, и пока что она без труда переживала все попытки ее опровергнуть. Предположим, что гипотеза верна; докажет ли это, что мы способны размышлять лишь о том, к размышлению о чем предназначила нас Мать-Природа? Очевидно, нет; это всего лишь показывает, почему об одних вещах нам размышлять проще («естественнее»), чем о других. Мы разработали культурные артефакты (системы формальной логики, статистики, теории принятия решений и так далее – то, что изучают в университетах), многократно расширяющие наши интеллектуальные способности. Однако даже эксперты зачастую пренебрегают этими специализированными методами, возвращаясь к старому доброму рассуждению по наитию – как показывает тест Уэйсона, подчас с досадными результатами. Вне связи с какими-либо дарвиновскими гипотезами мы знаем, что люди склонны поддаваться когнитивным иллюзиям, если только не проявляют особую сознательность при использовании этих сверхмощных методов рассуждения. Почему мы подвержены этим иллюзиям? Специалист по эволюционной психологии скажет: по той же причине, по которой мы подвержены оптическим иллюзиям и иным иллюзиям восприятия – мы так устроены. Мать-Природа спроектировала нас, чтобы решать определенный набор задач, поставленных окружающей средой, в которой мы эволюционировали, и каждый раз, когда возникало недорогое решение – сделка, которая достаточно хорошо решала бы наиболее настоятельно требующие решения проблемы, даже если ей не доставало универсальности, – оно, как правило, и избиралось.

Космидес и Туби называют эти модули «дарвиновскими алгоритмами»; это – механизмы, похожие на четвертачник, только элегантнее. Очевидно, что лишь одним таким механизмом рассуждения дело не обошлось. Космидес и Туби собрали доказательства существования иных алгоритмов специального назначения, полезных для размышлений об угрозах, иных социальных обменах и возникающих повсеместно типах проблем: зонах риска, жестких предметах, заражении. Мы располагаем не простым, центральным и универсальным механизмом мышления, а набором приспособлений, каждое из которых достаточно хорошо (или, по крайней мере, хорошо для тех условий, в которых возникло в ходе эволюции) и которое сегодня можно легко экзаптировать для новых целей. Космидес сравнивает наш разум со швейцарским ножом. На каждом шагу мы обнаруживаем странные провалы в наших способностях, удивительные ошибки, подсказывающие нам, как могла развиваться история конкретного проекта, объясняющая механизм, скрывающийся за блистательным фасадом культуры. Без сомнения, постоянный поиск феноменов QWERTY – правильный метод, позволяющий психологам заниматься обратным конструированием человеческого разума.

По моему мнению, Космидес и Туби – одни из лучших современных психологов-дарвинистов, и поэтому я и выбрал их в качестве примера, однако мне следует добавить к своим рекомендациям кое-какую конструктивную критику. Ярость, с которой их атакуют поклонники Гулда и Хомского, ошеломляет, и в горячке боя они тоже склонны окарикатуривать противников и подчас слишком поспешно отметать сомнения в их доводах, заявляя, что они основаны всего лишь на оборонительной позиции старомодных специалистов в области общественных наук, все еще понятия не имеющих об эволюции. Так дело обстоит часто, но не всегда. Даже если они и правы (а я уверен, что так и есть) в том, что наша, человеческая рациональность – результат деятельности сонма специализированных устройств, спроектированных естественным отбором, отсюда не следует, что этот наш «швейцарский нож» нельзя время от времени использовать для повторного изобретения колеса. Иными словами, нам все еще остается доказать, что любая конкретная адаптация не является культурным продуктом, весьма непосредственно (и рационально) отвечающим на сложившиеся совсем недавно условия. Они это знают и тщательно избегают ловушки, в которую, как мы видели, попал Э. О. Уилсон, но иногда забываются в пылу сражения.

Подобно Дарвину, из‐за стремления размежеваться с катастрофизмом проглядевшему безобидную возможность внезапного вымирания видов, Туби, Космидес и другие эволюционные психологи, столь стремящиеся заменить «стандартную модель социальных наук» подлинно дарвиновской моделью разума, склонны игнорировать банальную возможность независимого открытия вынужденных ходов. Среди заповедей стандартной модели социальных наук есть следующая:

В то время, как животными жестко управляет их биология, поведение человека определяется культурой, автономной системой символов и ценностей. Свободные от биологических ограничений, культуры могут варьироваться свободно и безгранично… Обучаемость – это процесс общего назначения, используемый во всех областях знания[880].

Разумеется, это неверно, неверно, неверно. Но сравните с моей лишь слегка нестандартной моделью социальных наук:

В то время, как животными жестко управляет их биология, поведение человека по большей части определяется культурой, в основном автономной системой символов и ценностей, вырастающей на биологическом основании, но формирующейся независимо от него. Способные преодолеть биологические ограничения или избежать их в большинстве отношений, культуры достаточно отличаются друг от друга, чтобы существенные вариации могли бы тем самым быть объяснены… Обучаемость – это не процесс общего назначения, однако у людей так много специализированных приспособлений и они научаются с такой гибкостью их использовать, что обучаемость часто можно рассматривать, как если бы она была абсолютно нейтральным в отношении среды и содержания даром здравомыслия.

Это – модель, которую я отстаивал в данной книге; она не защищает небесные крючья, а просто признает, что теперь у нас есть подъемные краны более универсальные, чем доступные представителям любого другого вида[881].

Как и в любой другой области науки, в социобиологии и эволюционной психологии существует множество хороших и плохих исследований. Являются ли какие-нибудь из них злонамеренными? Авторы некоторых как минимум проявляют потрясающую неосмотрительность, не задумываясь о том, как плодами их трудов могут злоупотребить идеологии того или иного направления. Но, опять-таки, в результате разгорающегося пожара обвинений дыма больше, чем огня. Один пример может помочь окинуть взором все мрачное поле боя. Бывают ли среди уток насильники? Социобиологи обнаружили общую закономерность поведения: у некоторых видов (например, уток) самцы проявляют жестокость во время спаривания с очевидно не желающими этого самками. Исследователи назвали это изнасилованием, и их оппоненты возмутились выбору термина – громче всех выступала биолог и феминистка Энн Фаусто-Стерлинг[882].

У нее были на то основания. Я сказал, что мы не будем называть «убийством» характерное для многих видов братоуничтожение, ибо животные не ведают, что творят. Они уничтожают друг друга, но не совершают при этом преступления. В этом смысле одна птица не может убить другую – в узком смысле слова понятие «убийство» предполагает намеренное, предумышленное, преступное убийство человека человеком. (Вы можете застрелить медведя, но не совершить его преднамеренное убийство, и он может растерзать вас – но это тоже не будет преднамеренным убийством.) Итак, может ли одна утка изнасиловать другую? Фаусто-Стерлинг и другие феминистки говорят, что нет: это неверное употребление термина, который также может быть применен только к преступлениям, совершаемым людьми против людей. Если бы в английском языке существовал общий термин, который относился бы к понятию «изнасилование» как «уничтожение» (или «нечаянное убийство», или «убийство по неосторожности») относится к «преднамеренному убийству», то использование социобиологами термина «изнасилование» (вместо термина с более широким значением) применительно к насильственному спариванию у животных было бы совершенно возмутительным. Но такого термина нет.

Так будет ли серьезным проступком использование однозначного и яркого понятия «изнасилование» вместо «принудительного спаривания» (или любого другого подобного термина)? Это по меньшей мере нетактично. Но жалуются ли критики на использование других терминов, заимствованных из человеческой жизни и широко используемых социобиологами? У пауков существует «каннибализм» сексуального характера (самки ждут, пока самцы оплодотворят их, а затем убивают и съедают партнера), а чайки проявляют склонность к «лесбийскому поведению» (самки образуют устойчивые на протяжении нескольких сезонов пары, вместе защищают территорию, строят гнезда и высиживают птенцов). Бывают черви-«гомосексуалы» и птицы-«рогоносцы». По меньшей мере одна из оппоненток, Джейн Ланкастер[883], возражает против использования слова «гарем» применительно к группе самок, охраняемых одним самцом и спаривающихся только с ним, как, например, это делают морские слоны; она рекомендует заменить его термином «группа с одним самцом», поскольку состоящие в ней самки «фактически, независимы во всем, за исключением оплодотворения»[884]. Мне кажется, что предумышленный акт каннибализма, совершаемый человеком, гораздо, гораздо страшнее всего, что один паук может проделать с другим, но лично я не возражал бы против использования этого термина арахнологами. И, если уж на то пошло, что делать с позитивными терминами?[885] Возражают ли критики также против «ритуала ухаживания» и «крика тревоги» – или использования термина «мать» применительно к самке животного, у которой есть детеныши?

Фаусто-Стерлинг отмечает, что социобиологи, которых она порицает за использование термина «изнасилование», проявили осторожность, заявив, что изнасилование у людей отличается от изнасилования у других видов животных. Она цитирует статью У. и Л. Шилдсов[886]:

В конечном счете мужчины могут насиловать, поскольку это увеличивает их биологическую приспособленность, и тем самым изнасилование может, по крайней мере отчасти, иметь репродуктивную функцию, но в самом непосредственном смысле они, вероятно, насилуют потому, что, как предполагают феминистки, являются озлобленными или враждебными[887].

Эти слова – не то звучное осуждение насилия, которое нужно Фаусто-Стерлинг (что, казалось бы, в контексте научной статьи является само собой разумеющимся), но они решительно лишают совершаемые людьми изнасилования каких-либо биологических «оправданий». Из-за этого дальнейшие обвинения Фаусто-Стерлинг оказываются чрезмерными. Она возлагает на этих социобиологов ответственность за различные утверждения, использовавшиеся адвокатами, которые ссылками на «нестерпимое физическое влечение» или описаниями совершенного подзащитным деяния как «довольно безобидного, если сопоставлять с другими подобными случаями» добивались того, чтобы их клиенты, обвиняемые в изнасиловании, получили сравнительное легкие наказания. Какое отношение эти заявления имеют к социобиологии в целом или, в частности, к обсуждаемым Фаусто-Стерлинг статьям? Она не дает никаких оснований полагать, что адвокаты ссылались на авторитет социобиологов или даже просто знали об их существовании. С тем же успехом можно было бы обвинить в подобных судебных ошибках (если предположить, что то были именно судебные ошибки) племя шекспироведов, ибо эти ученые, без сомнения, за годы работы в своих трудах не всегда достаточно резко высказывались о подчас снисходительном изображении изнасилований в пьесах Шекспира. Определенно, так у нас не получится культивировать просвещенный взгляд на вещи. Страсти накаляются, обсуждаемые темы смертельно серьезны, и все это лишь дает ученым и философам дополнительный стимул к тому, чтобы попытаться не оскорбить как истину, так и друг друга во имя высшей цели.

Каким же тогда был бы более позитивный подход к «натурализованной» этике? В следующей главе я сформулирую несколько предварительных предложений.

ГЛАВА 16: По мере того как дарвиновское мышление все ближе и ближе подбирается к дому, в котором мы живем, страсти накаляются и анализ начинает погрязать в риторике. Но социобиологи со времен Гоббса, Ницше и до наших дней видели, что один только эволюционный анализ истоков – и трансформаций – этических норм является подходящим способом их постижения. Как обычно, алчные редукционисты сделали первые неловкие шаги по этой новой земле и были по заслугам пристыжены поборниками сложности. Не порывая с ними, мы можем учиться на их ошибках.

ГЛАВА 17: Что значит для этики тот факт, что мы – смертные, недолговечные эвристические существа, ищущие этических истин? Изучение постоянного колебания маятника между полюсами утилитаристской и кантианской этики позволяет предложить проект переустройства этики на более реалистических, дарвинистских основаниях.

Глава семнадцатая

ПЕРЕСОЗДАВАЯ МОРАЛЬ

1. Возможна ли натурализация этики?[888]

Таким образом, человек приходит, наконец, к убеждению, путем приобретенной и вероятно унаследованной привычки, что для него выгоднее следовать наиболее постоянным импульсам. Повелительное слово должен выражает, по-видимому, только сознание того, что существует известное правило поведения, все равно каково бы ни было его происхождение.

Чарлз Дарвин [889]

Человеческая культура и, в частности, религия – хранилище этических предписаний: от золотого правила, десяти заповедей и принципа греков «познай себя» и до всевозможных конкретных повелений и запретов, табу и ритуалов. Со времен Платона философы пытались организовать эти императивы в единую, рационально обоснованную и универсальную систему этики и пока так и не пришли к хоть какому-то согласию. Математика и физика для всех одни и те же, но этика пока что не утвердилась в сходном рефлексивном равновесии[890]. Почему так? И не иллюзорна ли эта цель? Является ли мораль всего лишь вопросом личного вкуса (и политической власти)? Разве не существуют этические истины, которые можно открыть и обосновать, вынужденные ходы или Удачные решения? Прекрасные сооружения этической теории возводились, подвергались критике, отстаивались, пересматривались и расширялись с использованием лучших методов рационального исследования, и среди этих артефактов человеческого мышления находятся некоторые из наиболее величественных творений культуры, но пока что они так и не получили полного одобрения всех, кто внимательно их изучал.

Возможно, мы можем кое-что узнать о статусе и перспективах этической теории, если задумаемся об ограничениях, наложенных на великий процесс проектирования и конструирования, в число наиболее современных плодов которого входят и специалисты по этике. Каковы – можем мы спросить – последствия того, что принятие этических решений, как и все существующие в действительности процессы исследования Пространства Замысла, должно быть в некоторой степени близоруким и осуществляться в условиях дефицита времени?

Вскоре после публикации «Происхождения видов» Дарвина другой прославленный викторианец, Джон Стюарт Милль, обнародовал свою попытку создания универсальной этической теории, «Утилитаризм»[891]. Дарвин с интересом прочитал книгу и ответил на это «знаменитое сочинение» в своем «Происхождении человека»[892]. Он был озадачен тем, какова позиция Милля по вопросу о том, является ли моральное чувство врожденным или приобретенным, и обратился за разъяснениями к своему сыну, Уильяму; тот сказал отцу, что Милль, «скорее, не имеет по этому вопросу ясного мнения»[893]; но, если забыть о немногих подобных поводах для несогласия, Дарвина и Милля (по праву) считают едиными в их натурализме – и обоих усердно критиковали защитники небесных крючьев, самый известный среди которых, Сент-Джордж Миварт, заявлял:

…люди обладают пониманием нерушимого и непреложного правила, обоснованно требующего покорности авторитету, по необходимости высшему и абсолютному, – иными словами, формируются интеллектуальные суждения, подразумевающие существование в выносящем суждения разуме этического идеала[894].

Вероятно, на такое громкое заявление не найти лучшего ответа, чем слова Дарвина, приведенные в начале этого раздела. Но были и более взвешенные возражения, и одно из наиболее частых не давало Миллю покоя: «Сторонникам утилитаризма нередко приходится сталкиваться с обвинениями, смысл которых в том, что у людей нет времени, чтобы каждое свое действие предварять расчетами, взвешивая последствия своей линии поведения для всеобщего счастья». Его реакция была довольно-таки бурной:

Довольно уже говорить подобный вздор на эту тему; никто ведь не будет даже слушать ничего подобного по любым другим практически важным вопросам. Никто не будет отрицать, что искусство навигации основано на астрономии, хотя у моряков нет возможности каждый раз производить вычисления в соответствии с Морским альманахом. Будучи людьми здравомыслящими, они выходят в море с готовыми расчетами; и все здравомыслящие люди пускаются в плавание по океану жизни, вооруженные не только общими рецептами решения проблем добра и зла, но также и навыками преодоления сложных жизненных вопросов, когда, собственно, и проявляются такие человеческие качества, как мудрость и глупость. Думается, они и впредь будут поступать так же, пока предусмотрительность остается неотъемлемым свойством человеческой натуры[895].

Эта надменная отповедь снискала благосклонность многих – возможно, большинства – теоретиков этики, но, по сути дела, она лишь маскирует пропасть, постепенно расширяющуюся под натиском внимания критиков. Противники пребывали в странном заблуждении, будто система этического мышления должна работать, и отмечали, что система Милля была – в лучшем случае – чрезвычайно непрактичной. Это – настаивал Милль – не возражение: утилитаризм должен быть практичным, но не настолько. Его подлинная задача – служить фундаментальным методом обоснования выходящих на авансцену мыслительных привычек существующих в действительности людей, размышляющих о морали. Однако оказалось, что эта фундаментальная роль этической теории (которую искали не только утилитаристы) недостаточно хорошо определена и зыбка. Насколько практичной должна быть система этического мышления? В чем предназначение этической теории? Негласные различия во мнениях по этому вопросу и степень самообмана среди протагонистов добавляли неоднозначности последующим дискуссиям.

По большей части, философы были готовы игнорировать практические проблемы принятия решений в реальном времени, рассматривая тот суровый факт, что все мы смертны, забывчивы и вынуждены поспешно выносить решения, как существующий в реальности, но маловажный фактор, препятствующий работе механизма, чертеж которого они описывают. Ситуация выглядит так, как если бы существовали две дисциплины: подлинная этика, чья задача – вычисление принципов, определяющих, что в любых обстоятельствах следует делать идеальному актору, и менее интересная, «всего лишь практическая» дисциплина «Первой этической помощи», или «Того, что следует делать до прибытия доктора философии», позволяющая в условиях нехватки времени на скорую руку принимать решения в «рабочем» режиме.

На практике – признают философы – мы игнорируем важные соображения (те, которые на самом деле игнорировать не следует) и допускаем наличие в своем мышлении сотни специфических (и с точки зрения морали несостоятельных) предрассудков; но, теоретически, делать мы должны то, что предписывает (та или иная) идеальная теория. Затем философы вполне разумно сосредотачиваются на выяснении того, что это за идеальная теория. Теоретической пользой сознательного упрощения посредством идеализации не следует пренебрегать ни в философии, ни в любой научной дисциплине. Взятая непосредственно во всех ее неопрятных частностях реальность слишком сложна, чтобы строить о ней теории. Проблема, скорее (ибо любая идеализация является стратегическим выбором), в том, какая именно идеализация могла бы пролить свет на природу нравственности, а какая лишь навяжет нам занимательные сказки.

Легко позабыть, насколько в действительности непрактичны этические теории, но можно заставить истину заиграть всеми красками, задумавшись о том, что скрывается за использованной Миллем метафорой, заимствованной из области современных ему технологий. Морской альманах – своего рода эфемериды, собрание ежегодно рассчитываемых и публикуемых таблиц, из которых любой легко и быстро мог узнать, какое положение будут занимать на небе Солнце, Луна, планеты и наиболее крупные звезды в каждую секунду грядущего года. Точность и достоверность этого ежегодного оракула была и остается вдохновляющим примером мощи человеческого дара предвидения, должным образом дисциплинированного научной системой и направленного на достаточно упорядоченный предмет. Вооружившись плодами такой системы мышления, разумный моряк и в самом деле может рискнуть отправиться в путь, будучи уверенным в своей способности принимать достаточно информированные навигационные решения в режиме реального времени. Разработанные астрономами практические методы действительно эффективны.

Могут ли утилитаристы предложить вниманию публики нечто подобное? Поначалу кажется, что Милль так и думает. Сегодня мы привычны к неумеренным восхвалениям десятков высокотехнологичных систем (систем анализа экономической эффективности, компьютеризированных систем экспертных оценок и т. д.) и со своих сегодняшних позиций можем предположить, что Милль воодушевленно занимался рекламой: внушал, что утилитаризм может снабдить актора абсолютно надежным Средством принятия решений. («Мы сделали сложные расчеты за вас! Все, что осталось, – подставить переменные в предоставленные нами простые формулы».)

Джереми Бентам, основоположник утилитаризма, несомненно, стремился к подобной «калькуляции счастья», снабженной даже мнемоническими стишками – в точности как системы практической мореходной астрономии, которые знал назубок каждый капитан дальнего плавания.

Определенно, сильно, выгоду приносит,

Не смешано ни с чем и скоро наступает.

Сии приметы важными бывают

И в счастье, и в печали неизменно.

Ты в счастье для себя ищи их непременно,

Среди других способствуй

В счастье их распространенью[896].

Бентам был жизнерадостным алчным редукционистом – можно сказать, Б. Ф. Скиннером своего времени, – и этот миф о практичности с самого начала был частью риторики утилитаризма. Но уже у Милля мы наблюдаем первые шаги в сторону выстроенной из слоновой кости башни идеальности, к тому, что вычислимо «теоретически», но не на практике.

Например, Милль полагал, что лучшие из наставлений и практических правил повседневной нравственности (формулы, которые люди и в самом деле принимают в расчет в хаотическом процессе принятия решений) получили (или, в принципе, получили бы) официальное одобрение полноценного, кропотливого, систематического утилитаристского метода. Как таковое, доверие, с которым средний рациональный актор относится к подобным формулам, основано на аккумулированном культурной памятью опыте множества жизней и может («в принципе») быть обосновано путем формального выведения из теории. Но осуществить этот логический вывод никогда не удавалось[897].

Несложно понять причины этого: крайне маловероятно, что существует осуществимый на практике алгоритм для универсального анализа эффективности, в котором нуждается подобный утилитаризм (или любая другая «консеквенциалистская» теория). Почему? Из-за того, что можно было бы назвать Эффектом Три-Майл-Айленд. Является ли разрушение ядерного реактора на Три-Майл-Айленд хорошим или плохим происшествием? Если, планируя какие-то действия, вы обнаружите, что разрушение реактора является следствием вероятности p, то что вам следует приписать ей в качестве значения? Будет ли то неудачный исход, которого вам следует стараться избежать, или исход положительный, к которому следует всячески стремиться?[898] В данный момент дать определенный ответ нельзя, и не ясно, будет ли он получен в какой-либо отдаленной перспективе. (Заметим, что это – не проблема недостаточно точных измерений; невозможно даже определить, следует ли поставить знак плюс или минус перед количественной оценкой ценности.)

Сравним поставленную здесь перед нами проблему с проблемами, с которыми сталкиваются разработчики компьютерных шахматных программ. Можно было бы предположить, что ответить на проблему ограниченности времени для методов принятия этических решений можно было бы тем же способом, которым проблему ограниченности времени решают в шахматах: использовав эвристические методы элиминирующего поиска. Но в жизни никто не ставит шах и мат, и нет момента получения определенного результата (положительного или отрицательного), отталкиваясь от которого мы посредством ретроспективного анализа могли бы рассчитать подлинные значения альтернатив, поджидающих на путях, которыми можно пойти. Насколько глубокий анализ следует провести прежде, чем приписать позиции какое-либо значение? В шахматах то, что выглядит положительным на пятом ходе, на седьмом может оказаться гибельным. Существуют способы настройки эвристических процедур поиска таким образом, чтобы минимизировать (но не окончательно) проблему неверной оценки предполагаемых ходов. Приведет ли взятие фигуры противника к решительно положительному будущему, достойному того, чтобы к нему стремиться, или оно положит начало блестящему маневру противника, жертвующего своей фигурой? Эту сложность поможет разрешить принцип покоя: перед стремительным обменом ходами всегда заглядывайте на несколько шагов вперед, чтобы посмотреть, как будет выглядеть доска, когда буря утихнет. Но в реальной жизни подобного принципа, на который можно было бы положиться, нет. За аварией на Три-Майл-Айленд (произошедшей в 1980 году) последовало более десяти лет накопления сил и покоя, но мы все еще понятия не имеем, следует ли, приняв все во внимание, считать это происшествие счастливой или несчастной случайностью.

Подозрение, что не существует окончательного и убедительного разрешения подобных затруднений, долго таилось под бурными водами критики консеквенциализма, многим скептикам кажущегося слегка загримированной версией легкомысленного совета игрокам на фондовой бирже: «Покупайте задешево, продавайте задорого», – в принципе, прекрасная идея, но в качестве практического совета систематически бесполезная[899].

Итак, утилитаристы не только никогда на самом деле не определяли свои конкретные моральные выборы, вычисляя ожидаемую пользу от (всех) альтернатив (на это не хватает времени, как указал наш первый оппонент), но они также никогда не достигали устойчивых «автономных» выводов частичных результатов – «ориентиров и дорожных указателей», как называет их Милль, – которые могли бы использовать «на ходу» те, кто вынужден решать «практически значимые вопросы».

Тогда что же сказать о главных соперниках утилитаристов, разного рода кантианцах? Их риторика также отдает долг практичности – в основном в виде обвинений утилитаристов в непрактичности[900]. Однако чем же тогда кантианцы заменяют неосуществимые консеквенциалистские вычисления? Следованием максимам (часто высмеиваемым как слепое поклонение правилам) того или иного сорта наподобие тех, к которым отсылает одна из формулировок категорического императива Канта[901]: Поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть всеобщим законом. Как правило, при принятии решений в кантианстве обнаруживается, что все результаты достигаются за счет использования разнообразных идеализаций, отклоняющихся от реальности в различных направлениях. Например, далеко не ясно, как вам понять, каким образом ограничить масштаб «максим» обдумываемых вами действий, прежде чем проверить их с помощью категорического императива, если только рядом не окажется некий deus ex machina, проворный распорядитель, нашептывающий подсказки вам на ухо. Кажется, что запас максим, которые следует рассмотреть, неисчерпаем.

Несомненно, эксцентричная надежда последователей Бентама на процедуру принятия этических решений, для которой нужно только подставить переменные в формулу, чужда по духу как современным кантианцам, так и изощренным утилитаристам. Кажется, все философы могут согласиться, что подлинное этическое мышление требует озарений и воображения, и его нельзя достигнуть путем бездумного применения формулы. Как пишет об этом все еще глубоко возмущенный Милль: «Нетрудно представить любой этический стандарт как недееспособный, если подходить к нему с позиций полного идиотизма»[902]. Однако этот риторический выпад несколько противоречит проведенной им ранее аналогии, поскольку одним из законных притязаний систем практической навигации было то, что справиться с ними мог почти любой идиот.

Я вовсе не хочу никого шокировать обвинением, а лишь напомнить о вполне очевидном: ни одна отдаленно убедительная система этики никогда не была вычислимой, даже опосредованно, применительно к существующим в действительности моральным проблемам. Поэтому несмотря даже на то, что у утилитаристов (кантианцев, сторонников теории общественного договора и т. д.) нет недостатка в аргументах в пользу конкретных мер, институтов, практик и действий, все они существенно ограничены ceteris paribus условиями и заявлениями о правдоподобии их идеализированных допущений. Эти ограничения устроены так, чтобы преодолеть комбинаторный взрыв вычислений, грозящий тому, кто и в самом деле попытается (в соответствии с теорией) учесть все обстоятельства. А в качестве аргументов – не выводов, – все они были спорными (что не означает, будто ни один не может оказаться истинным по результатам заключительного анализа).

Чтобы лучше понять сложности, возникающие при настоящих моральных размышлениях, рассмотрим для примера крошечную этическую проблемку и решим, что нам с нею делать. Хотя некоторые детали и необычны, структура предлагаемой мною проблемы хорошо знакома.

2. Жюри конкурса

Ваш философский факультет избрали, чтобы распорядиться щедрым даром: после проведения открытого конкурса самый перспективный выпускник-философ страны получит грант на 12 лет. Вы своевременно извещаете о награде и условиях ее получения в Journal of Philosophy и к своему ужасу в назначенный день получаете 250 000 по всем правилам составленных заявок: с пространными резюме, примерами письменных работ и рекомендательными письмами. После быстрых подсчетов становится ясно: чтобы выполнить взятые на себя обязательства и ко дню оглашения результатов состязания оценить все заявки, придется не просто оторвать от преподавания всех сотрудников, но и (учитывая издержки на административную работу и найм дополнительных квалифицированных экспертов) потратить саму награду, так что все брошенные на оценку заявок силы пропадут втуне; грант никто не получит.

Что же делать? Если бы вы предвидели ажиотаж вокруг конкурса, то смогли бы ввести дополнительные условия для претендентов, но уже слишком поздно: будем считать, что каждая из 250 000 заявок имеет то же право быть рассмотренной, что и все остальные, а согласившись на роль судей, вы взяли на себя обязательство выбрать лучшего из кандидатов. (Эта формулировка не предполагает принятия той или иной теории прав и обязанностей. Если для вас это важно, переформулируйте проблему в терминах отрицательной полезности нарушения условий, установленных в вашем объявлении о конкурсе. Я хочу сказать, что, каковы бы ни были ваши этические убеждения, вы оказались в сложном положении.) Прежде чем продолжить чтение, пожалуйста, потратьте немного времени, чтобы предложить собственное решение проблемы – столько, сколько, по вашему мнению, для этого нужно (но, пожалуйста, без фантазий о чудодейственных технологиях).

Предложив эту задачу своим коллегам и студентам, я обнаружил, что после краткого исследовательского периода они, как правило, приходят к тому или иному варианту комбинированной стратегии, например:

1) выбрать несколько легко проверяемых и в известном отношении красноречивых критериев успеха – например, средний балл успеваемости, количество прослушанных философских курсов, вес папки с документами (с отказом всем, у кого она слишком легкая или слишком тяжелая) – и использовать их для предварительного отбора заявок;

2) провести случайный розыгрыш, чтобы сократить количество кандидатов до небольшого числа финалистов (скажем, пятидесяти или ста);

3) затем члены комиссии тщательно рассмотрят оставшиеся заявки и выберут победителя путем голосования.

Нет сомнений, что шансы обнаружить в результате такой процедуры лучшего претендента на награду невелики. На самом деле, вполне может оказаться, что существенное число проигравших за один проведенный в суде день смогли бы убедить присяжных, что они, вне сомнений, превосходят официального победителя конкурса. Но – возможно, захотите вы возразить – это просто несправедливо; вы сделали все, что в ваших силах. Разумеется, вполне возможно, что вы проиграете дело, но все еще сможете с полным правом думать, что пришли к лучшему из решений, которые можно было принять в условиях ограниченного времени.

Мой пример должен с увеличением и в замедленной съемке продемонстрировать неизбежные особенности принятия решений в условиях реального времени. Во-первых, существует простая физическая невозможность «учесть все» в положенный срок. Заметьте, что «все» не значит вообще все или даже все, кто существует в мире, но всего лишь все, содержащееся в 250 000 поданных конкурсных заявках. Вся необходимая информация у вас «под рукой»; нет и речи о проведении дополнительных исследований. Во-вторых, цинично и безапелляционно вводится несколько неоптимальных правил отбора. Никто не считает, что средний балл успеваемости является хоть сколько-нибудь надежным критерием будущих успехов кандидата, хотя он, вероятно, несколько надежнее веса папки с документами и, без сомнения, гораздо лучше количества букв в фамилии. Существует своего рода компромисс между легкостью применения и надежностью, и если никто не может быстро придумать какой-нибудь легко применимый и хоть сколько-нибудь обоснованный критерий отбора, то лучше сразу отбросить первый шаг и перейти к лотерее с участием всех поданных заявок. В-третьих, случайный розыгрыш является иллюстрацией частичного отказа от контроля, при котором мы решаем не участвовать в решении проблемы и предоставляем чему-нибудь еще – природе или случайности – на какое-то время занять наше место, но при этом продолжаем принимать на себя ответственность за результат. (Это пугает.) В-четвертых, есть фаза, на которой вы пытаетесь состряпать что-то презентабельное из результатов неконтролируемого процесса; упростив свою задачу, вы рассчитываете, что идущий на метауровне процесс самоконтроля до некоторой степени скорректирует, заново нормализует или усовершенствует ваш финальный результат. В-пятых, этот результат в любой момент может быть подвергнут критике задним числом – но что сделано, то сделано. Вы умываете руки и переходите к следующей проблеме. Жизнь коротка.

Только что описанный процесс принятия решений является примером фундаментальной закономерности, впервые последовательно проанализированной Гербертом Саймоном[903], назвавшим ее «разумной достаточностью». Заметьте, как эта закономерность подобно фракталу воспроизводится по мере того, как мы прослеживаем принимаемые в ходе этого процесса решения второго, третьего и т. д. порядка, до тех пор пока сам процесс не становится неразличимым. На заседании ученого совета факультета, собранного, чтобы решить вставшую перед сотрудниками проблему, a) все фонтанируют идеями – предложений больше, чем можно должным образом обсудить за отведенные на это два часа; поэтому b) председатель начинает вести себя несколько тиранически, решая не обращать внимания на нескольких членов совета, у которых, разумеется, вполне могут быть очень удачные мысли; затем, c) после непродолжительной свободной «дискуссии» (что бы кто ни говорил, момент выступления, его громкость и тембр голоса могут значить больше, чем содержание), d) председатель пытается подвести итог, выбрав несколько тезисов, каким-то образом привлекших его внимание и показавшихся дельными, и уже обсуждение их достоинств и недостатков проходит гораздо более организованно, а затем происходит голосование. После собрания e) остаются те, кто все еще считает, что можно было бы выбрать более подходящие правила отсева, что факультет мог бы отвести время на оценку двух сотен финалистов (или сократить их число до двадцати) и т. д., но что сделано, то сделано. Ученые получили важный урок о том, как жить с недостаточно хорошим выбором, сделанным их коллегами, а потому, потратив несколько минут или часов на упражнения в остроумии по поводу произошедшего, закрывают дело.

«Но должен ли я его закрывать?» – спрашиваете вы себя ровно так же, как спрашивали посреди свободной дискуссии, когда председатель не дал вам слово. В этот момент у вас в голове полно a) причин, по которым следует настаивать на том, чтобы вас выслушали, и причин, по которым следует молча согласиться с коллегами, а параллельно вы еще пытаетесь понять, что говорят другие, и т. д. – в вашем распоряжении информации больше, чем можно переварить; поэтому b) вы быстро, произвольно и не задумываясь отбрасываете ее часть, рискуя проигнорировать важнейшие соображения, а затем c) вы уже не пытаетесь контролировать свои мысли; вы теряете метаконтроль и позволяете своим мыслям некоторое время свободно блуждать. Чуть позже вы каким-то образом d) возвращаете контроль, предпринимая попытки несколько упорядочить и усовершенствовать данные, полученные в ходе свободной дискуссии, и принимаете решение эти попытки оставить; вас e) терзают сомнения и сожаления, но, будучи мудрым человеком, вы их подавляете.

И как же именно вы подавили это мимолетное и невнятное крошечное сомнение («Должен ли я закрывать вопрос?»)? В приведенном выше описании процессы оказываются неразличимыми для интроспекции, но если мы посмотрим на предложенные когнитивными науками модели «принятия решений» и «решения задач» в рамках таких стремительных, бессознательных процессов, как восприятие и понимание языка, то увидим новые соблазнительные аналогии с нашими фазами различных моделей эвристического поиска и решения задач[904].

Как мы снова и снова наблюдали в этой книге, так на любом уровне и выглядит принятие решений в условиях ограниченного времени. Принцип разумной достаточности распространяется даже за пределы устойчивой биологической конструкции принимающего решения актора – на конструкцию «решений», которые принимала Мать-Природа, проектируя нас и другие организмы. Возможно, существуют границы между биологическими, психологическими и культурными воплощениями этой структуры, проведение которых можно каким-то образом обосновать, но не только структуры (а также их способности и слабые места) являются, по сути дела, одинаковыми; конкретное содержание «рассуждений», вероятно, не замкнуто на каком-либо одном уровне процесса, но может мигрировать. Например, при наличии подходящих стимулов можно гальванизировать какое-нибудь лежащее, фактически, за порогом восприятия соображение и «поднять» его, сделав доступным для сознательной вербализации и оценки – оно становится «интуицией», – а затем выразить так, чтобы его могли обдумать и другие. Если двигаться в противоположном направлении, то повод для действия, постоянно упоминающийся и обсуждаемый комиссией, может в конечном счете стать «понятным без слов» (по крайней мере, произнесенных вслух), но продолжать формировать мышление, как групповое, так и индивидуальное, на каком-то более подсознательном уровне (или уровнях), на котором идет процесс. Как говорили Дональд Кэмпбелл[905] и Ричард Докинз[906], культурные институты можно иногда интерпретировать как компенсацию или исправление «решений», принятых естественным отбором.

Фундаментальный характер принципа разумной достаточности (то, что он является базовой структурой всех принимаемых в реальности решений: этических, прагматических, экономических или даже эволюционных) ведет нас на скользкий путь, на котором подстерегают различные опасности. Для начала отметим, что просто заявить, что эта структура имеет фундаментальный характер, не обязательно значит сказать, что она является наилучшей, но такой вывод, без сомнения, напрашивается, и он соблазнителен. Напомню, мы начали это исследование, рассматривая моральную проблему и пытаясь ее решить: проблему выработки хорошего (справедливого, обоснованного, разумного) процесса оценки заявок. Предположим, мы решили, что, с учетом ограничений, спроектированная нами система является наилучшей. Группа условно рациональных акторов – мы – решила, что это правильный способ организации процесса, и сделанный нами выбор его характеристик обоснован.

С учетом такой истории разработки нам нужно набраться решимости, чтобы провозгласить этот проект оптимальным – лучшим из возможных. Можно было бы вменить мне в вину это кажущееся высокомерие еще в момент постановки проблемы. Разве я не предложил исследовать, как людям следует принимать этические решения, разобравшись, как мы на самом деле принимаем одно конкретное этическое решение? Кто мы такие, чтобы задавать тон? Ну а кому еще должны мы верить? Если мы не можем положиться на собственное обоснованное суждение, то, кажется, мы и первого шага не сделаем:

Таким образом, то, что и как мы думаем, является доказательством в пользу принципов рациональности того, что и как нам следует думать. Это само по себе является методологическим принципом рациональности; назовем это Фактонормативным принципом. Мы (по умолчанию) принимаем Фактонормативный принцип всякий раз, когда пытаемся определить, что и как нам следует думать. Ибо в ходе этой попытки мы должны думать. И только если мы можем считать верным (а потому – доказательством того, что и как нам следует думать) то, что и как мы думаем, можно определить, что и как нам следует думать[907].

Однако притязания на оптимальность могут улетучиваться; не нужно никакой решимости для скромного допущения, что с учетом имеющихся ограничений это было наилучшее решение, которое мы могли принять. Иногда люди делают ошибку, предполагая, что существует или должна существовать единственная (наилучшая или превосходящая прочие) позиция, с которой следует оценивать идеал рациональности. Встанет ли перед совершенно рациональным актором слишком человеческая проблема неспособности вспомнить определенные ключевые соображения в момент, когда они были бы наиболее действенными и эффективными способами выйти из затруднения? Если мы в качестве теоретического упрощения ставим условие, что наш воображаемый идеальный актор неуязвим для подобных неурядиц, то мы не сможем задать вопрос о том, каким мог бы быть идеальный способ с ними справиться.

Любое подобное упражнение предполагает, что определенные характеристики («ограничения») зафиксированы, а другие поддаются изменениям; последние следует скорректировать так, чтобы они как можно лучше соответствовали первым. Но всегда можно изменить точку зрения и спросить об одной из предположительно поддающихся изменению характеристик, не является ли она на самом деле в одной из позиций зафиксированной – ограничением, к которому нужно подлаживаться. Можно также спросить о каждой из устойчивых характеристик, следует ли каким-либо образом оказывать на нее давление; может быть, ее лучше всего оставить в покое. Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует считать остальные характеристики зафиксированными, чтобы оценить целесообразность той, которую мы рассматриваем. И здесь тоже нет одной-единственной точки опоры; если мы предположим, что читатели «Руководства по первой этической помощи» являются абсолютными идиотами, наша задача невыполнима; если же мы предположим, что они – святые, она слишком проста, чтобы что-нибудь прояснить.

Это наглядно проявляется в спорных предположениях о рациональности при теоретических обсуждениях дилеммы заключенного; если вы имеете право предположить, что игроки – святые, проблемы не возникает; в конце концов, святые всегда сотрудничают. Близорукие остолопы всегда предают, а потому они неисправимы. Что делает «абсолютно рациональный» игрок? Возможно, как мог бы кто-нибудь сказать, он видит рациональность в принятии стратегии превращения в не вполне идеально рационального игрока – чтобы справиться с не вполне идеально рациональными игроками, с которыми, как он знает, ему предстоит столкнуться. Но тогда в каком смысле этот новый игрок является не вполне идеально рациональным? Будет ошибкой предположить, что эта нестабильность может быть устранена, если мы просто достаточно хорошо продумаем, что такое идеальная рациональность. Это воистину ошибка в духе доктора Панглосса[908].

3. Руководство по первой этической помощи

Итак, как можем мы надеяться отрегулировать или хотя бы усовершенствовать свой способ принятия этических решений, если он является безнадежно эвристическим, поспешным и близоруким? Проводя параллель между тем, что происходит на заседании ученого совета, и тем, что творится в нашем сознании, можно увидеть, каковы метапроблемы и как с ними можно справиться. Мы должны быть «настороже» и иметь «мудрые» привычки мышления – иными словами, коллег, которые будут постоянно (пусть и не без огрехов) привлекать наше внимание к вариантам действий, о которых мы не пожалеем задним числом. Нет смысла в широком круге коллег, если все они – клоны друг друга, желающие высказать одно и то же соображение, так что можно предположить, что все они – специалисты, кругозор каждого несколько ограничен, каждый занят отстаиванием определенного набора интересов[909].

Итак, как нам предотвратить разноголосицу дискутирующих коллег? Нужны какие-то способы эту дискуссию прервать. Вдобавок к своевременным и уместным механизмам высказывания соображений нужны устройства, этот процесс останавливающие, уловки, самовластно прекращающие размышления и изыскания наших коллег и прерывающие разговор вне зависимости от того, о чем конкретно в данный момент идет речь. Почему бы просто не прибегнуть к волшебному слову? Волшебные слова прекрасно справляются с ролью переключателей режима управления в программах искусственного интеллекта, но сейчас мы говорим о контроле над разумными коллегами, а они, скорее всего, не поддаются воздействию волшебных слов, не будучи в состоянии постгипнотического внушения. То есть хорошие коллеги будут мыслящими и рациональными, а также способными широко мыслить в рамках области, в которой специализируются. Если простейшие механизмы, из которых мы состоим, являются баллистическими интенциональными системами, как говорилось в предыдущей главе, то наши наиболее хитроумные подсистемы, подобно нашим коллегам, являются интенциональными системами с неограниченной управляемостью. Их следует поразить чем-то, апеллирующим к их рациональности и ограничивающим дальнейшие размышления.

Этим людям вовсе не годится бесконечно философствовать, бесконечно призывать нас обратиться к основополагающим принципам и требовать обоснования для этих, по всей видимости (и в действительности), весьма произвольных правил. Что могло бы защитить необоснованный и отчасти вторичный механизм прерывания разговора от такого дотошного изучения? Метастратегия, запрещающая обсуждение и пересмотр механизмов остановки дискуссии? Но – захотели бы спросить наши коллеги – мудро ли следовать этой стратегии? Можно ли ее обосновать? Несомненно, она не всегда будет приводить к наилучшим результатам, и… и так далее.

Нам надо пройти по канату над пропастью. С одной стороны, следует избегать ошибочной мысли, будто решение состоит в большей рациональности, большем количестве правил и обоснований, ибо этим требованиям конца не будет. Любую стратегию можно поставить под вопрос, а потому, если только мы резко и без рациональных причин не оборвем обсуждение, то получим зациклившийся и бесплодный процесс поиска решения. С другой стороны, ни один не обоснованный рационально факт о том, как мы устроены, не является (и не должен являться) свободным от возможного пересмотра в ходе дальнейших размышлений[910].

Нельзя ожидать, что у подобной конструкторской проблемы будет одно-единственное определенное решение. Скорее, мы столкнемся с многообразием неопределенных и временных состояний равновесия, где механизмы прерывания дискуссии будут склонны наращивать, словно жемчужница вокруг песчинки, слои дополнительных догм, которые сами неспособны выдержать дополнительного анализа, но, к счастью, от случая к случаю оказываются способными прервать размышления. Вот несколько многообещающих примеров:

Но от этого вреда больше, чем пользы.

Но это же убийство.

Но это значит нарушить обещание.

Но это значит использовать другого человека как средство.

Но это же нарушение прав человека.

Однажды Бентам грубо отмел доктрину о «естественных и неотъемлемых правах» как «полную чушь», и сейчас мы можем ответить, что, возможно, он был прав. Возможно, разговоры о правах и являются полной чушью, но это благая чушь – и благая она лишь потому, что, так уж получилось, обладает «политической» силой продолжать подниматься над метаразмышлениями (не бесконечно, но «достаточно высоко»), чтобы подтвердить свой статус убедительного (то есть прекращающего дискуссию) «основополагающего принципа».

Тогда может показаться, что определенного рода «слепое поклонение правилам» – вещь хорошая (по крайней мере, для акторов, сконструированных так же, как и мы). Она хороша не потому, что существует определенное правило или набор правил, которые, вероятно, являются наилучшими или всегда приводят к правильному ответу, но потому, что наличие правил каким-то образом работает, а их отсутствие не работает совершенно.

Но этим невозможно ограничиться (если только мы не понимаем «поклонение» в буквальном смысле слова, то есть как внерациональную преданность), поскольку простое наличие, одобрение или принятие правил вовсе не является конструкторским решением. Наличия правил, наличия всей информации и даже хороших интенций самих по себе недостаточно, чтобы гарантировать совершение правильного поступка; актор должен найти все, что нужно, и использовать это даже при столкновении с рациональными контраргументами, призванными пошатнуть его убеждения.

Наличия правил и понимания их возможностей недостаточно, и подчас актору лучше, когда он знает меньше. Даглас Хофштадтер привлекает внимание к явлению, которое называет «навязчивым сомнением» и которое было устранено из самых абстрактных теоретических дискуссий. В том, что Хофштадтер называет «дилеммой волка», «очевидное» отсутствие дилеммы превращается в серьезную дилемму в результате всего лишь хода времени и возможности навязчивого сомнения.

Представьте, что из вашего выпускного класса выбрали двадцать человек и что вы в их числе. Вы не знаете, кого еще выбрали… Вам известно только, что все они связаны с центральным компьютером. Каждый из вас сидит на стуле в крошечной комнате и смотрит на единственную кнопку на чистой стене. У вас десять минут, чтобы решить, нажимать или не нажимать на кнопку. В конце этого периода на десять секунд зажжется свет, и пока он горит, вы можете либо нажать на кнопку, либо ничего не делать. Затем все ответы будут загружены в центральный компьютер, а минуту спустя он выдаст результат. К счастью, результаты могут быть только хорошими. Если вы нажмете на кнопку, то без всяких дополнительных условий получите 100 долларов… если никто не нажмет на кнопку, то каждый получит по 1000 долларов. Но если хотя бы один человек нажмет на кнопку, то те, кто ничего не делал, ничего и не получат[911].

Вы, разумеется, не нажмете на кнопку, так? Но что, если хотя бы один человек оказался чересчур осторожным и склонным к сомнениям и начал задаваться вопросом, так ли это все очевидно? Каждый должен допустить, что это маловероятно, и каждый должен понимать, что каждый должен это допустить. Как отмечает Хофштадтер, это ситуация, «в которой легчайшая снежинка сомнения превращается в смертоносную лавину… и одна из досадных ее особенностей состоит в том, что чем вы умнее, тем быстрее и яснее вы поймете, что у вас есть основания для опасений. Компания дружелюбных тугодумов с большей вероятностью единодушно воздержится от действий и получит большую награду, чем компания умнейших логиков, в которой каждый мыслит извращенно-рекурсивно-навязчиво»[912].

Перед лицом мира, в котором подобные печальные явления не являются чем-то неслыханным, можно понять, в чем привлекательность старой доброй религии, не вызывающего вопросов догматизма, делающего акторов невосприимчивыми к вкрадчивым атакам гиперрациональности. Создание чего-то весьма напоминающего это диспозиционное состояние и в самом деле является одной из задач «Руководства по первой этической помощи»: мы представляем его себе сборником советов, предназначенным для рациональной и осторожной публики, но можно также сказать, что оно не выполнит своей задачи, если не сможет изменить «операционную систему», а не просто «данные» (содержание убеждения или соглашения) акторов, к которым обращается. Чтобы добиться успеха при выполнении такой конкретной задачи, оно должно обращаться к своей аудитории с высочайшей аккуратностью.

Итак, возможно несколько разных «Руководств по первой этической помощи»: каждое для своего типа аудитории. Перед философами это открывает неприятные перспективы по двум причинам. Во-первых, вопреки их строгому академическому вкусу, отсюда следует, что есть основания с бóльшим вниманием относиться к риторике и иным лишь отчасти либо не всецело рациональным методам убеждения; совершенно рациональная аудитория, для которой, как могли бы предположить специалисты по этике, предназначены их размышления – всего лишь еще одна идеализация сомнительной ценности. И, что еще важнее, отсюда следует, что то, что Бернард Вильямс называет идеалом «прозрачности» общества, – «работа его этических институтов не должна зависеть от непонимания членами сообщества принципов их работы»[913] – является идеалом, который может оказаться для нас политически недостижимым. Возможно, мы отшатнулись от высокомерного мифотворчества и таких систематически лицемерных доктрин, как та, которую Вильямс называет «утилитаризмом правящей партии», но может статься (в конце концов, это – открытая эмпирическая возможность), что найти какой-нибудь рациональный и прозрачный путь от тех, кем мы являемся, к тем, кем мы хотим быть, будет удивительной удачей. Ландшафт сложен, и может оказаться, что оттуда, где мы сегодня находимся, невозможно взойти на высочайшую вершину.

Переосмысление практической конструкции морального актора посредством написания различных версий «Руководства по первой этической помощи» может тем не менее позволить нам разобраться в некоторых явлениях, которые традиционные этические теории безуспешно пытались обосновать. К примеру, мы можем начать понимать этическую позицию, которую в данный момент занимаем (я имею в виду себя и вас, прямо сейчас). Вот сидите вы, потратив несколько часов на чтение моей книги (и я, без сомнения, делаю нечто подобное). Не следует ли нам с вами собирать деньги для Оксфордского комитета помощи голодающим, или пикетировать Пентагон, или писать по различным вопросам письма своим сенаторам и депутатам? В самом ли деле вы сознательно и все рассчитав решили, что настало время немного отвлечься от проблем реальной жизни и взять тайм-аут, чтобы почитать? Или процесс принятия решения (если это не слишком громкое имя для того, что произошло на самом деле) в значительной степени свелся для вас к тому, чтобы не нарушать некоторые принимаемые «по умолчанию» принципы, практически обязывающие вас игнорировать все, кроме наиболее властных потенциальных вмешательств в вашу личную жизнь, которая, рад отметить, включает периоды времени, посвященные чтению весьма сложных книг?

Если это так, то стоит ли сожалеть об этой черте, или нам, смертным созданиям, никак невозможно без нее обойтись? Рассмотрим традиционное испытание, которое с легкостью проходит большинство этических систем: решение проблемы того, что вам предпринять, если, гуляя и ни во что не вмешиваясь, вы услышите поблизости крик утопающего. Это – простая задача с удачно ограниченным, заранее хорошо сформулированным локальным решением. Сложнее другое: как добраться отсюда туда? Как нам с полным на то основанием отыскать путь из нынешней неприятной ситуации к этому сравнительно благополучному и легко разрешаемому затруднению? Кажется, что основная наша проблема состоит в том, что, ежедневно пытаясь из последних сил заниматься своими делами, мы слышим тысячи криков о помощи, сопровождаемых огромным количеством информации о том, как мы могли бы помочь. Как, бога ради, можно расставить приоритеты в такой какофонии? Здесь не поможет какой-либо систематический процесс рассмотрения всех обстоятельств, взвешивания ожидаемых выгод и попыток их максимизировать. Не помогут здесь и систематическая формулировка и проверка кантианских максим – их будет слишком много, чтобы проанализировать.

Однако мы добираемся отсюда туда. Лишь немногие из нас надолго застывают в нерешительности. В общем и целом нам следует решить эту проблему, допустив существование совершенно «недоказуемого» набора заданных по умолчанию принципов, чтобы не отвлекаться ни на что, кроме своих текущих проектов. Нарушение этих принципов возможно лишь в результате процесса, обреченного быть беспорядочной эвристической процедурой с произвольными и неизученными механизмами прекращения дискуссии, несущими основную нагрузку.

Разумеется, на этой арене страсти накаляются. Поскольку возможности нашего внимания строго ограничены, проблема, с которой сталкиваются другие люди, желающие, чтобы мы приняли в расчет их излюбленный фактор, по сути дела, является проблемой рекламы – привлечения внимания благонамеренных. Наблюдаем ли мы за этим соревнованием между мемами на широкой политической арене или на маленькой арене личных размышлений – проблема перед нами одна и та же. Роль традиционных формул этического обсуждения как ориентиров для внимания или факторов, формирующих привычки морального воображения, как метамемов par excellence, является предметом, заслуживающим дальнейшего изучения.

ГЛАВА 17: Исследованный в свете опасной идеи Дарвина процесс принятия этических решений не позволяет надеяться, что мы когда-нибудь откроем формулу или алгоритм для совершения правильных поступков. Но это не повод отчаиваться; мы располагаем интеллектуальными инструментами, позволяющими конструировать и изменять самих себя, постоянно отыскивая более удачные решения проблем, которые мы создаем для себя и других.

ГЛАВА 18: Мы добрались до конца этого этапа своего путешествия через Пространство Замысла; резюмируем то, что узнали, и поразмыслим, куда двинуться дальше.

Глава восемнадцатая

БУДУЩЕЕ ОДНОЙ ИДЕИ

1. Похвала биоразнообразию

Бог – в деталях.

Людвиг Мис ван дер Роэ [914]

Сколько времени у Иоганна Себастьяна Баха ушло на создание «Страстей по Матфею»? Первоначальный вариант был исполнен в 1727 или 1729 году, но тот, который мы слушаем сейчас, написан десятью годами позднее после многочисленных редакций. Сколько времени ушло на создание Иоганна Себастьяна Баха? Он прожил 42 года на момент исполнения первого варианта «Страстей» и больше полувека на момент внесения последних правок в партитуру. Сколько времени ушло на создание христианства, без которого Бах (или любой другой человек) не мог бы и помыслить о «Страстях по Матфею»? Около двух тысячелетий. Сколько времени ушло на формирование социального и культурного контекста, в котором могло бы родиться христианство? От сотни тысяч до трех миллионов лет – в зависимости от того, как мы датируем рождение человеческой культуры. А сколько времени ушло на создание Homo sapiens? От трех до четырех миллиардов лет – приблизительно столько же, сколько на создание маргариток и дартеров-моллюскоедов, голубых китов и пятнистых неясытей. Миллиарды лет ничем не заменимой проектно-конструкторской работы.

Мы не ошибаемся, когда угадываем сродство прекраснейших произведений искусства и науки и изумительных чудес природы. В одном Уильям Пейли был прав: нам нужно объяснение того, как возможно, что во Вселенной существует множество вещей удивительной конструкции. Опасная идея Дарвина заключается в том, что все они являются плодами одного-единственного дерева, Древа Жизни, и процессы, создавшие каждую из них – это, по сути дела, один и тот же процесс. Демонстрируемую Матерью-Природой гениальность можно разъять на множество мельчайших и по-своему гениальных действий: близорукие или слепые, бесцельные, они, однако, способны на самом элементарном уровне распознать некую счастливую (или более счастливую) возможность. Сходным образом гений Баха можно разъять на множество мелких действий, каждое из которых является гениальным – крохотных механических переходов от одного состояния мозга к другому, в результате которых решения появляются, проверяются, отбрасываются, пересматриваются и снова проверяются. Будет ли тогда мозг Баха похож на пресловутых мартышек, вооруженных печатными машинками? Нет, поскольку вместо того, чтобы создавать Чрезвычайно большое количество альтернатив, мозг Баха рождает лишь Исчезающе малое число всех возможных вариантов. Его гений можно измерить (если вы хотите измерить гений), исходя из степени совершенства конкретной совокупности созданных им кандидатов. Как он смог так стремительно перемещаться по Пространству Замысла, никогда даже не задумываясь о Чрезвычайно обширных соседних областях, заполненных совершенно бесперспективными конструкциями? (Если хотите исследовать эту территорию, сядьте за фортепиано и потратьте полчаса, пытаясь придумать хорошую новую мелодию.) Его мозг был сконструирован как превосходная эвристическая программа для создания музыки, и многие причастны к этому инженерному триумфу: Баху повезло с генами (он происходит из семьи, славной музыкальными талантами), а также повезло родиться в культурной среде, где его разум заполнился современными ему музыкальными мемами. Без сомнения, в его жизни было немало моментов, когда ему посчастливилось выиграть от того или иного непрогнозируемого стечения обстоятельств. Из всей этой массы случайностей создается уникальный космический корабль, на котором можно исследовать ту часть Пространства Замысла, куда не сможет попасть ни одно другое судно. Сколько бы веков или тысячелетий музыкальных изысканий нам ни предстояло, мы никогда не сможем оставить на Чрезвычайно обширных просторах Пространства Замысла хоть сколько-нибудь заметных следов. Бах драгоценен не потому, что в его мозгу скрывался небесный крюк, волшебная жемчужина гения, а потому, что он представлял собой (или заключал в себе) совершенно особенную конструкцию подъемных кранов, сделанных из подъемных кранов, сделанных из подъемных кранов, сделанных из подъемных кранов.

Как и в случае Баха, процесс создания других частей Древа Жизни отличается от мартышек за печатными машинками тем, что в его ходе исследуется лишь Исчезающе малая часть Чрезвычайно большого количества возможностей. Снова и снова создаются инструменты, облегчающие это исследование, – подъемные краны, ускоряющие занимающий целые геологические эпохи процесс подъема в Пространстве Замысла. Сегодня наша технология позволяет нам ускорить исследования, которые мы ведем в Пространстве Замысла повсеместно (не только генная инженерия, но и моделирование всех мыслимых вещей при помощи компьютера – в том числе и этой книги, которую я никогда бы не смог написать без текстового редактора и электронной почты), но нам никогда не преодолеть собственной ограниченности – или, точнее, уз, связывающих нас с актуальностью. Вавилонская библиотека конечна, но Чрезвычайно огромна, и нам никогда не исследовать всех ее чудес, ибо в каждый момент мы, подобно подъемным кранам, должны возводить свое здание на том фундаменте, который заложили на сегодняшний день.

Памятуя о неизбежном риске алчного редукционизма, мы могли бы задуматься о том, сколь много из драгоценных для нас вещей можно объяснить в свете того, что они сконструированы. Вот крошечный насос интуиции: что хуже – разрушить чей-то проект, даже если это модель Эйфелевой башни, построенная из тысяч палочек от леденцов, или собранный человеком запас таких палочек? Все зависит от цели проекта: если кому-то просто нравится конструировать и менять конструкцию, строить и перестраивать, то более тяжким грехом будет уничтожить запас палочек от леденцов; в противном случае более тяжким преступлением будет разрушить созданный с большим трудом результат проектно-конструкторской работы. Почему убить кондора гораздо хуже, чем корову? (Думаю, что каким бы тяжким грехом вы ни считали убийство коровы, мы согласимся, что убить кондора гораздо хуже, ибо если кондор вымрет, существующая на данный момент совокупность замыслов понесет гораздо более тяжелый ущерб.) Почему убить корову хуже, чем двустворчатого моллюска? Почему уничтожить секвойю хуже, чем равное ей по весу количество сине-зеленых водорослей? Почему мы торопимся снять высококачественные копии фильмов, музыкальных записей, партитур, книг? «Тайная Вечеря» Леонардо да Винчи, увы, разрушается на стене в Милане, несмотря на предпринимавшиеся в течение веков попытки сохранить ее (а иногда и из‐за них). Почему уничтожить ее фотографии, сделанные тридцать лет назад, будет не менее дурно (и, может быть, даже хуже), чем разрушить какую-то часть существующего сегодня «оригинала»?

На эти вопросы нет очевидных и непротиворечивых ответов, а потому взгляд с точки зрения Пространства Замысла не объясняет проблему ценности исчерпывающим образом; но он, по крайней мере, позволяет увидеть, что происходит, когда мы пытаемся унифицировать свое понимание ценности в рамках единой системы. С одной стороны, благодаря этому можно объяснить наше интуитивное понимание того, что уникальность или индивидуальность обладает сущностной ценностью. С другой – позволяет обосновать несоизмеримость ценностей, которые обсуждают люди. Что дороже, человеческая жизнь или «Мона Лиза»? Немало людей отдали бы жизнь, чтобы спасти картину от уничтожения, и есть многие, кто, если их подтолкнуть, отдали бы за нее чью-то чужую жизнь. (Вооружены ли охранники Лувра? Что они предпримут в случае необходимости?) Стоит ли спасение пятнистой неясыти ограничения жизненного выбора тысяч людей, на которых повлияют соответствующие меры? (И вновь значение события осознается лишь задним числом: если чей-то жизненный выбор – быть лесорубом, то мы в одночасье обесцениваем вложенные им в воплощение этого плана силы и время так же безоговорочно (и, строго говоря, еще более безоговорочно), как если бы превратили все его накопления в груду бесполезных мусорных облигаций.)

В какой «точке» начинается и заканчивается человеческая жизнь? Заняв дарвинистскую позицию, мы с неопровержимой ясностью видим, что нет никаких надежд открыть очевидный ориентир, идущий в «счет» скачок в процессе жизни. Нам нужно устанавливать границы; для многих важных с точки зрения морали целей нам нужны четкие определения жизни и смерти. Слои перламутра – догмы, наращиваемые, чтобы защитить такие, по сути, произвольные попытки, хорошо знакомы и постоянно нуждаются в обновлении. Нам следует забыть о фантазии, будто наука или религия смогут отыскать какой-нибудь надежно спрятанный факт, который расскажет нам, где именно устанавливать эти границы. Нет «естественного» способа указать на момент рождения человеческой «души», как нет и «естественного» способа указать на момент рождения вида. И в противоположность тому, что утверждают многие традиционалисты, я полагаю, что все мы интуитивно чувствуем, что факт окончания человеческой жизни может иметь разную ценность. Большинство человеческих эмбрионов погибает в результате самопроизвольных выкидышей – к счастью, эти эмбрионы всего лишь τέρατα, безнадежные чудовища, чьи шансы на выживание практически равны нулю. Является ли это ужасным злом? Виновны ли матери, чьи тела отторгли такие эмбрионы, в непредумышленном убийстве? Разумеется, нет. Что хуже: предпринять «героические» усилия, чтобы сохранить жизнь нескольким ужасно изуродованным младенцам, или предпринять столь же «героические» (хоть и неоцененные) усилия, позаботившись, чтобы такой новорожденный умер как можно быстрее и безболезненнее? Я не хочу сказать, что дарвинистское мышление дает нам ответ на такие вопросы; я хочу сказать, что дарвинистское мышление помогает увидеть, почему тщетны надежды традиционалистов разрешить эти задачи (найти этический алгоритм). Нам следует отринуть мифы, из‐за которых освященные веками решения кажутся неизбежными. Иными словами, нам нужно повзрослеть.

В число драгоценных артефактов, которые стоит сохранить, входят культуры во всей их целостности. На нашей планете до сих пор существует несколько тысяч разных языков, на которых ежедневно говорят, но их число быстро сокращается[915]. Когда умирает язык, нас постигает утрата, сопоставимая с потерей вида живых существ, а когда умирает культура, носители которой говорили на этом языке, то утрата еще горше. Но и здесь мы снова сталкиваемся с несоизмеримыми явлениями и отсутствием простых ответов.

Я начал эту книгу с песенки, которую люблю и которая, надеюсь, будет жить «вечно». Я надеюсь, что мой внук выучит ее и передаст своему внуку, но в то же время сам я не верю в столь трогательно выраженные в этой песенке принципы (и, честно говоря, не желаю, чтобы в них верил мой внук). Они слишком просты. Они, если говорить напрямик, ошибочны – так же ошибочны, как представления древних греков о богах и богинях, живущих на Олимпе. Верите ли вы в антропоморфного в буквальном смысле слова Бога? Если нет, то вам придется согласиться со мной, что моя песенка – прекрасная, утешительная ложь. Является ли она тем не менее ценным мемом? Я, безусловно, так и считаю. Это скромная, но прекрасная часть нашего наследия, сокровище, которое нужно сберечь. Но нам нужно признать, что так же как были времена, когда планета не была приспособленной для жизни тигров, наступают времена, когда они больше не смогут жить в дикой природе – лишь в зоопарках и заповедниках; и то же самое верно в отношении множества сокровищ нашего культурного достояния.

Валлийский язык сохраняют искусственными мерами – так же как поддерживают численность популяции кондоров. Мы не можем сохранить все особенности культурного мира, в котором эти сокровища процветали. Мы бы этого и не захотели. Для создания плодородной почвы, из которой смогли вырасти многие из величайших произведений искусства, потребовались деспотические политические и социальные системы, рассадник множества зол: рабства и самовластия (пусть оно подчас и бывало «просвещенным»), возмутительных различий в уровне жизни богатых и бедных – и невообразимого невежества. Невежество – необходимое условие множества прекрасных явлений. Радость девочки, разглядывающей, что Санта-Клаус принес ей на Рождество, – это вид радости, который каждый ребенок теряет с утратой неведения. Повзрослевшая девочка может передать эту радость собственным детям, но ей также придется признать, что наступает время, когда радость себя изживает.

У системы взглядов, о которой я говорю, есть хорошо известные предшественники. Философ Джордж Сантаяна был атеистом-католиком, если вы можете вообразить себе подобное сочетание. Согласно Бертрану Расселу[916], Уильям Джеймс однажды осудил идеи Сантаяны как «совершенство низости», и можно понять, почему кое-кого такой извод атеизма может оскорбить: глубокое уважение ко всем догматам, церемониям и уловкам религиозного наследия при отсутствии веры. Позицию Сантаяны метко высмеивали: «Бога нет, и Дева Мария – мать его». Но сколь многие из нас сталкиваются с той же дилеммой: мы любим религиозное наследие, твердо убеждены в его ценности, но при этом не способны сохранять веру в его истинность. Перед нами сложный выбор. Ценя артефакты, мы готовы сохранять их в весьма сомнительном и измененном состоянии – в церквях, соборах и синагогах, построенных, чтобы вмещать огромные общины верующих, а теперь постепенно превращающихся в музеи. Не так уж сильно отличаются роли бифитеров, живописно охраняющих лондонский Тауэр, и кардиналов, расхаживающих в своих великолепных облачениях и собирающихся, чтобы избрать нового папу. И те и другие не дают умереть традициям, ритуалам, литургиям и символам, которые в противном случае бы угасли.

Но разве не пережили мы невероятное возрождение фанатической преданности всем этим символам веры? Да, к сожалению, это так, и я считаю, что на нашей планете нет более опасных для всех нас сил, чем фанатичность всех видов фундаментализма – протестантства, католицизма, иудаизма, ислама, индуизма, буддизма и бессчетного числа менее распространенных инфекций. Есть ли здесь конфликт между наукой и религией? Здесь, несомненно, есть.

Опасная идея Дарвина помогает создать в мемосфере условия, которые в отдаленной перспективе угрожают стать для этих мемов не менее пагубными, чем цивилизация в целом для крупных млекопитающих. Спасите слонов! Да, конечно, но не во что бы то ни стало. Например, ради этого мы не станем вынуждать людей в Африке жить, словно в XIX веке. Это не праздное сравнение. Создание на территории Африки огромных заповедников часто сопровождалось переселением – и полным уничтожением – человеческих популяций[917]. Тем, кто считает, что мы любой ценой должны сохранить в первозданном виде окружающую среду для слонов, стоит задуматься о том, во что бы обошлось Соединенным Штатам возвращение в первозданное состояние, когда по равнинам бродил бизон и олени и серны играли. Приходится искать компромисс.

Я люблю Библию короля Якова. Я вздрагиваю, когда слышу, что о Боге говорят «Он или Она», и мое сердце сжимается при виде льва, нервно меряющего шагами маленькую клетку в зоопарке. Я знаю, знаю, лев прекрасен, но опасен; если позволить ему бродить беспрепятственно, он меня растерзает; безопасность требует, чтобы его заперли в клетке. Безопасность требует, чтобы в клетки были посажены и религии – когда это абсолютно необходимо. Мы просто не можем смириться с женским обрезанием и второстепенным положением женщин в Римской католической церкви или у мормонов, не говоря уже об их статусе в исламе. Недавнее постановление Верховного суда, провозгласившего антиконституционным флоридский закон, запрещающий принесение животных в жертву в ходе ритуалов сантерии (афро-карибской религии, включающей элементы верований народа йоруба и католицизма), – это пограничный случай (по крайней мере, многие из нас так считают). Для многих такие ритуалы оскорбительны, но защитный футляр религиозной традиции вынуждает нас проявлять терпимость. Уважать эти традиции мудро. В конце концов, это – всего лишь часть уважения к биосфере.

Спасите баптистов! Да, конечно, но не во что бы то ни стало. Мы не сделаем этого, если придется смириться с намеренным сокрытием от детей сведений о том, как на самом деле устроена природа. Согласно недавнему опросу, сегодня 48% людей, проживающих в Соединенных Штатах, убеждено, будто написанное в Книге Бытия является истиной в буквальном смысле слова. А 70% считает, что «креационизм» нужно преподавать в школах вместе с теорией эволюции. Некоторые из современных писателей рекомендовали принять стратегию, согласно которой родители могли бы «выбирать» материал, который не следует преподавать их детям. Следует ли преподавать в школах теорию эволюции? А арифметику? А историю? Дезинформировать детей – ужасное преступление.

Подобно биологическим видам, вера должна эволюционировать или вымирать, когда мир меняется. В каждом из подвидов христианства мы наблюдаем битву мемов – следует ли посвящать в духовный сан женщин? следует ли вернуться к латинской литургии? – и то же самое происходит в разновидностях иудаизма и ислама. К мемам следует относиться с той же смесью уважения и осмотрительности. Такое отношение уже практикуется, но мы склонны закрывать глаза на его последствия. Мы проповедуем свободу совести – но лишь до известных пределов. Если ваша религия защищает рабство, нанесение увечий женщинам, детоубийство или назначает цену за голову оскорбившего ее Салмана Рушди, то у вашей религии есть черты, которые уважать нельзя. Она угрожает нам всем.

Прекрасно, когда в дикой природе живут медведи гризли и волки. Они больше не угроза: проявив немного здравомыслия, мы можем мирно сосуществовать. Ту же стратегию можно распознать в наших принципах политической терпимости и свободы совести. Вы вольны придерживаться какого пожелаете символа веры (или сами его создать): до тех пор пока он не представляет угрозы для общества. Мы живем на Земле все вместе, и нам приходится идти на компромиссы. Мемы гуттеритов достаточно «умны», чтобы не включать в свое число мемы о том, что уничтожать чужаков – добродетель, а будь по-другому, нам пришлось бы с ними сразиться. Мы терпимы к гуттеритам, поскольку они вредят лишь себе самим (хотя и вполне можем настаивать, что у нас есть право требовать от них несколько большей открытости в отношении образования, которое они дают собственным детям). Другие религиозные мемы не так безобидны. Идея ясна: тех, кто не идет на компромиссы, не смягчается и настаивает на сохранении в живых лишь чистейшего и дичайшего штамма своего наследия, мы будем вынуждены (без особой радости) изолировать или разоружить, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы обезвредить мемы, во имя которых они сражаются. Рабство недопустимо. Насилие недопустимо. Дискриминация недопустима. Вынесение смертных приговоров за святотатство (а также назначение платы и наград тем, кто приводит их в исполнение) недопустимо. Это нецивилизованно, и когда подобные деяния одобряются во имя свободы совести, это заслуживает не большего уважения, чем любое другое подстрекательство к хладнокровному убийству[918].

Тех из нас, кто ведет полноценную и даже захватывающе интересную жизнь, вряд ли должно шокировать, что люди, живущие в гораздо более неблагополучных краях (и даже на задворках нашего собственного мира), обращаются к той или иной разновидности фанатизма. А вы, зная то, что вам сегодня известно о мире, смирились бы покорно с существованием в бессмысленной бедности? Совсем недавно благодаря информационным технологиям каждый человек на Земле получил возможность знать приблизительно то же, что и вы (со множеством искажений). До тех пор пока мы не смогли обеспечить всех людей окружающей средой, в которой фанатизм лишен смысла, можно ожидать, что его будет только больше. Но мы не должны с ним соглашаться и не должны его уважать. Прислушавшись к некоторым советам дарвинистской медицины, можно предпринять меры для сохранения ценностей каждой культуры, уничтожив (или лишив возможности распространяться) все их недостатки.

Можно высоко оценивать воинственность спартанцев, не желая ее возрождать; можно поражаться институализированным зверствам, практиковавшимся индейцами-майя, ни на миг не сожалея о вымирании их обычаев. Сохранять устаревшие культурные артефакты для потомства должны научные институты, а не человеческие резервации – этнические или религиозные диктатуры. Аттический диалект древнегреческого или латынь – мертвые языки, но наука сохранила искусство и литературу Древней Греции и Рима. В XIV веке Петрарка хвастался книгами греческих философов, которые хранил в своей библиотеке; читать их он не мог, поскольку знание древнегреческого языка в мире, где он жил, было практически утрачено, но он понимал их ценность и стремился восстановить знание, которое стало бы ключом к их тайнам.

Религии существовали задолго до появления науки или даже философии. Они служили многим целям (было бы ошибкой алчного редукционизма искать единую цель, единственное summum bonum, которому все они служили бы прямо или косвенно). Они вдохновили множество людей вести жизнь, в результате которой неизмеримый вклад был внесен в создание чудес нашего мира; и еще больше людей вело под их влиянием жизнь, которая, с учетом обстоятельств, оказалась более осмысленной и менее мучительной, чем могла бы быть. На переднем плане картины Брейгеля «Падение Икара» изображен пахарь, идущий за лошадью по склону холма, а на заднем – великолепный парусник и почти незаметные белые ноги, с легким всплеском тонущие в море. Картина вдохновила У. Х. Одена на написание одного из моих любимых стихотворений.

В МУЗЕЕ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

На страданья у них был наметанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,

Как рядом со старцами, которые почтительно ждут

Божественного рождения, всегда есть дети,

Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд

У самой опушки, – художники эти

Знали – страшные муки идут своим чередом

В каком-нибудь закоулке, а рядом

Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,

А лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом.

В «Икаре» Брейгеля, в гибельный миг,

Все равнодушны, пахарь – словно незрячий:

Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,

Но для него это не было смертельною неудачей, —

Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно

Воды, а изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли…[919]

Таков наш мир, и страдания в нем имеют значение – если хоть что-то его имеет. Религии несли утешение, вселяли чувство принадлежности и товарищества в сердца многих людей, которые в противном случае прожили бы жизнь в одиночестве, без славы или приключений. Еще важнее, что они говорили людям о любви и делали ее реальностью для тех, кто ее иначе не заметил бы, облагораживали взгляды и освежали души согнувшихся под тяжким бременем. Другая задача, которую религии решили, хотя это и не было их raison d’être, это удержание Homo sapiens в достаточно цивилизованном состоянии достаточно продолжительное время, чтобы мы поняли, как более последовательно и четко размышлять о своем месте в мире. Многому еще предстоит научиться. Несомненно, находящиеся под угрозой культуры современного мира скрывают целую сокровищницу недооцененных истин, конструкций, элементы которых накапливались веками в ходе уникальной истории, и нам следует принять меры, чтобы ее зафиксировать и изучить до того, как она исчезнет, ибо, когда они умрут, их, как и геномы динозавров, будет практически невозможно восстановить.

Не следует ждать, что такого рода уважения будет достаточно тем, кто от всей души воплощает мемы, которые наша заботливая наука почитает – но которым не поклоняется. Напротив, многие из них видят во всем отличном от восторженного обращения в их веру угрозу – и даже угрозу нестерпимую. Не следует недооценивать страдания, причиняемые таким противостоянием. Наблюдать за тем, как драгоценные черты вашего культурного наследия размываются или исчезают, и быть вынужденным участвовать в этом процессе – боль, которую может пережить лишь представитель нашего вида, и, несомненно, в мире мало найдется мук горше этой. Но у нас нет разумной альтернативы, и тех, кто из‐за своих взглядов не может мирно уживаться с остальными людьми, мы будем вынуждены как можно надежнее изолировать, минимизировав страдания и ущерб, всегда стремясь оставить открытым путь-другой, который, возможно, покажется им приемлемым.

Если вы хотите научить своих детей тому, что они – орудия в руках Господа, лучше не учите их тому, что они – божьи винтовки, или нам придется оказать вам решительное сопротивление: у вашего учения нет ни славы, ни особых прав, ни изначально ему присущих и неотчуждаемых достоинств. Если вы настаиваете на том, чтобы учить своих детей лжи – что Земля плоская, а «Человек» не является результатом эволюции посредством естественного отбора, – то вам в самом лучшем случае стоит ожидать, что те из нас, кто пользуется свободой слова, почувствуют себя вправе сказать, что своим учением вы сеете ложь, и при первой же возможности попытаться показать это вашим детям. Наше будущее благополучие – благополучие всех жителей планеты – зависит от образования наших потомков.

Так что же сказать о блеске и славе наших религиозных традиций? Несомненно, их следует сохранить, как следует сохранить языки, произведения искусства, костюмы, ритуалы, памятники. Сегодня зоопарки все чаще рассматриваются как второразрядные убежища для находящихся под угрозой уничтожения видов, но это, по крайней мере, убежища, и то, что в них сберегается, невосполнимо. То же самое верно и в отношении сложных мемов и их фенотипических экспрессий. Многие прекрасные церкви Новой Англии, содержание которых обходится недешево, сейчас под угрозой уничтожения. Следует ли нам секуляризировать эти церкви, превратив их в музеи, или перестроить для каких-нибудь иных целей? Последний вариант, по крайней мере, предпочтительнее их разрушения. Многие общины верующих стоят перед тяжелым выбором: содержать молельный дом во всем его великолепии так дорого, что на это уходят почти все пожертвованные средства, а для бедных почти ничего не остается. Католическая церковь веками решала эту проблему и придерживалась мнения, как мне кажется, обоснованного, хотя и не очевидного: тратя деньги на то, чтобы позолотить канделябры вместо того, чтобы обеспечить большее количество бедняков прихода едой и кровом, она придерживается иного представления о том, что составляет смысл жизни. «Для людей полезнее, – говорит она, – иметь великолепное здание для поклонения Богу, чем немного больше еды». Любой атеист или агностик, находящий такой анализ издержек и прибылей нелепым, может притормозить и задуматься, высказываться ли ему в поддержку перенаправления средств всех частных и государственных фондов, предназначенных для спонсирования музеев, симфонических оркестров, библиотек и научных лабораторий, на то, чтобы обеспечить питанием и более благоприятными бытовыми условиями наиболее нуждающихся. Осмысленная человеческая жизнь – не то, что можно непротиворечиво измерить, и в этом ее прелесть.

Но вот загвоздка. Что случится (можем мы спросить себя), если религия будет сохранена в культурных резервациях, библиотеках, на концертах и выставках? Это происходит; стаи туристов наблюдают за танцами американских индейцев, и для зевак это – фольклор, религиозная церемония, к которой, несомненно, следует относиться с уважением, но одновременно рассматривать как комплекс мемов на грани вымирания (или по меньшей мере находящийся на одре болезни); он превратился в инвалида, опекуны которого еле-еле поддерживают в нем жизнь. Дает ли опасная идея Дарвина нам что-нибудь взамен тех идей, которые ставит под вопрос?

В третьей главе я цитировал физика Пола Дэвиса, заявившего, что рефлективная способность человеческого разума не может быть «всего лишь незначительной подробностью, одним из второстепенных следствий действия сил, лишенных цели и смысла», и высказал предположение, что быть второстепенным следствием действия сил, лишенных цели и смысла, не означает утратить всякое значение. И я говорил, что Дарвин, на самом деле, показал нам, как все, что важно, является таким следствием. Спиноза назвал свое высшее существо Богом или Природой (Deus sive Natura), выражая своего рода пантеизм. Существовало множество разновидностей пантеизма, но им обычно недоставало убедительного объяснения того, как именно Бог распространен во всей природе. Как мы видели в седьмой главе, Дарвин дает нам такое объяснение: оно состоит в распространении в природе Замысла, создающего Древо Жизни, творение совершенно уникальное и ничем не заменимое – существующий в действительности на неизмеримых просторах Пространства Замысла узор, который никогда не может быть воспроизведен в точности и во всех подробностях. В чем состоит конструкторская работа? Это удивительный союз случайности и необходимости, заключаемый в триллионе мест и на триллионе разных уровней разом. И что за чудо создало его? Никакого чуда нет. Это просто случилось, как случаются все вещи под небесами. Можно даже сказать, что Древо Жизни создало себя само. Это произошло не волшебно и внезапно, по мановению руки, но медленно, очень медленно, в течение миллиардов лет.

Является ли это Древо Жизни Богом, которому можно поклоняться? Молиться ему? Бояться его? Вероятно, нет. Но это благодаря ему вьется плющ и синеет небо, так что, может быть, в конечном счете моя песенка права. Древо Жизни не является ни совершенным, ни бесконечным во времени и пространстве, но оно актуально, и если это не ансельмово «существо, превыше которого ничего невозможно помыслить», то это, без сомнения, существо, которое превыше всего, что кто-либо из нас мог бы помыслить во всех подробностях. Есть ли в мире что-то священное? «Да», – говорю я вслед за Ницше. Я не могу ему молиться, но я могу свидетельствовать о его великолепии. Наш мир священен.

2. Универсальная кислота: обращаться с осторожностью!

Сейчас мы уже не можем отрицать, что опасная идея Дарвина – это универсальный растворитель, способный добраться до самой сути любого предмета или явления, привлекшего наше внимание. Но вот что после нее остается? Я попытался показать, что наиболее важные из наших идей становятся разумнее и сильнее, если омыть их универсальной кислотой. Некоторые традиционные детали исчезнут, и о некоторых из них стоит пожалеть, ну а другим – скатертью дорога. Оставшегося более чем достаточно.

На каждом этапе шумных споров, сопровождавших эволюцию опасной идеи Дарвина, ее сторонникам бросали рожденный страхом вызов: «Этого вам никогда не объяснить!» Дарвинисты поднимали перчатку: «Ну, так глядите!» И несмотря на эмоциональную вовлеченность их противников в дискуссию (а на деле, отчасти благодаря ей), картина становилась все яснее и яснее. Теперь мы гораздо лучше, чем мог когда-либо мечтать Дарвин, понимаем, что представляет собой дарвиновский алгоритм. Безбоязненное применение обратного конструирования обеспечило нам возможность уверенно оценивать конкурирующие гипотезы о том, что в действительности произошло на нашей планете миллиарды лет назад. «Чудеса» жизни и сознания оказались даже удивительнее, чем мы воображали в те дни, когда были уверены в их необъяснимости.

Высказанные в этой книге идеи – только начало. Это – введение в дарвинистское мышление, в котором частности раз за разом приносятся в жертву более глубокому пониманию общих контуров идеи Дарвина. Но, как говорил Мис ван дер Роэ, Бог – в деталях. Советую проявлять не только энтузиазм (который, надеюсь, я вселил в ваши сердца), но и осторожность. По собственному печальному опыту знаю, как легко придумывать удивительно убедительные дарвинистские объяснения, которые не выдерживают критики. Подлинно опасным свойством идеи Дарвина является ее соблазнительность. Нас продолжают донимать второразрядные версии фундаментальных идей, а потому мы продолжаем остерегаться и поправлять друг друга, если кто-то допустил оплошность. Единственный способ не допускать ошибок – извлечь урок из тех, что уже были допущены.

Мем, под разными масками присутствующий в фольклоре разных народов, – это история о поначалу внушающем ужас друге, которого принимают за врага. Самая известная его версия – сказка «Красавица и чудовище». Ему противостоит другой мем – «волк в овечьей шкуре». Так какой же мем вы хотите использовать применительно к дарвинизму? В самом ли деле он – волк в овечьей шкуре? Тогда отвергните его и продолжайте без устали бороться с соблазнами поистине опасной идеи Дарвина. Или, в конце концов, эта идея оказывается именно тем, в чем мы нуждаемся, чтобы попытаться сохранить и объяснить ценности, которыми дорожим? Я закончил свою речь в защиту опасной идеи Дарвина: на самом деле чудовище – друг красавице и само по-своему прекрасно. Выносите вердикт.

ПРИЛОЖЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

Abbott 1884 – Abbott E. A. Flatland: A Romance in Many Dimensions. Reprint ed. Oxford: Blackwell, 1962 [1884]. (Эбботт Э. Флатландия // Э. Эбботт. Флатландия. Д. Бюргер. Сферландия (антология). М.: Мир, 1976.)

Anouar 1994 – Abdallah A., ed. For Rushdie: Essays by Arab and Muslim writers in Defense of free speech. New York: George Braziller, 1994.

Alexander 1987 – Alexander R. D. The Biology of Moral Systems. New York: de Gruyter, 1987.

Arbib 1964 – Arbib M. Brains, Machines, and Mathematics. New York: McGraw-Hill, 1964.

Arbib 1989 – Arbib M. The Metaphorical Brain 2: Neural Networks and Beyond. New York: Wiley, 1989.

Arrhenius 1908 – Arrhenius S. Worlds in the Making. New York: Harper & Row, 1908.

Ashby 1960 – Ashby R. Design for a Brain. New York: Wiley, 1960.

Austin 1961 – Austin J. L. A Plea for Excuses // J. L. Austin. Philosophical Papers. Oxford: The Clarendon Press, 1961. Р. 123–152.

Axelrod 1984 – Axelrod R. The Evolution of Cooperation. New York: Basic Books, 1984.

Axelrod, Hamilton 1981 – Axelrod R., Hamilton W. The Evolution of Cooperation // Science. 1981. Vol. 211. P. 1390–1396.

Ayala 1982 – Ayala F. J. Beyond Darwinism? The Challenge of Macroevolution to the Synthetic Theory of Evolution // Peter D. Asquith, Thomas Nickels, eds. PSA (Philosophy of Science Association). 1982. Vol. 2. P. 275–291. Статья переиздана в Ruse 1989.

Ayers 1968 – Ayers M. The Refutation of Determinism: An Essay in Philosophical Logic. London: Methuen, 1968.

Babbage 1838 – Babbage Ch. Ninth Bridgewater Treatise: A Fragment. London: Murray, 1838.

Bak, Flyvbjerg, Sneppen 1994 – Bak P., Flyvbjerg H., Sneppen K. Can We Model Darwin? // New Scientist. 1994. March 12. P. 36–39.

Baldwin 1896 – Baldwin J. M. A New Factor in Evolution // American Naturalist. 1896. Vol. 30. P. 441–451, 536–553.

Ball 1984 – Ball J. A. Memes as Replicators // Ethology and Sociobiology. 1984. Vol. 5. P. 145–161.

Barkow, Cosmides, Tooby 1992 – Barkow J. H., Cosmides L., Tooby J. The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Barlow, Silverberg 1980 – Barlow G. W., Silverberg J., eds. Sociobiology: Beyond Nature/Nurture? // AAAS Selected Symposium. Boulder, Col.: Westview, 1980.

Baron-Cohen 1995 – Baron-Cohen S. Mindblindness and the Language of the Eyes: An Essay in Evolutionary Psychology. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1995.

Barrett et al. 1987 – Barrett P. H., Gautrey P. J., Herbert S., Kohn D., Smith S., eds. Charles Darwin’s Notebooks, 1836–1844. Cambridge: British Museum (Natural History)/Cambridge University Press, 1987.

Barrow, Tipler 1988 – Barrow J., Tipler F. The Anthropic Cosmological Principle. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Bateson 1909 – Bateson W. Heredity and Variation in Modern Lights // A. C. Seward, ed. Darwin and Modem Science. Cambridge: Cambridge University Press, 1909. P. 85–101.

Bedau 1991 – Bedau M. Can Biological Teleology Be Naturalized? // Journal of Philosophy. 1991. Vol. 88. P. 647–657.

Bentham 1789 – Bentham J. Introduction to the Principles of Morals and Legislation. Oxford: Oxford University Press, 1789. (Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства. М.: РОССПЭН, 1998.)

Bethell 1976 – Bethell T. Darwin’s Mistake // Harper’s Magazine. 1976. February. P. 70–75.

Bickerton 1993 – Bickerton D. The Snail Wars (отзыв на Gould 1993d) // New York Times Book Review. 1993. January 3. P. 5.

Bonner 1980 – Bonner J. T. The Evolution of Culture in Animals. Princeton: Princeton University Press, 1980.

Borges 1962 – Borges J. L. The Library of Babel // Labyrinths: Selected Stories and Other Writings. New York: New Directions, 1962. (La Biblioteca de Babel, 1941 // El jardin de los senderos que se bifurcan, published as part of «Ficciones» [Buenos Aires: Emece Editores, 1956].) (Борхес Х. Л. Вавилонская библиотека / Пер. В. Кулагиной-Ярцевой // Борхес Х. Л. Коллекция: Рассказы; Эссе; Стихотворения: Пер. с исп. / Сост., вступ. ст. Вс. Багно; коммент., аннот. указ. имен Б. Дубина. СПб.: Северо-Запад, 1992. С. 142–150.)

Borges 1993 – Borges J. L. Poem About Quantity / Transl. Robert Mezey // New York Review of Books. 1993. June 24. P. 35.

Brandon 1978 – Brandon R. Adaptation and Evolutionary Theory // Studies in the History and Philosophy of Science. 1978. Vol. 9. P. 181–206.

Breuer 1991 – Breuer R. The Anthropic Principle. Man as the Focal Point of Nature. Boston: Birkhäuser, 1991.

Briggs et al. 1989 – Briggs D. E. G., Fortey R. A., Wills M. A. Morphological Disparity in the Cambrian // Science. 1989. Vol. 256. P. 1670–1673.

Brooks 1991 – Brooks R. Intelligence Without Representation // Artificial Intelligence Journal. 1991. Vol. 47. P. 139–159.

Brumbaugh, Wells 1968 – Brumbaugh R. M., Wells R. The Plato Manuscripts: A New Index. New Haven: Yale University Press, 1968.

Buss 1987 – Buss L. W. The Evolution of Individuality. Princeton: Princeton University Press, 1987.

Cairns-Smith 1982 – Cairns-Smith G. Genetic Takeover. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Cairns-Smith 1985 – Cairns-Smith G. Seven Clues to the Origin of Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Calvin 1986 – Calvin W. The River That Flows Uphill: A Journey from the Big Bang to the Big Brain. San Francisco: Sierra Club, 1986.

Calvin 1987 – Calvin W. The Brain as a Darwin Machine // Nature. 1987. Vol. 330. P. 33–34.

Campbell 1975 – Campbell D. On the Conflicts Between Biological and Social Evolution and Between Psychology and Moral Tradition // American Psychologist. 1975. December. P. 1103–1126.

Campbell 1979 – Campbell D. Comments on the Sociobiology of Ethics and Moralizing // Behavioral Science. 1979. Vol. 24. P. 37–45.

Cann et al. 1987 – Cann R. L., Stoneking M., Wilson A. C. Mitochondrial DNA and Human Evolution // Nature. 1987. Vol. 325. P. 31–36.

Capote 1965 – Capote T. In Cold Blood. New York: Random House, 1965. (Капоте Т. Хладнокровное убийство / Пер. М. Гальпериной. М.: Б. С. Г.-Пресс; НФ «Пушкинская библиотека», 2001.)

Carroll 1871 – Carroll L. Through the Looking Glass. London: Macmillan, 1871. (Кэрролл Л. Алиса в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье / Пер. Н. Демуровой. М.: Наука, 1991.)

Changeaux, Danchin 1976 – Changeaux J.-P., Danchin A. Selective Stabilization of Developing Synapses as a Mechanism for the Specifications of a Neuronal Networks // Nature. 1976. Vol. 264. P. 705–712.

Chomsky 1956 – Chomsky N. Three Models for the Description of Language // IRE Transactions on Information Theory. IT-2(3). 1956. P. 13–54.

Chomsky 1957 – Chomsky N. Syntactic Structures. The Hague: Mouton, 1957. (Хомский Н. Синтаксические структуры = Syntactic Structures // Новое в лингвистике. Вып. II. М., 1962. С. 412–527.)

Chomsky 1959 – Chomsky N. Review of Skinner 1957 // Language. 1959. Vol. 35. P. 26–58.

Chomsky 1966 – Chomsky N. Cartesian Linguistics. New York: Harper & Row, 1966. (Хомский Н. Картезианская лингвистика. Глава из истории рационалистической мысли / Пер. с англ. Предисл. Б. П. Нарумова. М.: КомКнига, 2005.)

Chomsky 1972 – Chomsky N. Language and Mind. Enlarged ed. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1972. (Хомский Н. Язык и мышление / Пер. Б. Ю. Городецкого. М.: Издательство Московского университета, 1972.)

Chomsky 1975 – Chomsky N. Reflections on Language. New York: Pantheon, 1975.

Chomsky 1980 – Chomsky N. Rules and Representations // Behavioral and Brain Sciences. 1980. Vol. 3. P. 1–15.

Chomsky 1988 – Chomsky N. Language and Problems of Knowledge: The Managua Lectures. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1988.

Christensen, Turner 1993 – Christensen S. M., Turner D. R. Folk Psychology and the Philosophy of Mind. Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1993.

Churchland, Sejnowski 1992 – Churchland P. S., Sejnowski T. J. The Computational Brain. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Churchland 1989 – Churchland P. A Neurocomputational Perspective: The Nature of Mind and the Structure of Science. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1989.

Clark, Karmiloff-Smith 1994 – Clark A., Karmiloff-Smith A. The Cognizer’s Innards: A Psychological and Philosophical Perspective on the Development of Thought // Mind & Language. 1994. Vol. 8. P. 487–519.

Clutton-Brock, Harvey 1978 – Clutton-Brock T. H., Harvey P. H. Readings in Sociobiology. San Francisco: Freeman, 1978.

Conway Morris 1989 – Conway Morris S. Burgess Shale Faunas and the Cambrian Explosion // Science. 1989. Vol. 246. P. 339–346.

Conway Morris 1991 – Conway Morris S. Rerunning the Tape (отзыв на Gould 1991b) // Times Literary Supplement. 1991. December 13. P. 6.

Conway Morris 1992 – Conway Morris S. Burgess Shale-type Faunas in the Context of the «Cambrian Explosion»: A Review // Journal of the Geological Society. London. 1992. Vol. 149. P. 631–636.

Coon et al. 1950 – Coon C. S., Garn S. M., Birdsell J. B. Races. Springfield, Ohio: C. Thomas, 1950.

Cosmides, Tooby 1989 – Cosmides L., Tooby J. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture; pt. II, Case Study: A Computational Theory of Social Exchange // Ethology and Sociobiology. 1989. Vol. 10. P. 51–97.

Crichton 1990 – Crichton M. Jurassic Park. New York: Knopf, 1990.

Crick 1968 – Crick F. H. C. The Origin of the Genetic Code // Journal of Molecular Biology. 1968. Vol. 38. P. 367.

Crick 1981 – Crick F. H. C. Life Itself: Its Origin and Nature. New York: Simon & Schuster, 1981.

Crick, Orgel 1973 – Crick F., Orgel L. E. Directed Panspermia // Icarus. 1973. Vol. 19. P. 341–346.

Cronin 1991 – Cronin H. The Ant and the Peacock. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Cummins 1975 – Cummins R. Functional Analysis // Journal of Philosophy. 1975. Vol. 72. P. 741–764. Статья переиздана в Sober 1984b.

Daly 1991 – Daly M. Natural Selection Doesn’t Have Goals, but It’s the Reason Organisms Do (комментарий к P. J. H. Schoemaker «The Quest for Optimality: A Positive Heuristic of Science?») // Behaviorial and Brain Sciences. 1991. Vol. 14. P. 219–220.

Danto 1965 – Danto A. Nietzsche as Philosopher. New York: Macmillan, 1965.

Darwin 1859 – Darwin Ch. On the Origin of Species by Means of Natural Selection. London: Murray, 1859. (Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. Перевод с шестого издания (Лондон, 1872) / Пер. К. А. Тимирязева; под ред. Я. М. Галла, Я. И. Старобогатова, А. Л. Тахтаджяна. СПб.: Наука, 1991.)

Darwin 1862 – Darwin Ch. On the Various Contrivances by Which Orchids Are Fertilised by Insects. London: Murray, 1862. 2nd ed. 1877. (Переиздание: Chicago: University of Chicago Press, 1984.)

Darwin 1874 – Darwin Ch. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. 2nd ed. London: Murray, 1874 [1871]. (Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор / Под ред. Е. Н. Павловского / Дарвин Ч. Сочинения. Т. 5. М.: Издательство АН СССР, 1953.)

Darwin 1911 – Darwin F. The Life and Letters of Charles Darwin. 2 vols. New York: Appleton, 1911. (Первое издание: London: Murray, 1877. 3 vols.)

David 1985 – David P. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. 1985. Vol. 75. P. 332–337.

Davies 1992 – Davies P. The Mind of God. New York: Simon & Schuster, 1992.

Dawkins 1976 – Dawkins R. The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press, 1976. (See also revised ed. Dawkins 1989a.) (Докинз Р. Эгоистичный ген / Пер. Н. Фоминой. М.: Corpus, 2013.)

Dawkins 1981 – Dawkins R. In Defence of Selfish Genes // Philosophy. 1981. Vol. 54. P. 556–573.

Dawkins 1982 – Dawkins R. The Extended Phenotype: The Gene as the Unit of Selection. Oxford; San Francisco: Freeman, 1982. (Докинз Р. Расширенный фенотип: длинная рука гена / Пер. А. Гопко. М.: Corpus, 2010.)

Dawkins 1983a – Dawkins R. Universal Darwinism // D. S. Bendall, ed. Evolution from Molecules to Men. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 403–425.

Dawkins 1983b – Dawkins R. Adaptationism Was Always Predictive and Needed No Defense // (комментарий к Dennett 1983). Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 360–361.

Dawkins 1986a – Dawkins R. The Blind Watchmaker. London: Longmans, 1986. (Докинз Р. Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной / Ричард Докинз; пер. с англ. А. Гопко. М.: ACT: CORPUS, 2019.)

Dawkins 1986b – Dawkins R. Sociobiology: The New Storm in a Teacup // Steven Rose and Lisa Appignanese, eds. Science and Beyond. Oxford: Blackwell, 1986. P. 61–78.

Dawkins 1989a – Dawkins R. The Selfish Gene. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Dawkins 1989b – Dawkins R. The Evolution of Evolvability // C. Langton, ed. Artificial Life. Vol. I. Redwood City, Cal.: Addison-Wesley, 1989. P. 201–220.

Dawkins 1990 – Dawkins R. Review of Gould 1989a // Sunday Telegraph (London). 1990. February 25.

Dawkins 1993 – Dawkins R. Viruses of the Mind // Bo Dahlbom, ed. Dennett and His Critics. Oxford: Blackwell, 1993. P. 13–27.

Delius 1991 – Delius J. The Nature of Culture // M. S. Dawkins, T. R. Halliday, R. Dawkins, eds. The Tinbergen Legacy. London: Chapman & Hall, 1991. P. 75–99.

Demus 1984 – Demus O. The Mosaics of San Marco in Venice. 4 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

Dennett 1968 – Dennett D. C. Machine Traces and Protocol Statements // Behavioral Science. 1968. Vol. 13. P. 155–161.

Dennett 1969 – Dennett D. C. Content and Consciousness. London: Routledge & Kegan Paul, 1969.

Dennett 1970 – Dennett D. C. The Abilities of Men and Machines // Доклад прочитан на конференции Восточного подразделения Американской философской ассоциации (декабрь 1970). Текст опубликован в Dennett 1978. P. 256–266.

Dennett 1971 – Dennett D. C. Intentional Systems // Journal of Philosophy. 1971. Vol. 68. P. 87–106.

Dennett 1972 – Dennett D. C. Review of Lucas 1970 // Journal of Philosophy. 1972. Vol. 69. P. 527–31.

Dennett 1975 – Dennett D. C. Why the Law of Effect Will Not Go Away // Journal of the Theory of Social Behaviour. 1975. Vol. 5. P. 179–187. Статья переиздана в Dennett 1978.

Dennett 1978 – Dennett D. C. Brainstorms. Cambridge, Mass.: MIT Press/A Bradford Book, 1978.

Dennett 1980 – Dennett D. C. Passing the Buck to Biology // Behavioral and Brain Sciences. 1980. Vol. 3. P. 19.

Dennett 1981 – Dennett D. C. Three Kinds of Intentional Psychology // R. Healey, ed. Reduction, Time and Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. P. 37–61.

Dennett 1983 – Dennett D. C. Intentional Systems in Cognitive Ethology. The «Panglossian Paradigm» Defended // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 343–390.

Dennett 1984 – Dennett D. C. Elbow Room: The Varieties of Free Will Worth Wanting. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1984.

Dennett 1985 – Dennett D. C. Can Machines Think? // M. Shafto, ed. How We Know. San Francisco: Harper & Row, 1985. P. 121–145.

Dennett 1987a – Dennett D. C. The Logical Geography of Computational Approaches: A View from the East Pole // M. Brand, M. Harnish, eds. Problems in the Representation of Knowledge. Tucson: University of Arizona Press, 1987. P. 59–79.

Dennett 1987b – Dennett D. C. The Intentional Stance. Cambridge, Mass.: MIT Press; A Bradford Book, 1987.

Dennett 1988a – Dennett D. C. When Philosophers Encounter Artificial Intelligence // Daedalus. 1988. Vol. 117. P. 283–295.

Dennett 1988b – Dennett D. C. The Moral First Aid Manual // Sterling M. McMurrin, ed. Tanner Lectures on Human Values. Vol. VIII. Salt Lake City: University of Utah Press, 1988. P. 120–147.

Dennett 1989a – Dennett D. C. Review of Robert J. Richards 1987 // Philosophy of Science. 1989. Vol. 56. No. 3. P. 540–543.

Dennett 1989b – Dennett D. C. Murmurs in the Cathedral (отзыв на Penrose 1989) // Times Literary Supplement. 1989. September 26 – October 5. P. 1066–1068.

Dennett 1990a – Dennett D. C. Teaching an Old Dog New Tricks (комментарий к Schull 1990). Behavioral and Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 76–77.

Dennett 1990b – Dennett D. C. The Interpretation of Texts, People, and Other Artifacts // Philosophy and Phenomenological Research. 1990. Vol. 50. P. 177–194.

Dennett 1990c – Dennett D. C. Memes and the Exploitation of Imagination // Journal of Aesthetics and Art Criticism. 1990. Vol. 48. P. 127–135.

Dennett 1991a – Dennett D. C. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown, 1991.

Dennett 1991b – Dennett D. C. Real Patterns // Journal of Philosophy. 1991. Vol. 87. P. 27–51.

Dennett 1991c – Dennett D. C. Granny’s Campaign for Safe Science // B. Loewer, G. Rey, eds. Meaning in Mind: Fodor and His Critics. Oxford: Blackwell, 1991. P. 87–94.

Dennett 1991d – Dennett D. C. The Brain and Its Boundaries (отзыв на McGinn 1991) // Times Literary Supplement. 1991. May 10 (исправления внесены в заметке от 24 мая, p. 29).

Dennett 1991e – Dennett D. C. Ways of Establishing Harmony // B. McLaughlin, ed. Dretske and His Critics. Oxford: Blackwell, 1991; та же статья с незначительными изменениями напечатана в: E. Villanueva, ed. Information, Semantics, and Epistemology, Sociedad Filosofica Ibero-Americana (Mexico) (Oxford: Blackwell).

Dennett 1992 – Dennett D. C. La Compréhension artisanale / French translation of «Do-It-Yourself Understanding» // Denis Fisette, ed. Daniel C. Dennett et les Stratégies Intentionnelles, Lekton. 1992. Vol. 11. Winter. P. 27–52.

Dennett 1993a – Dennett D. C. Down with School! Up with Logoland! (отзыв на Papert 1993) // New Scientist. 1993. November 6. P. 45–46.

Dennett 1993b – Dennett D. C. Confusion over Evolution: An Exchange // New York Review of Books. 1993. January 14. P. 43–44.

Dennett 1993c – Dennett D. C. Review of John Searle 1992 // Journal of Philosophy. 1993. Vol. 90. P. 193–205.

Dennett 1993d – Dennett D. C. Living on the Edge // Inquiry. 1993. Vol. 36. P. 135–159.

Dennett 1994a – Dennett D. C. Cognitive Science as Reverse Engineering: Several Meanings of «Top-down» and «Bottom-up» // D. Prawitz, B. Skyrms, D. Westerståhl, eds. Proceedings of the 9th International Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Science. Amsterdam: North-Holland, 1994.

Dennett 1994b – Dennett D. C. Language and Intelligence // Jean Khalfa, ed. What Is Intelligence? Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 161–178.

Dennett 1994c – Dennett D. C. Labeling and Learning (комментарий к Clark, Karmiloff-Smith 1994) // Mind and Language. 1994. Vol. 8. P. 540–548.

Dennett 1994d – Dennett D. C. E Pluribus Unum? // Behavioral and Brain Sciences. 1994. Vol. 17. P. 617–618.

Dennett 1994e – Dennett D. C. The Practical Requirements for Making a Conscious Robot // Proceedings of the Royal Society. 1994.

Dennett, Haugeland 1987 – Dennett D. C., Haugeland J. Intentionality // Gregory. 1987. P. 383–386.

Denton 1985 – Denton M. Evolution: A Theory in Crisis. London: Burnett, 1985.

Descartes 1637 – Descartes R. Discourse on Method. 1637. (Декарт Р. Рассуждение о методе. С приложениями: Диоптрика. Метеоры. Геометрия / Пер. Г. Г. Слюсарёва и А. П. Юшкевича. М.: Издательство АН СССР, 1953.)

Desmond, Moore 1991 – Desmond A., Moore J. Darwin. London: Michael Joseph, 1991.

Deutsch 1985 – Deutsch D. Quantum Theory, the Church-Turing Principle and the Universal Quantum Computer // Proceedings of the Royal Society. 1985. Vol. A400. P. 97–117.

De Vries 1953 – De Vries P. The Vale of Laughter. Boston: Little, Brown, 1953.

Dewdney 1984 – Dewdney A. K. The Planiverse. New York: Poseidon, 1984.

Dewey 1910 – Dewey J. The Influence of Darwin on Philosophy. New York: Holt, 1910. Reprint ed. Bloomington: Indiana University Press, 1965.

Diamond 1991 – Diamond J. The Saltshaker’s Curse // Natural History. 1991. October. P. 20–26.

Diamond 1992 – Diamond J. The Third Chimpanzee: The Evolution and Future of the Human Animal. New York: HarperCollins, 1992.

Diderot 1749 – Diderot D. Letter on the Blind, for the Use of Those Who See / Transl., and excerpted // J. Kemp, ed. Diderot: Interpreter of Nature. London: Lawrence and Wishart, 1937 [1749].

Dietrich 1992 – Dietrich M. Macromutation // Keller and Lloyd. 1992. P. 194–201.

Diggins 1994 – Diggins J. P. Review of Marsden, The Soul of the American University // New York Times Book Review. 1994. April 17. P. 25.

Dobzhansky 1973 – Dobzhansky Th. Nothing in Biology Makes Sense Except in the Light of Evolution // American Biology Teacher. 1973. Vol. 35. P. 125–129.

Donald 1991 – Donald M. Origins of the Modem Mind: Three Stages in the Evolution of Culture and Cognition. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991.

Doolittle, Sapienza 1980 – Doolittle W. F., Sapienza C. Selfish Genes, the Phenotype Paradigm and Genome Evolution // Nature. 1980. Vol. 284. P. 601–603.

Dretske 1986 – Dretske F. Misrepresentation // R. Bogdan, ed. Belief. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Dreyfus 1965 – Dreyfus H. Alchemy and Artificial Intelligence // RAND Technical Report P-3244. 1965. December.

Dreyfus 1972 – Dreyfus H. What Computers Can’t Do: The Limits of Artificial Intelligence. New York: Harper & Row, 1972. Revised ed. 1979.

Dyson 1979 – Dyson F. Disturbing the Universe. New York: Harper & Row, 1979.

Eccles 1953 – Eccles J. The Neurophysiological Basis of Mind. Oxford: Clarendon, 1953.

Eckert 1992 –  Eckert S. A. Bound for Deep Water // Natural History. 1992. March. P. 28–35.

Edelman 1987 – Edelman G. Neural Darwinism. New York: Basic Books, 1987.

Edelman 1992 – Edelman G. Bright Air, Brilliant Fire. New York: Basic Books, 1992.

Edwards 1965 – Edwards P. Professor Tillich’s Confusions // Mind. 1965. Vol. 74. P. 192–214.

Eigen 1976 – Eigen M. Wie entsteht Information? Prinzipien der Selbstorganisation in der Biologit // Berichtete der Bunsengesellschaft für Physikalische Chemie. 1976. Vol. 80. P. 1059.

Eigen 1983 – Eigen M. Self-Replication and Molecular Evolution // D. S. Bendall, ed. Evolution from Molecules to Men. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 105–130.

Eigen 1992 – Eigen M. Steps Towards Life. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Eigen, Winkler-Oswatitsch 1975 – Eigen M., Winkler-Oswatitsch R. Das Spiel. Munich, 1975. (Английский перевод: Laws of the Game [New York: Knopf, 1981].)

Eigen, Schuster 1977 – Eigen M., Schuster P. The Hypercycle: A Principle of Natural Self-Organization. Part A: Emergence of the Hypercycle // Naturwissenschaften. 1977. Vol. 64. P. 541–565.

Eldredge 1983 – Eldredge N. A la recherche du Docteur Pangloss (комментарий к Dennett 1983) // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 361–362.

Eldredge 1985 – Eldredge N. Time Frames: The Rethinking of Darwinian Evolution and the Theory of Punctuated Equilibria. New York: Simon & Schuster, 1985.

Eldredge 1989 – Eldredge N. Macroevolutionary Dynamics: Species, Niches and Adaptive Peaks. New York: McGraw-Hill, 1989.

Eldredge, Gould 1972 – Eldredge N., Gould S. J. Punctuated Equilibria: An Alternative to Phyletic Gradualism // T. J. M. Schopf, ed. Models in Paleobiology. San Francisco: Freeman, Cooper and Company, 1972. P. 82–115. Статья переиздана в Eldredge 1985. P. 193–223.

Ellegård 1956 – Ellegård A. The Darwinian Theory and the Argument from Design // Lychnos. 1956. P. 173–192.

Ellegård 1958 – Ellegård A. Darwin and the General Reader. Goteborg: Goteborg University Press, 1958.

Ellestrand 1983 – Ellestrand N. Why Are Juveniles Smaller Than Their Parents? // Evolution. 1983. Vol. 13. P. 1091–1094.

Ellis, van der Vies 1991 – Ellis R. J., van der Vies S. M. Molecular Chaperones // Annual Review of Biochemistry. 1991. Vol. 60. P. 321–347.

Elsasser 1958 – Elsasser W. The Physical Foundations of Biology. Oxford: Oxford University Press, 1958.

Elsasser 1966 – Elsasser W. Atom and Organism. Princeton: Princeton University Press, 1966.

Engels 1992 – Engels W. R. The Origin of P Elements in Drosophila melanogaster // BioEssays. 1992. Vol. 14. P. 681–686.

Ereshefsky 1992 – Ereshefsky M., ed. The Units of Evolution – Essays on the Nature of Species. Cambridge, Mass.: MIT Press/A Bradford Book, 1992.

Eshel 1984 – Eshel I. Are Intragenetic Conflicts Common in Nature? Do They Represent an Important Factor in Evolution? // Journal of Theoretical Biology. 1984. Vol. 108. P. 159–162.

Eshel 1985 – Eshel I. Evolutionary Genetic Stability of Mendelian Segregation and the Role of Free Recombination in the Chromosomal System // American Naturalist. 1985. Vol. 125. P. 412–420.

Fausto-Sterling 1985 – Fausto-Sterling A. Myths of Gender. Biological Theories About Women and Men. New York: Basic Books, 1985. (Второе издание: 1992.)

Feduccia 1993 – Feduccia A. Evidence from Claw Geometry Indicating Arboreal Habits of Archeopteryx // Science. 1993. Vol. 259. P. 790–793.

Feigenbaum, Feldman 1964 – Feigenbaum E. A., Feldman J. Computers and Thought. New York: McGraw-Hill, 1964.

Feynman 1988 – Feynman R. What do YOU Care What Other People Think? New York: Bantam, 1988. (Фейнман Р. Какое тебе дело до того, что думают другие? / Пер. Н. А. Зубченко. Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2001.)

Fisher 1975 – Fisher D. Swimming and Burrowing in Limulus and Mesolimulus // Fossils and Strata. 1975. Vol. 4. P. 281–290.

Fisher 1930 – Fisher R. A. The Genetical Theory of Natural Selection. Oxford: Clarendon, 1930.

Fitchen 1961 – Fitchen J. The Construction of Gothic Cathedrals. Oxford: Clarendon, 1961.

Fitchen 1986 – Fitchen J. Building Construction Before Mechanization. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1986.

Fodor 1975 – Fodor J. The Language of Thought. Hassocks, Sussex: Harvester, 1975.

Fodor 1980 – Fodor J. Methodological Solipsism Considered as a Research Strategy in Cognitive Psychology // Behavioral and Brain Sciences. 1980. Vol. 3. P. 63–110.

Fodor 1983 – Fodor J. The Modularity of Mind. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1983.

Fodor 1987 – Fodor J. Psychosemantics. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1987.

Fodor 1990 – Fodor J. A Theory of Content and Other Essays. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990.

Fodor 1992 – Fodor J. The Big Idea: Can There Be a Science of Mind? // Times Literary Supplement. 1992. July 3. P. 5.

Foote 1992 – Foote M. Cambrian and Recent Morphological Disparity (ответ на Briggs et al. 1989) // Science. 1992. Vol. 256. P. 1670.

Forbes 1983 – Forbes G. Thisness and Vagueness // Synthese. 1983. Vol. 54. P. 235–259.

Forbes 1984 – Forbes G. Two Solutions to Chisholm’s Paradox // Philosophical Studies. 1984. Vol. 46. P. 171–187.

Fox, Dose 1972 – Fox S. W., Dose K. Molecular Evolution and the Origin of Life. San Francisco: Freeman, 1972.

Futuyma 1982 – Futuyma D. Science on Trial: The Case for Evolution. New York: Pantheon, 1982.

Gabbey 1993 – Gabbey A. Descartes, Newton and Mechanics: The Disciplinary Turn // Tufts Philosophy Colloquium. 1993. November 12.

Galilei 1632 – Galilei G. Dialogue Concerning the Two Chief World Systems. Florence, 1632.

Gardner 1970 – Gardner M. Mathematical Games // Scientific American. 1970. Vol. 223. October. P. 120–123.

Gardner 1971 – Gardner M. Mathematical Games // Scientific American. 1971. Vol. 224. February. P. 112–117.

Gardner 1986 – Gardner M. WAP, SAP, PAP and FAR // New York Review of Books. 1986. May 8. (Статья дополнена и переиздана в Martin Gardner, Gardner’s Whys and Wherefores Chicago: University of Chicago Press, 1989.)

Gauthier 1986 – Gauthier D. Morals by Agreement. New York: Oxford University Press, 1986.

Gee 1992 – Gee H. Something Completely Different // Nature. 1992. Vol. 358. P. 456–457.

Gert 1973 – Gert B. The Moral Rules. New York: Harper Torchbook, 1973. Original ed. New York: Harper & Row, 1966.

Ghiselin 1983 – Ghiselin M. Lloyd Morgan’s Canon in Evolutionary Context // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 362–363.

Gibbard 1985 – Gibbard A. «Moral Judgment and the Acceptance of Norms» and «Reply to Sturgeon» // Ethics. 1985. Vol. 96. P. 5–41.

Gilkey 1985 – Gilkey L. Creationism on Trial: Evolution and God at Little Rock. San Francisco: Harper & Row, 1985.

Gille 1966 – Gille B. Engineers of the Renaissance. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1966.

Gingerich 1983 – Gingerich Ph. Rate of Evolution: Effects of Time and Temporal Scaling // Science. 1983. Vol. 222. P. 159–161.

Gingerich 1984 – Gingerich Ph. Ответ на Gould 1983c // Science. 1984. Vol. 226. P. 995–996.

Gjertsen 1989 – Gjertsen D. Science and Philosophy: Past and Present. London: Penguin, 1989.

Gödel 1931 – Gödel K. Über Formal Unentscheidbare Sätze der Principia Mathematica und Verwandter System, I // Monatshefte für Mathematik und Physik. 1931. Vol. 38. P. 173–198. Работа переведена, снабжена введением и примечаниями и опубликована под заглавием On Formally Undecidable Propositions. New York: Basic Books, 1962.

Godfrey-Smith 1993 – Godfrey-Smith P. Spencerian Explanation and Constructivism // MIT Philosophy Colloquium. 1993. November 5.

Goldschmidt 1933 – Goldschmidt R. B. Some Aspects of Evolution // Science. 1933. Vol. 78. P. 539–547.

Goldschmidt 1940 – Goldschmidt R. B. The Material Basis of Evolution. Seattle: University of Washington Press, 1940.

Goodman 1965 – Goodman N. Fact, Fiction and Forecast. 2nd ed. New York: Bobbs-Merrill, 1965.

Goodwin 1986 – Goodwin B. Is Biology an Historical Science? // Steven Rose, Lisa Appignanese, eds. Science and Beyond. Oxford: Blackwell, 1986. P. 47–60.

Gould 1977a – Gould S. J. Ever Since Darwin. New York: Norton, 1977.

Gould 1977b – Gould S. J. Ontogeny and Phylogeny. Cambridge: Belknap, 1977.

Gould 1980a – Gould S. J. The Panda’s Thumb. New York: Norton, 1980.

Gould 1980b – Gould S. J. Is a New and General Theory of Evolution Emerging? // Paleobiology. 1980. Vol. 6. P. 119–130.

Gould 1980c – Gould S. J. Sociobiology and the Theory of Natural Selection // American Association for the Advancement of Science Symposia. 1980. Vol. 35. P. 257–269. Статья переиздана в Ruse 1989.

Gould 1980d – Gould S. J. The Evolutionary Biology of Constraint // Daedalus. 1980. Vol. 109. P. 39–52.

Gould 1981 – Gould S. J. The Mismeasure of Man. New York: Norton, 1981.

Gould 1982a – Gould S. J. Darwinism and the Expansion of Evolutionary Theory // Science. 1982. Vol. 216. P. 380–387. Статья переиздана в Ruse 1989.

Gould 1982b – Gould S. J. The Uses of Heresy: An Introduction to Richard Goldschmidt’s The Material Basis of Evolution // R. Goldschmidt. The Material Basis of Evolution. 1982 (Переиздание: New Haven: Yale University Press).

Gould 1982c – Gould S. J. The Meaning of Punctuated Equilibrium, and Its Role in Validating a Hierarchical Approach to Macroevolution // R. Milkman, ed. Perspectives on Evolution. Sunderland, Mass.: Sinauer, 1982. P. 83–104.

Gould 1982d – Gould S. J. Change in Developmental Timing as a Mechanism of Macroevolution // J. T. Bonner, ed. Evolution and Development, Dahlem Konferenzen. Berlin; Heidelberg; New York: Springer-Verlag, 1982.

Gould 1983a – Gould S. J. The Hardening of the Modern Synthesis // M. Grene, ed. Dimensions of Darwinism. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 71–93.

Gould 1983b – Gould S. J. Hen’s Teeth and Horse’s Toes. New York: Norton, 1983.

Gould 1983c – Gould S. J. Smooth Curve of Evolutionary Rate: A Psychological and Mathematical Artifact // Science. 1983. Vol. 226. P. 994–995.

Gould 1985 – Gould S. J. The Flamingo’s Smile. New York: Norton, 1985.

Gould 1987 – Gould S. J. Darwinism Defined: The Difference Between Fact and Theory // Discover. 1987. January. P. 64–70.

Gould 1989a – Gould S. J. Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History. New York: Norton, 1989.

Gould 1989b – Gould S. J. Tires to Sandals // Natural History. 1989. April. P. 8–15.

Gould 1990 – Gould S. J. The Individual in Darwin’s World Edinburgh: Edinburgh University Press, 1990. (Это запись, очевидно, в значительной степени импровизированного выступления, «выполненная Иэном Воллом, Иэном Рольфом и Саймоном Гэйджем из окружного совета города Эдинбурга».)

Gould 1991a – Gould S. J. The Panda’s Thumb of Technology // Gould. 1991. P. 59–75.

Gould 1991b – Gould S. J. Bully for Brontosaurus. New York: Norton, 1991.

Gould 1992a – Gould S. J. The Confusion over Evolution // New York Review of Books. 1992. November 19. P. 47–54.

Gould 1992b – Gould S. J. Life in a Punctuation // Natural History. 1992. Vol. 101. October. P. 10–21.

Gould 1993a – Gould S. J. Fulfilling the Spandrels of World and Mind // Selzer. 1993. P. 310–336.

Gould 1993b – Gould S. J., ed. The Book of Life. New York: Norton, 1993.

Gould 1993c – Gould S. J. Cordelia’s Dilemma // Natural History. 1993. Vol. 103. February. P. 10–19.

Gould 1993d – Gould S. J. Eight Little Piggies. New York: Norton, 1993.

Gould 1993e – Gould S. J. Confusion over Evolution: An Exchange // New York Review of Books. 1993. January 14. P. 43–44.

Gould, Eldredge 1993 – Gould S. J., Eldredge N. Punctuated Equilibrium Comes of Age // Тature. 1993. Vol. 366. P. 223–227.

Gould, Lewontin 1979 – Gould S. J., Lewontin R. The Spandrels of San Marco and the Panglossian Paradigm: A Critique of the Adaptationist Programme // Proceedings of the Royal Society. 1979. Vol. B205. P. 581–598.

Gould, Vrba 1981 – Gould S. J., Vrba E. Exaptation: A Missing Term in the Science of Form // Paleobiology. 1981. Vol. 8. P. 4–15.

Greenwood 1991 – Greenwood J. D., ed. The Future of Polk Psychology: Intentionality and Cognitive Science. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Gregory 1981 – Gregory R. L. Mind in Science: A History of Explanations in Psychology and Physics. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Gregory 1987 – Gregory R. L., ed. The Oxford Companion to the Mind. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Grice 1957 – Grice H. P. Meaning // Philosophical Review. 1957. Vol. 66. P. 377–388.

Grice 1969 – Grice H. P. Utterer’s Meaning and Intentions // Philosophical Review. 1969. Vol. 78. P. 147–177.

Grossberg 1976 – Grossberg S. Adaptive Pattern Classification and Universal Recoding: Part I. Parallel Development and Coding of Neural Feature Detectors // Biological Cybernetics. 1976. Vol. 23. P. 121–134.

Hadamard 1949 – Hadamard J. The Psychology of Inventing in the Mathematical Field. Princeton: Princeton University Press, 1949.

Haig 1992 – Haig D. Genomic Imprinting and the Theory of Parent-Oflfspring Conflict // Developmental Biology. 1992. Vol. 3. P. 153–160.

Haig 1993 – Haig D. Genetic Conflicts in Human Pregnancy // Quarterly Review of Biology. 1993. Vol. 68. P. 495–532.

Haig, Grafen 1991 – Haig D., Grafen A. Genetic Scrambling as a Defence Against Meiotic Drive // Journal of Theoretical Biology. 1991. Vol. 153. P. 531–558.

Haig, Graham 1991 – Haig D., Graham Ch. Genomic Imprinting and the Strange Case of the Insulin-like Growth Factor II Receptor // Cell. 1991. Vol. 64. P. 1045–1046.

Haig, Westoby 1989 – Haig D., Westoby M. Parent-specific Gene Expression and the Triploid Endosperm // American Naturalist. 1989. Vol. 134. P. 147–155.

Hale et al. 1992 – Hale K. et al. Endangered Languages // Language. 1992. Vol. 68. P. 1–42.

Hamilton 1964 – Hamilton W. The Genetical Evolution of Social Behavior, pts. I and II // Journal of Theoretical Biology. 1964. Vol. 7. P. 1–16, 17–52.

Hardin 1964 – Hardin G. The Art of Publishing Obscurely // G. Hardin, ed. Population, Evolution and Birth Control: A Collection of Controversial Readings. San Francisco: Freeman, 1964. P. 116–119.

Hardin 1968 – Hardin G. The Tragedy of the Commons // Science. 1968. Vol. 162. P. 1243–1248.

Hardy 1960 – Hardy A. Was Man More Aquatic in the Past? // New Scientist. 1960. P. 642–645.

Haugeland 1985 – Haugeland J. Artificial Intelligence: The Very Idea. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1985.

Hawking 1988 – Hawking S. W. A Brief History of Time. New York: Bantam, 1988.

Hebb 1949 – Hebb D. The Organization of Behavior. New York: Wiley, 1949.

Hinton, Nowland 1987 – Hinton G. E., Nowland S. J. How Learning Can Guide Evolution // Complex Systems. Vol. I. Technical report CMU-CS-86-128. Carnegie-Mellon University, 1987. P. 495–502.

Hobbes 1651 – Hobbes Th. Leviathan. London: Crooke, 1651. (Гоббс Т. Левиафан / Пер. Н. Федорова, А. Гутермана. М.: Мысль, 2001.)

Hodges 1983 – Hodges A. Alan Turing: The Enigma. New York: Simon & Schuster, 1983.

Hofstadter 1979 – Hofstadter D. Gödel Escher Bach. New York: Basic Books. 1979. (Хофштадтер Д. Гёдель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда / Пер. М. А. Эскиной. Самара: Бахрах-М, 2001.)

Hofstadter 1985 – Hofstadter D. Metamagical Themas: Questing for the Essence of Mind and Pattern. New York: Basic Books, 1985.

Hofstadter, Dennett 1981 – Hofstadter D. R., Dennett D. C. The Mind’s I. New York: Basic Books, 1981.

Holland 1975 – Holland J. Adaptation in Natural and Artificial Systems. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1975.

Holland 1992 – Holland J. Complex Adaptive Systems // Daedalus. 1992. Winter. P. 25.

Hollingdale 1965 – Hollingdale R. J. Nietzsche: The Man and His Philosophy. London: Routledge & Kegan Paul, 1965.

Houck et al. 1991 – Houck M. A., Clark J. B., Peterson K. R., Kidwell M. G. Possible Horizontal Transfer of Drosophila Genes by the Mite Proctolaelaps Regalis // Science. 1991. Vol. 253. P. 1125–1129.

Houston 1990 – Houston A. Matching, Maximizing, and Melioration as Alternative Descriptions of Behaviour // J. A. Meyer, S. Wilson, eds. Prom Animals to Animals. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990. P. 498–509.

Hoy 1986 – Hoy D. Nietzsche, Hume, and the Genealogical Method // Y. Yovel, ed. Nietzsche as Affirmative Thinker. Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1986. P. 20–38.

Hoyle 1964 – Hoyle F. Of Men and Galaxies. Seattle: University of Washington Press, 1964.

Hoyle, Wickramasinghe 1981 – Hoyle F., Wickramasinghe Ch. Evolution from Space. London: Dent, 1981.

Hrdy 1977 – Hrdy S. B. The Langurs of Abu: Female and Male Strategies of Reproduction. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977.

Hull 1980 – Hull D. Individuality and Selection // Annual Review of Ecology and Systematics. 1980. Vol. 11. P. 311–332.

Hull 1982 – Hull D. The Naked Meme // H. C. Plotkin, ed. Learning Development and Culture. New York: Wiley, 1982. P. 273–327.

Hume 1739 – Hume D. A Treatise of Human Nature / Ed. L. A. Selby-Bigge. Oxford: Clarendon, 1964 [1739]. (Юм Д. Трактат о человеческой природе / Пер. С. И. Церетели // Юм Д. Сочинения в 2 томах. Т. 1. М.: Мысль. 1996. С. 53–655.)

Hume 1779 – Hume D. Dialogues Concerning Natural Religion. London, 1779. (Юм Д. Диалоги о естественной религии / Пер. С. И. Церетели // Юм Д. Сочинения в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль, 1996. C. 379–482.)

Humphrey 1976 – Humphrey N. The Social Function of Intellect // P. P. G. Bateson, R. A. Hinde, eds. Growing Points in Ethology. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. P. 303–317.

Humphrey 1983 – Humphrey N. The Adaptiveness of Mentalism? // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 3. P. 366.

Humphrey 1986 – Humphrey N. The Inner Eye. London: Faber & Faber, 1986.

Humphrey 1987 – Humphrey N. Scientific Shakespeare // Guardian (London). 1987. August 26.

Isack, Reyer 1989 – Isack H. A., Reyer H.-U. Honeyguides and Honey Gatherers: Interspecific Communication in a Symbiotic Relationship // Science. 1989. Vol. 243. P. 1343–1346.

Israel 1987 – Israel D. The Role of Propositional Objects of Belief in Action. CSLI Monograph Report no. CSLI-87-72. Palo Alto: Stanford University Press, 1987.

Jackendoff 1987 – Jackendoff R. Consciousness and the Computational Mind. Cambridge, Mass.: MIT Press/A Bradford Book, 1987.

Jackendoff 1993 – Jackendoff R. Patterns in the Mind: Language and Human Nature. London: Harvester Wheatsheaf, 1993.

Jacob 1982 – Jacob F. The Possible and the Actual. Seattle: University of Washington Press, 1982.

Jacob 1983 – Jacob F. Molecular Tinkering in Evolution // D. S. Bendall, ed. Evolution from Molecules to Men. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 131–144.

James 1880 – James W. Lecture Notes 1880–1897. 1880. (Цит. по: Sills, Merton 1991.)

Jaynes 1976 – Jaynes J. The Origins of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind. Boston: Houghton Mifflin, 1976.

Jones 1993 – Jones S. A Slower Kind of Bang (отзыв на E. O. Wilson. The Diversity of Life) // London Review of Books. 1993. April. P. 20.

Kant 1785 – Kant I. Grundlegung zur Metaphysik der Sitten, 1785. (Цит. по: H. J. Paton (transl.). Groundwork of the Metaphysic of Morals [New York: Harper & Row, 1964].) (Кант И. Основы метафизики нравственности / Пер. Л. Д. Б. под ред. В. М. Хвостова // Сочинения в шести томах. Т. 4. Ч. 1. М.: Мысль, 1964. С. 220–310.)

Kauffman 1993 – Kauffman S. The Origins of Order: Self-Organization and Selection in Evolution. New York: Oxford University Press, 1993.

Kaufmann 1950 – Kaufmann W. Nietzsche: Philosopher, Psychologist, Antichrist. Princeton: Princeton University Press, 1950. Переиздание: New York: Meridian paperback, 1956.

Keil 1992 – Keil F. C. The Origins of an Autonomous Biology // M. Gunnar, M. Maratsos, eds. Modularity and Constraints in Language and Cognition: The Minnesota Symposia on Child Psychology. Vol. 25. Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1992. P. 103–137.

Keller, Lloyd 1992 – Keller E. F., Lloyd E. A., eds. Keywords in Evolutionary Biology. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992.

King’s College Sociobiology Group. Current Problems in Sociobiology. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Kipling 1912 – Kipling R. Just So Stories. 1912. Переиздание: Garden City, NY: Doubleday, 1952.

Kirkpatrick, Gelatt, Vecchi 1983 – Kirkpatrick S., Gelatt C. D., Vecchi M. P. Optimization by Simulated Annealing // Science. 1983. Vol. 220. P. 671–680.

Kitcher 1982 – Kitcher Ph. Abusing Science. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1982.

Kitcher 1984 – Kitcher Ph. Species // Philosophy of Science. 1984. Vol. 51. P. 308–333.

Kitcher 1985a – Kitcher Ph. Darwin’s Achievement // N. Rescher, ed. Reason and Rationality in Science. Lanham, Md.: University Press of America, 1985. P. 127–189.

Kitcher 1985b – Kitcher Ph. Vaulting Ambition. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1985.

Kitcher 1993 – Kitcher Ph. The Evolution of Human Altruism // Journal of Philosophy. 1993. Vol. 90. P. 497–516.

Krautheimer 1981 – Krautheimer R. Early Christian and Byzantine Architecture. 3rd ed. London: Penguin, 1981.

Krebs, Dawkins 1984 – Krebs J. R., Dawkins R. Animal Signals: Mind-Reading and Manipulation // J. R. Krebs, N. B. Davies, eds. Behavioral Ecology: An Evolutionary Approach. Второе издание: Oxford: Blackwell, 1984. P. 380–402.

Küppers 1990 – Küppers B.-O. Information and the Origin of Life. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990.

Lancaster 1975 – Lancaster J. Primate Behavior and the Emergence of Human Culture. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1975.

Landman 1991 – Landman O. E. The Inheritance of Acquired Characteristics // Annual Review of Genetics. 1991. Vol. 25. P. 1–20.

Landman 1993 – Landman O. E. Inheritance of Acquired Characteristics // Scientific American. 1993. March. P. 150.

Langton et al. 1992 – Langton Ch., Taylor Ch., Farmer J. D., Rasmussen S. Artificial Life II. Redwood City, Cal.: Addison-Wesley, 1992.

Leibniz 1710 – Leibniz G. W. Theodicy (Essais de Théodicée sur la bonté de Dieu, la liberté de I’homme et Vorigine du mal). Amsterdam, 1710. (George Martin Duncan translation, 1908.) (Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла / Пер. К. Истомина // Сочинения в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1989.)

Leigh 1971 – Leigh E. G. Adaptation and Diversity. San Francisco: Freeman, Cooper and Company, 1971.

Lenat, Guha 1990 – Lenat D. B., Guha R. V. Building Large Knowledge-based Systems: Representation and Inference in the CYC Project. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1990.

Leslie 1989 – Leslie J. Universes. London: Routledge & Kegan Paul, 1989.

Leslie 1992 – Leslie A. Pretense, Autism and the Theory-of-Mind Module // Current Directions in Psychological Science. 1992. Vol. 1. P. 18–21.

Lettvin et al. 1959 – Lettvin J. Y., Maturana U., McCulloch W., Pitts W. What the Frog’s Eye Tells the Frog’s Brain // Proceedings of the IRE. 1959. P. 1940–1951.

Levi 1984 – Levi P. The Periodic Table. New York: Schocken, 1984.

Lévi-Strauss 1966 – Lévi-Strauss C. The Savage Mind. Chicago: University of Chicago Press, 1966.

Lewin 1992 – Lewin R. Complexity: Life at the Edge of Chaos. New York: Macmillan, 1992.

Lewis 1986 – Lewis D. Philosophical Papers. Vol. 2. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Lewontin 1980 – Lewontin R. Adaptation // The Encyclopedia Einaudi. Milan: Einaudi, 1980.

Lewontin 1983 – Lewontin R. Elementary Errors About Evolution (комментарий к Dennett 1983) // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 367–368.

Lewontin 1987 – Lewontin R. The Shape of Optimality // John Dupre, ed. The Latest on the Best: Essays on Evolution and Optimality. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1987.

Lewontin, Rose, Kamin 1984 – Lewontin R., Rose S., Kamin L. Not in our Genes: Biology, Ideology and Human Nature. New York: Pantheon, 1984.

Linnaeus 1751 – Linnaeus C. Philosophia Botanica. 1751.

Lloyd, Dybas 1966 – Lloyd M., Dybas H. S. The Periodical Cicada Problem // Evolution. 1966. Vol. 20. P. 132–149.

Locke 1690 – Locke J. Essay Concerning Human Understanding. London, 1690. (Локк Дж. Опыт о человеческом разумении / Пер. А. Н. Савина // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 1–2 / Под ред. И. С. Нарского. М.: Мысль, 1985.)

Lord 1960 – Lord A. The Singer of Tales. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Lorenz 1973 – Lorenz K. Die Rückseite des Spiegels. Munich: R. Piper. Verlag, 1973. (Behind the Mirror / trans. by Ronald Taylor. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1977.)

Lovejoy 1936 – Lovejoy A. O. The Great Chain of Being: A Study of the History of an Idea. New York: Harper & Row, 1936.

Lucas 1961 – Lucas J. R. Minds, Machines, and Gödel // Philosophy. 1961. Vol. 36. P. 1–12.

Lucas 1970 – Lucas J. R. The Freedom of the Will. Oxford: Oxford University Press, 1970.

MacKenzie 1868 – MacKenzie R. B. The Darwinian Theory of the Transmutation of Species Examined (опубликовано анонимно «Выпускником Кэмбриджа»). Nisbet & Co. (Цит. по: Athenaeum. 1868. No. 2102. February 8. P. 217.)

Malthus 1798 – Malthus Th. Essay on the Principle of Population. 1798.

Margolis 1987 – Margolis H. Patterns, Thinking and Cognition. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

Margulis 1981 – Margulis L. Symbiosis in Cell Evolution. San Francisco: Freeman, 1981.

Margulis, Sagan 1986 – Margulis L., Sagan D. Microcosmos. New York: Simon & Schuster, 1986.

Margulis, Sagan 1987 – Margulis L., Sagan D. Bacterial Bedfellows // Natural History. 1987. Vol. 96. March. P. 26–33.

Marks 1993a – Marks J. Review of Diamond 1992 // Journal of Human Evolution. 1993. Vol. 24. P. 69–73.

Marks 1993b – Marks J. Scientific Misconduct: Where Just Say No’ Fails (multiple book review) // American Scientist. 1993. Vol. 81. July – August. P. 380–382.

Martin et al. 1993 – Martin J., Mayhew M., Langer T., Hartl F. U. The Reaction Cycle of GroEL and GroES in Chaperonin-assisted Protein Folding // Nature. 1993. Vol. 366. P. 228–233.

Masserman et al. 1964 – Masserman J. H., Wechkin S., Terris W. «Altruistic» Behavior in Rhesus Monkeys // American Journal of Psychiatry. 1964. Vol. 121. P. 584–585.

Matthew 1831 – Matthew P. Naval Timber and Arboriculture. 1831.

Matthew 1860 – Matthew P. Letter to editor // Gardener Chronicle. 1860. April 7.

Maynard Smith 1958 – Maynard Smith J. The Theory of Evolution. Cambridge: Cambridge University Press, 1958. (Canto ed. 1993.)

Maynard Smith 1972 – Maynard Smith J. On Evolution. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1972.

Maynard Smith 1974 – Maynard Smith J. The Theory of Games and the Evolution of Animal Conflict // Journal of Theoretical Biology. 1974. Vol. 47. P. 209–221.

Maynard Smith 1978 – Maynard Smith J. The Evolution of Sex. Cambridge: Cambridge University Press, 1978.

Maynard Smith 1979 – Maynard Smith J. Hypercycles and the Origin of Life // Nature. 1979. Vol. 280. P. 445–446. Статья переиздана в Maynard Smith 1982. P. 34–38.

Maynard Smith 1981 – Maynard Smith J. Symbolism and Chance // J. Agassi, R. S. Cohen, eds. Scientific Philosophy Today. Hingham, Mass.: Kluwer, 1981. Статья переиздана в Maynard Smith 1988. P. 15–21.

Maynard Smith 1982 – Maynard Smith J. Evolution Now: A Century After Darwin. San Francisco: Freeman, 1982.

Maynard Smith 1983 – Maynard Smith J. Adaptation and Satisficing (комментарий к Dennett 1983) // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 6. P. 70–71.

Maynard Smith 1986 – Maynard Smith J. Structuralism Versus Selection – Is Darwinism Enough? // Steven Rose and Lisa Appignanesi, eds. Science and Beyond. Oxford: Blackwell, 1986. P. 39–46.

Maynard Smith 1988 – Maynard Smith J. Games, Sex and Evolution. London: Harvester, 1988. (Работа также опубликована под заглавием «Did Darwin Get it Right?».)

Maynard Smith 1990 – Maynard Smith J. What Can’t the Computer Do? (отзыв на Penrose 1989) // New York Review of Books. 1990. March 15. P. 21–25.

Maynard Smith 1991 – Maynard Smith J. Dinosaur Dilemmas // New York Review of Books. 1991. April 25. P. 5–7.

Maynard Smith 1992 – Maynard Smith J. Taking a Chance on Evolution // New York Review of Books. 1992. May 14. P. 234–236.

Mayr 1960 – Mayr E. The Emergence of Evolutionary Novelties // Sol Tax, ed. Evolution after Darwin. Vol. 1. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 349–380.

Mayr 1982 – Mayr E. The Growth of Biological Thought. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982.

Mayr 1983 – Mayr E. How to Carry Out the Adaptationist Program // American Naturalist. 1983. Vol. 121. P. 324–334.

Mazlish 1993 – Mazlish B. The Fourth Discontinuity: The Co-evolution of Humans and Machines. New Haven: Yale University Press, 1993.

McCulloch, Pitts 1943 – McCulloch W. S., Pitts W. A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity // Bulletin of Mathematical Biophysics. 1943. Vol. 5. P. 115–133.

McGinn 1991 – McGinn C. The Problem of Consciousness. Oxford: Blackwell, 1991.

McGinn 1993 – McGinn C. In and Out of the Mind (отзыв на Hilary Putnam, Renewing Philosophy) // London Review of Books. 1993. December 2. P. 30–31.

McLaughlin 1991 – McLaughlin B., ed. Dretske and His Critics. Oxford: Blackwell, 1991.

McShea 1993 – McShea D. W. Arguments, Tests, and the Burgess Shale – A Commentary on the Debate // Paleobiology. 1993. Vol. 9. P. 339–402.

Medawar 1977 – Medawar P. Unnatural Science // The New York Review of Books. 1977. February 3. P. 13–18.

Medawar 1982 – Medawar P. Pluto’s Republic. Oxford: Oxford University Press, 1982.

Metropolis 1992 – Metropolis N. The Age of Computing: A Personal Memoir // Daedalus. 1992. Winter. P. 119–130.

Midgley 1979 – Midgley M. Gene-Juggling // Philosophy. 1979. Vol. 54. P. 439–458.

Midgley 1983 – Midgley M. Selfish Genes and Social Darwinism // Philosophy. 1983. Vol. 58. P. 365–377.

Mill 1861 – Mill J. S. Utilitarianism. Originally published in Fraser’s Magazine. 1861; reprinted 1863. (Милль Дж. С. Утилитаризм / Пер. A. C. Земерова. Ростов-на-Дону: Донской издательский дом, 2013.)

Miller 1956 – Miller G. A. The Magical Number Seven, Plus or Minus Two // Psychological Review. 1956. Vol. 63. P. 81–97.

Miller 1979 – Miller G. A. A Very Personal History // MIT Cognitive Science Center Occasional Paper No. 1, a talk to the Cognitive Science Workshop. 1979. June 1.

Millikan 1984 – Millikan R. Language, Thought and Other Biological Categories. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1984.

Millikan 1993 – Millikan R. White Queen Psychology and Other Essays for Alice. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993.

Minsky 1985a – Minsky M. Why Intelligent Aliens Will Be Intelligible // E. Regis, ed. Extraterrestrials. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 117–128.

Minsky 1985b – Minsky M. The Society of Mind. New York: Simon & Schuster, 1985.

Minsky, Papert 1969 – Minsky M., Papert S. Perceptrons. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1969.

Mivart 1871 – Mivart St. G. Darwin’s Descent of Man // Quarterly Review. 1871. Vol. 131. P. 47–90.

Monod 1971 – Monod J. Chance and Necessity. New York: Knopf, 1971. Vintage paperback, 1972. (Работа изначально опубликована во Франции под заглавием «Le Hasard et la nécessité» [Paris: Editions du Seuil, 1970].)

Moore 1903 – Moore G. E. Principia Ethica. Cambridge: Cambridge University Press, 1903.

Morgan 1982 – Morgan E. The Aquatic Ape. London: Souvenir, 1982.

Morgan 1990 – Morgan E. The Scars of Evolution: What Our Bodies Tell Us About Human Origins. London: Souvenir, 1990.

Muir 1972 – Muir J. Original Sanscrit Texts and the Origin and History of the People of India, Their Religion and Institutions. Delhi: Oriental. Originally published 1868–1873. London: Trubner, 1972.

Murray 1989 – Murray J. D. Mathematical Biology. New York: Springer-Verlag, 1989.

Nehamas 1980 – Nehamas A. The Eternal Recurrence // Philosophical Review. 1980. Vol. 89. P. 331–356.

Neugebauer 1989 – Neugebauer O. A Babylonian Lunar Ephemeris from Roman Egypt // E. Leichtz, M. de J. Ellis, P. Gerardi, eds. A Scientific Humanist: Studies in Honor of Abraham Sachs. Philadelphia: The University Museum [Distributed by the Samuel North Kramer Fund], 1989. P. 301–304.

Newell, Simon 1956 – Newell A., Simon H. The Logic Theory Machine // IRE Transactions on Information Theory. IT-2(3). 1956. P. 61–79.

Newell, Simon 1964 – Newell A., Simon H. GPS: A Program That Simulates Human Thought // Feigenbaum and Feldman. 1964.

Newton 1726 – Newton I. Philosophiae Naturalis Principia Mathematica. 1726.

Nietzsche 1881 – Nietzsche F. Daybreak: Thoughts on the Prejudices of Morality. 1881. (Transl. R. J. Hollingdale [Cambridge: Cambridge University Press, 1982].) (Ницше Ф. Утренняя заря, или Mысль о моральных предрассудках / Пер. В. М. Бакусев. М.: Академический проект, 2008.)

Nietzsche 1882 – Nietzsche F. Die fröliche Wissenschaft (The Gay Science). 1882. (Transl. Walter Kaufmann [New York: Vintage, 1974].) (Ницше Ф. Веселая наука / Пер. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Собрание соч. в 2 томах. Т. 1. М.: Мысль, 1996.)

Nietzsche 1885 – Nietzsche F. Beyond Good and Evil. 1885. (Transl. Walter Kaufmann [New York: Vintage, 1966].) (Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / Пер. Н. Полилова // Ницше Ф. Собрание соч. в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль, 1996.)

Nietzsche 1887 – Nietzsche F. On the Genealogy of Morals. 1887. (Transl. Walter Kaufmann [New York: Vintage, 1967].) (Ницше Ф. К Генеалогии морали / Пер. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Собрание соч. в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль, 1996.)

Nietzsche 1889 – Nietzsche F. Ecce Homo. 1889. (Transl. Walter Kaufmann [New York: Vintage, 1968].) (Ницше Ф. Ecce Homo. Как становятся сами собою / Пер. Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Собрание соч. в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль, 1996.)

Nietzsche 1901 – Nietzsche F. The Will to Power. 1901. (Transl. W. Kaufmann, R. J. Hollingdale [New York: Vintage, 1968].) (Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей / Пер. с нем. Е. Герцык и др. М.: Культурная Революция, 2005.)

Nowak, Simund 1993 – Nowak M., Simund K. A Strategy of Win-Stay, Lose-Shift That Outperforms Tit-for-Tat in the Prisoner’s Dilemma Game // Nature. 1993. Vol. 364. P. 56–58.

Nozick 1981 – Nozick R. Philosophical Explanation. Cambridge, Mass.: Belknap/Harvard University Press, 1981.

O’Neill 1980 – O’Neill O. The Perplexities of Famine Relief // Tom Regan, ed. Matters of Life and Death. New York: Random House, 1980. P. 26–48.

O’Neill 1986 – O’Neill O. Faces of Hunger. Boston: Allen & Unwin, 1986.

Orgel, Crick 1980 – Orgel L. E., Crick F. Selfish DNA: The Ultimate Parasite // Nature. 1980. Vol. 284. P. 604–607.

Otero 1990 – Otero C. P. The Emergence of Homo Loquens and the Laws of Physics // Behavioral and Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 747–750.

Pagels 1985 – Pagels H. A Cozy Cosmology // The Sciences. 1985. March/April. P. 34–39.

Pagels 1988 – Pagels H. The Dreams of Reason: The Computer and the Rise of the Sciences of Complexity. New York: Simon & Schuster, 1988.

Paley 1803 – Paley W. Natural Theology: or, Evidences of the Existence and Attributes of the Deity, Collected from the Appearances of Nature. 5th ed. London: Faulder, 1803.

Papert 1980 – Papert S. Mindstorms: Children, Computers and Powerful Ideas. New York: Basic Books, 1980.

Papert 1993 – Papert S. The Children’s Machine: Rethinking School in the Age of the Computer. New York: Basic Books, 1993.

Papineau 1987 – Papineau D. Reality and Representation. Oxford: Blackwell, 1987.

Parfit 1984 – Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Clarendon, 1984.

Parsons 1939 – Parsons W. B. Engineers and Engineering in the Renaissance. 1939. Reprint ed. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1967.

Peacocke 1992 – Peacocke C. A Study of Concepts. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Peckham 1959 – Peckham M., ed. The Origin of Species by Charles Darwin: A Variorum Text. Pittsburgh: University of Pennsylvania Press, 1959.

Penrose 1989 – Penrose R. The Emperor’s New Mind Concerning Computers, Minds, and the Laws of Physics. Oxford: Oxford University Press, 1989. (Пенроуз Р. Новый ум короля: О компьютерах, мышлении и законах физики / Пер. В. О. Малышенко. М.: УРСС, 2003.)

Penrose 1990 – Penrose R. The Nonalgorithmic Mind // Behavioral and Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 692–705.

Penrose 1991 – Penrose R. Setting the Scene: The Claim and the Issues // Wolfson Lecture. 1991. January 15.

Penrose 1993 – Penrose R. Nature’s Biggest Secret (отзыв на Weinberg 1992) // New York Review of Books. 1993. October 21. P. 78–82.

Piatelli-Palmarini 1989 – Piatelli-Palmarini M. Evolution, Selection, and Cognition: From «Learning» to Parameter Setting in Biology and the Study of Language // Cognition. 1989. Vol. 31. P. 1–44.

Pinker 1994 – Pinker S. The Language Instinct. New York: Morrow, 1994. (Пинкер С. Язык как инстинкт / Пер. Е. В. Кайдаловой. М., 2004.)

Pinker, Bloom 1990 – Pinker S., Bloom P. Natural Language and Natural Selection // Behavioral and Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 707–784.

Pittendrigh 1958 – Pittendrigh C. Adaptation, Natural Selection, and Behavior // A. Roe, G. G. Simpson, eds. Behavior and Evolution. New Haven: Yale University Press, 1958. P. 390–416.

Poe 1836a – Poe E. A. Maelzel’s Chess-Player // Southern Literary Messenger. 1836. Reprinted in Edgar Allan Poe: Essays and Reviews. New York: Library of America, 1984. P. 1253–1276.

Poe 1836b – Poe E. A. Southern Literary Messenger. Suppl. 1836. July. Reprinted in J. M. Walker, ed. Edgar Allan Poe: The Critical Heritage. New York: Routledge & Kegan Paul, 1986. P. 89–90.

Popper, Eccles 1977 – Popper K., Eccles J. The Self and Its Brain. Berlin; London: Springer-Verlag, 1977.

Poundstone 1985 – Poundstone W. The Recursive Universe: Cosmic Complexity and the Limits of Scientific Knowledge. New York: Morrow, 1985.

Poundstone 1992 – Poundstone W. Prisoner’s Dilemma: John von Neumann, Game Theory, and the Puzzle of the Bomb. New York: Doubleday Anchor, 1992.

Premack 1986 – Premack D. Gavagai! Or the Future History of the Animal Language Controversy. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1986.

Putnam 1975 – Putnam H. Mind, Language and Reality. Philosophical Papers. Vol. II. Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Putnam 1987 – Putnam H. The Faces of Realism. LaSalle, 111: Open Court. 1987.

Quine 1953 – Quine W. V. O. On What There Is // From a Logical Point of View. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1953. P. 1–19.

Quine 1960 – Quine W. V. O. Word and Object. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Quine 1969 – Quine W. V. O. Natural Kinds // Ontological Relativity. New York: Columbia University Press, 1969. P. 114–138.

Quine 1987 – Quine W. V. O. Quiddities: An Intermittently Philosophical Dictionary. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987.

Rachels 1991 – Rachels J. Created from Animals: The Moral Implications of Darwinism. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Rawls 1971 – Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971.

Ray 1992 – Ray Th. S. An Approach to the Synthesis of Life // C. G. Langton, C. Taylor, J. D. Farmer, S. Rasmussen, eds. Artificial Life II. Redwood City, Cal.: Addison-Wesley, 1992. P. 371–408.

Raymo 1988 – Raymo Ch. Mysterious Sleep // Boston Globe. 1988. September 19.

Raymond 1993 – Raymond E. S. The New Hacker’s Dictionary. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993.

Rée 1877 – Rée P. Origin of the Moral Sensations. 1877. (Der Ursprung der Moralischen Empfindungen [Chemnitz: E. Schmeitzner].)

Richard 1992 – Richard M. Propositional Attitudes. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Richards 1987 – Richards R. J. Darwin and the Emergence of Evolutionary Theories of Mind and Behavior. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

Richards 1991 – Richards G. The Refutation That Never Was: The Reception of the Aquatic Ape Theory, 1972–1987 // Roede et al. 1991. P. 115–126.

Ridley Mark 1985 – Ridley M. The Problems of Evolution. Oxford: Oxford University Press, 1985.

Ridley Mark 1993 – Ridley Mark. Evolution. Boston: Blackwell, 1993.

Ridley Matt 1993 – Ridley Matt. The Red Queen: Sex and the Evolution of Human Nature. New York: Macmillan, 1993.

Robb 1991 – Robb Ch. How & Why // Boston Globe. 1991. August 5. P. 38.

Robbins 1976 – Robbins T. Even Cowgirls Get the Blues. New York: Bantam, 1976.

Roede et al. 1991 – Roede M., Wind J., Patrick J. M., Reynolds V., eds. The Aquatic Ape: Fact or Fiction. London: Souvenir, 1991.

Rosenblatt 1962 – Rosenblatt F. Principles of Neurodynamics. New York: Spartan, 1962.

Rousseau 1755 – Rousseau J.-J. Discourse on the Origin and Foundations of Inequality Among Men. Amsterdam: Ray, 1755. (Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении неравенства / Пер. А. Д. Хаютина // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 31–108.)

Rumelhart 1989 – Rumelhart D. The Architecture of Mind: A Connectionist Approach // M. Posner, ed. Foundations of Cognitive Science. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1989. P. 133–159.

Ruse 1985 – Ruse M. Sociobiology: Sense or Nonsense? 2nd ed. Dordrecht: Reidel, 1985.

Ruse 1989 – Ruse M., ed. Philosophy of Biology. London: Macmillan, 1989.

Ruse, Wilson 1985 – Ruse M., Wilson E. O. The Evolution of Ethics // New Scientist. 1985. Vol. 17. October. P. 50–52. Статья переиздана в Ruse 1989.

Rushdie 1994 – Rushdie S. Born in Bombay (letter) // London Review of Books. 1994. April 7. P. 4. (См. также Anouar 1994.)

Russell 1945 – Russell B. A History of Western Philosophy. New York: Simon & Schuster, 1945.

Ruthen 1993 – Ruthen R. Adapting to Complexity // Scientific American. 1993. January. P. 138.

Samuel 1964 – Samuel A. L. Some Studies in Machine Learning Using the Game of Checkers // Feigenbaum and Feldman 1964. P. 71–105 (переиздание). Впервые работа была опубликована в: IBM Journal of Research and Development. 1959. July. Vol. 3. P. 211–229.

Schelling 1960 – Schelling Th. The Strategy of Conflict. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Schiffer 1987 – Schiffer S. Remnants of Meaning. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1987.

Schopf 1993 – Schopf J. W. Microfossils of the Early Archean Apex Chert: New Evidence of the Antiquity of Life // Science. 1993. Vol. 260. P. 640–646.

Schrödinger 1967 – Schrödinger E. What Is Life? Cambridge: Cambridge University Press, 1967.

Schull 1990 – Schull J. Are Species Intelligent? // Behavioral and Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 63–108.

Searle 1980 – Searle J. Minds, Brains and Programs // Behavioral and Brain Sciences. 1980. Vol. 3. P. 417–458.

Searle 1985 – Searle J. Minds, Brains and Science. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985.

Searle 1992 – Searle J. The Rediscovery of the Mind. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992. (Серл Дж. Открывая сознание заново / Пер. с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002.)

Sellars 1963 – Sellars W. Science, Perception and Reality. London: Routledge & Kegan Paul, 1963.

Selzer 1993 – Selzer J., ed. Understanding Scientific Prose. Madison, Wise: University of Wisconsin Press, 1993.

Shea 1977 – Shea B. T. Eskimo Cranofacial Morphology, Cold Stress and the Maxillary Sinus // American Journal of Physical Anthropology. 1977. Vol. 47. P. 289–300.

Sherman, Jarvis, Alexander 1991 – Sherman P. W., Jarvis J. U. M., Alexander R. D. The Biology of the Naked Mole-Rat. Princeton: Princeton University Press, 1991.

Shields, Shields 1983 – Shields W. M., Shields L. M. Forcible Rape: An Evolutionary Perspective // Ethology and Sociobiology. 1983. Vol. 4. P. 115–136.

Sibley, Ahlquist 1984 – Sibley C. G., Ahlquist J. E. The Phylogeny of the Hominoid Primates, as Indicated by DNA-DNA Hybridization // Journal of Molecular Evolution. 1984. Vol. 20. P. 2–15.

Sigmund 1993 – Sigmund K. Games of Life. Explorations in Ecology, Evolution, and Behaviour. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Sills, Merton 1991 – Sills D. L., Merton R. K., eds. The Macmillan Book of Social Science Quotations. New York: Macmillan, 1991.

Simon 1957 – Simon H. Models of Man. New York: Wiley, 1957.

Simon 1959 – Simon H. Theories of Decision-Making in Economics and Behavioral Science // American Economic Review. 1959. Vol. 49. P. 253–283.

Simon 1969 – Simon H. The Sciences of the Artificial. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1969.

Simon, Kaplan 1989 – Simon H. A., Kaplan C. Foundations of Cognitive Science // M. Posner, ed. Foundations of Cognitive Science. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1989. P. 1–47.

Simon, Newell 1958 – Simon H., Newell A. Heuristic Problem Solving: The Next Advance in Operations Research // Operations Research. 1958. Vol. 6. P. 1–10.

Singer 1981 – Singer P. The Expanding Circle: Ethics and Sociobiology. Oxford: Clarendon, 1981.

Skinner 1953 – Skinner B. F. Science and Human Behavior. New York: Macmillan, 1953.

Skinner 1953 – Skinner B. F. Verbal Behavior. New York: Appleton-Century-Crofts, 1957.

Skinner 1971 – Skinner B. F. Beyond Freedom and Dignity. New York: Knopf, 1971.

Skyrms 1993 – Skyrms B. Justice and Commitment (preprint). 1993.

Skyrms 1994a – Skyrms B. Sex and Justice // Journal of Philosophy. 1994. Vol. 91. P. 305–320.

Skyrms 1994b – Skyrms B. Darwin Meets The Logic of Decision: Correlation in Evolutionary Game Theory // Philosophy of Science. 1994. December. P. 503–528.

Smolensky 1983 – Smolensky P. On the Proper Treatment of Connectionism // Behavioral and Brain Sciences. 1983. Vol. 11. P. 1–74.

Smolin 1992 – Smolin L. Did the Universe Evolve? // Classical and Quantum Gravity. 1992. Vol. 9. P. 173–191.

Snow 1963 – Snow C. P. The Two Cultures, and a Second Look. Cambridge: Cambridge University Press, 1963.

Sober 1981a – Sober E. Holism, Individualism, and Units of Selection // PSA 1980 (Philosophy of Science Association). 1981. Vol. 2. P. 93–121.

Sober 1981b – Sober E. The Evolution of Rationality // Synthese. 1981. Vol. 46. P. 95–120.

Sober 1984a – Sober E. The Nature of Selection: Evolutionary Theory in Philosophical Focus. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1984.

Sober 1984b – Sober E., ed. Conceptual Issues in Evolutionary Biology. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1984.

Sober 1988 – Sober E. Reconstructing the Past. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1988.

Sober 1994 – Sober E., ed. Conceptual Issues in Evolutionary Biology. 2nd ed. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1994.

Spencer 1870 – Spencer H. The Principles of Psychology. 2nd ed. London: Williams & Norgate, 1870.

Sperber 1985 – Sperber D. Anthropology and Psychology: Towards an Epidemiology of Representations // Man. 1985. Vol. 20. P. 73–89.

Sperber 1990 – Sperber D. The Epidemiology of Beliefs // C. Fraser, G. Gaskell, eds. The Social Psychological Study of Widespread Beliefs. Oxford: Clarendon, 1990. P. 25–44.

Sperber 1994 – Sperber D. The Modularity of Thought and the Epidemiology of Representations // Lawrence A. Hirschfeld, Susan A. Gelman, eds. Mapping the Mind: Domain Specificity in Cognition and Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 39–67.

Sperber, Wilson 1986 – Sperber D., Wilson D. Relevance: A Theory of Communication. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1986.

Stanley 1981 – Stanley S. M. The New Evolutionary Timetable: Fossils, Genes, and the Origin of Species. New York: Basic Books, 1981.

Sterelny 1988 – Sterelny K. Review of Dawkins 1986a // Australasian Journal of Philosophy. 1988. Vol. 66. P. 421–426.

Sterelny 1992 – Sterelny K. Punctuated Equilibrium and Macroevolution // P. Griffiths, ed. Trees of Life. Norwell, Mass.: Kluwer, 1992. P. 41–63.

Sterelny 1994 – Sterelny K. Review of Ereshefsky 1992 // Philosophical Books. 1994. Vol. 35. P. 9–29.

Sterelny, Kitcher 1988 – Sterelny K., Kitcher P. The Return of the Gene // Journal of Philosophy. 1988. Vol. 85. P. 339–360.

Stetter et al. 1993 – Stetter K. O., Huber R., Blochl E., Kurr M., Eden R. D., Fielder M., Cash H., Vance I. Hyperthermophilic Archaea Are Thriving in Deep North Sea and Alaskan Oil Reservoirs // Nature. 1993. Vol. 365. P. 743.

Stewart, Golubitsky 1992 – Stewart I., Golubitsky M. Fearful Symmetry: Is God a Geometer? Oxford: Blackwell, 1992.

Stove 1992 – Stove D. A New Religion // Philosophy. 1992. Vol. 27. P. 233–240.

Strawson 1962 – Strawson P. F. Freedom and Resentment // Proceedings of the British Academy. 1962. Vol. 48. P. 118–139.

Sturgeon 1985 – Sturgeon N. Moral Judgment and Norms // Ethics. 1985. Vol. 96. P. 5–41.

Symons 1983 – Symons D. FLOAT: A New Paradigm for Human Evolution // George M. Scherr, ed. The Best of the Journal of Irreproducible Results. New York: Workman, 1983.

Symons 1992 – Symons D. On the Use and Misuse of Darwinism in the Study of Human Behavior // Barkow, Cosmides, and Tooby. 1992. P. 137–162.

Tait 1880 – Tait P. G. Prof. Tait on the Formula of Evolution // Nature. 1880. Vol. 23. P. 80–82.

Teilhard de Chardin 1959 – Teilhard de Chardin P. The Phenomenon of Man. New York: Harper Brothers, 1959. (Тейяр де Шарден П. Феномен человека / Пер. и примеч. Н. А. Садовского. М.: Прогресс, 1965.)

Thompson 1917 – Thompson D’Arcy W. On Growth and Form. Cambridge: Cambridge University Press, 1917.

Tooby, Cosmides 1992 – Tooby J., Cosmides L. The Psychological Foundations of Culture // Barkow, Cosmides, and Tooby. 1992. P. 19–136.

Trivers 1971 – Trivers R. The Evolution of Reciprocal Altruism // Quarterly Review of Biology. 1971. Vol. 4. P. 35–57.

Trivers 1972 – Trivers R. Parental Investment and Sexual Selection // B. Campbell, ed. Sexual Selection and the Descent of Man. Chicago: Aldine, 1972. P. 136–179.

Trivers 1985 – Trivers R. Social Evolution. Menlo Park, Cal.: Benjamin/Cummins, 1985.

Tudge 1993 – Tudge C. Taking the Pulse of Evolution // New Scientist. 1993. July 24. P. 32–36.

Turing 1946 – Turing A. ACE Reports of 1946 and Other Papers / Ed. B. E. Carpenter, R. W. Doran. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1946.

Turing 1950 – Turing A. Computing Machinery and Intelligence // Mind. 1950. Vol. 59. P. 433–460.

Turing 1952 – Turing A. The Chemical Basis of Morphogenesis // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. 1952. Vol. B237. P. 37–72.

Turnbull 1972 – Turnbull C. The Mountain People. New York: Simon & Schuster, 1972.

Ulam 1976 – Ulam S. Adventures of a Mathematician. New York: Scribner’s, 1976.

Unger 1990 – Unger P. Identity, Consciousness and Value. New York: Oxford University Press, 1990.

Uttley 1979 – Uttley A. M. Information Transmission in the Nervous System. London: Academic, 1979.

van Inwagen 1993a – van Inwagen P. Metaphysics. Oxford: Oxford University Press, 1993.

van Inwagen 1993b – van Inwagen P. Critical Study (of Unger 1990) // Nous. 1993. Vol. 27. P. 373–339.

Vermeij 1987 – Vermeij G. J. Evolution and Escalation. Princeton: Princeton University Press, 1987.

von Frisch 1967 – von Frisch K. A Biologist Remembers. Oxford: Pergamon, 1967.

von Neumann 1966 – von Neumann J. Theory of Self-reproducing Automata. Posthumously ed. A. Burks. Champaign-Urbana: University of Illinois Press, 1966.

von Neumann, Morgenstern 1944 – von Neumann J., Morgenstern O. Theory of Games and Economic Behavior. Princeton: Princeton University Press, 1944.

Vrba 1985 – Vrba E. Environment and Evolution: Alternative Causes of Temporal Distribution of Evolutionary Events // Suid-Afrikaanse Tydskif Wetens. 1985. Vol. 81. P. 229–236.

Wang 1974 – Wang H. From Mathematics to Philosophy. London: Routledge & Kegan Paul, 1974.

Wang 1993 — Wang H. On Physicalism and Algorithmism // Philosophia Mathematica. Series 3. 1993. Vol. 1. P. 97–138.

Wason 1969 – Wason P. Regression in Reasoning // British Journal of Psychology. 1969. Vol. 60. P. 471–480.

Waters 1990 – Waters C. K. Why the Antireductionist Consensus Won’t Survive the Case of Classical Mendelian Genetics // PSA. 1990 (Philosophy of Science Association). Vol. 1. P. 125–139. Статья переиздана в Sober 1994. P. 401–417.

Wechkin et al. 1964 – Wechkin S., Masserman J. H., Terms W. Shock to a Conspecific as an Aversive Stimulus // Psychonomic Science. 1964. Vol. 1. P. 47–48.

Weinberg 1992 – Weinberg S. Dreams of a Final Theory. New York: Pantheon, 1992.

Weismann 1893 – Weismann A. The Germ Plasm: A Theory of Heredity. English transl. London: Scott, 1893.

Wertheimer 1974 – Wertheimer R. Philosophy on Humanity // R. L. Perkins, ed. Abortion: Pro and Con. Cambridge, Mass.: Schenkman, 1974.

Wheeler 1974 – Wheeler J. A. Beyond the End of Time // M. Rees, R. Ruffini, J. A. Wheeler. Black Holes, Gravitational Waves and Cosmology: An Introduction to Current Research. New York: Gordon and Breach, 1974.

White 1988 – White S. L. Self-Deception and Responsibility for the Self // B. McLaughlin, A. Rorty, eds. Perspectives on Self Deception. Berkeley: University of California Press, 1988.

White 1991 – White S. L. The Unity of the Self. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1991.

White, рукопись – White S. L. Constraints on an Evolutionary Explanation of Morality.

Whitfield 1993 – Whitfield Ph. From So Simple a Beginning: The Book of Evolution. New York: Macmillan, 1993.

Wilberforce 1860 – Wilberforce S. Is Mr Darwin a Christian? (отзыв на Origin, published anonymously) // Quarterly Review. 1860. Vol. 108. July. P. 225–264.

Williams 1973 – Williams B. A Critique of Utilitarianism // J. J. C. Smart, B. Williams. Utilitarianism: For and Against. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 77–150.

Williams 1983 – Williams B. Evolution, Ethics, and the Representation Problem // D. S. Bendall, ed. Evolution from Molecules to Men. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 555–566.

Williams B. 1985 – Williams B. Ethics and the Limits of Philosophy. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985.

Williams 1966 – Williams G. C. Adaptation and Natural Selection. Princeton: Princeton University Press, 1966.

Williams G. 1985 – Williams G. C. A Defense of Reductionism in Evolutionary Biology // Oxford Surveys in Evolutionary Biology. 1985. Vol. 2. P. 1–27.

Williams 1988 – Williams G. C. Huxley’s Evolution and Ethics in Sociobiological Perspective // Zygon. 1988. Vol. 23. P. 383–407.

Williams 1992 – Williams G. C. Natural Selection: Domains, Levels, and Challenges. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Williams, Nesse 1991 – Williams G. C., Nesse R. The Dawn of Darwinian Medicine // Quarterly Review of Biology. 1991. Vol. 66. P. 1–22.

Wilson, Sober 1994 – Wilson D. S., Sober E. Re-introducing Group Selection to the Human Behavior Sciences // Behavioral and Brain Sciences. 1994. Vol. 17. P. 585–608.

Wilson 1971 – Wilson E. O. The Insect Societies. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971.

Wilson 1975 – Wilson E. O. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge: Harvard University Press, 1975.

Wilson 1978 – Wilson E. O. On Human Nature. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1978.

Wimsatt 1980 – Wimsatt W. Reductionist Research Strategies and Their Biases in the Unit of Selection Controversy // T. Nickles, ed. Scientific Discovery: Case Studies. Hingham, Mass.: Kluwer, 1980. P. 213–239.

Wimsatt 1981 – Wimsatt W. Units of Selection and the Structure of the Multi-Level Genome // P. Asquith, R. Geire, eds. PSA-1980. Philosophy of Science Association. 1981. Vol. 2. P. 122–183.

Wimsatt 1986 – Wimsatt W. Developmental Constraints, Generative Entrenchment, and the Innate-acquired Distinction // W. Bechtel, ed. Integrating Scientific Disciplines. Dordrecht: Martinus-Nijhoff, 1986. P. 185–208.

Wimsatt, Beardsley 1954 – Wimsatt W., Beardsley M. The Intentional Fallacy // The Verbal Icon: Studies in the Meaning of Poetry. Lexington: University of Kentucky Press, 1954.

Wittgenstein 1922 – Wittgenstein L. Tractatus Logico-philosophicus. London: Routledge & Kegan Paul, 1922. (Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Пер. Козловой М. С., Асеева Ю. А. // Людвиг Витгенштейн. Философские работы. Ч. 1. М., 1994. С. 1–73.)

Wright 1990 – Wright R. The Intelligence Test (отзыв на Gould 1989a) // New Republic. 1990. January 29. Р. 28–36.

Wright 1931 – Wright S. Evolution in Mendelian Populations // Genetics. 1931. Vol. 16. P. 97.

Wright 1932 – Wright S. The Roles of Mutation, Inbreeding, Crossbreeding and Selection in Evolution // Proceedings of the XI International Congress of Genetics. 1932. Vol. 1. P. 356–366.

Wright 1967 – Wright S. Comments on the Preliminary Working Papers of Eden and Waddington // P. S. Moorehead, M. M. Kaplan, eds. Mathematical Challenges to the Neo-Darwinian Interpretation of Evolution, Wistar Institute Symposia, monograph no. 5. Philadelphia: Wistar Institute Press, 1967.

Young 1965 – Young J. Z. A Model of the Brain. Oxford: Clarendon, 1965.

Zahavi 1987 – Zahavi A. The Theory of Signal Selection and Some of Its Implications // V. P. Delfino, ed. International Symposium on Biological Evolution, Bart, 9–14 April 1985. Bari, Italy: Adriatici Editrici, 1987. P. 305–327.

1

Dennett D. C. Consciousness Explained. Boston, MA: Little, Brown, 1991.

2

Dennett D. C. Kinds of Minds: Toward an Understanding of Consciousness. New York, NY: Basic Books, 1996.

3

Azzouni J. Metaphysical Myths, Mathematical Practices: The Ontology and Epistemology of the Exact Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

4

Quine 1960. P. 4–6.

5

Пер. В. Ивановой.

Tell me why the stars do shine,

Tell me why the ivy twines,

Tell me why the sky’s so blue.

Then I will tell you just why I love you.

Because God made the stars to shine,

Because God made the ivy twine,

Because God made the sky so blue.

Because God made you, that’s why I love you.

6

В этой книге не будет места перечислению смертных грехов креационизма или доводов в пользу его безоговорочного осуждения. Я полагаю, что это прекрасно сделали другие авторы: Kitcher 1982; Futuyama 1983; Gilkey 1985 и пр.

7

Muir 1972. Vol. IV. P. 26.

8

Об этом типичном для Рассела преувеличении мне рассказал Гилберт Райл. Несмотря на свою выдающуюся карьеру Вайнфлеттского профессора философии в Оксфорде, Райл, по его словам, редко встречался с Расселом – в основном потому, что после Второй мировой тот избегал академической жизни. Тем не менее однажды, во время утомительного железнодорожного путешествия, они оказались в одном купе, и, отчаянно пытаясь завязать разговор со своим знаменитым попутчиком, Райл спросил Рассела, почему тот считает, что Локк, который в сравнении с Беркли, Юмом или Ридом не был таким уж оригинальным мыслителем или хорошим писателем, оказал гораздо большее влияние на англоязычную философию. Рассел ответил фразой, которую я сделал эпиграфом, и так началась их единственная, по словам Райла, содержательная беседа.

9

Локк 1985. С. 101. Здесь и далее «Опыт о человеческом разумении» Дж. Локка цитируется по переводу А. Н. Савина: Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 1–2 / Под ред. И. С. Нарского. М.: Мысль, 1985, с незначительными исправлениями и уточнениями.

10

Локк 1985. С. 101–102.

11

Неспособность Декарта представить себе мысль как движущуюся материю подробно обсуждается в моей книге «Объясненное сознание» (1991а). Книга Джона Хаугленда, весьма уместно озаглавленная «Искусственный интеллект: Да быть того не может!» (Haugeland 1985), – прекрасное введение в историю того, как эта идея в конце концов стала мыслимой.

12

Локк 1985. С. 102.

13

В своей книге «Естественная теология», вышедшей в 1803 году, Уильям Пейли излагает Довод от Замысла, приводя гораздо больше биологических деталей и добавляя множество оригинальных и цветистых отступлений. Именно влиятельная формулировка Пейли побудила Дарвина попытаться ее опровергнуть, но Клеант Юма формулирует Довод со всей его логической и риторической силой.

14

Юм 1996. С. 396.

15

Там же. С. 399. Гьертсен указывает, что двумя тысячелетиями ранее Цицерон с той же целью использовал тот же пример: «Когда наблюдаешь солнечные или водяные часы, понимаешь, что они показывают время не случайно, а благодаря искусству. А мир, включающий в себя и эти самые произведения искусства, и их создателей, и все вообще, что же, ты считаешь, лишен разумения и рассудка?» (De natura deorum, II, 34). См.: Gjertsen 1989. Р. 199. Цит. по: Юм 1996. С. 87.

16

Там же. С. 399–400.

17

Там же. С. 401–403.

18

Юм 1996. С. 413–415.

19

Там же. С. 419.

20

Там же. С. 420.

21

Там же.

22

Там же. С. 420–422.

23

Там же. С. 423–424.

24

Юм 1996. С. 429.

25

Там же. С. 433–434.

26

Там же. С. 471.

27

Юм 1996. С. 435–438.

28

Там же. С. 440.

29

Diderot 1749.

30

Mayr 1982.

31

Юм 1996. С. 396.

32

В английских переводах сочинений Аристотеля слово accident/accidental, которое здесь переводится как «случайное», традиционно используется для передачи греческого τὸ συμβεβηκός, что на русский язык принято переводить словом «привходящее». – Примеч. пер.

33

Платон. Федр, 265е.

34

Дарвин 1991. С. 360. Здесь и далее «Происхождение видов путем естественного отбора» Чарлза Дарвина цитируется по переводу К. А. Тимирязева: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. Перевод с шестого издания (Лондон, 1872) / Под ред. Я. М. Галла, Я. И. Старобогатова, А. Л. Тахтаджяна. СПб.: Наука, 1991, с незначительными исправлениями и уточнениями.

35

Дарвин 1991. С. 414.

36

Письмо, цит. по: Desmond, Moore 1991. Р. 553.

37

В науке такое не редкость. Например, долгие годы существовало множество доказательств в пользу гипотезы дрейфа континентов (того, что Африка и Южная Америка были некогда единым целым, а затем раскололись), но до открытия механизмов тектоники плит эту гипотезу было сложно воспринять всерьез.

38

Великолепное изложение этой интеллектуальной истории см. в книге: Richards 1987.

39

Число, приведенное в первом издании, неверно: когда Дарвину указали на ошибку, он пересмотрел свои вычисления при подготовке последующих изданий, но саму идею никто так и не опроверг. (В переводе К. А. Тимирязева, опиравшегося на 6‐е издание книги Дарвина, даны пересмотренные подсчеты: за период в 740–750 лет – около 19 миллионов слонов. – Примеч. пер.) Дарвин 1991. С. 68.

40

Известный пример действия мальтузианского закона – стремительный рост популяции дрожжевых грибков в свежем хлебном тесте или виноградном соке. Благодаря изобилию сахара и других питательных веществ происходит взрывной рост популяции – в течение нескольких часов в тесте и нескольких недель в соке. Но вскоре для популяции дрожжевых грибков наступает момент мальтузианской катастрофы: она происходит из‐за их собственной прожорливости и накопления отходов, в том числе углекислого газа (он образует пузырьки, благодаря которым поднимается тесто и пенится шампанское) и алкоголя, которые мы, – те, кто использует дрожжи, – склонны высоко ценить.

41

Дарвин 1991. С. 403.

42

Дарвин 1991. С. 115–116.

43

Gould 1992a. Р. 54.

44

Дарвин 1991. С. 359.

45

Там же. С. 40.

46

Дарвин 1991. С. 107.

47

Jones 1993.

48

Дарвин 1991. С. 106.

49

Дарвин 1991. С. 59–60.

50

Dawkins 1986a. Р. 237.

51

Ridley Mark 1985. Р. 5.

52

Как часто отмечалось, Дарвин не утверждал, что естественный отбор является универсальным объяснением: он был «самым важным, но не единственным средством модификации» (Дарвин 1991. С. 24).

53

Ценное изложение этой истории см.: Ellegard 1958.

54

Иногда высказывается предположение, что теория Дарвина является систематически неопровержимой (а потому научно бессодержательной), но Дарвин открыто писал о том, какие находки могли бы опровергнуть его теорию. «Хотя Природа предоставляет для деятельности естественного отбора длинные периоды времени, они все же не беспредельно длинны» (Дарвин 1991. С. 95). Следовательно, если геологические доказательства показывают, что прошло недостаточно много времени, его теория будет опровергнута. Остается, конечно, временная лазейка: теория не была сформулирована настолько жестко, чтобы в ней было указано, сколько именно миллионов лет является минимальным требуемым сроком, но эта временная лазейка имела смысл, поскольку по крайней мере некоторые догадки о продолжительности этого периода могли быть оценены независимо. (Взвешенное обсуждение дальнейших особенностей аргумента, не дающих прямо подтвердить или опровергнуть дарвиновскую теорию, см.: Kitcher 1985a. P. 162–165.) Другое знаменитое требование: «Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных последовательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение» (Дарвин 1991. С. 156). Многие приняли этот вызов, но, как мы увидим в одиннадцатой главе, у того, что они не преуспели, есть веские причины.

55

Дарвин 1991. С. 404.

56

Идеал дедуктивной (или «номологически-дедуктивной») науки, берущей за образец физику Ньютона или Галилея, был до недавнего времени общим местом философии науки, так что неудивительно, сколько усилий было приложено к разработке и критике различных аксиоматизаций дарвиновской теории – ведь считалось, что научная обоснованность заключается в такой формализации. Высказанная в данном параграфе мысль – что Дарвин, скорее, постулировал эволюцию как алгоритмический процесс – позволяет нам отдать должное неоспоримому наличию априорного компонента в дарвиновской мысли, не загоняя ее в обветшавшие рамки номологически-дедуктивной модели. См.: Sober 1984a; Kitcher 1985a.

57

Дарвин 1991. С. 115–116.

58

Там же. С. 86.

59

Gould 1985.

60

Gardeners’ Chronicle. 1860. April 7. Подробнее см.: Hardin 1964.

61

Цит. по: Gould 1985. P. 345–346.

62

Специалисты в области компьютерных наук иногда ограничивают понятия алгоритма, называя так только программы, которые обязательно в какой-то момент оканчиваются – то есть, например, те, в которых нет бесконечных циклов. Но как бы ни было полезно такое ограничение в некоторых случаях для математиков, нам от него толку немного. В самом деле, лишь немногие из постоянно выполняющихся по всему миру программ можно назвать алгоритмами в этом узком смысле слова; большинство неопределенно долго выполняет один и тот же цикл, терпеливо ожидая указаний (например, приказа прервать цикл, без которого выполнение программы продолжится). Однако их подпрограммы являются алгоритмами в строгом смысле слова – если, конечно, в них не таится необнаруженный «баг», из‐за которого программа может «зависнуть».

63

Об особенно любопытных свойствах вероятностных алгоритмов Михаэля Рабина см.: Dennett 1984. P. 149–152.

64

Gould 1989a.

65

Kirkpatrick, Gelatt, Vecchi 1983.

66

Общие сведения см.: Smolensky 1983; Rumelhart 1989; Churchland, Sejnowski 1992; обзор с точки зрения философии см.: Dennett 1987a; Churchland 1989.

67

Darwin 1911. Vol. 2. P. 6–7.

68

Barrett et al. 1987, D26, M84.

69

Цит. по: Desmond, Moore 1991. Р. 486.

70

См. трактовку этой проблемы в: Richads 1987. P. 160ff.

71

Цит. по: Rachels 1991. Р. 110.

72

Wilberforce 1860.

73

Davies 1992. Р. 200.

74

MacKenzie 1868.

75

Dewey 1910. Р. 15.

76

Davies 1992. Р. 232.

77

Эта захватывающая и буквально изводящая исследователя история пересказывалась неоднократно, но все еще вызывает яростные споры. Прежде всего, почему Дарвин откладывал публикацию? Был ли он равнодушен или чудовищно несправедлив к Уоллесу? То, что мы не осведомлены о подлинной природе отношений Дарвина и Уоллеса, подводит нас не просто к вопросу, мучила ли Дарвина совесть из‐за того, как он использовал наивные и полные поспешных выводов письма Уоллеса; как видим, двое ученых мужей весьма по-разному интерпретировали открытый ими закон и по-разному к нему относились. Особенно подробное изложение событий см.: Desmond, Moore 1991; Richards 1987. P. 159–161.

78

Gould 1985. Р. 397.

79

Desmond, Moore 1991. Р. 569.

80

Ellegard 1956.

81

Darwin 1911. Vol. 2. P. 105.

82

Rachels 1991. P. 99.

83

Dewey 1910. P. 12.

84

А как возник изначальный порядок? Лучшее из известных мне обсуждений этого важного вопроса – раздел «Космология и стрела времени» в: Penrose 1989 (глава 7).

85

Gregory 1981. Р. 136.

86

The River That Flows Uphill: A Journey from the Big Bang to the Big Brain (1986).

87

Dennett 1975.

88

Общедоступные очерки некоторых идей можно найти в работах: Palels 1988; Stewart, Golubitsky 1992; Langton et al. 1992.

89

Кстати, заметим, что родственные взаимосвязи не являются логическим следствием того, что ДНК птицы практически идентична последовательности ДНК других птиц! «Всего лишь совпадение, а не плагиат» было бы возможно логически, но такую возможность никто не примет всерьез.

90

Desmond, Moore 1991. Р. 458.

91

Desmond, Moore 1991. Р. 492.

92

Bethell 1976.

93

Dawkins 1986a.

94

Oxford English Dictionary.

95

Не то чтобы они были совершенно невозможны. Геостационарные спутники, двигающиеся со скоростью вращения Земли, представляют собой своего рода небесные крючья – вполне настоящие и вовсе не сверхъестественные. Они так ценны (и являются вполне разумным вложением средств) потому, что нам часто хочется подвесить что-нибудь (антенну, видеокамеру или телескоп) высоко в небе. Эту идею тщательно изучали. Оказалось, что веревка из прочнейшего на сегодняшний день искусственного волокна должна была бы быть больше ста метров в диаметре в верхней части (ниже ее можно было бы делать все тоньше и тоньше, пока она не станет практически невидимой, словно рыболовная леска) – и это только чтобы выдерживать свой собственный вес, не говоря уже о грузе. Даже если ее и удалось бы изготовить, никому не захочется, чтобы она рухнула с небес на какой-нибудь городок!

96

Holland 1975.

97

Maynard Smith 1978.

98

Ridley Matt 1993.

99

Baldwin 1896.

100

См.: Dennett 1983.

101

Рисунок (с некоторыми изменениями) заимствован из: Dennett 191a.

102

Wright 1931.

103

Рассуждения Шулля (Schull 1990) позволяют нам сравнивать виды с точки зрения их способности «видеть» возможные пути самосовершенствования, зависящей от степени предрасположенности к воплощению различных фенотипов (см.: Dennett 1990a).

104

Richards 1987. Р. 480.

105

Изложение истории эффекта Болдуина у Роберта Ричардса (Richards 1987, в особенности p. 480–503 и обсуждение ниже) стало одним из важнейших стимулов и руководств в моих размышлениях над данной книгой. Особенно важным мне кажется (см. отзыв в: Dennett 1989a), что Ричардс не только разделяет свойственную Болдуину и многим другим дарвинистам тайную надежду отыскать небесные крючья (или по меньшей мере подсознательную неудовлетворенность теориями, настаивающими на существовании подъемных кранов), но обладает также интеллектуальной честностью и смелостью не скрывать и исследовать неловкость, которую вызывает в нем то, что он вынужден называть «ультрадарвинизмом». Очевидно, что душой Ричардс – с Болдуином, но разум не позволяет ему хорохориться или замазывать трещины в плотинах, воздвигаемых другими для защиты от универсальной кислоты.

106

См., например: Hinton, Nowland 1987.

107

Richards 1987. Р. 487.

108

Dawkins 1982. Р. 113. Ср.: Докинз 2010. С. 198.

109

Хофштадтер 2001. С. 263–317.

110

Williams G. 1985.

111

Dawkins 1986b. Р. 74. См. также обсуждение во втором издании «Эгоистичного гена» своеобразной версии редукционизма Левонтина, Роуза и Камина (Lewontin, Rose, Kamin 1984), которую Докинз метко называет их «личным пугалом» (Dawkins 1989a. Р. 331).

112

Weinberg 1992.

113

Другой подход к тому же вопросу см.: Dennet 1991a. P. 33–39.

114

Да, во плоти. Подумайте, захотели бы мы назвать его редукционизмом в духе?

115

Все знают, каким риторическим вопросом ответить на этот: «Любишь ли ты Истину настолько бескомпромиссно, чтобы захотеть узнать об измене возлюбленного?» Мы вернулись к началу. Что до меня, отвечу, что так сильно люблю мир, что уверен в своем желании знать правду о нем.

116

Дарвин 1991. С. 374.

117

Margulis 1981.

118

The Descent of Man, and Selection in Relation to sex (1871).

119

Margulis 1981; если вы ищете популярный очерк, см.: Margulis, Sagan 1986, 1987.

120

Однако организмы, принадлежащие к разным царствам, вступали в весьма примечательные симбиозы. Плоский червь Convoluta roscoffensis не имеет ротового отверстия и никогда не испытывает потребности в пище, поскольку живущие в нем водоросли производят питательные вещества в результате фотосинтеза (Margulis, Sagan)!

121

Кладисты (о взглядах которых мы еще немного поговорим ниже) – сторонники таксономической школы, по разным причинам отвергающей концепцию сохранения «материнского вида». С их точки зрения каждый случай видообразования приводит к появлению двух дочерних видов и исчезновению их общего предка вне зависимости от того, как сильно одна из сохранившихся ветвей похожа в сравнении с другой на материнскую.

122

Дело усложняется из‐за возможности гибридизации, когда принадлежащие к двум разным видам индивиды имеют способных к размножению потомков. С этим явлением связаны интересные вопросы, которые далеки от обсуждаемых нами проблем.

123

Самым деятельным исследователем этих аспектов наследия Дарвина был Дональд Кэмпбелл, специалист в области эволюционной эпистемологии и психологии.

124

Все это – спорные вопросы, но за дальнейшей информацией и изложением схожих аргументов можно обратиться к работам (Kitcher 1984) и (Williams 1992); Ereshefsky 1992 – недавний сборник работ, посвященный этой проблематике; Sterelny 1994 – проницательная рецензия на этот сборник.

125

Cann et al. 1987.

126

Отметим одно важное различие между наследием Митохондриальной Евы и Y-хромосомного Адама: у всех нас, и мужчин и женщин, в клетках есть митохондрии, но все они переданы нам нашими матерями. Если вы мужчина, у вас есть Y-хромосома, полученная от отца, но подавляющее большинство – практически все за незначительным исключением – женщин вовсе не имеют Y-хромосомы.

127

Философы часто обсуждают примеры необычных людей, известных нам лишь по определенным описаниям, но обычно их интересуют такие скучные – но реальные – люди, как самый низкорослый шпион. (А такой ведь должен быть, не так ли?) Полагаю, что Митохондриальная Ева – пример гораздо более заманчивый, особенно если учесть, что для эволюционной биологии она представляет предмет подлинного теоретического интереса.

128

Разумеется, существуют писатели, зарабатывающие на хлеб сочинением шуток для телевизионных комедий, – или сами комедианты, выдумывающие значительную часть своих реплик, но, за некоторыми несущественными исключениями, эти люди не создают анекдотов («Слышали тот, что о парне, который?..»), которые бы зажили собственной жизнью.

129

Дарвин 1991. С. 44.

130

Maynard Smith 1986. Р. 41.

131

Больше об этом см.: Dennett 1991b.

132

Докинз 2019. С. 39.

133

Ridley Mark 1985. Р. 56.

134

Willard Van Orman Quine 1953. Р. 4.

135

В современной аналитической философии для обсуждения модальных понятий возможности, действительности (реальности) и необходимости применяется инструментарий возможных миров. Актуальный мир – это вся совокупность реальности, то есть все объекты, факты и события, существующие, существовавшие или те, которые только будут существовать. Таким образом, хотя Александр Македонский уже не существует, он является актуальным объектом, поскольку он существовал в актуальном мире, также актуальными объектами являются все атомы, звезды, галактики, и вообще все во Вселенной, включая саму Вселенную, с момента ее возникновения и до момента ее гибели. Возможный мир – это любой мир, который отличается от актуального мира как минимум одним фактом. Примеры возможных миров: мир, полностью похожий на актуальный, но отличающийся от него тем, что в нем на один атом больше (или меньше); мир, в достаточной степени похожий на актуальный, но отличающийся от него тем, что в нем Александр, сын Филиппа, умер в младенчестве; мир, совершенно не похожий на актуальный, потому что в нем иные физические законы. Единственное условие, которому должен отвечать возможный мир: в нем нет логических противоречий. Иными словами, возможный мир – это мир, который может быть непротиворечиво описан. Необходимым, в терминологии возможных миров, является все то, что существует в каждом возможном мире. Таким образом, законы логики являются необходимыми, а законы физики – нет. – Примеч. ред.

136

Dennett 1984.

137

Ayers 1968.

138

В работах Dennett 1984 и Lewis 1986. P. 36–38 формулируются основания, достаточные для отказа от актуализма.

139

В 1982 году Франсуа Жакоб, биолог и лауреат Нобелевской премии, опубликовал книгу под заглавием «О возможном и действительном», и я бросился ее читать, ожидая найти там откровения о том, как следует думать обо всех этих связанных с возможностью загадках биологам. К моему разочарованию, этот вопрос в книге практически не затрагивался. Книга замечательная, и название у нее прекрасное, но, по моему скромному мнению, друг с другом они сочетаются плохо. По-видимому, книга, которую я жаждал прочитать, еще не написана, так что в этой главе мне придется сделать попытку написать ее самому – хотя бы частично.

140

У Борхеса числа немного отличаются: в книге 410 страниц, на каждой странице – 40 строк из 80 знаков. Общее число знаков в книге достаточно близко к моему варианту (1312000 вместо 1000000), чтобы не принимать разницу во внимание. Я привожу круглые числа из соображений удобства. У Борхеса возможно лишь 25 печатных знаков: этого достаточно, чтобы писать прописными буквами по-испански (из знаков препинания у него используются лишь пробел, запятая и точка), но не по-английски. Более удобное число (100 знаков) выбрано мною, чтобы избежать каких-либо сомнений относительно пунктуации и выбора между строчными и прописными буквами во всех языках, использующих латинский алфавит.

141

Стивен Хокинг (Hawking 1988. Р. 129) настаивает на следующей формулировке: «В наблюдаемой нами части Вселенной приблизительно десять миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов частиц (единица с восемьюдесятью нулями)». По оценке Дентона (1985) в наблюдаемой Вселенной 10^70 атомов. Эйген (1992. Р. 10) считает, что объем Вселенной составляет 10^84 кубических сантиметров.

142

Вавилонская библиотека конечна, но, что любопытно, в ее стенах заключаются все грамматически правильные предложения английского языка. Однако любое английское предложение вне зависимости от своей длины может быть разбито на пятисотстраничные фрагменты, каждый из которых хранится где-то в библиотеке. Как это возможно? Некоторые книги учитываются не по одному разу. Легче всего понять наименее изящный пример: поскольку в некоторых книгах содержится лишь одна буква (и 499 пустых страниц), повторное использование сотни таких книг позволит создать любой текст любой длины. Как указывает в содержательном и забавном эссе «Универсальная библиотека» Куайн (в книге: Quine 1987), если вы станете использовать книги повторно и закодируете всю информацию с помощью ASCII, используемого вашим компьютером для обработки текста, то вся Вавилонская библиотека поместится в двух весьма небольших книгах, в одной из которых напечатан ноль, а в другой – единица! (Куайн также указывает, что психолог Теодор Фехнер рассуждал об универсальной библиотеке задолго до Борхеса.)

143

С этой же целью Куайн (1987) придумал термин «гиперастрономический».

144

«Долина смеха» (De Vries 1953). (Он продолжает: «Не стесняйтесь. Зовите в любое время дня или ночи…») Возможно, Де Врис также изобрел игру, позволяющую увидеть, насколько разительных изменений (разрушительных или нет) можно добиться одной опечаткой. Один из лучших примеров: «Я вроде знаю, чьи владенья / Сей лес. Но дом его в Селенье (Village)» (Фрост Р. Остановка на опушке леса зимним вечером. Пер. С. Степанова). Другие подхватили игру: в естественном состоянии – говорит нам мутировавший Гоббс – «жена (wife) человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и живет недолго». Или вот вопрос: «Разве я сторож борделю (brothel) своему?»

145

Dawkins 1986a.

146

Сравнение человеческого генома с книгами из галактики «Моби Дик» немедленно дает ответ на иногда возникающий вопрос о Проекте «Геном человека». Как ученые могут говорить о секвенировании (копировании) генома человека, если геном каждого конкретного человека отличается от генома другого человека не одним, но сотнями или тысячами локусов (loci)? Как говорится, не существует двух абсолютно одинаковых снежинок или отпечатков пальцев, нет и абсолютно тождественных человеческих геномов, даже если это геномы однояйцевых близнецов (всегда могут закрасться ошибки: даже в клетки одной особи). Человеческую ДНК легко отличить от ДНК любого другого вида, даже от ДНК шимпанзе, совпадающей с ней более чем в 90% локусов. Каждый конкретный когда-либо существовавший человеческий геном содержится в галактике возможных человеческих геномов, чрезвычайно далекой от галактик геномов других видов; но внутри этой галактики места достаточно, чтобы не нашлось двух тождественных человеческих геномов. Вы обладаете двумя версиями каждого из своих генов – одна унаследована от матери, другая – от отца. Они передали вам ровно половину своих собственных генов, случайным образом отобранных из тех, что унаследованы ими от своих родителей – ваших бабушек и дедушек, – но поскольку эти последние принадлежали к виду Homo sapiens, их геномы совпадают почти по всем локусам, так что в большинстве случаев неважно, кто именно из родителей ваших родителей передал вам конкретный ген. Тем не менее их геномы отличаются многими тысячами локусов, и то, какими именно окажутся эти локусы у вас – дело случая, элемент хаоса, встроенный в механизм, определяющий вклад ваших родителей в формирование вашей ДНК. Более того, у млекопитающих мутации накапливаются со скоростью примерно сотни на геном за поколение. «То есть в результате случайных ошибок копирования, допущенных вашими энзимами, или мутаций в ваших яичниках или тестикулах в результате воздействия космического излучения, в геноме ваших детей будет примерно сотня отличий от ваших с супругом генов» (Ridley Matt 1993. Р. 45).

147

Это – упрощенное описание процесса, в котором не упоминается о роли матричной РНК в процессе трансляции и иных дополнительных подробностях.

148

Создатели фильма вообще не упоминают о проблеме устройства для чтения ДНК и используют ДНК лягушки лишь для восстановления отсутствующих частей ДНК динозавра. Дэвид Хэйг обратил мое внимание на то, что выбор режиссерами лягушки – проявление любопытной ошибки, которую он считает частным случаем заблуждения относительно Великой цепи бытия: «Конечно же, люди и динозавры друг к другу ближе, чем к лягушкам. Человеческая ДНК подошла бы лучше лягушачьей. А еще лучше была бы птичья».

149

В последнее время специалисты по эволюционной теории часто говорят, что «геноцентризм», в наше время разделяемый практически всеми, зашел слишком далеко. Они сетуют, будто мера, в которой ДНК можно считать рецептом, состоящим из генов и определяющим фенотип или организм, повсеместно сильно преувеличивается. Те, кто так говорит, – это деконструктивисты от биологии, которые превозносят читателя, умаляя значение текста. Такие вещи полезно обсуждать, чтобы не впасть в вульгарный геноцентризм, но стоит хватить через край, и результат будет ненамного разумнее позиции деконструктивистов-литературоведов. Мы обсудим эту проблему подробнее в одиннадцатой главе.

150

Докинз 2010. С. 52. См. также: Dawkins 1989a. P. 281–282, и Sterelny, Kitcher 1988.

151

Murray 1989.

152

Это станет основной темой глав 8, 9 и 10.

153

См., в особенности: Lewis 1986. P. 10ff.

154

Нам в любом случае понадобится предположить существование пространства для маневра, ибо это – минимальное условие для отказа от актуализма – учения, согласно которому лишь действительное возможно. В «Трактате о человеческой природе» (1739) Дэвид Юм говорил о некоторой желанной нам «вольности» мира, не дающей возможному совпасть с действительным. Любое употребление слова «могу» – без которого нам вряд ли удастся обойтись! – подразумевает такую вольность. Некоторые люди полагали, что, если бы детерминизм соответствовал истине, был бы истинным и актуализм; или, наоборот, будь актуализм ложным, оказался бы истинным индетерминизм, что весьма сомнительно. Вытекающий отсюда довод против детерминизма был бы ошеломляюще прост: валентность этого атома кислорода равна двум, следовательно, он может соединиться с двумя атомами водорода и образовать молекулу воды (может прямо сейчас, вне зависимости от того, происходит это или нет); итак, возможно то, что не является действительным и, следовательно, детерминизм неверен. Существуют убедительные физические аргументы, приводящие к выводу о ложности детерминизма, но это – не один из них. Я готов предположить, что актуализм ложен (и что это предположение не связано с проблемой детерминизма/индетерминизма), даже если не могу этого доказать – хотя бы просто потому, что в противном случае пришлось бы сдаться и пойти, например, играть в гольф. Однако более подробное рассмотрение актуализма можно найти в моей книге «Elbow Room» (Dennett 1984), в особенности в шестой главе («Я мог бы поступить иначе»), откуда почерпнут материал для этого примечания. См. также сходное мнение Дэвида Льюиса (Lewis 1986. Ch. 17), считающего, что проблема индетерминизма никак не связана с нашим представлением об «открытости» будущего.

155

Об этом мы поговорим в главе 7.

156

К рассмотрению законов физики и физической необходимости мы обратимся в главе 7, но пока что различие кажется значительным.

157

Докинз 2019. С. 154.

158

Papert 1980. Р. 33. На феномен QWERTY с теми же целями ссылались и другие авторы: David 1985; Gould 1991a.

159

Джордж Вильямс (Williams G. 1985. Р. 20) пишет об этом так: «Некогда я настаивал, что „…законы физической науки и естественный отбор могут дать исчерпывающее объяснение любому биологическому явлению“ [Williams 1966. Р. 6–7]. Сейчас я жалею, что не придерживался менее жестких взглядов и не ограничился тем, чтобы назвать теорию естественного отбора единственной теорией, которую биологу нужно прибавить к теориям физическим. При объяснении любых явлений окружающего мира и биологу, и физику приходится учитывать исторические обстоятельства».

160

Докинз 2019. С. 127.

161

См., например, обсуждение проблемы в книге: Докинз 2019. С. 197, где делается следующий вывод: «Можно было бы подумать, что мощное „давление отбора“ должно приводить к быстрым эволюционным преобразованиям. А вместо этого мы обнаруживаем, что естественный отбор эволюцию тормозит. Фоновая скорость эволюции – без естественного отбора, то есть эквивалентная частоте мутаций – является в то же время и максимально возможной».

162

Dennett 1991a. Р. 174.

163

Глубоки или поверхностны ограничения, налагаемые элементарной логикой? Думается, и то и другое в зависимости от их очевидности. Работа Нормана Эллестранда «Почему молодые особи меньше своих родителей?» (1983) представляет собой очаровательную пародию на образ мышления адаптационистов. Героически сохраняя серьезность, он рассматривает ряд «стратегических» причин МРМО (Малого Размера Молодых Особей). Завершает рассуждение отважное заявление о дальнейших направлениях исследований: «В частности, еще одна характеристика молодых особей является даже более распространенной, чем МРМО, и заслуживает серьезного внимания теоретиков, а именно тот факт, что молодые особи, во-видимому, всегда моложе своих родителей».

164

Minsky 1985a. Р. 119 (восклицательный знак Мински. – Д. Д.).

165

Ibid. Р. 122.

166

Ibid. Р. 119.

167

Desmond, Moore 1991. Р. 263.

168

Сеймур Пейперт (Papert 1993. Р. 90) описывает, как он наблюдал за «необучаемым» мальчиком во время урока, на котором было запрещено считать на пальцах: «Во время пребывания в классе было видно, что ему ужасно хочется начать загибать пальцы, но хватает ума не делать этого. Затем я увидел, как он оглядывается в поисках чего-нибудь, с помощью чего можно было бы вести подсчеты. Ничего подходящего не было. Было заметно, что он все больше нервничает. Что делать?.. И тут на меня снизошло вдохновение. Я с самым невинным образом подошел к нему и громко спросил: „А о зубах ты не подумал?“ По его лицу мгновенно стало ясно, что он меня понял – в отличие от учительницы. „Как же, необучаемый!“ – подумал я. С трудом скрывая улыбку, он решал примеры, явным образом наслаждаясь бунтарской идеей». (Размышляя об использовании того, что «под рукой», как о возможном вынужденном ходе, полезно помнить, что не все народы Земли использовали десятичную систему счисления; например, индейцы-майя оперировали двадцатеричной.)

169

Schull 1990; Dennett 1990a.

170

В статье «Интенциональные системы в когнитивной этологии: в защиту „Парадигмы Панглосса“» (Dennett 1983) Деннет впервые ввел термин «блуждающие обоснования» (free-floating rationales), который потом неоднократно использовал в последующих работах. Блуждающее обоснование – это стратегия поведения, которая нам представляется рациональной и которая может быть осуществлена животными в определенной ситуации, даже если эти животные не обладают рациональными способностями, необходимыми для того, чтобы осознать, что они делают. Пример блуждающего обоснования – птица, которая притворяется раненой, чтобы отвлечь хищника от гнезда. Хотя действия птицы для нас естественно описать в терминах «притворства», демонстрируемое птицей поведение не означает, что она обладает пониманием истины и лжи и способна осознанно вводить хищника в заблуждение. – Примеч. ред.

171

Дарвин 1953. С. 207.

172

Dawkins 1982.

173

См., например: Gould 1977a, 1980a.

174

Ridley Mark 1985. Р. 9.

175

Наука не стоит на месте. С помощью компьютеров ученые недавно показали, что «разработанная в XIX веке модель происхождения известных нам рукописей Платона была настолько упрощена, что ее можно назвать неверной. В своей изначальной форме эта модель предполагала, что все дошедшие до наших дней рукописи напрямую или косвенно были копиями одной или более из трех древнейших сохранившихся рукописей, и каждая – точной копией; тогда существовавшие в более поздних рукописях расхождения следовало объяснять либо ошибками переписчиков, либо сознательными правками, с каждой новой копией постепенно накапливавшимися» (Brumbaugh, Wells 1968. Р. 2; во введении к этой работе дается яркое описание того, как обстоят дела в этой области науки сегодня).

176

Дарвин 1953. С. 208.

177

Neugebauer 1989. Я благодарен Ноэлю Свердлоу, рассказавшему об этом во время дискуссии, последовавшей за обсуждением его доклада «Происхождение планетарной теории Птолемея», прочитанного 1 октября 1993 года на философском коллоквиуме в Университете Тафтса, а затем познакомившему меня со статьей Нойгебауера и объяснившего ее сложные места.

178

Humphrey 1987.

179

Ibid.

180

Dennett 1984. Р. 18.

181

Houck et al. 1991.

182

Генетические элементы, подсаженные в дрозофил, представляют собой «интрагеномных паразитов» и, вероятно, окажут негативное воздействие на способность организма хозяина к адаптации, так что не следует возлагать на этот случай чрезмерных надежд. См.: Engels 1992.

183

Dennett 1978.

184

Hofstadter, Dennett 1981.

185

«Признаюсь, я уверен, что пустота пространства фенотипов полна миражей. [Забудьте на минуту о возможности наложения ограничений на развитие. Вообразите, что можно описать Фенотип как организм путем измерения некоего большого числа непрерывных метрических характеристик, каждая из которых соответствует оси координат пространства фенотипов. Тогда Фенотип каждого организма будет точкой, а виды – облаком точек в этом пространстве. Эволюция фенотипа у одного вида соответствует движению облака по определенной траектории. Равным образом расхождение ветвей филогенеза в этом пространстве фенотипов представлено как расхождение траекторий.]

Если в качестве основной гипотезы принять отсутствие ограничений, расходящиеся траектории, отражающие ход этого процесса, образуют в этом многомерном пространстве „магистраль“ со множеством случайных ответвлений. Характерной особенностью расположения такой „магистрали“ во многомерном пространстве будет то, что большая часть пространства – пуста» (Kauffman 1993. Р. 19).

186

James 1880.

187

Dobzhansky 1973.

188

См. с. 86–87.

189

Küppers 1990. Р. 180.

190

Denton 1985. Р. 317.

191

Denton 1985. Р. 323.

192

Докинз 2019. С. 218.

193

Там же. С. 468–469.

194

Dennett 1975. P. 171–72.

195

Küppers 1990. Р. 11.

196

Eigen 1992. Р. 12.

197

Ray 1992; Dawkins 1993. Обратите внимание: биологи уже используют термин макроэволюция, чтобы говорить о масштабных эволюционных явлениях наподобие принципов видообразования и вымирания (тогда как микроэволюция занимается вопросами усовершенствования крыльев или сопротивляемости какого-либо вида токсинам). То, что я называю эволюцией макросов, имеет мало отношения к макроэволюции в общепринятом смысле слова. Однако термин макрос так хорошо подходит для моих целей, что я решил им пользоваться и попытаться залатать получившиеся дыры на ходу – тактика, к которой нередко прибегает и Мать-Природа.

198

Cairns-Smith 1982, 1985.

199

Cairns-Smith 1985. P. 45–49.

200

Именно поэтому Ричард Докинз в «Слепом часовщике» (2019. С. 228–253) также обсуждает и развивает идеи Кэрнса-Смита. Поскольку чтение работы Кэрнса-Смита (1985) и страниц, посвященных Докинзом разработке его теории, будет простым и приятным для неспециалистов, я отсылаю вас к ним за любопытными подробностями и даю здесь только краткий очерк, чтобы раздразнить ваш аппетит, предупредив, что гипотезы Кэрнса-Смита небесспорны, и уравновесив предупреждения уверением, что даже если эти гипотезы будут в конечном счете отвергнуты (вопрос открытый), существуют другие, менее очевидные и понятные альтернативы, которые нужно будет также серьезно рассмотреть.

201

Maynard Smith 1979. Р. 445.

202

Eigen 1992.

203

Fox, Dose 1972.

204

Eigen 1992. Р. 32.

205

Eigen, Schuster 1977.

206

В работе Мейнарда Смита (Maynard Smith 1979) прекрасно объясняется идея гиперцикла; см. также: Eigen 1983.

207

Küppers 1990. Р. 150. Кюпперс (1990. P. 137–146) заимствует у Эйгена (1976) пример, позволяющий проиллюстрировать лежащую в основе этих слов идею: игру в «недарвиновский отбор», в которую можно играть разноцветными фишками на шахматной доске. Для начала случайным образом расставьте фишки по всем клеткам, отразив состояние изначальной путаницы. Теперь бросьте две (восьмигранные) кости, чтобы определить поле (например, 5 по вертикали, 7 по горизонтали), на котором происходит ход, и уберите с него фишку. Снова бросьте кости и поставьте на только что освободившееся поле фишку того же цвета, что и на выпавшем (то есть вторая фишка «размножится»). Повторяйте те же действия вновь и вновь. В конечном счете изначальное распределение цветов будет дерандомизировано, так что «победит» один из них, но тому не будет причин – так сложится исторически. Кюпперс называет это «недарвиновским отбором», поскольку это отбор в отсутствие побудительной причины; более привычным термином стал бы отбор без адаптации. Отбор этот недарвиновский только в том смысле, что Дарвин не видел смысла вводить такое понятие, а не в том, что Дарвин (или дарвинизм) не может его допустить. Очевидно, что может.

208

Küppers 1990. Р. 141.

209

Eigen 1992. Р. 15.

210

Ibid. Р. 34.

211

Ibid. Р. 34.

212

В современной аналитической философии языка термин «референция» обозначает отношение между знаком и объектом, на который этот знак указывает. Так, между словом «стол» и предметом мебели, на который это слово указывает, имеет место отношение референции. – Примеч. ред.

213

Eigen 1992. Р. 22.

214

Ibid. Р. 16.

215

Newton 1726 (цит. по переводу: Ellegard 1956. Р. 176).

216

Dyson 1979. Р. 250.

217

Davies 1992.

218

Цит. по: Barrow, Tipler 1988. Р. 22.

219

Dyson 1979. Р. 251.

220

Список последних полезных работ на эту тему включает следующие книги: Barrow, Tipler 1988; Breuer 1991. См. также: Pagels 1985; Gardner 1986.

221

Описание игры «Жизнь» с некоторыми изменениями заимствовано из моей более ранней работы (Dennett 1991b). Мартин Гарднер познакомил широкую аудиторию с этой игрой в двух статьях для колонки «Математические игры», которую вел в журнале Scientific American (в октябре 1970 и феврале 1971 года). Превосходное исследование игры и ее философского смысла см. в работе: Poundstone 1985.

222

Dennett 1971, 1978, 1987b.

223

В статье «Интенциональные системы» (Dennett 1971) и во многих последующих работах Деннет указывает, что реальность можно описывать из трех различных позиций: физической, позиции замысла и интенциональной. С «физической позиции» реальность исчерпывающим образом описывается на языке физики. Проблема в том, что такое описание будет чересчур длинным и непрактичным, ведь вся физическая информация подразумевает упоминание каждого атома и каждой молекулы! «Позиция замысла» позволяет абстрагироваться от ряда физических фактов и рассматривать физические объекты и системы с точки зрения их функции. Описание предмета посредством его функции, то есть как «топор» или «будильник», позволяет передать всю полезную для использования предмета информацию, не вдаваясь в мельчайшие детали его физического устройства. «Интенциональная позиция» подразумевает, что у физической системы есть некие цели и убеждения. Заняв интенциональную позицию, мы можем предсказывать поведение некоторых физических систем, предполагая, что они будут стремиться к достижению своих целей исходя из имеющихся у них убеждений. – Примеч. ред.

224

В работе Poundstone 1985 приводятся простые симуляции на Бейсике и ассемблерном языке IBM-PC, которые можно скопировать на домашний компьютер, и описываются некоторые интересные модификации.

225

Poundstone 1985. Р. 38.

226

Больше о теоретических следствиях такого представления пространства и времени см.: Dennett 1987b. Ch. 6.

227

Совершенно иное представление о двухмерной физике и проектировании дает «Планиверсум» Александра Дьюдни (1984), который значительно лучше «Флатландии» Эдвина Эббота (1884).

228

Poundstone 1985. P. 227–228.

229

За дальнейшими рассуждениями об игре «Жизнь» и выводах из нее отсылаю к работе: Dennett 1991b.

230

Джон Маккарти годами исследовал теоретический вопрос о минимальной конфигурации в «Жизни», которая могла бы изучить физику своего мира, и пытался вовлечь в исследование друзей и коллег. Меня всегда привлекала перспектива подобного доказательства, но пути к нему представлялись совершенно недоступными. Насколько мне известно, об этой интереснейшей эпистемологической проблеме еще не было написано ничего существенного, но хочется вдохновить других на ее изучение. Тот же мысленный эксперимент был независимо поставлен в работе: Stewart, Golubitsky 1992. P. 261–262.

231

Юм 1996. С. 420.

232

Smolin 1992.

233

Wheeler 1974.

234

О более подробном анализе этих проблем и защите «неоплатонического» компромисса см.: Leslie 1989. (Как и большинство компромиссов, этот вряд ли придется по вкусу как верующим, так и скептикам, но, по крайней мере, это – изобретательная попытка занять умеренную позицию.) В работе van Inwagen 1993a (главы 7 и 8) дается внятный и жесткий анализ аргументов (доводов Лесли, а также аргументов, изложенных мною здесь) с необычной позиции нейтралитета. Любой, кто не до конца удовлетворен моими рассуждениями, должен для начала обратиться к этому источнику.

235

Занимательное исследование этого вопроса можно найти во второй главе «Философского объяснения» Роберта Нозика. Нозик предлагает несколько разных возможных ответов, и все они, надо сказать, странные, но затем обезоруживающе замечает: «Однако этот вопрос настолько глубок, что любой подход, у которого есть шанс привести к ответу, будет казаться крайне странным. Тот, кто предлагает не странный ответ, демонстрирует, что не понимает вопроса» (Nozick 1981. Р. 116).

236

Putnam 1987. Р. 29.

237

Hollingdale 1965. Р. 90.

238

Внятную реконструкцию необычайно для Ницше аккуратного умозаключения, приводящего к тому, что он однажды назвал «научнейшей из гипотез» см. в работе: Danto 1965. P. 201–209. Обсуждение и краткий очерк этой и других интерпретаций печально знаменитой идеи вечного возвращения у Ницше можно найти у А. Нехамаса (Nehamas 1980), который считает, что под «научной гипотезой» Ницше имел в виду, скорее, «нетелеологическую». Возвращающаяся – но пока не вечно – проблема с оценкой предложенной Ницше версии вечного возвращения заключается в том, что, в отличие от Уилера, Ницше, по-видимому, считал, что эта жизнь повторится не потому, что она и все возможные ее варианты будут раз за разом повторяться, а потому, что существует лишь один возможный вариант – вот этот – и повторяться раз за разом будет именно он. Короче говоря, складывается впечатление, что Ницше придерживался актуализма. Полагаю, что это не имеет значения для оценки как этических выводов, которые Ницше считал возможным – или должным – сделать из этой идеи, так и исследования философии самого Ницше (но что я могу в этом понимать?).

239

Kaufmann 1950, предисловие.

240

Nietzsche 1901. Р. 422 (Ницше 2005. С. 242).

241

Nietzsche 1889. III, i (Ницше 1996b. С. 723).

242

Nietzsche 1887.

243

Nietzsche 1882. Р. 341 (Ницше 1996а. С. 660).

244

Robbins 1976. P. 191–92.

245

Dennett 1984. P. 9–10.

246

Crick 1968.

247

Декарт спросил, сотворил ли Бог математические истины. Его последователь Николя Мальбранш (1638–1715) был убежден, что, будучи эталоном вечного, эти истины не нуждаются в моменте возникновения.

248

Metropolis 1992.

249

Gabbey 1993.

250

Simon 1969.

251

Дарвин 1991. С. 100.

252

Snow 1963.

253

Wright 1932.

254

Разумеется, сходство этих тем с развивавшимися мною в «Consciousness Explained» (1991a) – о необходимости разрушить Картезианский театр с его гомункулусом-наблюдателем и распределить интеллектуальную работу последнего между множеством периферийных агентов, – сходство это неслучайно. Однако, насколько я могу определить, это, скорее, пример параллельной эволюции. Я еще не был знаком с работами Эйгена, когда писал ту книгу, хотя, будь я с ними знаком, они бы меня, определенно, вдохновили. В качестве посредника между книгой Эйгена о молекулах и моей книгой о сознании полезно почитать работу Шулля (Schull 1990) о разумности видов и мой комментарий к ней (Dennett 1990a).

255

Eigen 1992. Р. 25.

256

Eigen 1992. Р. 123.

257

Elsasser 1958, 1966.

258

Monod 1971.

259

Monod 1971. Р. 94.

260

Küppers 1990. Р. 120.

261

Monod 1971. Р. 94. Философы, как я уверен, заметят, что таким образом Моно поставил и решил сформулированную Патнемом (Putnam 1975) проблему Земли-Двойника – по крайней мере, в контексте «игрушечной задачи» молекулярной эволюции. Согласно знаменитому замечанию Патнема, смысл «не в голове», а также и не в ДНК (по крайней мере, не полностью). Проблема Земли-Двойника (известная также как проблема широкого и узкого содержания) будет ненадолго эксгумирована в четырнадцатой главе, чтобы ей можно было устроить приличные дарвинистские похороны.

262

В личном разговоре Дэвид Хэйг указал мне на потрясающий новый поворот разворачивающейся перед нами истории сворачивающихся белков: молекулярных шаперонов. «Шапероны – это молекулярные подъемные краны par excellence. Это белки, с которыми связаны сворачивающиеся цепи аминокислот, что позволяет этим цепям принимать конфигурацию, которая в отсутствие шаперонов была бы недоступна. Затем свернувшийся белок избавляется от шаперонов. Шапероны крайне консервативны… Молекулярные шапероны получили название по аналогии с компаньонками (chaperon) на балу дебютанток: их роль – способствовать одним взаимодействиям и препятствовать другим». О результатах недавних исследований см.: Martin et al. 1993; Ellis, van der Vies 1991.

263

Р. Докинз (Dawkins 1983a) исследует эту проблему более подробно.

264

Eigen 1992. Р. 34.

265

Эйген высказывает предположение, что причина выбора четырех, а не двух букв есть, но я не собираюсь об этом рассказывать. Возможно, вы сможете догадаться сами до того, как узнаете, что думает Эйген. Вы уже достаточно знакомы со всеми значимыми принципами проектирования, чтобы подобраться близко к истине.

266

Küppers 1990. Р. 119; внутренняя цитата из Eigen, Winkler-Oswatitsch 1975.

267

Eigen 1992. Р. 35. Дэнни Хиллис, создатель параллельного суперкомпьютера, однажды рассказал мне о неких специалистах в области информатики, которые спроектировали электронный прибор для военного применения (думаю, то был элемент системы наведения самолета). У их прототипа было две платы, и верхняя часть одной все время прогибалась, так что, пытаясь решить проблему на скорую руку, они отыскали в лаборатории латунную дверную ручку в точности нужной толщины. Они открутили ее от двери и вставили между двумя платами своего прототипа. Некоторое время спустя военные вызвали одного из инженеров для решения проблемы, возникшей у них с уже изготовленными по этому прототипу системами, и, к своему удивлению, тот обнаружил в каждом приборе точную латунную копию их дверной ручки. Это – прототип истории, множество широко известных вариаций которой ходит в инженерных кругах и среди специалистов по эволюционной биологии. Например, см. забавный рассказ Примо Леви о тайне присадки к лаку в «Периодической таблице» (Levi 1984).

268

Crick 1968.

269

Eigen 1992. Р. 36.

270

Пер. Г. Варденга.

271

Wittgenschtein 1922. Prop. 6.521.

272

Küppers 1990. Р. 133.

273

Об исследовании этого явления, приходящем к несколько иному выводу, см.: Bedau 1991; в работе Linger 1990 можно найти прямо противоположные доводы. Согласно Лингеру, исследователи согласны, что в подобных обстоятельствах должны (что обусловлено логически) существовать «сдвоенные пары», в которых один элемент – последний из серии лишенных x, тогда как второй – первый в серии тех, у которых x наличествует. Но, как отмечает ван Инваген (van Inwagen 1993b), более заманчивый вывод таков: тем хуже для такого консенсуса.

274

Для некоторых философов эти слова – вызов на бой. Внятная попытка спасти формальную логику сущностей, уделив особое внимание проблемам, связанным со сложностью артефактов и организмов, была сделана в работах: Forbes 1983, 1984. Из рассуждений Форбса я делаю следующий вывод: возможно, он одерживает пиррову победу над стойким скептицизмом Куайна в отношении сущностей, но в процессе подтверждает его исходное предупреждение: может быть, вы думали иначе, но в эссенциалистском мышлении нет ничего естественного; ваша жизнь вовсе не станет проще, если рассматривать мир сквозь очки эссенциализма.

275

Одной из важных для немецкого философа Мартина Хайдеггера тем была тема виновности Сократа в большинстве недостатков философии – ведь именно он научил всех нас требовать необходимых и достаточных оснований. Дарвин с Хайдеггером не так-то часто друг друга поддерживают, так что на этот случай стоит обратить внимание. Хьюберт Дрейфус давно настаивает (см., например: Dreyfus 1972, 1979), что искусственный интеллект основан на неспособности адекватно оценить хайдеггеровскую критику Сократа, и хотя это может быть верным для некоторых подходов к искусственному интеллекту, это не так для всего (непоколебимо дарвинистского) поля исследований в целом (я дам обоснование этому тезису в тринадцатой и пятнадцатой главах).

276

Jackendoff 1993.

277

Eigen 1992. Р. 40.

278

Отметим существующую здесь параллель с обсуждением ложной дихотомии между оруэлловской и сталинской моделью сознания в моей книге «Consciousness Explained» (1991a). В этом случае также отсутствует существенный признак оригинала. (В упомянутой работе Деннет приводит аргументы против представления о том, что можно однозначно определить, являются ли ошибки сознательного восприятия ошибками, возникающими до момента осознания чего-то (сталинская модель, по аналогии с постановочными публичными процессами), или же они являются последующими ошибочными корректировками (оруэлловская модель, по аналогии с переписыванием исторических документов). – Примеч. ред.)

279

Мы вновь сталкиваемся с терпимостью к сумбуру в использовании метафор. Некоторые теоретики говорят об области притяжения: они руководствуются образом шара, слепо катящегося вниз к точке с минимальной высотой вместо того, чтобы слепо катиться вверх к точке с высотой максимальной. Просто выверните адаптивный ландшафт наизнанку, и горы станут областями притяжения, хребты – каньонами, а «гравитация» оказывается аналогом давления отбора. До тех пор пока вы последовательны, совершенно неважно, будет ли картина ориентирована «вверх» или «вниз». Прямо сейчас я перешел в другую систему отсчета, просто чтобы это продемонстрировать.

280

За последние годы об интенциональности писали многие философы, работающие в самых разных традициях. Общее представление о предмете можно составить, ознакомившись с моей статьей «Интенциональность» (в соавторстве с Джоном Хаугеландом) в: Gregory 1987. Более подробный анализ дан в моих книгах (Dennett 1969, 1978, 1987b).

281

Searle 1980, 1985, 1992.

282

Это – основной тезис работ Dennett 1987b, 1991a.

283

Marzlish 1993.

284

Turing 1952.

285

Работы Hodges 1983. Ch. 7 и Steward, Golubitsky 1992 содержат в высшей степени внятное изложение статьи Тьюринга о морфогенезе. В последней работе также обсуждается отношение авторов к наиболее современным теоретическим исследованиям в данной области. Как бы ни были прекрасны идеи Тьюринга, когда речь идет о существующих в реальности биологических системах, они, вероятно, имеют лишь опосредованное применение. Джон Мейнард Смит (в личном разговоре) вспоминал, как впервые прочитал статью Тьюринга 1952 года (ее показал ему научный руководитель, Дж. Б. С. Холдейн) и годами был убежден, что «мои пальцы – волны Тьюринга, мои позвонки – волны Тьюринга», – но в конце концов с неохотой осознал, что все не может быть столь просто и прекрасно.

286

На самом деле связь между компьютерами и эволюцией прослеживалась в еще более давние времена, в эпоху Чарльза Бэббиджа, с чьей идеи «Разностной машины» (1834), по общему признанию, начинается предыстория компьютера. В пресловутом «Девятом Бриджуотеровском трактате» Бэббиджа (1838) его теоретическая модель вычислительной машины используется, чтобы предложить математическое доказательство того, что Бог, по сути дела, запрограммировал природу на создание видов! «В умной машине Бэббиджа каждая последовательность чисел может быть запрограммирована так, чтобы вклиниваться в другую, сколь бы длинной она ни была. По аналогии в момент Творения Бог устроил так, чтобы новые виды животных и растений появлялись с течением истории по порядку, словно в заводной игрушке – Бог создал не непосредственно виды, а скорее законы, которые приводили к их появлению» (Desmond, Moore 1991. Р. 213). Дарвин знал о Бэббидже и его «Трактате», и даже посещал его вечера в Лондоне. Книга Desmond, Moore 1991 (P. 212–218) соблазняет возможностью кое-что узнать об обмене идеями, который, возможно, шел между ними.

Более века спустя другое лондонское общество единомышленников, клуб Ratio, стал инкубатором для более современных идей. Джонатан Миллер обратил мое внимание на клуб Ratio и побудил при написании данной книги изучить его историю, но пока что я немногого добился. Однако я заинтригован сделанной в 1951 году фотографией членов клуба, украшающей обложку книги «Передача информации в нервной системе» А. М. Аттли (Uttley 1979): на лужайке сидит Алан Тьюринг бок о бок с нейробиологом Хорасом Барлоу (кстати говоря, прямым потомком Дарвина); за ними стоят Росс Эшби, Дональд Маккей и другие выдающиеся деятели ранних дней развития дисциплины, ставшей современной когнитивистикой. Мир тесен.

287

Статья Сэмюэла 1959 года была повторно опубликована в первой, классической антологии Фейгенбаума и Фельдмана «Вычислительные машины и мышление» (1964). Хотя я прочитал статью Сэмюэля, когда антология Фейгенбаума и Фельдмана впервые вышла из печати, я, как и большинство читателей, проигнорировал большую часть подробностей, насладившись лишь эффектной концовкой: описанием прошедшего в 1962 году турнира между «взрослой» программой и Робертом Нили, чемпионом по игре в шашки. Нили проиграл с достоинством: «Что касается последней игры, с 1954 года, моего последнего поражения, я не встречал столь сильного соперника среди людей». Мой интерес к статье Сэмюэля (в которой я открываю что-то новое и ценное при каждом следующем прочтении) возродился, когда я прослушал великолепную лекцию из вводного курса информатики, прочитанную моим коллегой, Джорджем Смитом, с которым мы вместе преподавали в Университете Тафтса.

288

Samuel 1959. Р. 72.

289

Dennett 1989b.

290

Samuel 1964. Р. 83.

291

Ibid. Р. 89.

292

Ibid.

293

Kludge (то, что по-русски называется «костыль». – Примеч. пер.) рифмуется со stooge и представляет собой ситуативную или импровизированную «заплатку» или исправление программного обеспечения. Пуристы произносят этот профессионализм как [kluge], привлекая внимание к его (вероятной) этимологии – сознательно искаженному немецкому слову klug(e), означающему «толковый»; однако согласно «The New Hacker’s Dictionary» (Raymond 1993), у термина может быть и более ранний предшественник – бумагоподающее устройство фирмы Kluge, «приставка к механическому печатному станку», использовавшаяся уже с 1935 года. В ранний период своей истории слово это означало «сложный и озадачивающий артефакт для выполнения тривиальной задачи». Смесь восхищения и неприязни, с которыми хакеры относятся к клуджам («Как такая нелепица может быть настолько остроумной!»), абсолютно совпадает с тем, что испытывают биологи, дивящиеся извращенно-изощренным решениям, столь часто находимым Матерью-Природой.

294

Dennett 1990b.

295

Этот факт использовался для того, чтобы предотвратить обратное конструирование. В работе Dennet 1978 (Р. 279) я писал о таком примере:

«Есть книга о том, как выявлять поддельные предметы старины (которая также с неизбежностью является книгой о том, как их подделывать). В ней тем, кто желает провести покупателя-«эксперта», дается следующий лукавый совет: закончив изготовление своего стола или любого другого предмета (и уже использовав все обычные способы имитировать возраст и изношенность), возьмите современную электродрель и просверлите дыру в каком-нибудь заметном, но необычном месте. Потенциальный покупатель будет рассуждать так: никто не станет сверлить столь уродливую дыру без причины (нет никаких оснований считать, что она «аутентична»), а потому у нее должно было быть какое-то назначение; из этого следует, что данный стол стоял в чьем-то доме; а поскольку им кто-то пользовался, он не изготовлен специально для продажи в данной антикварной лавке… Значит, стол аутентичен. Даже если такое «умозаключение» и оставляет место для подспудных сомнений, покупатель будет так занят размышлениями о том, для чего понадобилась дыра, что пройдут месяцы, прежде чем он эти сомнения сформулирует».

Говорят – не знаю, можно ли этому верить, – что Бобби Фишер использовал ту же стратегию, чтобы обыгрывать противников в шахматы, особенно когда время выходило: намеренно пойдите наобум и наблюдайте за тем, как противник тратит драгоценные минуты, пытаясь постичь смысл ваших действий.

296

См. с. 96 данной книги.

297

Kitcher 1985a.

298

Quine 1969. Р. 126.

299

«Цель не в том, чтобы объяснить, почему, например, у некоторых одноклеточных есть сократительные вакуоли; цель в том, чтобы объяснить, почему возникают одноклеточные, у которых есть сократительные вакуоли» (Cummins 1975; в Sober 1984b. P. 394–395).

300

Три предшествующих абзаца с некоторыми изменениями заимствованы из: Dennett 1994a.

301

Fitchen 1961.

302

Существует четыре классических исследования на эту тему: захватывающая, словно детектив, книга «The Construction of Gothic Cathedrals» Джона Фитчена, его же «Building Construction Before Mechanization» (1986), «Engineers and Engineering in the Renaissance» Уильяма Барклая Парсонса (1939, переиздана MIT Press, 1967) и «Engineers of the Renaissance» Бертрана Жиля (1966).

303

Ср.: Fodor 1987. Р. 103.

304

D’Arcy Thompson 1917.

305

Kauffman, цит. по: Ruthen 1993. Р. 138.

306

Maynard Smith 1982. Р. 3.

307

Kauffman 1993.

308

Lewin 1992. P. 40–43.

309

Kauffman 1993. Р. vii.

310

Ibid. Р. xiv.

311

Эволюция возможности эволюции является (ретроспективно!) очевидным рекурсивным шагом, который следовало бы осуществлять дарвинистам – так сказать, вероятным источником подъемных кранов, – и многие мыслители ее обсуждали. О предшествующих дискуссиях на эту тему см.: Wimsatt 1981. Об ином подходе к данному вопросу см.: Dawkins 1989b.

312

Kauffman 1993. Р. xvi.

313

Ibid. Р. 118.

314

Ulam 1976. Р. 180.

315

Kauffman 1993. Р. 95.

316

Papert 1993; Dennett 1993a.

317

Kauffman 1993. P. 75ff.

318

Ibid. Р. 75.

319

Ibid. Р. 77. См. также: Whimsatt 1986.

320

Например, Goodwin 1986.

321

Levi-Strauss 1966.

322

Simon 1957.

323

Kauffman 1993. Р. 644.

324

Turing 1952.

325

Kauffman 1993. Р. 26.

326

Lewin 1992. Р. 43.

327

Morgan 1990. Р. 66.

328

Wimsatt, Beardsley 1954. Р. 4.

329

Более подробный анализ этих тем см.: Dennett 1990b.

330

Fitchen 1961.

331

Ibid. Р. 101.

332

Feduccia 1993.

333

Подробнее об этом в соответствующем разделе работы: Dennett 1991a. P. 375–383.

334

Von Frisch 1967.

335

Dawkins 1982. Р. 31. Перевод А. В. Гопко.

336

Haig, Graham 1991. Р. 1045.

337

Общее описание явления дано в работе: Haig 1992.

338

Haig, Westoby 1989.

339

Haig, Graham 1991. Р. 1046.

340

Если вам интересно, то я представил, как будет выглядеть «Л × Ф», если выражение записать азбукой Морзе. Буква «Л» кодируется последовательностью «точка-тире-точка-точка». Группа из трех планеров означает тире.

341

Я ввел понятие «житейской психологии» (folk psychology) в 1978 году (Dennett 1981, 1987b) – это естественный, может, отчасти даже врожденный человеческий талант занимать позицию интенциональности. См. работу: Baron-Cohen 1995, вносящую замечательный вклад в нынешнее понимание проблемы. Философы и психологи больше согласны между собой в том, что такой талант существует, чем в том, как относиться к моему анализу этой способности. См., например, последние сборники трудов, посвященных этой теме: Greenwood 1991 и Christensen, Turner 1993. Свое мнение я излагаю в: Dennett 1987b, 1990b и 1991b.

342

Lewontin 1983.

343

Gould, Lewontin 1979.

344

Leibniz 1710.

345

Pittendrigh 1958. Р. 395.

346

Maynard Smith 1988. Р. 88.

347

Bateson 1909.

348

Gould 1993a. Р. 312.

349

Взгляды Фодора изложены в работе: Fodor 1990. Р. 70.

350

Dawkins 1983b; Maynard Smith 1983.

351

Lewontin 1983.

352

Eldredge 1983. Р. 361.

353

Fisher 1975.

354

Eldredge 1983. Р. 362.

355

Ghiselin 1983. Р. 363.

356

Не опровергает ли мое утверждение заявления тех кладистов, что стремятся вывести историю из статистического анализа общих и особенных «признаков»? (Философский обзор дискуссии см.: Sober 1988.) Да, думаю, так и есть, и мое знакомство с их доводами (в основном посредством разборов Собера) показывает, что затруднения, которые они сами для себя создали, в основном, если не полностью, появились из‐за того, что они так сильно старались отыскать неадаптационистские способы сделать разумные выводы, совершенно очевидные адаптационистам. Например, воздерживающиеся от обсуждения адаптации кладисты не могут просто принять тот очевидный факт, что перепончатые лапы – вполне приличный «признак», а грязные (в момент исследования) – нет. Подобно бихевиористам, которые делали вид, будто они способны объяснить и предсказать «поведение», пользуясь исключительно свободным от интерпретаций языком географической траектории частей тела, вместо того чтобы воспользоваться совершенно функционалистским языком поиска, питания, затаивания, преследования и так далее, умеренные кладисты воздвигают величественные сооружения замысловатой теории, что поразительно, учитывая, что они делают это, привязав одну руку за спину, но странно, учитывая, что им этого вовсе не пришлось бы делать, если бы они не настаивали на том, чтобы эту руку привязывать. (См. также: Dawkins 1986a. Ch. 10; Ridley Mark 1985. Ch. 6.)

357

Своим рождением в высшей степени ложный миф, будто Гулд и Левонтин писали свою статью с целью опровергнуть адаптационизм, обязан риторическим особенностям текста, но в некоторых кругах они Гулду и Левонтину аукнулись, поскольку сами адаптационисты были склонны относиться с большим вниманием не к доводам, а к риторике: «Возможно, критика Гулда и Левонтина не оказала на приверженцев адаптационизма существенного влияния, поскольку тем представлялось, что противники враждебно относятся к адаптационизму в целом, а не просто к беззаботному его применению» (Maynard Smith 1988. Р. 89).

358

Kipling 1912.

359

Отдельные сказки из сборника Киплинг начал публиковать в 1897 году.

360

Kitcher 1985a. Р. 156.

361

Isack, Reyer 1989.

362

Hardy 1960; Morgan 1982, 1990.

363

Однако вряд ли найдется более достопочтенный член научного сообщества, чем сэр Алистер Харди, Линакр-профессор зоологии из Оксфорда, первоначально выдвинувший эту теорию.

364

Например, в двух последних иллюстрированных научно-популярных изданиях, в которых есть главы об эволюции человека, об акватической теории нет абсолютно никаких упоминаний – она даже не отметается походя. В «Из такого простого начала: книга эволюции» Филипа Уитфилда (Whitfield 1993) есть несколько параграфов, посвященных стандартной саванной теории прямохождения. «Прогресс приматов» Питера Эндрюса и Кристофера Стрингера – гораздо более объемный очерк эволюции гоминидов, одна из глав «Книги жизни» (Gould 1993b), но и здесь тоже акватическая теория (AAT) игнорируется. И, в довершение всего, Дональд Симонс написал на нее до безобразия забавную пародию (Symons 1983), рассмотрев радикальную гипотезу, будто наши предки летали – «воздушную теорию»: Flyig on air theory или, сокращенно (а с точки зрения реакционных представителей мейнстримной теории человеческой эволюции – извращенно) FLOAT. Очерк истории реакции научного сообщества на акватическую теорию см.: Richards 1991.

365

Morgan 1990.

366

Roede et al. 1991.

367

Morgan 1990.

368

Генетик Стив Джонс (Jones 1993. Р. 20) приводит иной пример: в озере Виктория проживает более трех сотен поразительно отличающихся друг от друга видов цихлид. Они такие разные; как они там оказались? «Принято считать, что некогда озеро Виктория пересохло, образовав множество мелких озер, что дало возможность появиться различным видам. Если не считать самих рыб, нет оснований считать, что такое событие имело место». Однако случается, истории адаптационистов и в самом деле не получают подтверждения и предаются забвению. Мой любимый пример – уже опровергнутое объяснение того, почему некоторые морские черепахи пересекают Атлантический океан, путешествуя из Африки в Южную Америку, причем размножаются на одном побережье, а кормятся на другом. Согласно этому чересчур разумному объяснению, все началось, когда Гондвана только начала раскалываться на Африку и Южную Америку; в то время черепахам для размножения нужно было всего лишь пересечь залив; с течением невообразимо долгого времени расстояние почти незаметно увеличивалось, пока наконец потомки тех черепах не стали прилежно переплывать океан, чтобы попасть туда, куда гнал их инстинкт размножения. Я понимаю, что момент раскола Гондваны, к сожалению, никак не укладывается в эволюционное расписание черепах, но разве не прелестная идея?

369

Williams 1992. Р. 152–153.

370

Ibid. Р. 153.

371

Lloyd, Dybas 1966.

372

Gould 1977a. Р. 99. Недавно Гулд (1993a. Р. 318) охарактеризовал свой антиадаптационизм как «пыл новообращенного», а в другом месте (1991b. Р. 13) признается: «Иногда я мечтаю о том, чтобы все экземпляры книги „Со времен Дарвина“ испарились». Так что, возможно, сегодня он отрекся бы от этих слов – к сожалению, ибо они красноречиво выражают суть адаптационизма. Однако отношение Гулда к адаптационизму понять не так-то просто. «Книга жизни» (1993b) полна адаптационистских рассуждений, избежавших его редакторской правки и потому, предположительно, им одобренных.

373

Williams 1966.

374

Eckert 1992. Р. 30.

375

Gould, Lewontin 1979. Р. 152.

376

Daly 1991. Р. 219.

377

Докинз 2019. С. 150.

378

Докинз 2019. С. 152.

379

Sterelny 1988. Р. 424. Докинз не готов смириться с тем, что Стерельни отметает его собственные возражения как «придирки», поскольку, по словам самого Докинза (в личной беседе), в этих возражениях он поднимает важную и зачастую неверно понимаемую проблему: «Не конкретным людям вроде Стерельни высказывать свой благоразумный скептицизм по поводу того, что быть на похожим на палочку на 5% существенно лучше, чем на 4%. Легко задать риторический вопрос: „Да ладно, вы в самом деле пытаетесь меня убедить в том, что есть какая-то разница между тем, чтобы быть похожим на палочку на 5 или 4%?“ Профана это зачастую убедит, но расчеты популяционных генетиков (например, Холдейна) весьма поразительным и поучительным образом разоблачают здравый смысл: поскольку естественный отбор влияет на гены, принадлежавшие множеству индивидов, живших на протяжении многих миллионов лет, статистические предположения людей являются неправомерными».

380

Цит. по: Poundstone 1992. Р. 235.

381

Williams 1988. Р. 391.

382

Lewontin 1987. Р. 156.

383

Maynard Smith 1972, 1974. Мейнард Смит смог применить теорию игр в области эволюции благодаря фундаменту, уже заложенному Р. А. Фишером (Fisher 1930). Одним из множества недавних достижений Мейнарда Смита стало то, что благодаря ему Стюарт Кауфман в конце концов осознал, что является дарвинистом, а не антидарвинистом (см.: Lewin 1992. P. 42–43).

384

Иногда я задаюсь вопросом, был ли во второй половине XX столетия научный прорыв, у истоков которого не стоял бы фон Нейман. Компьютер, модель самовоспроизводства, теория игр – а если вам и этого недостаточно, то фон Нейману принадлежат также важные открытия в области квантовой физики. Как бы то ни было, подозреваю, что формулировка проблемы измерения в квантовой механике является его единственной неудачей, скрытым подтверждением фундаментально картезианской модели сознательного наблюдения, продолжающей оставаться бичом квантовой механики. Мой студент Турхан Канли впервые указал мне на это в своей (студенческой!) работе о проблеме кота Шрёдингера: там он наметил очертания альтернативной формулировки квантовой физики, в которой время дискретизируется. Если я когда-нибудь начну разбираться в физике (печально, но вряд ли это случится в ближайшем будущем), то займусь этим предположением, которое могло бы привести к весьма масштабным дополнениям к моей теории сознания (1991а); однако более вероятно, что я останусь не вполне понимающим происходящее, но полным энтузиазма наблюдателем, следящим за развитием этой области знаний, к чему бы оно ни привело.

385

Увлекательный очерк истории теории игр и ее связи с ядерным разоружением дан в книге «Prisoner’s Dilemma: John von Neumann, Game Theory, and the Puzzle of the Bomb» (Poundstone 1992).

386

Von Neumann, Morgenstern 1944. Р. 11.

387

Великолепное подробное обсуждение дилеммы можно найти в работах: Poundstone 1992; Dawkins 1989a.

388

Maynard Smith 1988, в особенности главы 21 и 22.

389

Dawkins 1989a.

390

Dawkins 1989a. Р. 282.

391

Dennett 1990b. Р. 132.

392

Hardin 1968.

393

Haig 1993.

394

Haig 1993. Р. 518.

395

См., например: Eshel 1984, 1985 и Haig, Grafen 1991.

396

Мощное противоядие против Парадигмы Полианны можно найти на страницах работы: Williams 1988.

397

Такой пессимист заявляет: «Не ужасно ли, что в конечном счете этот мир – лучший из возможных!» Представьте себе рекламу пива: солнце опускается за горы, и один из развалившихся у костра детин провозглашает: «Лучше и быть не может!» – и в этот момент его прекрасная спутница разражается слезами: «О, нет! Неужели это так?» Так вы пиво не продадите!

398

Gould 1982a. Р. 383.

399

Dennett 1990b.

400

Гулд с радостью указывает, что ошибкой будет оборачиваться назад и видеть «отдельные ветки родственных связей» там, где следовало бы видеть «кусты» – включая все неудачные линии, не оставившие потомства. Укажем, что ошибкой будет поступать и наоборот: воображать густые (или даже непролазные) заросли неактуализированных возможностей там, где на деле могут быть довольно редкие прутики, открывающие путь к сравнительно изолированным аванпостам в огромном пространстве кажущихся возможностей.

401

Williams, Nesse 1991.

402

Gould 1991b. P. 429–430.

403

Gould 1977a.

404

Gould 1980a.

405

Gould 1983b.

406

Gould 1985.

407

Gould 1991b.

408

Gould 1993d.

409

Gould 1977b.

410

Gould 1981.

411

Gould 1989a.

412

Дарвин 1991. С. 419.

413

Conway Morris 1991. Р. 6.

414

Wright 1990. Р. 30.

415

Gould 1993a. Р. 319.

416

Maynard Smith 1981. Р. 221, воспроизведено в: Maynard Smith 1988.

417

Gould 1980b.

418

Gould 1982a.

419

Conway Morris 1991.

420

Gould 1980b, 1982a.

421

Gould 1993a. Р. 325.

422

Gould 1993a. P. 147–149.

423

Gould 1993a. P. 161.

424

«Однако откуда бы ни пришел купол, опирающийся на тромпы, важность вопроса, как мне кажется, весьма преувеличена. Тромпы – конструктивный элемент, который можно использовать в архитектуре практически любого рода» (Krautheimer 1981. Р. 359).

425

Ibid.

426

Demus 1984.

427

Fitchen 1961. Р. 248.

428

Недавно я обнаружил, что не был первым, кто заметил эти несущественные ошибки в искусствоведческом экскурсе Гулда. Несколько лет назад меня опередили два эволюционных биолога: Аласдер Хьюстон (Houston 1990) привлек внимание к путанице с антревольтами, пандативами и тромпами, а в прочитанной в Гарварде лекции Тим Клаттон-Брок поставил под вопрос предложенное Гулдом объяснение веерных сводов часовни Королевского колледжа.

Любопытно, что ничего подобного не заметил никто из деконструктивистов и знатоков ораторского искусства, написавших статьи для недавно вышедшего сборника (Selzer 1993), полностью посвященного анализу риторических приемов в работе Гулда и Левонтина. Можно было бы предположить, что кто-то из шестнадцати гуманитариев мог бы обратить внимание на фактические ошибки в главной риторической фигуре статьи, но следует помнить, что эти проницательные читатели стремились к «деконструкции знания» – что означает, что они выше скучной, старомодной дихотомии факта и вымысла, а потому вопрос, является ли прочитанное правдой, не вызывает их профессионального любопытства!

429

Gould, Vrba 1981.

430

Cronin 1991. P. 66–110.

431

Gould 1980a. Р. 49 (курсив мой. – Д. Д.).

432

Cronin 1991. Р. 86.

433

Gould, Lewontin 1979. Р. 159.

434

Ibid.

435

Ibid. Р. 160.

436

Dawkins 1989b. Р. 216.

437

Maynard Smith 1991. Р. 6.

438

См., например, Gould 1993a.

439

Обсуждая, собственно, феномен QWERTY, Гулд высказывает полезное соображение (Gould 1991a. Р. 71), но, насколько мне известно, не развивает его: из‐за курьезной исторической последовательности событий, приведшей к повсеместному использованию стандартной раскладки клавиатуры типа QWERTY, «так никогда и не состоялся ряд состязаний, в которых была бы испытана раскладка типа QWERTY». То есть попросту излишне спрашивать, превосходит ли QWERTY альтернативы X, Y и Z, поскольку эти альтернативы никогда не сопоставлялись с QWERTY на рынке или в лаборатории проектировщика. Они попросту не появились в тот момент, когда их появление могло бы что-то изменить. Адаптационистам следует не забывать об этом, несмотря даже на то, что хотя все, что мы наблюдаем в природе, «проверялось в сопоставлении со всеми конкурентами» и не было сочтено недостаточным, имело место лишь Исчезающе малое число вообразимых состояний (и критерии их отбора необъективны). Неизбежная локальность всех состоявшихся в действительности соревнований означает, что следует с осторожностью говорить о достоинствах победителей. Старинная шутка жителей Новой Англии говорит о том же более лаконично: «Доброе утро, Эдна». – «Доброе утро, Бесси». – «Как там твой муж?» – «В сравнении с чем?»

440

Gould 1982a. Р. 383.

441

Gould 1982a. Р. 383.

442

Robb 1991.

443

Gould 1993a. Р. 31.

444

Gould 1991b. Р. 144a.

445

Gould 1991b. Р. 144n.

446

Gould 1980b. Р. 130.

447

Gould 1982a. Р. 382.

448

Например: 1983а.

449

Gould, Eldredge 1993. Р. 223.

450

Dawkins 1986a. Р. 251.

451

Gould, Eldredge 1972.

452

«На протяжении последних тридцати лет аллопатрическая теория [видообразования] набирала популярность и для большинства биологов превратилась в теорию видообразования par excellance» (Eldredge, Gould 1972. Р. 92). У этой ортодоксальной теории есть некоторые поразительные следствия: «Теория аллопатрического (или географического) видообразования предлагает иную интерпретацию палеонтологических данных. Если в небольших, периферийно изолированных локальных популяциях очень быстро возникают новые виды, то последовательность незначительно отличающихся друг от друга окаменелых останков является химерой» (Eldredge, Gould 1972. Р. 82).

453

Gould 1992a. P. 12–14.

454

Gould 1980b. Р. 119.

455

Ibid. Р. 124.

456

Gould 1982a. Р. 383.

457

Для знакомства с термином см. написанную Дитрихом главу «Макромутация» в великолепном новом сборнике «Keywords in Evolutionary Biology» (Keller, Lloyd 1992).

458

Mayr 1960.

459

Goldschmidt 1933, 1940.

460

Linnaeus 1751.

461

Dawkins 1986a. Ch. 9.

462

Gould 1982b. Р. xv.

463

В книге: Gould 1980a. Р. 188.

464

Gould 1980b.

465

Gould 1982d. Р. 338.

466

Gould 1982b. Р. xix.

467

Gould 1982d. P. 343–344.

468

Ibid. Р. 340.

469

Gould 1982c. Р. 88.

470

Gould 1992b. Р. 12.

471

Докинз 2019. С. 366.

472

Там же. С. 373.

473

Дарвин 1991. С. 400; см.: Peckham 1959. Р. 727.

474

Origin 1859. Р. 117.

475

Stanley 1981.

476

Ibid. Р. 36.

477

Tudge 1993. Р. 35.

478

Gould 1992a. Р. 12.

479

Докинз 2019. С. 362–363.

480

Gould 1982a. Р. 383.

481

Gould 1993c. Р. 16.

482

Eldredge 1989.

483

Sterelny 1992. Р. 45.

484

Джордж Вильямс (Williams 1992. Р. 130) обсуждает важность следования за ареалом обитания в стазисе, отмечая, что паразиты, «сезонная амплитуда инсоляции» (доступность солнечного света) и многие другие факторы окружающей среды после переселения всегда бы отличались, так что популяции никогда не могли бы оставаться в точности том же окружении, а потому подвергались бы давлению отбора, несмотря на миграцию. Но мне кажется, что большая часть, если не все приспособления к таким селективным давлениям могли бы быть невидимы для палеонтологии, которая на примере ископаемых останков может наблюдать лишь изменения, зафиксированные в структуре скелета. Следование за ареалом обитания может быть причиной большей части наблюдаемых палеонтологами периодов стазиса (а о каких периодах стазиса нам еще известно?), даже если Вильямс прав, что такой стазис строения тела должен бы был маскировать сопутствующее отсутствие стазиса на большей части, если не всех, иных уровнях эволюции организма в ответ на множество изменений окружения, которые неизбежно бы сопровождали любые существенные переселения в погоне за привычными условиями жизни. И, если только множество видов не переселялось ради сохранения привычных условий одновременно, никакой миграции с целью следования за ареалом обитания не могло бы быть, поскольку другие виды являются важнейшими элементами селекционного окружения любого вида.

485

Недавнее обсуждение этой темы см. в работе: Bak, Flyvbjerg, Sneppen 1994.

486

Под «обратной во времени каузальностью» в аналитической философии принято понимать такой вид причинно-следственной связи, при котором следствие предшествует причине: сюжет, чаще всего встречающийся в фантастических рассказах о путешествии во времени. Большинство философов, писавших на эту тему, утверждает, что обратная во времени каузальность невозможна, но причины такой невозможности остаются дискуссионными. – Примеч. ред.

487

Gould, Eldredge 1993. Р. 225.

488

Сходную критику Гулда см.: Ayala 1982. См. также: Williams 1992. P. 53–54; Вильямс, определяющий кладогенез как изоляцию, сколь бы то ни было краткосрочную, любого генофонда, также указывает на то, что для эволюционной теории краткосрочный кладогенез является чем-то банальным (P. 98–100).

489

Sterelny 1992. Р. 48.

490

Wright 1967.

491

Например, Gould 1982a.

492

Gould, Eldredge 1993. Р. 224.

493

Идеи Гулда о «сортировке более высокого уровня» следует отличать от некоторых сходных концепций: идей о групповом или популяционном отборе, которые в данный момент тщательно и в ходе множества дискуссий изучают эволюционисты. Об этих идеях пойдет речь в следующей главе.

494

Gould 1989b. Р. 8.

495

Gould 1989b. Р. 15.

496

См., например: Gould 1993d. Ch. 21.

497

«Тинкер-Эверс-Чанс» – бейсбольный мем, увековечивший дабл-плей, разыгранный тремя инфилдерами, попавшими в Зал славы: Джо Тинкером, Джонни («Крабом») Эверсом и Фрэнком Чансом, вместе игравшими в Национальной лиге с 1903 по 1912 год за команду Чикаго. В 1980 году Ричард Стерн, первокурсник, посещавший мой курс «Введение в философию», написал для меня замечательное эссе, переложение «Диалогов» Юма, где на этот раз в беседе участвовали дарвинист (разумеется, Тинкер) и верующий (разумеется, Эверс), а черту подводил, соответственно, Чанс. Было просто невозможно не соблазниться бесконечно причудливой игрой смыслов в этом заголовке – особенно если учесть глубину познаний Гулда о бейсболе и его любовь к этой игре. (Игра слов в этом разделе построена на значениях фамилий бейсболистов: «Мастеровой» (Tinker), «Постоянство» (Evers), «Случайность» (Chance). – Примеч. пер.)

498

Monod 1971. Р. 118.

499

Gould 1992b. Р. 21.

500

Gould 1989a.

501

Да, знаю, Джо Тинкер стоял между второй и третьей базами, но, пожалуйста, пойдите мне навстречу!

502

Gould 1989a. Р. 136.

503

См., например: Conway Morris 1989.

504

Briggs et al. 1989; Foote 1992; Gee 1992; Conway Morris 1992.

505

Dawkins 1990.

506

Например: Conway Morris 1992; Gee 1992; Mcshea 1993.

507

Gould 1985. Р. 242.

508

Gould 1992a. Р. 53.

509

Dennet 1993b. Р. 43.

510

Gould 1993e.

511

Gould 1989a. Р. 47n.

512

Ibid. Р. 48.

513

Ibid. Р. 50.

514

Ibid. Р. 188.

515

См. также: Gould 1989a. P. 238–239 и Dawkins 1990 с дальнейшими наблюдениями на этот счет.

516

Gould 1990. Р. 12.

517

В ответ на возражения Конвея Морриса Гулд говорит: «Кембрийский взрыв был слишком велик, слишком необычен, слишком исключителен» (Gould 1989a. Р. 230). См. также замечание о непредсказуемости «зигзагообразных» траекторий (Gould 1989b).

518

Maynard Smith 1992. Р. 34.

519

Gould 1991b.

520

Conway Morris 1991. Р. 6.

521

См. также: Maynard Smith 1992; Dawkins 1990; Bickerton 1993.

522

Gould 1990. Р. 3.

523

Wright 1990.

524

Gould 1989b. Р. 14.

525

Penrose 1989.

526

Gould 1992b. Р. 14.

527

Gould 1993e. Р. 4.

528

Gould 1987. Р. 68.

529

Gould 1991b. Р. 459.

530

Ibid. Р. 455.

531

Gould 1989a. Р. 323.

532

Dennett 1984. (В книге «Пространство для маневра: разновидности свободы воли, которых стоит хотеть» (Dennett 1984) Деннет обосновывает компатибилистскую позицию: учение о том, что наличие у человека свободы воли и моральной ответственности не требует отказа от натуралистического мировоззрения и не противоречит истинности физического детерминизма. – Примеч. ред.)

533

Филип Моррисон отметил, что если утверждение, что во Вселенной есть иной разумный вид жизни, внушает беспокойство, то не меньше тревожит и его альтернатива. В космологии нет банальных истин.

534

Предисловие к переизданию 1993 года книги Джона Мейнарда Смита «Теория эволюции» (Maynard Smith 1958).

535

Hoyle 1964; Hoyle, Wickramasinghe 1981.

536

Crick, Orgel 1973; Crick 1981.

537

Arrhenius 1908.

538

Hoyle 1964. Р. 43.

539

Stetter et al. 1993.

540

Eigen 1992. Р. 11.

541

Поэтому биологи испытывают смешанные чувства по поводу недавнего (по всей видимости) открытия Дж. Уильямом Шопфом ископаемых свидетельств существования микробов, которые приблизительно на миллион лет старше (3,5 вместо 2,5 миллиона), чем до недавнего времени было принято считать (Schopf 1993). Если это открытие подтвердится, то общепринятые предположения относительно промежуточных сроков возникновения различных форм жизни придется радикально переосмыслить, отведя больше времени эволюции высокоразвитых форм жизни («Уф!»), но при этом сократив время на то, чтобы в ходе молекулярной эволюции возникли микробы («Ой-вэй!»).

542

См.: Dennett 1987b, 1990b.

543

Mayr 1983. Р. 325.

544

По сообщению: Scientific American. 1986. June. P. 70–71.

545

Quine 1960.

546

Dawkins 1976.

547

Doolittle, Sapienza 1980.

548

Orgel, Crick 1980. Подробнее см.: Dawkins 1982. Ch. 9.

549

См. примеч. на с. 58.

550

Teilhard 1959.

551

Риторический прием «высокопарного изложения» общих мест был впервые описан Полом Эдвардсом (Edwards 1965) в сочинении о еще одном европейском ретрограде – Пауле Тиллихе.

552

Medawar 1982. Р. 245.

553

В Англии у книги Тейяра появился неожиданный защитник – сэр Джулиан Хаксли, один из соавторов – а на самом деле крестный отец – синтетической теории эволюции. Как наглядно демонстрирует Медавар, в книге Тейяра Хаксли восхищался в основном поддержкой учения о непрерывности генетической и «психосоциальной» эволюции. Это учение (тезис о единстве Пространства Замысла) с радостью поддерживаю и я сам, так что некоторые из взглядов Тейяра, несомненно, может одобрять и кто-то из ортодоксальных дарвинистов. (Медавар против этого возражает.) Но в любом случае Хаксли не мог разделить все высказанные Тейяром идеи. «И несмотря на это, Хаксли не готов идти за Тейяром „до конца в доблестном стремлении примирить сверхъестественные элементы христианства с фактами и смыслами эволюции“. Но, видит Бог, книга Тейяра написана как раз ради этого примирения!» (Medawar 1982. Р. 251).

554

Я свожу ламаркизм к наследованию приобретенных свойств посредством генетического аппарата. Если дать более свободное определение, ошибочность ламаркизма окажется неочевидна. В конце концов, люди наследуют (по закону) состояние, нажитое их родителями, а большинство животных наследует (по принципу смежности) заразивших их родителей паразитов, а некоторые (в порядке преемственности) гнезда, норы и логова своих родителей. Все эти явления имеют биологическое значение, но Ламарк вел свои еретические речи не о них.

555

Dawkins 1986a. P. 299–300.

556

Чтобы понять, насколько бурными были фантазии Дарвина о том, что могут представлять собой механизмы наследственности, см. рассказ о его дерзких рассуждениях о «пангенезе» в книге (Desmond, Moore. 1991. P. 531ff).

557

Weismann 1893.

558

Dawkins 1986a. P. 288–303.

559

Докинз формулирует хорошее возражение: ламаркизм «несовместим с той эмбриологией, которая известна нам», но при этом Докинз не хочет «сказать, что инопланетная форма жизни с преформистской эмбриологией и с наследственностью „по принципу чертежа“ – то есть такая форма жизни, у которой наследование приобретенных признаков было бы возможным, – исключена и не может существовать где-нибудь во Вселенной» (Dawkins 1986a. Р. 299). Существуют другие возможности, которые тоже можно было бы назвать ламаркианскими. Об этом см.: Landman 1991, 1993; другая интересная вариация на тему развивается Докинзом, рассуждающим о «призраке ламаркизма» (Dawkins 1982. P. 164–178).

560

Ridley Mark 1985. Р. 25.

561

Тем, кто хочет получше разобраться в этих и других дискуссиях, рекомендую следующие книги, написанные особенно просто и доступно для неофитов, готовых хорошенько потрудиться: Buss 1987; Dawkins 1982; Williams 1992; и бесценное руководство: Keller, Lloyd 1992. Учебник Марка Ридли превосходен: Ridley Mark 1993. Более доступным введением станет Calvin 1986: чрезвычайно качественная книга, в которой достаточно дерзких гипотез, чтобы раздразнить ваш аппетит.

562

Чарльз Э. Уилсон этого не говорил. 1953.

563

Williams 1966.

564

Dawkins 1976.

565

Первоначальный или, по крайней мере, основной источник совета cherchez la femme! – роман Александра Дюма (то есть Дюма-отца, а не сына) «Парижские могикане», в котором инспектор, г-н Жакаль, несколько раз провозглашает этот принцип. Эти слова также приписывались Талейрану и другим историческим деятелям. (Благодарю Джастина Лейбера за ученые изыскания.)

566

В работах Cronin 1991 и Ridley Matt 1993 дан обзор истории этих исследований вплоть до сегодняшнего дня.

567

Wimsatt 1980.

568

См., например: Gould 1992a.

569

Williams G. 1985. Р. 4. Важные размышления об этом тезисе см.: Buss 1987, в особенности p. 174ff.

570

Hull 1980.

571

Sober 1981a.

572

Sterelny, Kitcher 1988.

573

Midgley 1979, 1983; Stove 1992.

574

Williams 1988. Р. 403.

575

Любители собак могут возразить: хорошо известно, что собаки жертвуют жизнью ради своих хозяев, решительно ставя свои шансы на размножение и даже «личное» долголетие на второе место. Это, конечно, происходит потому, что собак на самом деле разводили ради способности проникнуться подобной подчас смертельно опасной верностью к представителю иного вида. Однако существуют и неизбежные исключения. Но такие случаи неизбежно должны быть исключениями. Карикатурист Аль Кэпп столкнулся с этой проблемой много лет назад, когда создал своих прелестных шму (shmoos): белых безруких каплеобразных созданий с двумя нижними лапками, напоминающими ложноножки, и счастливыми мордочками, украшенными кошачьими усами. Больше всего шму любили людей и при каждом удобном случае приносили себя в жертву, превращаясь в великолепный ростбиф (или сэндвичи с арахисовым маслом, или что угодно, в чем нуждались или чего хотели люди). Как вы, возможно, помните, шму стремительно и при малейшей возможности размножались путем клонирования – небольшая поэтическая вольность, позволившая Кэппу объяснить, как при таких наклонностях эти создания вообще сумели выжить. В беседе со мной Ким Стерельни предположил, что именно такие свойства нам следует искать, чтобы доказать существование межгалактических биоинженеров! Если мы обнаружим организмы, адаптации которых очевидным образом служат не к их прямой выгоде, но к выгоде их предполагаемых создателей, это будет достойный повод задаться вопросом – но не дать окончательный ответ.

576

Nietzsche 1881. Р. 47 (Ницше 2008. С. 44).

577

Disraeli 1964 (речь, произнесенная в Оксфорде).

578

Darwin 1871.

579

Richards 1987. Р. 4; см. также p. 549–551 и Desmond, Moore 1991. Ch. 33.

580

Sibley, Ahlquist 1984 и последующие статьи.

581

Diamond 1992. P. 20, 371–372.

582

Marks 1993a. Р. 61.

583

Marks 1993b.

584

American Scientist. 1993. September – October. P. 407.

585

Diamond 1992.

586

Bonner 1980.

587

Raymo 1988.

588

См. рассуждения о веселье в: Dennett 1991a. Некоторые люди утверждают, что любят спать. «Что делаешь на выходных?» – «Сплю! Ах, это будет просто замечательно!» Другие люди находят такое отношение ко сну совершенно непостижимым. При определенных условиях Мать-Природа не видит ничего странного ни в том ни в другом подходе.

589

Margulis 1981.

590

Dawkins 1976.

591

Она допускалась и раньше, причем таким непоколебимым дарвинистом, как Томас Генри Хаксли (в Роменсовской лекции, прочитанной в Оксфорде в 1893 году). «Критики Хаксли… отметили, что он вводит в природу мнимую двойственность между естественными процессами и человеческой деятельностью, словно человек как-то поднялся над природой» (Richards 1987. Р. 316). Хаксли быстро заметил свою ошибку и попытался восстановить дарвинистское понимание культуры – обратившись за этим к действию группового отбора! История и в самом деле повторяется.

592

Medawar 1977. Р. 14.

593

Цит. по: Eigen 1992. Р. 124.

594

Gould 1991a. Р. 63.

595

Dennett 1990c.

596

Dennett 1991a. P. 199–208.

597

См., например: Lewontin 1980; Brandon 1978 (обе работы повторно напечатаны в: Sober 1984b).

598

Докинз 2013. С. 256.

599

Dawkins 1982. P. 89ff.

600

Докинз 2013. С. 256–257.

601

После Манделевской лекции Питер Киви рассказал мне, что эти часто цитируемые слова – подделка и принадлежат они вовсе не Моцарту. Я нашел их в классическом исследовании Жака Адамара «Исследование психологии процесса изобретения в области математики» (Hadamard 1949. Р. 16) и сам впервые процитировал в одном из первых своих экскурсов в область дарвиновской мысли (Dennett 1975). Несмотря на замечание Киви, я снова привожу их здесь, поскольку они не просто представляют собой формулировку тезиса о том, что уже существующие мемы не зависят ни от своих авторов, ни от критиков, но и являются тому примером. Историческая достоверность важна (именно поэтому я написал это примечание), но сами слова так замечательно подходят для моих целей, что я предпочитаю не принимать их происхождение во внимание. Я бы не настаивал на этом, если бы на следующий день после разговора с Киви не столкнулся с аналогичным мемом: я подслушал, как, говоря о портрете Джорджа Вашингтона кисти Гилберта Стюарта, экскурсовод в Метрополитен-музее сказал: «Возможно, Джордж Вашингтон выглядел иначе, но теперь он выглядит именно так». Разумеется, этот мой опыт – прекрасная иллюстрация к еще одной из затронутых в этой книге тем: роли случайных открытий в любой проектно-конструкторской работе.

602

Campbell 1979.

603

Eigen 1992. Р. 15.

604

Dawkins 1976. Р. 212.

605

В работе Richards 1987 рассказывается особенно завораживающая история эволюции идеи эволюции.

606

Предоставлю читателю самому найти этому подтверждение. В число мемов, структурирующих инфосферу и тем самым влияющих на передачу других мемов, входят законы о клевете.

607

Подробнее см.: Докинз 2019. С. 300–307; Cronin 1991; Ridley Matt 1993.

608

Докинз 2019. С. 332.

609

Hull 1982. Р. 299.

610

Delius 1991. Р. 84.

611

См., например: Delius 1991.

612

Williams 1966. Р. 25.

613

Хорошее описание ставшего мишенью для критики отношения между позицией гена и позицией молекулы см.: Waters 1990.

614

Gould 1991a. Р. 65.

615

Обычно обвинение культурной эволюции в том, что она является ламаркианской, – плод глубокого заблуждения, как убедительно доказывает Халл (Hull 1982), но в данном случае против него невозможно возражать (хотя оно и не является «обвинением»). В частности, сущность, демонстрирующая ламаркианский талант передавать приобретенные характеристики, – это не человек-носитель, а сам мем.

616

Dennett 1987b.

617

Ср. параллельный случай желанной – и даже совершенно необходимой – способности занимать интенциональную позицию как научной тактики гетерофеноменологии, объективной науки о сознании (Dennett 1991a).

618

Hull 1982. Р. 300.

619

Ridley Mark 1985.

620

Sperber 1985. P. 77–78.

621

Dennett 1991b. (В статье «Реальные паттерны» (Dennett 1991b) Деннет объясняет, в каких случаях закономерности, обнаруживаемые в окружающем мире, следует считать реальными: таковыми являются те закономерности, которые позволяют осуществлять предсказание и анализ. Астрология, житейская психология и нейронаука выявляют в мире некие паттерны, объясняющие поведение людей, но паттерны, выявляемые астрологией, не являются реальными закономерностями, тогда как паттерны, выявляемые житейской психологией (объяснение поведения на уровне целей и убеждений), и паттерны, выявляемые нейронаукой (объяснение поведения на нейрональном уровне), – в равной степени реальны. – Примеч. ред.)

622

См.: Williams, Nesse 1991.

623

Sperber 1985. Р. 86.

624

Анализ поразительных мнемонических свойств устной традиции можно найти в классической книге Альберта Лорда «The Singer of Tales» (Lord 1960), где рассказывается о методе запоминания стихов, использовавшемся певцами-сказителями со времен Гомера до наших дней (в балканских странах и во всем мире).

625

Jackendoff 1987, 1993.

626

Фейнман 2001. С. 194.

627

Докинз 2019. С. 327.

628

Williams 1992. Р. 15.

629

Докинз 2019. С. 296.

630

Докинз 2010. С. 196.

631

Там же. С. 197.

632

Поразительный пример резкого и не рассуждающего отторжения Докинза гуманитарием, который счел его социобиологом, можно найти в: Midgley 1979 – это настолько неправомерная атака, что читать работу следует вместе с противоядием – Dawkins 1981. Midgley 1983 – представляет собой примирительное, но все еще в целом враждебное ответное возражение.

633

Докинз 2013. С. 265.

634

Докинз 2010. С. 1933.

635

Williams, Nesse 1991.

636

В Dawkins 1993 описывается важный новый подход к компьютерным вирусам и их связь с прочими мемами.

637

Сравнительно благотворные для своих носителей, но пагубные для других мемы, увы, не так уж редки. К примеру, ситуация, когда национальная гордость обращается в ксенофобию, похожа на явление, при котором безвредная бацилла обращается в нечто смертельно опасное, если не для своего первоначального носителя, то для других.

638

Докинз 2013. С. 267.

639

Dawkins 1982.

640

Более подробно об этом см.: Dennett 1991a.

641

Dennett 1984. Р. 55.

642

Мы более подробно обсудим эту идею в шестнадцатой и семнадцатой главах.

643

В работе Lewontin, Rose, Kamin (1984. Р. 283) высказывается тезис, что мемы подразумевают «картезианское» представление о разуме, тогда как на самом деле мемы – ключевой (центральный, но необязательный) ингредиент лучших альтернатив картезианским моделям (Dennett 1991a).

644

Fodor 1983.

645

McGinn 1991.

646

Dennett 1994b.

647

Это bon mot появилось в Tufts Daily и было приписано Иоганну Вольфгангу Гете, но рискну предположить, что этот мем родился несколько позже.

648

Donald 1991. Р. 114.

649

Pinker 1994.

650

Это – развитие идей, впервые изложенных в: Dennett 1975. Недавно я обнаружил, что Конрад Лоренц (Lorenz 1973) описывал сходный каскад подъемных кранов – разумеется, в иных выражениях.

651

Skinner 1953. Р. 83.

652

Эта мысль развивается в работах исследователя искусственного интеллекта Родни Брукса: Brooks 1991.

653

Gregory 1981. P. 311ff.

654

Keil 1992.

655

Jackendoff 1993.

656

Humphry 1976, 1983, 1986.

657

Leslie 1992.

658

Об этом см.: Baron-Cohen 1995.

659

Данный с дарвинистских позиций обзор таких экзаптаций генетически заданных функций функциями, передаваемыми в культуре, см.: Sperber 1994.

660

Holland 1992. Р. 25.

661

Darwin 1871. Р. 57.

662

Jaynes 1976.

663

Margolis 1987.

664

Дальнейшее обсуждение этой темы см.: Clark, Karmiloff-Smith 1994; Dennett 1994c.

665

Humphrey 1986; Premack 1986; и др.

666

Chomsky 1975.

667

Fodor 1983.

668

McGinn 1991.

669

Справедливости ради следует сказать, что Хомский говорит лишь, что свободная воля может быть тайной. «Я не настаиваю на этом выводе, но лишь отмечаю, что его не следует отметать с порога» (Chomsky 1975. Р. 157). Это осторожное предположение другие с готовностью раздули до научно обоснованного доказательства!

670

Dennett 1984, 1991a.

671

Также в Библиотеке должны быть наиболее убедительные «опровержения» этих шедевров, но, разумеется, там нет каких-либо по праву носящих это имя опровержений любой из соответствующих истине книг на ее полках. Эти топорные сочинения должны только представляться опровержениями – пример факта, который должен быть истинным, но является методически бесполезным, поскольку без помощи, скажем, Бога, мы никогда не сможем утверждать, какая книга какая. Существование такого рода фактов станет важным в пятнадцатой главе.

672

На самом деле Хомский пересмотрел свои ранние представления о природе языка, и ныне проводит различие между «E-языком» (внешним – и, можно сказать, вечным – платоническим объектом, английским, на котором написано так много книг в Вавилонской библиотеке) и «I-языком» (внутренним интенциональным идиолектом отдельного человека). Хомский не считает E-язык подходящим объектом для научного исследования, а потому, вероятно, станет возражать против моего прямолинейного аргумента (Стивен Пинкер [личная беседа]). Но есть и более окольные пути вести разговор, отсылая лишь к I-языку индивидов. Может ли Хомский (или кто-нибудь другой) убедительно обосновать убеждение, будто какая-либо из пятисотстраничных книг, написанных короткими предложениями, отвечающими стандартам I-языка любого обычного грамотного человека, была бы («в принципе») этому человеку непонятна?

673

McGinn 1991. Р. 3.

674

Dennett 1991d.

675

Фодор скрепя сердце заявляет: «Ни у кого нет ни малейшего понятия о том, как что-то материальное может обладать сознанием. Никто даже не знает, что означало бы иметь об этом хоть какое-то представление» (Fodor 1992). Иными словами, если вы хотя бы думаете, что понимаете проблему сознания, вы ошибаетесь. Поверьте ему на слово и давайте, пожалуйста, сменим тему.

676

Pinker 1994. Р. 355 (Пинкер 2004. С. 277).

677

Chomsky 1988. Р. 167.

678

Simon, Kaplan 1989. Р. 5.

679

Newell, Simon 1956.

680

Newell, Simon 1963.

681

Miller 1956.

682

Chomsky 1956.

683

Miller 1979.

684

Simon 1969. Р. 47.

685

Вордсворт У. Все наоборот. Вечерняя сцена, посвященная той же теме / Пер. И. Меламед.

686

Chomsky 1959.

687

Skinner 1957.

688

Chomsky 1966.

689

Далее следует отредактированный отрывок из: Dennett 1988a.

690

Chomsky 1980.

691

См. доводы в пользу взглядов Хомского в: Jackendoff 1993 и Pinker 1994.

692

Dennett 1980.

693

Chomsky 1988. Р. 170.

694

Например: Krebs, Dawkins 1984; Zahavi 1987.

695

Chomsky 1972. Р. 97.

696

Gould 1989b. Р. 14.

697

Pinker, Bloom 1990. Р. 707.

698

Ibid. Р. 708.

699

Случилось так, что Хомский не смог поучаствовать в этом мероприятии, и его место занял его (и мой) добрый друг Массимо Пьятелли-Палмарини (который почти всегда согласен с Хомским, и очень редко – со мной!). О лучшем дублере и мечтать было нельзя; Пьятелли-Палмарини вел вместе с Гулдом семинар о познании и эволюции в Гарварде и написал статью (1989), в которой впервые были недвусмысленно изложены взгляды Гулда – Хомского о не-эволюции языка. Его статья была весьма провокационной – Пинкер и Блум критиковали ее в своем докладе.

700

См., например: Otero 1990.

701

Pinker, Bloom 1990. Р. 708.

702

Сумбурный стиль Спенсера стал мишенью пародии Уильяма Джеймса, процитированной в эпиграфе ко второй части этой книги (С. 147). Спенсер (Spencer 1870. Р. 396) предложил следующее определение: «Эволюция – это интеграция материи и сопутствующее рассеяние движения; в ходе ее материя переходит от неопределенной, беспорядочной однородности к определенной, упорядоченной разнородности; при этом аккумулированное движение переживает параллельную трансформацию». Мемеология восхитительной пародии Джеймса стоит того, чтобы о ней написать. С цитатой этой меня познакомил Гаррет Хардин, который, по его словам, нашел ее в работе: Sills, Merton 1991. Р. 104. В свою очередь, Силлс и Мертон цитируют «Заметки к лекциям 1880–1897» Джеймса, но Хардин раскопал кое-что еще. П. Г. Тэйт (Tait 1880. Р. 80) одобрительно высказывается об «отменном переводе» Спенсера, сделанном математиком по фамилии Киркман; версия Джеймса (предположительно, заимствованная у Тэйта) – пародия на этот перевод. Оригинальная версия Киркмана (по всей видимости) такова: «Эволюция – это переход от никаковой всесхожести, о которой невозможно говорить, к кое-каковой, необще-обсуждаемой невсесхожести посредством постоянного друг-за-друга-держания и еще-чего-нибудьства».

703

Chomsky 1972. Р. 98.

704

Ball 1984. Р. 159.

705

Godfrey-Smith 1993.

706

Это также одна из излюбленных тем Герберта Саймона в книге «Sciences of the Artificial» (1969), так что можно называть ее саймонианской – или гербертианской.

707

Goodwin 1986.

708

Skinner 1953, в особенности p. 129–141.

709

Haugeland 1985.

710

См. примеч. 1 на c. 276.

711

Один из учеников Уоррена Мак-Каллока, сам внесший значительный вклад в становление этих областей знания, – Майкл Арбиб. Именно его яснейшее изложение этих проблем (Arbib 1964) вдохновляло меня еще в аспирантуре, а в своих более поздних работах (например, 1989) он неизменно исследовал новые территории, которые, по моему мнению, все еще недостаточно интересуют многих специалистов и ученых, занимающихся смежными областями науки.

712

Hebb 1949.

713

Rosenblatt 1962.

714

Minsky, Papert 1969.

715

Еще одним примером неплохой попытки были создаваемые нейробиологами многочисленные модели обучения как «дарвиновской» эволюции в нервной системе, восходящие к ранним работам Росса Эшби (Ashby 1960) и Дж. З. Янга (Young 1965) и вплоть до современных исследований – Arbib, Grossberg (1976), Changeux, Danchin (1976), Calvin (1987) и Edelman (1987), чья работа была бы еще более удачной попыткой, если бы он не говорил о ней как о некоем прыжке в неизведанное.

716

Сёрль 2002. С. 220. Здесь и далее «Открывая сознание заново» Дж. Сёрля цитируется по переводу А. Ф. Грязнова: Сёрль Дж. Открывая сознание заново / Пер. с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002, с незначительными исправлениями и уточнениями.

717

Сёрль 2002. С. 210.

718

Searle 1992. P. 88ff.

719

Оставшаяся часть раздела написана на основе моей рецензии на книгу Сёрля (Dennett 1993c).

720

Сёрль 2002. С. 214. Курсив Сёрля.

721

Строго говоря, именно это часто говорил Хомский в ответ на подобные замечания. См., например: Chomsky 1980.

722

Сёрль 2002. С. 218.

723

Учитывая позицию Сёрля по этому вопросу, можно было предвидеть, что он будет решительным противником моего анализа убедительности адаптационистского мышления, представленного в девятой главе. Так и есть. Не знаю, высказывал ли он свои взгляды в печати, но в нескольких дискуссиях со мной (Rutgers 1986; Buenos Aires 1989) он заявлял, что в моих взглядах перепутаны причина и следствие: с его точки зрения, идея, будто можно охотиться за «блуждающими обоснованиями» эволюционного отбора – пародия на дарвинистское мышление. Один из нас ненамеренно опроверг сам себя; предоставлю читателю решить, кто именно.

724

Carroll 1871. Пер. Н. Демуровой.

725

Austin 1961.

726

Peacocke 1992.

727

Richard 1992.

728

Grice 1957, 1969.

729

Связь двух этих проектов, пожалуй, очевиднее всего в работе: Schiffer 1987.

730

Quine 1960.

731

Sellars 1963.

732

Подобно распространенному среди специалистов по теории эволюции опасению, что эффект Болдуина может быть повинен в грехе ламаркизма, и стремительному побегу самого Дарвина от катастрофизма, огульное отторжение «вполне современными менталистами» (Fodor 1980) всего, что попахивает бихевиоризмом, – пример дурно классифицированных мемов. См.: Richards 1987, где дается превосходное описание возникавших на раннем этапе истории эволюционного мышления перекосов, связанных с подобными «обвинениями по смежности», и Dennett (1975, 1978. Ch. 4), где делается попытка отделить зерна от плевел бихевиоризма.

733

Об истории восприятия его работ см.: Dennett 1987b. Ch. 10.

734

Dewey 1910. Р. 34.

735

Dennett 1969, 1978, 1987b; Millikan 1984, 1993; Israel 1987; Papineau 1987.

736

См. в особенности: Millikan 1993. Р. 155.

737

См., в особенности: Fodor 1990. Ch. 2.

738

Ibid. Р. 87. Читайте Фодора ради забавы и ради того, чтобы увидеть столь глубокую ненависть к опасной идее Дарвина, что автор отказывается от общепринятой практики и не пытается найти в тексте что-то себе созвучное. Особенно вопиющей является его ошибочная интерпретация Милликан, которой ни в коем случае нельзя доверять; однако дело легко поправить, почитав саму Милликан.

739

Как обычно, дело сложнее, чем я здесь рассказываю; все неприглядные подробности изложены в восьмой главе книги: Dennett 1987b, откуда заимствован этот мысленный эксперимент, а также в: Dennett 1990b, 1991c, 1991e, 1992.

740

Millikan 1984.

741

В этом я согласен с: Millikan 1984.

742

Lettvin et al. 1959.

743

Putnam 1975.

744

Dretske 1986.

745

Книга «Dretske and His Critics» (McLaughlin 1991) посвящена в основном этой проблеме.

746

Эта сказка началась с импровизированного ответа на доклад Джегвона Кима «Эмерджентность, нередуктивный материализм и „нисходящая каузальность“», прочитанный 29 ноября 1990 года в Гарварде, и эволюционировала под действием непрестанных возражений Кима и множества других философов, которым я благодарен.

747

Пример такого проекта существовал в действительности: см. масштабный проект Дугласа Лената CYC (сокращение от encyclopedia) в MCC (Lenat, Guha 1990). Идея состояла в том, чтобы вручную закодировать миллионы фактов, содержащихся в энциклопедии (а также другие миллионы фактов, которые известны всем, а потому их не имеет смысла помещать в энциклопедию – например, тот факт, что горы больше кротовин, а тостеры не летают), а затем добавить к базе данных механизм логического вывода, который обновлял бы ее, следил за внутренней непротиворечивостью, делал неожиданные выводы и в целом обслуживал. Если вас интересует совершенно иной подход к проблеме искусственного интеллекта, обратите внимание на проект человекообразного робота, предложенный Родни Бруксом и Линн Стейн (Dennett 1994c).

748

Некоторые заявляют, что мое описание закономерностей в Dennett 1991b является эпифеноменализмом в отношении содержания. Это – мой ответ критикам.

749

Поскольку ящики A и B – всего лишь коробки, полные истин, то гипотеза «языка мысли» тем самым не подкрепляется (Fodor 1975). Я предположил, что знания о мире хранятся в квазиязыковой форме просто для того, чтобы не усложнять рассказ (что, вероятно, также движет большинством исследователей-когнитивистов, которые принимают гипотезу о языке мысли из соображений удобства!).

750

Ранняя версия этого мысленного эксперимента появилась в восьмой главе книги: Dennett 1987b.

751

В свете этого мысленного эксперимента рассмотрим тему, которую с восхитительной ясностью поднял (в личной беседе со мной) Фрэд Дрецке: «Думаю, мы могли бы (логически) создать артефакт, который приобретает подлинную интенциональность, но не такой, который обладал бы ею (в момент создания)». Как долго потребуется торговаться с миром, чтобы обратить медяки производной интенциональности в золото интенциональности подлинной? Это – старая добрая проблема эссенциализма под новой маской. Она вторит желанию указать на поворотный момент и тем самым как-то найти порог, за которым появляется первый представитель нового вида, или рождается настоящая функция, или возникает жизнь; в ней отражается неспособность принять фундаментальную дарвиновскую идею, согласно которой все подобные совершенства возникают постепенно, в результате осуществления ограниченного числа шагов. Заметьте также, что тезис Дрецке представляет собой своеобразный извод крайнего спенсерианства: нынешнее окружение должно сформировать организм до того, как можно будет счесть, что эта форма обладает настоящей интенциональностью; существовавшие в прошлом окружающие условия, пропущенные через фильтр инженерной мудрости или истории естественного отбора, в расчет не идут, даже если в результате их воздействия возникают те же самые функциональные структуры. В этом есть своя правда, но и свои ошибки. Более важной, чем любая конкретная история индивидуальных взаимоотношений с реальным миром, является склонность вовлекаться в гибкие будущие взаимодействия, соответствующим образом откликаясь на любые нововведения. Но – и, мне кажется, это и есть основание догадки Дрецке, – поскольку эта способность к быстрому переустройству может быть продемонстрирована в текущих или существовавших недавно паттернах взаимодействия, то его утверждение, что артефакт должен быть способен на «самодельное понимание» (Dennett 1992), может соответствовать истине до тех пор, пока мы свободны от эссенциализма и рассматриваем ее просто как важный симптом интенциональности, достойной своего имени.

752

Penrose 1989.

753

Turing 1946. Р. 124.

754

Hofstadter 1979.

755

Dennett 1970.

756

Lucas 1961; см. также 1970.

757

Dennett 1970, 1972; см. также: Hofstadter 1979.

758

Декарт 1953. С. 50.

759

Turing 1950. Р. 435.

760

Simon, Newell 1958.

761

Dreyfus 1965.

762

Poe 1836a. Р. 1255.

763

Тот же самый Мельцель изобрел (или усовершенствовал) метроном и изготовил слуховой рожок, который долгие годы служил Бетховену, когда тот начал глохнуть. Мельцель также создал механический оркестр, пангармоникон, для которого Бетховен написал «Битву Веллингтона при Виттории»; однако композитор и изобретатель поссорились из‐за прав на это произведение – Мельцель был очень талантлив не только в конструировании подъемных кранов, но и в их краже.

764

Poe 1836a.

765

Poe 1836b. Р. 89.

766

Dennett 1985.

767

Hofstadter 1979.

768

Dennett 1989b.

769

Penrose 1990.

770

Maynard Smith 1990 (рецензия на книгу Пенроуза).

771

Cosmides, Tooby 1989.

772

Penrose 1990. Р. 696.

773

Penrose 1991.

774

Ibid.

775

Dennett 1968.

776

Penrose 1991.

777

Ibid.

778

Penrose 1989. Р. 414.

779

Сделанное в 1971 году замечание процитировано в работе: Wang 1993. Р. 133. См. также: Wang 1974. Р. 326: «Гёдель убежден, что механицизм в биологии – предрассудок нашего времени, который будет опровергнут. В данном случае одно из опровержений, по мнению Гёделя, будет состоять в математической теореме, доказывающей, что формирование человеческого тела за прошедшие геологические эпохи под действием законов физики (или любых иных законов той же природы), начиная со случайного распределения элементарных частиц и поля, является столь же маловероятным, как и случайное разделение атмосферного воздуха на его компоненты».

780

Среди тех, кто этого не понял, Джеральд Эдельман, чьи симуляции «нейродарвинизма» являются и параллельными, и весьма стохастическими (допускающими случайность) – факт, который он часто ошибочно приводит в качестве доказательства того, что его модели не являются алгоритмами и что сам он не занят исследованиями «сильного искусственного интеллекта» (см., например: Edelman 1992). Он именно это и делает; его протесты выдают элементарное непонимание устройства компьютеров, но это лишь дополнительно подтверждает то, что знают все исследователи искусственного интеллекта: что хотя вы, может быть, и не обладаете «Абсолютным Невежеством» (как это, не называя имени, сформулировал Маккензи в третьей главе (с. 84)), для того чтобы что-то сделать, вам не нужно понимать, что вы делаете.

781

Searle 1985.

782

Lucas 1970.

783

Eccles 1953; Popper, Eccles 1977.

784

Dennett 1991a, 1993d.

785

Deutsch 1985.

786

Penrose 1989. Р. 402.

787

Penrose 1993. Р. 82.

788

Penrose 1990. Р. 654.

789

Пенроуз 2003. С. 326.

790

Там же. С. 327.

791

Hofstadter 1985. Разд. III.

792

Гоббс 2001. С. 8.

793

Wechkin et al. 1964; Masserman et al. 1964; дальнейшее обсуждение см.: Rachels 1991.

794

Rawls 1971.

795

См., например: Parfit 1984; Gauthier 1986; Gibbard 1985.

796

Wilson, Sober 1994.

797

Delius 1991. Р. 85.

798

Skyrms 1993, 1994a, 1994b.

799

Haig, Grafen 1991; Haig 1992.

800

Вероятно, первым эту параллель провел Э. Дж. Ли: «Создается впечатление, будто перед нами парламент генов: каждый действует в собственных интересах, но если его действия наносят другим вред, они объединятся, чтобы это пресечь. Правила переноса при мейозе в ходе эволюции становились все более нерушимыми правилами честной игры, конституцией, созданной, чтобы защитить парламент от вредного воздействия одного либо немногих его членов. Однако в локусах, связанных с нарушителем так тесно, что преимущества, которые обеспечивает «присвоение чужих лавров», перевешивают ущерб от болезни, отбор обычно поддерживает эффект искажения. Таким образом, вид должен иметь множество хромосом, чтобы при возникновении искажения отбор в большинстве локусов был направлен на его подавление. Подобно тому как слишком маленький парламент может быть совращен образованной некоторыми его членами кликой, вид с лишь одной, туго сцепленной хромосомой является легкой добычей для нарушителей» (Leigh 1971. Р. 249). См. также: Buss 1987. P. 180ff., где обсуждается секвестирование зачаточной линии как, по сути дела, политическое нововведение, делающее возможной многоклеточную жизнь.

801

Nietzsche 1887, предисловие. (Ницше 1996b. С. 410.)

802

Darwin 1862. Р. 266.

803

Rée 1877.

804

Рэ был близким другом Ницше – достаточно близким, чтобы в 1882 году тот поручил ему передать Лу Саломе его предложение руки и сердца; однако предложение было отклонено, а Саломе с Рэ полюбили друг друга. Жизнь – сложная штука.

805

Hoy 1986.

806

Nietzsche 1887; First Essay. Sec. 1. P. 24. (Ницше 1996b. С. 415.)

807

Hobbes 1651. Pt. I. Ch. 14.

808

Nietzsche 1887. Second Essay. Sec. 1. P. 57. (Ницше 1996b. С. 439.)

809

Ibid. Sec. 8. P. 70. (Там же. С. 450.)

810

Ibid. Sec. 6. P. 65. (Там же. С. 445.)

811

Nietzsche 1887. First Essay. Sec. 3. P. 27. (Там же. С. 417–418.)

812

Nietzsche 1887. First Essay. Sec. 6. P. 33. (Ницше 1996b. С. 421.)

813

См., например: Hoy 1986.

814

Darwin 1862. Р. 284.

815

Nietzsche 1887. Second Essay. Sec. 12. P. 77. (Ницше 1996b. С. 455.)

816

Ibid. Sec. 12. P. 77–78. (Там же. С. 456.) Интересно отметить, что у Ницше также были вполне здравые и современные представления об отношениях между сложностью и любым понятием глобального прогресса: «Самые богатые и сложные формы – ибо большего не заключают в себе слова „высший тип“ – гибнут легче; только самые низшие обладают кажущейся устойчивостью».

817

Nietzsche 1887. First Essay. Sec. 17. (Ницше 1996b. С. 438.)

818

Hoy 1986. Р. 29.

819

Moore 1903.

820

Williams 1983. Р. 556.

821

McGinn 1993. Р. 30.

822

Skinner 1971.

823

Ibid. Р. 105.

824

Ibid. Р. 110.

825

Ibid. Р. 181.

826

Wilson 1975.

827

Ibid. P. 196, 198.

828

Wilson 1978. Р. 199.

829

Ruse, Wilson 1985.

830

Ницше 1996b. С. 455.

831

Ruse, Wilson 1985. Р. 51.

832

Wilson 1978. Р. 167.

833

Skinner 1971. Р. 201.

834

Alexander 1987. Р. 167.

835

Ibid. P. 10–11.

836

Alexander 1987. Р. 3.

837

Ibid. Р. 23.

838

Wilson, Sober 1994. Р. 602.

839

Ibid. Р. 605.

840

Ibid. Р. 604.

841

«Для нас, в Азии, индивид – муравей. Для вас он дитя Божье. Поразительная идея» (Ли Куан Ю, премьер-министр Сингапура, в ответ на протесты против того, что Майкла Фэя приговорили к телесному наказанию за вандализм. Boston Globe. 1994. April 29. Р. 8).

842

Schelling 1960.

843

Parfit 1984.

844

Согласно Уилсону и Соберу, у гуттеритов «самая высокая рождаемость среди известных человеческих обществ», но будет ошибкой увидеть здесь триумф репродуктивной самоотверженности Александера. Как минимум тактической ошибкой: сколько бы ни существовало ныне или прежде гуттеритов, католических монахов и монахинь, чьи биографии было бы, несомненно, сложно объяснить как примеры жизни индивидов, как правило, стремящихся к репродуктивному успеху, было намного, намного больше. Что еще красноречивее, если тезис состоит в том, что гуттериты – пример репродуктивной доблести группы, то уровень рождаемости следует учитывать только в сравнении с уровнем рождаемости групп, а у нас нет материала для сопоставления на этом уровне, ибо, насколько нам известно, лишь немногие группы людей вели себя подобным образом (если такие группы вообще существовали). Возможно, у гуттеритов такой высокий индивидуальный уровень рождаемости потому, что столь многие из их детей покидают общины или изгоняются, и убыль надо восполнять, чтобы общины не погибли. Можно задуматься над поистине макиавеллиевской перспективой, что именно этого-то изначально и желали эгоистичные гены! Они нашли мем – комплекс гуттерита, – служащий их целям, и составили заговор: спартанские общины гуттеритов на самом деле – всего лишь загоны для размножения, которые остаются достаточно малопривлекательными, чтобы их покидало большое количество молодых особей, оставляя пространство для дальнейшего размножения. Я не поддерживаю такую точку зрения, а лишь указываю, что ее придется учитывать, если мы собираемся дать эволюционное объяснение тому, как и почему общины гуттеритов обладают определенными признаками.

845

Nietzsche 1885, эпиграмма 98. (Ницше 1996b. С. 295.)

846

Trivers 1972.

847

Как обычно, здесь полно сложностей. Например, у некоторых видов жуков самцы тратят много сил, собирая запас пищи (к которому добавляют сперму), за который соревнуются самки. Это тоже своего рода родительский вклад, хотя не того рода, который мы здесь обсуждаем.

848

Singer 1981.

849

Hamilton 1964.

850

Williams 1988.

851

Hrdy 1977.

852

Гулд привлекает внимание к той же поразительной статистике в статье: «A Thousand Acts of Kindness» (Gould 1993d).

853

Nietzsche 1885. Р. 15. (Ницше 1996b. С. 246.)

854

Trivers 1971.

855

Axelrod, Hamilton 1981; Axelrod 1984.

856

Среди множества обсуждений этой темы два лучших: Dawkins 1989a. Ch. 12, и Poundstone 1992.

857

Nowak, Sigmund 1993.

858

Kitcher 1993.

859

White, рукопись.

860

Если вам хочется знать, какова вероятность флеш-рояля в покере, то одним из методов будет решение уравнения из области теории вероятностей; так вы получите окончательный ответ. Есть и другой способ: самому несколько миллиардов раз сдать карты, каждый раз как следует перетасовывая колоду, и просто подсчитать флеш-рояли и разделить их число на число раз, когда вы сдавали карты. Так вы получите весьма достоверную, но не абсолютно точную оценку. Второй метод – единственный осуществимый способ изучения сложных сценариев эволюционной этики, но, как мы уже видели при обсуждении реакции Конвея на методы исследования его игры «Жизнь» (в седьмой главе), результаты подобного моделирования могут вводить в заблуждение, и к ним зачастую следует подходить скептически.

861

Pinker 1994. Р. 427. (Пинкер 2004. С. 334.)

862

Kitcher 1985b. Р. 435.

863

Diamond 1991.

864

Филип Китчер начинает свой критический очерк социобиологии, «Vaulting Ambition» (Kitcher 1985b), с неопровержимой истории о том, какой ущерб был нанесен печально знаменитой английской системой экзаменации одиннадцатилеток (к счастью, ныне упраздненной), вешавшей на одиннадцатилетних детей ярлык положительного или отрицательного заключения относительно их задатков, довольно жестко определявший их дальнейшую судьбу.

865

См. также: Ruse 1985.

866

Sherman, Jarvis, Alexander 1991.

867

Sigmund 1993. Р. 117.

868

Wilson 1971.

869

См., например, классические антологии: Clutton-Brock, Harvey 1978; Barlow, Silverberg 1980; King’s College Sociobiology Group 1982.

870

Symons 1992.

871

Kitcher 1985b.

872

Gould 1980c. Р. 259.

873

Kitcher 1985.

874

Wilson 1978. Р. 35.

875

Ibid. P. 107ff.

876

При обсуждении любого подобного случая полезно вообразить создание целой комнаты условно рациональных роботов (сообразительных, но без каких-либо генетических корней) и спросить себя, будут ли они демонстрировать подобное поведение. (Если случай сложен, следует прибегнуть к компьютерному моделированию, которое послужит костылем для вашего воображения.) Если будут, то нет ничего удивительного в том, что и люди делают то же самое повсеместно, и, вероятно, это не имеет никакого отношения к их родству с приматами, к тому, что они являются млекопитающими или даже беспозвоночными.

877

Wilson 1978. Р. 89.

878

Barkow, Cosmides, Tooby 1992.

879

Например, Barkow, Cosmides, Tooby 1992. Ch. 2.

880

Pinker 1994. Р. 406 (Пинкер 2004. С. 318.); см. также: Tooby, Cosmides 1992. P. 24–48.

881

Даже Дональд Симонс (Symons 1992. Р. 142) слегка оступается, попав под обаяние привлекательного лозунга: «Не существует „универсального решателя задач“, ибо не существует универсальных задач». Ой ли? Нет и такой вещи, как универсальная рана; у каждого ранения весьма специфическая форма, но это не значит, что не может существовать универсальное средство для их заживления, эффективное при лечении ран с практически безграничным разнообразием форм – просто потому, что Матери-Природе создание (довольно-таки) универсального заживляющего средства обойдется дешевле, чем специализированного (Williams 1966. P. 86–87; см. также: Sober 1981b. P. 106 ff.). Насколько универсальным является или может стать благодаря культурному усовершенствованию когнитивный механизм – всегда остается открытым вопросом.

882

Fausto-Sterling 1985.

883

Lancaster 1975.

884

Fausto-Sterling 1985. Р. 181n.

885

Williams 1988.

886

Shields, Shields 1983.

887

Fausto-Sterling 1985. Р. 193.

888

Материал для этой главы был заимствован из работы Dennett 1988b, где эти вопросы рассматриваются подробнее.

889

Darwin. Descent of Man (2nd ed. 1874). Р. 486. (Дарвин 1953. С. 230.)

890

Полезно помнить, что математика и физика одинаковы в любой точке Вселенной, и, в принципе, инопланетяне (если они существуют) могут их открыть вне зависимости от того, к какому социальному классу принадлежат, каковы их политические предпочтения, гендер (если таковой у них имеется) или мелкие слабости. Я упоминаю об этом, чтобы отмести ту чушь, которую в последнее время распространяют некоторые школы мысли (используем этот термин в предельно широком смысле) в социологии науки. Печально читать, что под ее обаяние попадает такой мудрый мыслитель, как Джон Патрик Диггинс:

Но, как отмечает мистер Марсден, в прошлом предполагалось, что наука будет в подобных спорах арбитром, тогда как сегодня ее сбрасывают со счетов как всего лишь еще один способ описывать мир словами, вместо того чтобы познавать его философски. В недалеком прошлом религия была изгнана из университета потому, что у нее не было верительных грамот науки. Но, поскольку и сам этот критерий утратил свои верительные грамоты, мистер Марсден спрашивает, почему религия не может вернуть себе место в университете. И он прав, что ставит такой вопрос (Diggins 1994).

Признавать объективность и точность хорошей науки – не «сциентизм»; с тем же успехом можно заявить, будто тот, кто признает, что Наполеон некогда правил Францией, а Холокост случился на самом деле, поклоняется истории. Те, кто боится истины, будут вечно пытаться дискредитировать тех, кто истину ищет.

891

Mill 1861.

892

Darwin 1871.

893

Richards 1987. Р. 209n.

894

Mivart 1871. Р. 79.

895

Милль 2013. С. 103.

896

Bentham 1789. Ch. IV. Пер. В. Ивановой.

897

Вероятно, ближе всех к получению «результата» в этой области подошел Аксельрод (Axelrod 1984) с логическим выводом принципа «око за око», но, как указывает он сам, доказуемые достоинства этого правила подразумевают условия, воплощающиеся лишь время от времени и противоречивым образом. В частности, «тень будущего» должна быть «достаточно длинной» – условие, о котором разумные люди способны спорить, кажется, до бесконечности.

898

Как могло бы разрушение реактора Три-Майл-Айленд стать благом? Оно было без пяти минут катастрофой, заставившей нас насторожиться и уведшей с путей, на которых поджидали гораздо более страшные несчастья – например, Чернобыль. Несомненно, множество людей от всей души надеялось на именно такое происшествие и даже вполне могло бы предпринимать для этого шаги, будь у них возможность действовать. Те же самые моральные суждения, что привели Джейн Фонду к созданию фильма «Китайский синдром» (истории вымышленной катастрофы, чуть не произошедшей на атомной станции), могли подтолкнуть человека, находящегося в совсем иной ситуации, спровоцировать аварию на Три-Майл-Айленд.

899

Джудит Джарвис Томпсон возразила (в комментарии на «Руководство по первой этической помощи» (Dennett 1988b) в Ann Arbor, от 8 ноября 1986 года), что ни лозунг «Покупайте задешево, продавайте задорого», ни его консеквенциалистский двойник «Делайте больше блага, чем зла» не являются, в строгом смысле слова, пустыми; оба позволяют делать какие-то предположения о конечных целях, поскольку первый был бы плохим советом для того, кто хочет потерять деньги, а второй не отвечал бы высшим интересам всех нравственных людей. Согласен. Второй лозунг, к примеру, соперничает с советом Короля пиратов Фредерику, самозванному «рабу долга» из «Пензасских пиратов»: «Да, мой мальчик, всегда исполняй свой долг – и принимай последствия!» Оба лозунга нельзя назвать совершенно пустыми.

900

Онора О’Нил – кантианка, с особенной энергией и ясностью доказывающая, что утилитаристы повинны в практической неопределенности (O’Neill 1980). Она демонстрирует, как два утилитариста, Гаррет Хардин и Питер Сингер, вооружившись одними и теми же сведениями, дают разные советы по актуальному моральному вопросу решения проблемы голода: нам следует предпринимать решительные меры, предотвращая близорукие попытки накормить жертв голода (Хардин) или нам следует предпринимать решительные меры, чтобы обеспечить наших современников, страдающих от голода, пищей (Сингер). Более подробное обсуждение см. в: O’Neill 1986. В качестве независимого критика выступает Бернард Вильямс, который заявляет (Williams 1973. Р. 137), что утилитаризм

…предъявляет повышенные требования к предполагаемой эмпирической информации о предпочтениях людей, а эта информация не только по большей части недоступна, но и кишит концептуальными проблемами; однако это представляется технической или практической сложностью, а утилитаризм апеллирует к такому складу ума, при котором техническая сложность, даже непреодолимая техническая сложность, предпочтительнее моральной неоднозначности – без сомнения, потому, что вызывает меньше тревоги. (Такой склад ума, на самом деле, свидетельствует об исключительной глупости…)

901

Kant 1785.

902

Милль 2013. С. 101.

903

Simon 1957, 1959.

904

Разумеется, предложение выделять в процессе пять временных фаз не так уж важно. Произвольное подрезание ветвей случайным образом исследуемых древ поиска, принятие решений на основании частичной и далекой от совершенства оценки результатов и подавление сомнений не должны соблюдать описанную мною в первом примере очередность. На этом уровне процесс представляет собой то, что я описал в модели множественных набросков человеческого сознания в: Dennett 1991a.

905

Campbell 1975.

906

Dawkins 1976. Ch. 11.

907

Wertheimer 1974. P. 110–111; см. также: Goodman 1965. Р. 63.

908

Дальнейшие рассуждения об этих вопросах см. в работах: Gibbard 1985 и Sturgeon 1985.

909

Minsky 1985.

910

Стивен Уайт (White 1988) обсуждает широко известную попытку Стросона (Strawson 1962) ограничить требование обосновать «реактивную установку» необоснованным фактом о нашем образе жизни, который мы «не выбираем». Он показывает, что этот механизм прекращения дискуссии не выдерживает дальнейших требований обоснования (которые Уайт дает изобретательно опосредованным образом). См. также: White 1991. Дополняющий (и многое проясняющий) подход к практической проблеме принятия этических решений см.: Gert 1973.

911

Hofstadter 1985. P. 752–753.

912

Ibid. Р. 753. Роберт Аксельрод указал мне, что то, что Хофштадтер называет «дилеммой волка», формально тождественно басне Жан-Жака Руссо об охоте на оленя в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (Rousseau 1755). Дальнейшее обсуждение гипотез и осложнений см.: Dennett 1988b.

913

Williams B. 1985. Р. 101.

914

Ludwig Mies van der Rohe 1959.

915

Diamond 1992; Hale et al. 1992.

916

Russell 1945. Р. 811.

917

Леденящее душу описание побочных эффектов можно найти в работе Колина Тернбулла о судьбе народа Ик (Turnbull 1972).

918

Многие, многие мусульмане согласятся, и мы должны не только прислушаться к ним, но и сделать все, что можем, чтобы их защитить и поддержать, ибо, действуя изнутри, они отважно пытаются сделать дорогую для них традицию чем-то лучшим, чем-то этически обоснованным. Именно такова – или, скорее, такой должна быть – идея мультикультурализма: не покровительственная и слегка расистская гипертерпимость, «уважающая» порочные и невежественные догмы, когда те выносятся на обсуждение функционерами неевропейских государств и религий. Можно начать с распространения информации о сборнике «В защиту Рушди» (Braziller 1994), составленном из эссе арабских и мусульманских авторов, многие из которых критикуют Рушди, но при этом все осуждают невыразимо безнравственную «фетву» – смертный приговор, вынесенный аятоллой. Рушди (Rushdie 1994) привлек наше внимание к 162 иранским интеллектуалам, которые с невероятной смелостью подписали декларацию в поддержку свободы слова. Давайте объединимся с ними и разделим опасность.

919

Пер. П. Грушко.

Content

Дэниел Деннет
Опасная идея Дарвина: эволюция и смысл жизни

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА И ПЕРЕВОДЧИКА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ

Часть I НАЧАВ С СЕРЕДИНЫ

Глава первая СКАЖИ ПОЧЕМУ

1. Разве нет ничего святого?

2. Что, где, когда, зачем – и как?

3. «Доказательство» примата Разума у Локка

4. Юм попадает в девятку

Глава вторая РОЖДЕНИЕ ИДЕИ

1. Что особенного в видах?

2. Естественный отбор – грубое преувеличение

3. Объяснил ли Дарвин происхождение видов?

4. Естественный отбор как алгоритмический процесс

5. Процессы как алгоритмы

Глава третья УНИВЕРСАЛЬНАЯ КИСЛОТА

1. Первые отклики

2. Дарвин опрокидывает Лестницу творения

3. Принцип аккумуляции замысла

4. Инструменты проектно-конструкторской деятельности: небесные крючья или подъемные краны?

5. Кто боится редукционизма?

Глава четвертая ДРЕВО ЖИЗНИ

1. Как нам представить себе Древо Жизни?

2. Как раскрасить Древо Жизни

3. Ретроспективная коронация: Митохондриальная Ева и невидимые истоки

4. Паттерны, чрезмерные упрощения и объяснения

Глава пятая ВОЗМОЖНОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ

1. Степени возможности?

2. Библиотека Менделя

3. Сложные отношения генома и организма

4. Натурализованная возможность

Глава шестая РЕАЛЬНЫЕ СВЯЗИ В ПРОСТРАНСТВЕ ЗАМЫСЛА

1. Дрейф и подъем в Пространстве Замысла

2. Вынужденные ходы в Пространстве Замысла

3. Единство Пространства Замысла

Часть II ДАРВИНОВСКАЯ МЫСЛЬ В БИОЛОГИИ

Глава седьмая ЗАПУСК ДАРВИНОВСКОГО ДВИГАТЕЛЯ

1. Задолго до Дарвина

2. Молекулярная эволюция

3. Правила игры «Жизнь»

4. Вечное возвращение – жизнь, лишенная оснований?

Глава восьмая БИОЛОГИЯ КАК ИНЖЕНЕРНОЕ ИСКУССТВО

1. Науки об искусственном

2. Дарвин мертв. Да здравствует Дарвин!

3. Функция и спецификация

4. Первородный грех и рождение смысла

5. Компьютер, который научился играть в шашки

6. Герменевтика артефакта, или Обратное конструирование

7. Стюарт Кауфман как метаинженер

Глава девятая В ПОИСКАХ КАЧЕСТВА

1. Сила адаптационистского мышления

2. Парадигма Лейбница

3. Игра с ограничениями

Глава десятая БРАВО, БРОНТОЗАВР!

1. Тот, кто кричал: «волки!»

2. Антревольты не то, чем кажутся

3. Прерывистое равновесие: многообещающее чудовище

4. Тинкер-Эверс-Чанс: дабл-плей сланцев Бёрджеса

Глава одиннадцатая ОБЕЗВРЕЖЕННЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

1. Рой безобидных ересей

2. Три неудачника: Тейяр, Ламарк и направленная мутация

3. Cui Bono?

Часть III РАЗУМ, СМЫСЛ, МАТЕМАТИКА И МОРАЛЬ

Глава двенадцатая ПОДЪЕМНЫЕ КРАНЫ КУЛЬТУРЫ

1. Наши предки встречают мем

2. Вторжение похитителей тел

3. Возможна ли меметика?

4. Философское значение мемов

Глава тринадцатая БЕЗ УМА ОТ ДАРВИНА

1. Значение языка для интеллекта

2. Хомский против Дарвина: четыре столкновения

3. Неплохие попытки

Глава четырнадцатая ЭВОЛЮЦИЯ СМЫСЛА

1. Поиски подлинного смысла

2. Два черных ящика

3. Перекрывая пути к отступлению

4. Безопасная дорога в будущее

Глава пятнадцатая НОВЫЙ УМ КОРОЛЯ И ДРУГИЕ ИСТОРИИ

1. Меч в камне

2. Библиотека «Тошиба»

3. Призрачный квантово-гравитационный компьютер: уроки из Лапландии

Глава шестнадцатая ПРОИСХОЖДЕНИЕ МОРАЛИ

1. E Pluribus Unum?

2. Фридрих Ницше и его Сказки просто так

3. Некоторые разновидности алчного этического редукционизма

4. Социобиология: хорошо и плохо, добро и зло

Глава семнадцатая ПЕРЕСОЗДАВАЯ МОРАЛЬ

1. Возможна ли натурализация этики?

2. Жюри конкурса

3. Руководство по первой этической помощи

Глава восемнадцатая БУДУЩЕЕ ОДНОЙ ИДЕИ

1. Похвала биоразнообразию

2. Универсальная кислота: обращаться с осторожностью!

ПРИЛОЖЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

1