Морин Джонсон

Исчезающая лестница

Посвящается всем Мудерино. SSDGM.

Maureen Johnson

THE VANISHING STAIR

Copyright © 2019 by HarperCollins Publishers

© В.М. Липка, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Где бы ты искал того, кого здесь нет?

Он всегда на лестнице, но не на ступени.

– Головоломка, обнаруженная на столе Альберта Эллингэма в день его смерти, 30 октября 1938 года

13 апреля 1936 года, 9 часов вечера

– Дотти кто-нибудь видел? – спросила мисс Нельсон, старшая воспитательница «Минервы», и оглядела всех в ожидании ответа на свой вопрос.

Хотя уже наступила весна, в горах все еще было холодно, поэтому обитатели коттеджа расположились в общей гостиной, поближе к камину.

– Может, она пошла к медсестре? – предположила Герти ван Куворден. – Надеюсь, с ее насморком что-нибудь сделают, а то она всех нас заразит. Мерзость какая. Я скоро встречаюсь с Асторами, и болеть мне нельзя.

Герти ван Куворден, вероятно, была самой богатой студенткой Эллингэмской школы; в ее генеалогическом древе присутствовали двое Асторов и один Рузвельт – факт, который она упоминала в разговоре каждый раз, когда для этого представлялась малейшая возможность.

– Гертруда, – с укором в голосе произнесла мисс Нельсон.

– Нет, правда, – ответила Герти, – сейчас, когда ее здесь нет, мы можем об этом сказать. Она просто ужасно шмыгает носом и вытирает его рукавом. Я понимаю, мы не должны относиться к ним иначе…

К «ним» означало к бедным студентам – без малого дюжине ребят, вполне способных за себя постоять, которых Альберт Эллингэм собрал и включил в свою маленькую игру, решив смешать состоятельных и неимущих.

– Вот и не относись, – сказала мисс Нельсон.

– Нет, я понимаю, она, конечно, подает надежды…

Не то слово. Дотти Эпштейн заткнет за пояс среднестатистического профессора.

– …Но это ужасно. Я лишь хочу сказать, что…

– Гертруда, прекрати, – устало молвила мисс Нельсон.

Герти презрительно отвернула нос и переключила внимание на номер журнала «Фотоплей», который как раз читала.

Фрэнсис Жозефина Крейн, вторая богатейшая студентка Эллингэмской академии, сидевшая у камина с противоположной стороны, подняла глаза. Устроив себе гнездышко из лежащего на коленях пледа из шиншиллы, она без конца заглядывала то в учебник по химии, то в последний номер журнала «Настоящий сыщик», не забывая при этом наблюдать за происходящим.

Как и Герти, Фрэнсис приехала из Нью-Йорка. Она была шестнадцатилетней дочерью Луиса и Альбертины Крейн, владельцев «Муки Крейн» («Излюбленная в Америке! Чтобы выпечка не стала мученьем, покупай муку “Крейн”!»). Ее родители близко дружили с Альбертом Эллингэмом, поэтому, когда он открыл академию и ему понадобились новые ученики, Фрэнсис отправили в Вермонт на машине с личным шофером, сопроводив целым фургоном чемоданов, набитых всеми мыслимыми предметами роскоши. Здесь, в Вермонте, с его снежными буранами и комфортным соотношением между неприлично богатыми и заслуженно бедными, вопрос с Фрэнсис в той степени, в какой в этом были заинтересованы ее родители, был решен. Но самой девушке, мнения которой на сей счет никто не спросил, было не очень комфортно.

Фрэнсис, давно взявшая себе за правило разговаривать с прислугой, знала, что, если номинально Герти и могла состоять в родстве с Асторами и Рузвельтами, ее биологическим отцом был красавец бармен из казино в Центральном парке. В этом заведении богатые и скучающие светские леди любили собираться после обеда, потягивая горячительные напитки… и, вероятно, занимаясь другими делами. Ни сама Герти, ни ее отец об этом не знали. Это была крупица информации, которую Фрэнсис в ожидании подходящего момента припрятала в кармане.

Для такого рода вещей подходящий момент наступал всегда. Фрэнсис была достаточно богата и умна, чтобы ей наскучило обладание благами. Ей нравились тайны. Лишь тайны имели истинную цену.

– Так никто не видел Дотти? – повторила свой вопрос мисс Нельсон, бесцельно теребя пальцами серьгу с бриллиантами. – Надо, пожалуй, кого-нибудь позвать и попросить сходить в библиотеку. Скорее всего, она уединилась там и перестала обращать внимание на время.

Фрэнсис знала, что Дотти Эпштейн в библиотеке нет. За несколько часов до этого она видела, как та поспешно направлялась в лес. Дотти была созданием странным и эфемерным, неизменно старавшимся улизнуть куда-нибудь и почитать. Фрэнсис ничего не сказала, потому как не особо любила отвечать на вопросы и уважала право девочки прятаться, если ей так больше нравилось.

Наверху, в комнате мисс Нельсон, зазвонил телефон. Она поднялась, чтобы ответить. То ли из-за несносного тумана, то ли потому, что Дотти обычно так долго не задерживалась, но у Фрэнсис по какой-то причине возникло острое предчувствие, что что-то должно произойти. Она закрыла вложенный в книгу журнал и встала со стула.

– Эй, если ты идешь в свою комнату, дай мне твой плед, – сказала Герти, – мне что-то неохота идти за своим.

Фрэнсис сгребла одной рукой шиншиллу и, проходя мимо, бросила ее Герти. Затем по темному коридору прошла в ванную в башне. Закрыла дверь, сняла туфли с носками и аккуратно встала на стульчак, используя его в качестве возвышения, чтобы взобраться на подоконник. Там ее положение было шатким: ширины холодного мраморного порожка хватало лишь для половины ее ступни, и стоило ей потерять равновесие, как она тут же упала бы и разбила голову если не о пол, то об унитаз. Ей пришлось ухватиться пальцами за оконную раму и прижаться к стеклу. Но это позволило дотянуться до небольшой отдушины под потолком, через которую можно было подслушивать приглушенные телефонные разговоры на втором этаже. Обратив к потолку ухо, Фрэнсис уловила отдельные слова мисс Нельсон, и ее внимание тут же привлек тон ее голоса: выше обычного и тревожный.

– О боже, – сказала она, – о боже, когда…

Мисс Нельсон не любила драматизировать. Она была женщина ухоженная, привлекательная, спокойная и представляла определенный типаж – выпускницы колледжа Смит[1], преподававшей биологию. Она обладала шелковистыми каштановыми волосами, всегда носила дорогие с виду сережки с бриллиантами, но в остальном лишь чередовала одни и те же немногочисленные наряды. Подобно всем другим, кто работал и преподавал в школе Эллингэма, она была талантлива и умна.

Однако сейчас в ее голосе звучал страх.

– Но полиция… да. Я поняла.

Полиция?

– Увидимся, когда девочки лягут спать. Я сейчас велю им расходиться. Скоро буду.

Трубку с грохотом положили обратно, Фрэнсис соскользнула со своего насеста и к тому моменту, когда пришла мисс Нельсон, уже вернулась в общую гостиную. Воспитательница старалась выглядеть непринужденно, но не могла поделать ровным счетом ничего ни с пронзительным, тревожным блеском в глазах, ни с прилившим к лицу румянцем. Она подошла к двери и задвинула тяжелый железный засов. У нее едва заметно дрожали руки.

– Пора спать, девочки, – сказала она.

– А где Дотти? – спросила Герти.

– Ты была права. Сегодня она переночует в медицинском кабинете, у медсестры. А теперь в кроватки и спать.

– Но ведь сейчас только без пяти десять, – возразила Аньес Ренфельт, – я хотела послушать одну программу.

– Радио можешь послушать и у себя в комнате, – сказала мисс Нельсон.

Фрэнсис пошла в свою комнату № 2 в конце холла. Переступив порог, она сняла платье, переоделась в черные шерстяные брюки и серый лыжный свитер, взяла из верхнего ящика письменного стола свечу и коробок спичек, положила в карман, села на пол у двери, прижалась к ней ухом и замерла в ожидании.

Часа через два Фрэнсис услышала, что мисс Нельсон прошла мимо ее комнаты. Слегка приоткрыв дверь, она увидела, что воспитательница направилась к лестнице в конце холла. Девушка взглянула на светящиеся стрелки своих часов и для верности решила дать ей десять минут форы.

Когда они истекли, Фрэнсис вышла из комнаты и пошла к винтовой лестнице в конце холла. Она обогнула круговые ступеньки и подошла к стене за ними. Та выглядела прочной, но однажды ночью, шпионя в холле за мисс Нельсон, Фрэнсис обнаружила, что в ней таится секрет. Чтобы разгадать трюк со ступеньками, девушке понадобилось несколько недель, но в конечном счете она поняла: если нажать в нужном месте, внизу выскочит небольшой шпингалет. Стоило за него потянуть, и перед тобой открывался небольшой дверной проем. Пространство внутри напоминало крохотную пустую кладовку. Но, присмотревшись внимательнее, внизу можно было заметить небольшой люк. Сегодня он остался открытым. Обычно мисс Нельсон была достаточно осторожной для того, чтобы его за собой закрывать.

За люком в сырой земле зияла темная дыра со стремянкой, уходившей, казалось, в никуда. Когда Фрэнсис впервые решила по ней спуститься, ей понадобилось все ее мужество. Теперь она научилась ее чувствовать, знала, как легче погружаться во мрак внизу, осторожно ступала на каждую перекладину носочками, а на пяточки опускалась, только достигнув земли.

Когда девушка оказалась у основания лестницы, перед ней открылся узкий проход, прорубленный в грубом, необработанном камне. В ширину по нему мог пройти только один человек, в высоту он только немного превышал ее рост и напоминал Фрэнсис могилу, впрочем, не вызывая неприятных ассоциаций. Она сумела поднять руку и зажечь свечу. Пространство вокруг наполнилось серным запахом спички, девушку окружил небольшой нимб света.

Она двинулась вперед.

В ЭЛЛИНГЭМСКОЙ АКАДЕМИИ ПРОПАЛ ЕЩЕ ОДИН СТУДЕНТ, ВОЗМОЖНО, ПРИЧАСТНЫЙ К СМЕРТИ ХЕЙЗА МЕЙДЖОРА; ВЕДУТСЯ ПОИСКИ

ЭКСКЛЮЗИВНАЯ ПРАВДА ОТ БАТТ

15 октября

В расследовании смерти звезды YouTube Хейза Мейджора наметился значительный прогресс. Большинство читателей знают, что Мейджор, прославившийся своим популярным шоу «Конец всего», умер, снимая видеоролик о похищении и убийствах по делу Эллингэма в 1936 году. Работая в одном из тоннелей, он вдохнул смертельную дозу углекислого газа.

Хотя полиция объявила гибель Хейза Мейджора несчастным случаем – в результате использования чрезмерного количества сухого льда для получения сценического тумана, – закрыт ли в действительности этот вопрос? Бесстрашная студентка Эллингэмской школы, детектив по имени Стефани (она же Стиви) Белл начала собственное расследование. В ряды учащихся этого учебного заведения ее приняли в качестве эксперта по делу о похищении, совершенном в 1936 году. Она убедилась, что Мейджор в том тоннеле не пользовался сухим льдом и что в действительности его убил другой человек, случайно либо преднамеренно. Более того, она пришла к выводу, что серии «Конца всего», ставшие хитами, вопреки его утверждениям, писал совсем не он.

Белл подошла к вашему корреспонденту и попросила показать фотографии, сделанные в тот день, когда погиб Мейджор. Опираясь на содержащиеся в них сведения, Белл обвинила свою однокашницу Элемент Уокер в том, что именно она писала сценарий шоу «Конец всего», а потом сыграла определенную роль в его смерти. Когда в коттедже «Минерва», где жили Мейджор, Уокер и Белл, вспыхнул конфликт, в ситуацию вмешалось руководство школы. Всех остальных студентов из этого коттеджа перевели в Гранд-Хаус Эллингэма.

Последующие события были неожиданны и непостижимы.

Источники, присутствовавшие в тот вечер в Гранд-Хаусе, утверждают, что руководство школы задало Элемент Уокер ряд вопросов, но потом решило прекратить, чтобы посоветоваться с адвокатами и обратиться в правоохранительные органы. Уокер заперли в бывшем кабинете Альберта Эллингэма и выставили у двери дежурных. Когда ее открыли вновь, Уокер внутри не было, и с тех пор ее никто не видел. По некоторым сообщениям, она воспользовалась потайным ходом в стене и бежала.

Ваш корреспондент обязан спросить: куда Элемент Уокер могла пойти ночью, без предварительной подготовки, без припасов, без телефона и автомобиля? Эллингэмская академия расположена далеко в горах. Как она смогла выбраться? Может, ей помог кто-то из школы? Откуда она узнала о потайном ходе? Была ли она действительно причастна к смерти Мейджора или же убежала, запаниковав?

После ее исчезновения в этом нескончаемом деле возникло еще больше вопросов.

Оставайтесь с «Правдой от Батт», вас ждут новые эксклюзивные сообщения о развитии событий.

Глава 1

В Питтсбурге и его окрестностях об Эллингэмской академии Стиви Белл больше всего напоминало кафе «Фанки Манки». Оно представляло собой реликт 1990-х годов с вывеской, начертанной полоумными праздничными буквами. Его стены были окрашены в яркие первородные цвета, каждая отличалась собственным оттенком. В этих стенах в среднем темпе звучал обязательный для кафешек саундтрек в виде гитарных переливов. Повсюду – увеличенные фотографии кофейных бобов, комнатные растения, шаткие столы, за которыми полагалось сидеть, и огромных размеров чашки. Ни одним из этих признаков ее предыдущая школа не отличалась.

Здесь, как и в Эллингэмской академии, ей нравилось то, что это не ее дом, и, когда она сюда приходила, ее никто не беспокоил.

На этой неделе она каждый день приходила в кафе, заказывала самую маленькую чашечку самого дешевого кофе и уносила ее в небольшую душную нишу с красными стенами в дальнем углу заведения. Там было неопрятно и темно, столы шатались, а их поверхность всегда немного липла. Эту комнатку все избегали, и именно поэтому Стиви в ней так нравилось. Теперь она превратилась в ее офис, где девушка проделывала самую важную работу. Если бы она попыталась заняться ею дома, могли бы войти родители. Здесь же она была на людях, но в действительности до нее никому не было дела, ее даже никто не замечал.

Стиви надела наушники, но музыку включать не стала: ей требовалась приглушенная тишина. Потом поставила на стол рюкзак, молнией к себе, и открыла его. Для начала вытащила пару нитриловых перчаток, купленных в аптеке CVS в день возвращения. На данном этапе эта предосторожность могла оказаться излишней, но хуже от нее тоже не будет. Она их натянула, испытав приятное чувство, залезла обеими руками в рюкзак и достала с самого дна маленькую потертую жестяную баночку из-под чая.

Баночка эта была слишком ценной, чтобы оставлять ее дома. Когда находишь предмет исторической значимости, его лучше держать при себе. Где бы ни была Стиви, она всегда оставалась с ней: днем – запертая в шкафчике, дома – засунутая в сумку. Подальше от посторонних глаз. Время от времени девушка нащупывала бугор на рюкзаке, в том месте, где лежало ее сокровище, чтобы убедиться, что оно в безопасности.

Баночка была квадратной и красной, в нескольких местах зазубренной и по краям немного поржавела. На ней красовалась надпись: «Пакетики чая “ОЛД ИНГЛИШ”». Стиви открыла крышку. Та немного застряла, поэтому ее сначала пришлось подергать в разные стороны. Из нее девушка извлекла: белое перо, лоскут украшенной бисером ткани, потертый золотистый патрончик с мумифицированными останками красной губной помады, крохотную эмалированную коробочку для пилюль в форме башмачка, несколько листов из блокнота, черно-белые фотографии и незаконченный набросок стихотворения.

Эти заурядные предметы были первыми реальными уликами, появившимися в деле Эллингэма за восемьдесят с лишним лет. И в тот момент, когда Стиви их обнаружила, ее грезы о пребывании в основанном им учебном заведении рассыпались в прах.

Эллингэмская академия. Ее бывшая школа. Та самая Эллингэмская академия, куда она так мечтала попасть. И где пробыла совсем недолго. Та самая Эллингэмская академия, которая теперь стала прошлым.

В Питтсбурге никто толком не понял, что с ней там произошло. Все знали лишь, что она уехала в какую-то знаменитую школу, что позже там погиб парень, знаменитость YouTube, и что несколько недель спустя девушка вернулась домой.

Первым шагом на пути, который привел к тому, что ей пришлось уйти из школы, действительно стала смерть Хейза Мейджора. Но человека, подтолкнувшего родителей Стиви Белл забрать дочь из Эллингэмской академии, звали Жермена Батт, причем сделала она это совершенно случайно.

В школе у каждого был свой конек, для Жермены Батт такой слабостью стала журналистика. До смерти Хейза у нее был скромный сайт с небольшим количеством фолловеров. Но если ты избрал своим ремеслом новости, то смерть – замечательный бизнес. Не зря же говорят, «как кровь, так сразу на первую полосу». (Так говорят… Сама Стиви не была в этом уверена… Просто так говорят, и все. Это значит, что мрачные, кровавые, жуткие истории всегда выходят на первый план, и именно поэтому новости всегда скверные. Когда все хорошо, окружающим наплевать. Между словами «новости» и «плохие» всегда стоит знак равенства.)

Доконавший Стиви репортаж вышел через день после того, как она схлестнулась с Элемент Уокер по поводу создания шоу «Конец всего». Она знала, что Элли забрала компьютер Хейза и спрятала его под ванной в коттедже «Минерва». Знала и то, что Хейз не мог быть человеком, использовавшим пропуск, чтобы получить сухой лед, впоследствии его убивший. Шоу, сделавшее его знаменитым и обещавшее обернуться для него контрактом с киностудией, тоже писал не он. Это сделала Элли.

Вот что Стиви пыталась в ту ночь всем рассказать. Элли обвинили: сначала в «Минерве», потом в Гранд-Хаусе. А она исчезла из запертой комнаты. Неожиданно и без всяких объяснений. Фьють – и все. Прошла через стены кабинета Альберта Эллингэма, потом по потайному ходу и… улизнула. Неизвестно, куда.

Школа об этом не сообщала. Официально Элли ни в чем не обвиняли. Ее считали студенткой, сбежавшей из закрытого учебного заведения. Проблема лишь в том, что после смерти Хейза родители Стиви подписались на оповещения Google обо всем, что касалось Эллингэмской школы, и именно поэтому им на глаза попался пост блога «Правда Батт» о том, что Стиви расследовала гибель парня, в то время как потенциальный убийца разгуливал на свободе. Через два часа после выхода материала Жермены у Стиви зазвонил телефон, а через десять папа с мамой уже с ревом мчались по подъездной дорожке к Эллингэмской академии вопреки правилу о запрете посторонних автомобилей. Вечер выдался слезливый; весь обратный путь до Питтсбурга Стиви молча и непрерывно плакала, глядя в окно, пока не уснула. В следующий понедельник она вернулась в старую школу, где ее поспешно включили в какой-то класс.

Весь фокус сводился к тому, чтобы не думать слишком много об Эллингэмской школе: о зданиях, запахе, воздухе, свободе, приключениях и людях…

О людях – особенно.

Она могла отправлять сообщения друзьям: Джанелль и Нейту. В основном Джанелль. И именно Джанелль чаще всего их ей присылала, спрашивая, как она. Стиви могла отвечать только на каждое третье-четвертое, ведь писать ответ означало думать о том, как ей не хватало встречать Джанелль в холле, в общей гостиной, видеть по другую сторону стола. Как не хватало осознавать, что ночью, когда они спали, подруга была через стенку – та самая Джанелль, которая пахла лимонами или апельсиновым цветом и повязывала голову одной из дюжины цветных косынок, чтобы уберечь волосы, когда работала с промышленным оборудованием. Джанелль создавала небольших роботов наряду с другими устройствами и теперь мастерила какое-то мудреное устройство для конкурса Гольдберга. Из ее сообщений было ясно, что после отъезда подруги она проводила много больше времени в мастерской и намного серьезнее сблизилась с Ви Харпер-Томо. Джанелль жила полнокровной жизнью, желая, чтобы в ней присутствовала и Стиви, а та испытывала в душе холод, была далеко, и здесь, в этом торговом центре с рестораном быстрого питания «Сабвей», в сигаретно-пивной кафешке «Фанки Манки», ей все казалось бессмысленным.

Но у нее сохранилась жестяная баночка из-под чая, и пока она у нее была, было и дело Эллингэма.

Эту вещицу Стиви нашла в комнате Элли незадолго до ее побега. Установить ее возраст удалось по фотографиям в Интернете: она появилась на свет примерно между 1925 и 1940 годом, когда такой чай был популярен и продавался на каждом углу. Перо было дюйма четыре в длину и выглядело так, будто раньше украшало предмет одежды. Ярко-голубой лоскут ткани, обтрепавшийся по краям, украшали серебристые, синие и черные бусинки. Еще одна вещица на свалку. Сбоку на помаде красовалась надпись «КИССПРУФ» – надо же, с такой помадой можно было целоваться. Ее использовали, хотя и не до конца. Единственной стоящей вещью казалась лишь коробочка для пилюль – всего чуть больше двух дюймов в длину и пустая.

Об этих четырех предметах Стиви думала как об одном целом. Это были личные принадлежности, имевшие отношение к одежде или украшениям. Помада и коробочка для пилюль могли представлять определенную ценность. Скорее всего, они принадлежали женщине и представляли для нее что-то сокровенное. И что-то значили для того, кто сложил их в коробочку.

Следующие две находки, вероятно, были намного важнее. Во-первых, несколько фотографий парочки, изображавшей из себя Бонни и Клайда. Стиви смотрела на них, пока у нее не помутнело в глазах. Брюнетка со стрижкой боб. Парень внешне напоминал поэта лорда Байрона, фотографии которого ей как-то пришлось гуглить. Парень с девушкой написали о себе стихотворение. Но кто они были? Проблема заключалась в том, что списков первых студентов Эллингэмской академии в Интернете не обнаружилось. Их имена ничего не значили – они никогда не имели к делу отношения. Поэтому о них никто ничего не печатал. Стиви обыскала весь Интернет и проштудировала ветки всех форумов, которые посещала в связи с этим делом. Сразу после совершенных преступлений и в последующие годы несколько студентов заявляли о себе, давая показания или интервью. Одной из тех, кто мелькал больше всех, была Гертруда ван Куворден, светская девица из Нью-Йорка, объявившая себя лучшей подругой Дотти Эпштейн. После похищения она неделями давала слезливые интервью. Во всем этом не было ровным счетом ничего полезного, чтобы идентифицировать персонажей на фотографиях.

Потом еще присутствовало стихотворение. Далеко не лучшее. И даже не дописанное до конца.

Баллада о Фрэнки и Эдварде

2 апреля 1936 года

У Фрэнки и Эдварда было всего

В достатке, чего уж роптать.

Золота горы и серебро.

Но оба любили играть.

И оба хотели всю правду сказать.

Не кланялись ни одному королю

Фрэнки и Эдвард в ноги.

Любви и искусству всю жизнь свою

Они посвятили в итоге.

И свергли того, кто правил страной,

И взяли

Король был ловкач, балагур и шутник.

Хотел он игрой управлять.

И жил на холме, там замок воздвиг,

Чтоб в замке прекрасном играть.

И сделали Фрэнки и Эдвард свой ход.

Теперь все совсем по-другому пойдет.

Стиви плохо разбиралась в поэзии, но зато понимала в настоящих преступлениях. Бонни Паркер, знаменитая злодейка 1930-х годов, которую изображала из себя на фотографиях Фрэнки, тоже писала стихотворения, в том числе и то, что ее прославило, – «История самоубийцы Сэл», о женщине, полюбившей гангстера. Именно оно, похоже, в случае с Фрэнки стало образцом для подражания. В опусе Фрэнки, казалось, присутствовал ряд намеков на Альберта Эллингэма – игра, король-балагур, живший на холме. И в стихотворении Фрэнки и Эдвард что-то такое сделали, но вот что конкретно, не говорилось ни слова.

Чтобы выяснить хоть что-то об Эдварде и Фрэнки, оставалось только одно. Стиви неоднократно читала полицейские допросы разных фигурантов дела, собрав их в электронную книгу на своем телефоне. Она давно отметила раздел, в котором Леонард Холмс Нейр, знаменитый художник, гостивший у Эллингэмов в момент похищения, описывал некоторых студентов:

Л. Х. Н.: Да, они здесь постоянно слоняются туда-обратно. Знаете, Альберт открыл эту школу и сказал, что собирается наполнить ее вундеркиндами, но добрая половина из них – всего лишь дети его друзей и порой не самые сообразительные. Со второй половиной вроде все в порядке. Если честно, здесь есть несколько студентов с искрой. Мальчик и девочка, забыл их имена. Они кажутся парочкой. У девочки волосы цвета воронова крыла, а мальчишка немного смахивает на Байрона. Увлекаются поэзией. У них светятся глаза. Девочка спрашивала меня о Дороти Паркер, что я расценил как обнадеживающий знак. Мы с Дороти друзья.

Стиви ничуть не сомневалась, что Леонард Холмс Нейр описал студентов, изображенных на фотографиях.

Как бы там ни было, важнейший ключ хранился в этих снимках – точнее, где-то рядом.

У нее зажужжал телефон. Пришло сообщение от мамы: «Где ты?»

«Иду домой».

«Давай быстрее», – ответила родительница.

Было только четыре часа. В Эллингэмской академии время принадлежало только самой Стиви и больше никому. Когда и что есть, когда и что учить, чем заниматься в промежутке между занятиями… – все это она всегда решала сама. И никто не заглядывал ей через плечо. Но теперь она вновь оказалась в кругу семьи. Девушка допила кофе и аккуратно сложила находки в железную коробочку. Потом опять надела на голову наушники и пошла дальше домой. Близился Хеллоуин, поэтому каждый магазин и дом хвастался если не тыквой, то осенним флажком. В воздухе еще витало воодушевление позднего лета, пока не набросились холода и не сгубили все на корню.

Зима здесь будет невыносимой.

У нее затренькал телефон. Стиви отвечала только на вызовы родителей и Джанелль, поэтому удивилась, увидев номер Нейта. Он звонить не любил.

– Дай-ка я сейчас угадаю, – сказала она, нажав кнопку соединения, – ты сейчас что-то пишешь.

Нейт Фишер был писателем. По крайней мере, все думали именно так.

В возрасте четырнадцати лет он написал книгу под названием «Хроники яркой луны». Начиналось все как хобби. Потом, по мере того как он стал выкладывать фрагменты своего романа в Интернете, он стал набирать популярность, пока у него не появилась целая толпа фанатов, а Нейт не превратился в публикуемого автора. Он даже отправился в тур, представляя свою книгу, и засветился в нескольких утренних телешоу. И в Эллингэмскую академию тоже попал на волне этих достижений. У Стиви сложилось впечатление, что ему нравилось там по той же причине, что и ей: школа располагалась в глуши, и там его все оставили в покое. Дома же он был «тот самый» ребенок-писатель. Повышенное внимание со стороны публики ему не нравилось. Из-за социофобии каждое публичное мероприятие с его участием превращалось в кошмар. Эллингэмская академия стала спрятанным в горах убежищем, где он оказался среди тех, кто тоже занимался странными вещами. Одна беда: ему полагалось написать второй том, а писаться этот второй том не хотел. Все существование Нейта сводилось к тому, чтобы уклоняться от написания второй книги «Хроник яркой луны».

Стиви подозревала, что по этой самой причине он ей и позвонил.

– Дела идут неважно? – спросила она.

– Ты даже не представляешь, какой жизнью я живу.

– Что, так плохо?

– Как думаешь, в книге должна быть середина? – спросил он.

– Мне кажется, что середина – это то, что происходит в середине, – ответила Стиви.

– А что, если у меня есть только начало, где я рассказываю тебе обо всем, что произошло в первой книге, прибегая к всевозможным уверткам типа найденных свитков, разговоров и пьяных бардов в таверне, которые рассказывают очередному путнику эту историю, а потом типа две сотни страниц вопросительных знаков и я объясняю, где дракон?

– А поцелуйчики там есть? – спросила она.

– Ненавижу тебя.

– Ты что, не можешь ничего написать?

– Скажем так: мне надо было, чтобы Яркая луна с чем-то боролась, но единственное, что я смог придумать, – это Пульсирующий Норб. Что-то вроде дрожащей стены. Кроме трясущейся стены, названной Пульсирующим Норбом, на этой неделе мне в голову больше не пришло ничего. Ты должна вернуться обратно и прикончить меня.

– Если бы я только могла… – произнесла Стиви, нажимая кнопку светофора, чтобы перейти дорогу. – Как же мне хотелось бы познакомиться с Пульсирующим Норбом.

– Как ты там? – спросил он.

– То же самое. Родители все такие же, школа тоже остается школой. Раньше я даже не сознавала, как в ней воняет кафетерием и горячими помоями. Эллингэмская академия вся… в лесах.

Призвав чувственную память, Стиви ощутила, что ее прострелила боль, будто кто-то ударил кулаком под дых.

– Как ребята? – быстро спросила она.

– Э-э-э… Джанелль с головой ушла в любовь и свои всемогущие железки. А Дэвид, думаю…

Ага, он что-то там думает о Дэвиде. Нейт взял паузу и молчал достаточно долго для того, чтобы Стиви поняла: это неспроста. Большую часть фактов о том, что Стиви и Дэвида Истмана что-то связывало, знала только Джанелль. Дэвид был докучливым богатым мальчишкой, неряшливым и трудным. Какими бы способностями он ни обладал, – а у него явно был талант к компьютерному программированию, – ему удавалось скрывать их от школы и окружающих. В число его предпочтений входили компьютерные игры, склонность прогуливать уроки и нежелание говорить о прошлом…

А еще Стиви.

Джанелль знала, что Дэвид и Стиви несколько раз целовались и обжимались. Нейт, похоже, догадывался; подробностей он знать не хотел, однако все было очевидно. Но кое-чего о Дэвиде не знали ни Джанелль, ни Нейт. Того, что Стиви держала при себе. О чем нельзя было говорить.

– Так что Дэвид? – спросила Стиви, стараясь не особо выказывать свой интерес.

– Ничего. Думаю, я должен идти…

Стиви подозревала, что Нейт собрался уходить не потому, что ему надо писать, – просто этот разговор по телефону стал самым продолжительным за всю его жизнь, по крайней мере, из добровольных.

– У моих родителей в ванной висит девиз, который, на мой взгляд, все обобщает, – сказала Стиви, – он гласит: «Верь в себя». Ты когда-нибудь думал поверить в себя? Могу прислать тебе эту фразу на фотке с закатом. Как думаешь, поможет?

– Пока, – сказал он, – хуже тебя никого нет.

Стиви улыбнулась и сунула телефон в карман. У нее все еще болела душа, но теперь уже чуточку меньше. Она вздернула подбородок и зашагала твердым, решительным шагом. Где-то писали, что походка человека может влиять на его внутреннее состояние, принимая форму того, чем ему хочется быть. Агенты ФБР ходят решительно. Детективы высоко держат голову и водят глазами по сторонам. Стиви крепко схватилась за лямки рюкзака, чтобы немного выпрямиться. Ее не сломить. Она пошла быстрее и чуть не вприпрыжку побежала по осыпавшейся бетонной дорожке к дому, привычно отвернувшись от поблекшего от непогоды баннера «КИНГА В СЕНАТ», все еще красовавшегося на их лужайке, хотя с момента выборов прошел уже год.

– Привет, – сказала она, сняв с головы наушники, повесив их на шею и стащив куртку, – я решила немного прогуляться…

У них, похоже, был гость.

Глава 2

Порой дьявол приходит к людям в вымышленных историях – неожиданный посетитель с приятным голосом. В жизни ему появляться не положено. Ему не подобает в осенних сумерках сидеть в Питтсбурге, на диване, купленном на большой распродаже в мебельном магазине «Мартинс», в комнате, гипнотически устремленной к телевизору. Но как раз там он и был.

Эдварду Кингу перевалило за пятьдесят, но он все еще выглядел моложе. Темные, слегка вьющиеся волосы на его голове были приглажены. На нем был безупречный серый костюм из числа тех, что выделяются только потому, что не блестят и не болтаются, как на вешалке. Лишенное морщин лицо представляло собой приветливую маску, ласковая улыбка больше напоминала гримасу человека, который, когда к нему обращаются на улице, спрашивает: «Это вы мне?». Он сидел, глубоко утонув в диване и широко расставив ноги, будто собираясь провести так весь вечер. Родители Стиви устроились на стульях с откидными спинками по обе стороны от него и внимательно смотрели широко распахнутыми глазами – если честно, то в замешательстве.

– Здравствуй, Стиви, – сказал он.

Девушка застыла в дверном проеме, чувствуя, как ее члены охватывает ледяной паралич.

Человека хуже, чем Эдвард Кинг, в Америке не было.

Ладно, на сей счет можно поспорить. Но Эдвард Кинг был человеком могущественным. Сенатор от штата Пенсильвания, обосновавшийся здесь, в Питтсбурге, он хотел, чтобы всякие «пришлые» и «нежелательные элементы» – под этим в основном имелись в виду бедные люди другого цвета кожи – держались подальше от Америки. Для Эдварда Кинга богатство равнялось добру. В его мире не было никаких климатических изменений – земля существовала, лишь чтобы давать еще больше жизнеутверждающих долларов. И этот человек стремился стать президентом.

– Стиви, – сказал отец с едва заметной предостерегающей ноткой в голосе.

Она знала, что эта нотка означала: мы знаем, как ты к нему относишься, но этот человек – сенатор и наш персональный герой, поэтому, если ты собираешься в гневе выбежать из дома или разразиться какой-нибудь политической тирадой, это будет большой ошибкой.

Стиви почувствовала, как в груди шевельнулся старый деспот – неустойчивое сердцебиение, возвещавшее о скором приступе паники. Она схватилась за дверной косяк, будто он мог спасти ей жизнь. Родители не знали, что Стиви уже не впервые так близко видела Эдварда Кинга.

– Все в порядке, – сказал он.

Этот человек был слишком умен для того, чтобы широко улыбаться, – улыбка на его губах лишь едва обозначилась.

– Я знаю, Стиви – не самая большая моя фанатка. Мы можем придерживаться различных мнений. Именно благодаря этому Америка – великая страна. Благодаря тому, что мы уважительно относимся к разнице между нами.

О нет. Нет, нет и еще раз нет. Он подал ей мяч. Ему хотелось поиграть.

Ну что ж, она поиграет.

Если бы только можно было дышать. Дыши, Стиви. Дыши. Один глоток воздуха – и она смогла бы привести в действие всю дыхательную систему. Но этот глоток застрял где-то на уровне диафрагмы.

– Стиви, – сказал отец, на этот раз не таким строгим голосом, – сядь.

Ей навстречу слегка двинулся пол. «Привет, – сказал пол, – иди ко мне. Прильни лицом к моей груди и замри».

– Все хорошо, – произнес Эдвард Кинг, – Стиви, можешь делать все, что хочешь, лишь бы тебе было удобно. Я пришел просто с тобой поговорить и посмотреть, как идут твои дела после событий в Эллингэмской академии.

Еще один ход в этой шахматной партии. Теперь, когда он разрешил ей постоять, в качестве следующего хода, вероятно, следовало сесть. Но можно было и уступить, сделав то, чего он от нее хотел. Слишком много усилий. Золотистые сумерки быстро уступали тьме, на ковер падали тени. Или это ей только казалось? Пол и в самом деле манил к себе…

«СТИВИ! – внутренне крикнула она. – ТЫ. ДОЛЖНА. ВЕРНУТЬСЯ. В СВОЕ. ТЕЛО».

– Хочу поздравить тебя с замечательной работой, проделанной в Эллингэмской школе, – продолжал Эдвард Кинг. – Ты обладаешь выдающимися способностями к расследованию преступлений.

Родители смотрели на нее с таким видом, будто ожидали, что она спляшет или вытащит пару марионеток и устроит кукольный спектакль. Но и тело, и голос по-прежнему отказывались принимать участие в происходящем.

«Ну хорошо, – сказала она себе, – несколько очков за то, что ты до сих пор не оказалась на полу. Но надо сделать ход. Ты можешь его сделать. Можешь что-то сказать. СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-ТО».

– Извините, – сказала мама.

– Пустяки, – Эдвард Кинг великодушным жестом развел руками, будто это был его дом, – в действительности, Стиви, ты немного напоминаешь мне меня самого в молодости, хотя это может тебе и не понравиться. Я отстаивал свои принципы, даже если другим это нравилось далеко не всегда. У тебя есть характер. Поэтому я пришел поговорить и спросить, нельзя ли… Я прошу всех вас меня выслушать. Я пришел попросить, чтобы Стиви вернулась в Эллингэмскую академию.

Пол в этот момент мог бы полностью исчезнуть, явив расположенный под ним облачный город.

– Что вы, простите, сказали?

У мамы из-под ног ушла почва.

– Я понимаю, я все понимаю, – извиняющимся тоном произнес Эдвард Кинг. – Мое чадо тоже там учится. Прошу вас, позвольте мне изложить свои доводы. Я хочу вам кое-что показать.

Он взял элегантный кожаный кейс, прислоненный к его ноге, и вытащил несколько глянцевых папочек.

– Взгляните, – сказал он, отдав по одной из них маме и папе.

Третью он протянул Стиви, но, когда понял, что девушка не сдвинется с места, чтобы ее взять, тут же положил себе на колени.

– Безопасность? – сказал отец, изучая содержимое папки.

– Лидирующая компания во всей стране. Частная, поэтому даже лучше секретной службы. Я сам пользуюсь ее услугами. И нанял ее, чтобы реализовать в Эллингэмской академии меры по обеспечению безопасности. Мне всегда казалось, что к этому вопросу нужно было подойти серьезнее, и после недавних событий я сумел убедить руководство школы разрешить мне установить там систему видеонаблюдения и контроля.

Родители Стиви просматривали папки, от изумления не в состоянии промолвить ни слова.

– Да, я это сделал, – продолжал Эдвард Кинг, – потому что Эллингэмская академия – место особенное. Там культивируют индивидуальный талант. То, что они делают для таких, как Стиви и мой сын… Я искренне верю в эту миссию. Альберт Эллингэм был великим человеком, истинным американским новатором. А сегодня в его школе готовят новых американских новаторов. Прошу вас, пожалуйста. Мне кажется, Стиви надо вернуться. В школе теперь безопаснее.

– Но та девочка… – произнесла мама, – и все, что там произошло…

– Элемент, – сказал Эдвард Кинг и покачал головой, – хотите я скажу, что об этом думаю?

Ее родители этого хотели всегда, но Стиви в подобном желании присоединилась к ним впервые.

– Я думаю, что все произошедшее – несчастный случай. Эти двое студентов, похоже, не справились с делом, и Хейз погиб. Думаю, что ваша дочь обо всем догадалась. А та девочка запаниковала и убежала. Ее найдут.

– Школе надо было проявлять больше бдительности, – сказал отец Стиви.

– А вот здесь я позволю себе с вами не согласиться, – возразил своим приятным голосом, будто на дебатах, Эдвард Кинг и откинулся на диван. – Я школу не обвиняю. Потому что очень верю в личную ответственность. Все эти вещества в академии были под замком. Видите ли, ее студенты достаточно взрослые и не настолько глупы, чтобы забираться в закрытое хранилище и воровать химикаты. Личная ответственность.

Во время выступлений это была одна из излюбленных тем Эдварда Кинга: ВОЗВРАТ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ. Для него самого это ровным счетом ничего не значило, но слоган публике нравился. Стиви увидела, что знакомое слово родителей убаюкало.

– Моему сыну 7 декабря исполнится восемнадцать лет. Я с трудом в это верю. Но он – взрослый человек. И недосмотр школы здесь ни при чем. Если бы это случилось с ним… не дай бог, конечно, не дай бог, чтобы это случилось с ним или со Стиви, но… если бы это случилось с ним, я бы сказал точно то же самое.

Слова лились из него медоточивым ядом: такие идеальные, такие милые и совсем не те, что нужно. Все перепуталось и смешалось. Реальность нуждалась в перезагрузке.

Он подождал, пока все в комнате с ним не согласились. Стиви увидела, что его тактика сработала, и поняла, что ей представилась возможность.

– Я приехал предложить отвезти Стиви, – продолжал Эдвард Кинг, немного помолчав, – вот как остро я это воспринимаю. На улице стоит мой внедорожник, туда можно загрузить кучу сумок, а в аэропорту ждет самолет. Частный рейс. Лучше и желать нечего.

Что вы делаете, когда дьявол является к вам в гостиную и предлагает все, чего душа пожелает?

– Но почему? – бесцветным голосом спросила Стиви.

Это были первые произнесенные ею слова.

– Потому что так будет правильно, – ответил Эдвард Кинг.

По всей видимости, это была первая прямая ложь, которую он произнес в этой комнате, – первая и самая впечатляющая. К тому же эта ложь прозвучала ясно и убедительно в ушах родителей, которые действительно видели в Эдварде Кинге знаменосца, поднявшего на щит некую великую, настоящую американскую истину, которую можно было купить, подержать в руках и оставить себе. Эдвард Кинг пришел сюда, чтобы совершить Правильный Поступок, и хотел реализовать свой замысел в самолете, ниспосланном ему самим Богом.

– Кроме того, я, конечно же, хочу отблагодарить двух человек, так много для меня сделавших, – сказал он, показывая на родителей Стиви. – Вы заведуете здесь моим офисом. Я ваш должник. Поэтому…

Он повернулся к девушке и спросил:

– Ну, что скажешь?

14 апреля 1936 года, 2 часа дня

Когда Фрэнсис Крейн было восемь лет, отец взял ее в поездку на уничтоженную взрывом мельницу. Они бродили среди устоявшего каркаса здания с обрушившимся потолком, обнажавшим наверху небо. Стены покрывали подпалины. Многие машины сгорели, где-то даже расплавились, отдельные механизмы висели на проводах. Слова «МУКА КРЕЙН» на стене едва проглядывались.

– Все это, Фрэнсис, – сказал отец, – от муки. От самой обыкновенной муки.

Вот когда Фрэнки узнала о том, что этот продукт так легко воспламеняется. С помощью такого безобидного, домашнего вещества в стене можно было пробить дыру. Сколько энергии в столь благодатном продукте!

Та поездка изменила всю жизнь Фрэнки. Это было самое волшебное зрелище, которое ей когда-либо доводилось видеть. Она буквально влюбилась во взрывы, в огонь, грохот и жар. На кончике ее языка витал привкус опасности. Именно тогда Фрэнсис начала свой вояж за изнанку жизни: развалины, дымящиеся уголья, двери черного хода, помещения для прислуги. Все ниже, ниже и ниже, куда угодно, лишь бы почувствовать эту искру. У нее были свои безобидные радости: развести в корзине для ненужных бумаг небольшой костерок, украсть шляпу Эди Андерсона, чиркнуть спичкой и отправить ее в Валгаллу на озере в Центральном парке, поразвлечься с упаковкой фейерверков. Хотя порой, пожалуй, она заходила слишком далеко. Все знали, что, заслышав вой сирен пожарных машин, она могла уйти с вечеринки либо улизнуть из дома, взять такси и потом всю ночь сидеть, глядя, как языки пламени лижут небо. И вот теперь она кралась по подземному ходу Эллингэмской академии, считая шаги.

Сто, сто один, сто два…

Правую руку девушка вытянула перед собой, сжимая в ней свечу. Та горела быстро, оставляя на кулаке потеки горячего воска, пламя все ближе подбиралось к плоти. Левую руку Фрэнки завела назад и использовала в качестве своеобразного киля, осторожно ощупывая стену, чтобы ориентироваться в пространстве. Проход был настолько узкий, что стоило ей отклониться на дюйм-другой от направления, как она обязательно оцарапала бы о камень руки. В начале тоннель был выложен гладким кирпичом, и такой проблемы не было. Но чем дальше она продвигалась, тем больше строители отказывались от него и выкладывали стены глыбами грубого, местами ощетинившегося шипами камня, по всей видимости, обломками взорванной скалы.

Человеку ничего не стоило остаться здесь навсегда.

Сто пятьдесят, сто пятьдесят один…

Риск, что здесь, внизу, что-нибудь пойдет не так, – например, она застрянет или проход обрушится и погребет ее под камнями, – повергал ее в трепет.

Сто шестьдесят.

Она остановилась и выставила вперед левую руку, чтобы ощутить ожидаемую пустоту: здесь тоннель раздваивался. Девушка свернула влево и пошла дальше, по новой считая шаги. Этот проход тянулся дальше, чем предыдущий. Наконец она почувствовала, что он становится шире. Фрэнки задула свечу и короткими шажками двигалась вперед на ощупь до тех пор, пока ее руки не нащупали перекладины лестницы. Мгновение спустя она уже толкнула люк, вылезла у основания статуи в густой роще, в дальнем конце территории школы, и глубоко вдохнула холодный, влажный от тумана воздух.

Эта часть была самой замечательной: физически выбраться во мраке на траву, как новорожденное ночное создание. Ее глаза привыкли к темноте, и теперь ночь казалась ей яркой и живой. Чтобы найти через деревья дорогу к коттеджу «Аполлон», свеча ей не потребовалась. Фрэнки подняла с земли небольшой камешек, аккуратно прицелилась и бросила его в окошко на втором этаже.

А через секунду услышала, что оно открылось. Вниз упала веревка с узлами. Сначала она увидела ноги Эдди. У него на обеих подошвах красовались черные чернильные татуировки в виде звезд. На нем были только голубые шелковые пижамные брюки: уступать холоду он не стал. Последние несколько футов Эдди преодолел элегантным прыжком и откинул назад свои белокурые волосы. Коттедж «Аполлон» был большой и изначально предназначался для школьных кабинетов, но теперь в нем, на втором этаже, жили четверо студентов-мальчиков. Эдди, деливший это крыло с одним из них, запросто мог выйти через парадную дверь, но какой в этом был интерес?

Он прошел за ней в лесок и, как только они оказались под его сенью, прижался спиной к дереву. Она взяла его лицо обеими руками и энергично поцеловала, проведя руками по голой спине.

Эдвард Пирс Дэвенпорт был первым и единственным человеком, к которому Фрэнсис питала хоть какое-то уважение. Он был из Бостона – такой же, как она, выходец из богатой семьи, посвятившей себя торговому флоту. В качестве своей жизненной миссии Эдди определил без конца досаждать близким и чрезвычайно в этом преуспел. О его обольстительных девушках, о ванных, доверху наполненных шампанским, о том, как он разгуливал нагишом во время званых ужинов, ходили легенды. Его выгнали из четырех лучших школ страны, после чего родители парня упали на колени перед своим другом Альбертом и упросили взять Эдди в горы, где он пусть хоть какое-то время не смог бы доставлять им неприятности. Или как минимум доставлять на расстоянии. Этого было достаточно.

Эдди и Фрэнсис познакомились в первый же день, во время пикника на лужайке, строя друг другу глазки под жареную холодную курицу и лимонад. Он углядел в ее сумке номер журнала «Настоящий сыщик». Прочел какой-то сальный французский стишок. И на том все. Эдди вдруг стал ручным, по крайней мере, внешне. Фрэнсис, сказали потом, оказала на него очень хорошее влияние.

Эдди познакомил ее с поэзией: дикими, вихрящимися штормами романтиков, мудреной реальностью модернистов и сюрреалистов. А потом рассказал о своей мечте – жить такой жизнью, чтобы следовать каждому импульсу. Он показал Фрэнсис многое из того, чему научился во время своих романтических похождений, и она оказалась очень способной ученицей. Затем поведала Эдди, как делать бомбы, и прочла истории: о Бонни и Клайде, о Джоне Диллинджере и Ма Баркер. Эдди все они тут же пришлись по душе. Это были поэты – поэты автомата, не допускавшие никаких компромиссов, колесившие по любым дорогам по своему выбору, со смехом мчавшиеся навстречу солнцу. Вот так, на лужайках, в библиотеке, по углам и подвалам, Фрэнсис и Эдди связали себя нерасторжимыми узами.

Всю осень и холодную зиму они изучали науку преступлений. В подходящий момент они возьмут одну из машин Эллингэма, нагрузят ее динамитом и уедут. Наступит он уже совсем скоро, когда в горах растает лед. Ясным днем, когда их никто не будет видеть, они отправятся на запад и начнут грабить банки. Фрэнсис станет взрывать хранилища для ценностей, Эдди напишет о них книгу. Они будут заниматься любовью на полу своих конспиративных квартир и даже на дороге – пока эта дорога не подойдет к концу.

Она высвободилась из его объятий, чтобы рассказать, что происходит: Дотти пропала, к ним едет полиция, – но он беззаботно опустился на землю, увлекая ее за собой. Ее стремление поделиться этими интересными сведениями перечеркнуло желание совсем другого рода. В этом мире не было ничего прекраснее Эдди, лежащего на земле с обнаженной грудью. Мальчик далеко не милый, а грязный и дикий, почти такой же, как сама Фрэнсис. До него она спала и с другими парнями, но ни один из них ни на что не годился. Эдди точно знал, что делал. Он играл со скоростью и мог двигаться не просто медленно, а мучительно медленно. Он притянул ее вниз и дюйм за дюймом стал гладить по боку, пока она не почувствовала, что больше не может.

– Я должна кое-что рассказать, – задыхаясь, сказала она, – тебе понравится.

– Мне нравится все, что ты говоришь.

Неподалеку послышался какой-то звук, и они замерли на месте. Мимо них быстрым шагом прошел Альберт Эллингэм. Фрэнсис молча показала на него и знаками дала понять, что им надо пойти за ним. Держась на расстоянии, они двинулись следом, в сторону гимнастического зала, все еще недостроенного.

Помещение, куда вошел Альберт Эллингэм, представляло собой новый крытый плавательный бассейн – просторное сводчатое пространство, открытое и холодное, со стенами, выложенными плиткой двух оттенков: белого и цвета морской волны. Воду в бассейн еще не залили, поэтому он представлял собой лишь бетонный провал с гладкими стенами. Тепла тоже не было, поэтому внутри он больше напоминал льдохранилище. Фрэнсис в пальто стало холодно; что при этом чувствовал Эдди, можно было только догадываться. Но в этом и заключалась главная особенность парня: он никогда не замечал боли.

За дверным проемом стояла большая тачка со строительными инструментами. Поскольку единственным источником света в помещении был одинокий фонарь в дальнем углу, Эдди и Фрэнсис смогли без труда за ней спрятаться. Высокий потолок, не заполненный водой бассейн и выложенные плиткой стены обеспечивали идеальную акустику; они слышали каждое слово, хотя почти ничего не видели с того места, где им пришлось припасть к земле.

– Альберт! – сказала мисс Нельсон.

Фрэнсис услышала быстрые шаги, выглянула из-за тележки, увидела две обнявшиеся фигурки и мысленно шлепнула себя по лбу. Ну конечно. Вот почему у мисс Нельсон такие ухоженные волосы. Вот почему она носит небольшие сережки с бриллиантами, скромные, но все равно ей не по карману.

– Мэрион, – хрипло сказал Альберт Эллингэм, – у нас кое-что произошло. Элис и Айрис похищены.

Теперь холод снаружи сравнялся с холодом внутри – но в нем присутствовала какая-то искра сродни световому безумию неба перед очередной неистовой вермонтской снежной бурей.

Похищены.

– То письмо, – сказал он, – Лукавый…

Фрэнсис испытала позыв к тошноте. Эдди рядом взволнованно цыкнул на нее сквозь зубы.

– Вот, возьми, – сказал Эллингэм.

– Боже мой, Альберт, я даже не знаю, как из этих штуковин стрелять.

Он что, дал мисс Нельсон пистолет?

– Взвести курок и нажать на крючок. А теперь слушай. По моему распоряжению на рассвете сюда приедет несколько автобусов. Студенты должны будут сесть в них, ты – тоже. Утром разбуди их. Пусть возьмут только все самое необходимое. Все остальное я пришлю потом.

– Альберт, одна из наших девочек…

– Сейчас не время. Садись на поезд до Нью-Йорка и тотчас же отправляйся на квартиру. Я свяжусь с тобой, как только смогу. Иди. Тебе пора.

– Альберт, прости. Я…

– Иди, Мэрион.

Судя по голосу, из глаз Альберта Эллингэма – короля американского радио и газет – были готовы вот-вот брызнуть слезы. Когда мисс Нельсон поспешно направились к двери, Фрэнсис и Эдди пригнулись ниже. Потом услышали, что Альберт Эллингэм несколько минут судорожно всхлипывал, после чего последовал ее примеру.

Глава 3

Через три часа после того, как Стиви обнаружила у себя дома Эдварда Кинга, она ехала в аэропорт, устроившись на заднем сиденье внедорожника. Солнце давно опустилось за горизонт, но из-за тонированных стекол в машине было еще темнее, чем на улице. Присутствовало еще одно темное пятно – в виде человека, сидевшего рядом с ней на массивном кожаном сиденье, потягивавшего из бутылки газировку и глядевшего в телефон. Об этой поездке Эдвард Кинг сказал очень мало. Напротив, глядя прямо перед собой, сидел его охранник. Снаружи проникал лишь приглушенный свет, изнутри салон освещали мерцающие огоньки приборов.

В полном соответствии с обещанием сенатора, во внедорожнике оказалось достаточно места для коробок и сумок Стиви. Некоторые из них она по возвращении из Эллингэмской академии так и не распаковала, и они у нее просто стояли наготове. Одежду пришлось собирать из корзины для грязного белья (так и не выстиранную), из сушилки, шкафа и ящиков комода. Все ее немногочисленные пожитки, зачитанные до дыр книги, застиранную черную одежду, простыни в ярких пятнах, оставшихся после взрыва стиральной машины… пакет с наспех собранными веревками и шнурками… – все это водитель и телохранитель с бесстрастным мастерством подняли и погрузили в машину, словно представители правоохранительных органов, увозящие с места преступления вещдоки. Сначала – все в сумку, потом – саму сумку в машину. Неважно, что потрепанное и ношеное, неважно, что маленькое.

Рюкзак Стиви не отдала, прижав к себе. В нем было все, в чем она на самом деле нуждалась, если бы решила открыть на перекрестке дверь и выпрыгнуть. Компьютер. Бумажник. Лекарства. Записи. Телефон. И жестяная баночка.

– Ну что, – спросил Эдвард Кинг, засовывая в карман телефон, – волнуешься перед возвращением в школу?

«Волнение» – не совсем то слово. Стиви нужно было вернуться, она этого хотела, но сейчас испытывала совсем другое чувство: тревогу. Волнение и тревога – родственные ощущения, и порой одно можно принять за другое. У них много общего: бурление, кипение, скорость, широко распахнутые глаза и гулко бьющееся в груди сердце. Но если волнение тянет наверх, поднимая человека на более возвышенные и яркие уровни восприятия, то тревога толкает вниз, в итоге он чувствует себя так, будто должен схватиться за вращающуюся землю, чтобы не соскользнуть с нее.

Врач сказал ей, что в этом случае задействуется симпатическая нервная система. Чтобы справиться с тревогой, нужно дать ей пройти полный цикл. О чем она тревожится? Вернется к расследованию дела, к друзьям, к занятиям, вернется к…

Увидит сына Эдварда Кинга. А к нему возвращаться было сложно.

В последний раз они с Дэвидом по-настоящему общались на следующее утро после того, как Стиви выдвинула против Элли обвинения, и та сбежала. В коттедж «Минерва» они с ним вернулись вместе. Вошли в комнату Элли и сели на ее кровать. Дэвид в то утро выглядел таким красавцем. Его лицо, освещенное с одной стороны, будто сияло. Темные волосы завитками длиной в палец залихватски спадали на лоб. Природные горные вершины бровей без конца приподнимались от изумления. Длинный тонкий нос. Поношенная футболка, обтягивавшая торс, обнажала мускулистые руки…

Она хотела его поцеловать, но снаружи, над их головами, раздался какой-то звук. Он встал, чтобы посмотреть, в чем дело, Стиви откинулась назад и вдруг нащупала жестяную коробочку, спрятанную у Элли в постели.

Шум издавал садившийся на лужайку вертолет. Дэвид выбежал на улицу. Стиви подумала, что винтокрылую машину задействовали для поисков, но, когда увидела, на что он смотрел, все изменилось. В этот самый момент ей в глаза бросилась надпись «КИНГ» на борту. Именно тогда она посмотрела сначала на Эдварда Кинга, потом – на Дэвида и впервые поняла, как они похожи. «Знакомься, мой покойный отец», – сказал ей Дэвид.

Затем случилось нечто очень странное. Увидев Дэвида и Стиви, Эдвард Кинг замер на полпути, кивнул и свернул к Гранд-Хаусу. Вертолет улетел. Насколько понимала Стиви, в тот момент рядом не было никого, кто прочел бы надпись на борту или увидел бы Эдварда Кинга.

Дэвид повернулся к девушке и сказал:

– Теперь ты все знаешь.

Он ждал от нее какой-то реакции, но таковой не последовало. Мозг Стиви никак не мог переварить, что единственный парень, к которому она питала такие чувства и с которым так много общалась… что Дэвид был сыном…

Ухмылка на лице Дэвида с каждой секундой становилась шире.

– Ну да, – сказал он, – я так и думал.

Затем повернулся и ушел. Это были последние слова, которыми они обменялись. Всю оставшуюся часть дня Дэвид ее избегал, в то время как она избегала его на следующий. А потом уехала, и с тех пор они больше не общались. Несколько раз она подумывала о том, чтобы связаться с ним, но на этом пути стояло слишком много эмоций: отвращение, страх, тоска.

И в том, что именно Эдвард Кинг теперь вез ее обратно, был некий смысл. Цикл подошел к своему завершению.

Внедорожник подъехал к какой-то закрытой зоне аэропорта, отгороженной сетчатым забором, и остановился у светящихся красных ворот с постом охраны. Водитель что-то показал, горящий красный шлагбаум поднялся, впустил их внутрь, и они подъехали к небольшому, отдельно стоящему зданию, внутри которого не было ни периметра безопасности, ни терминала, ни телескопического трапа. Затем вошли в пустую комнату, напоминающую вестибюль банка, и зашвырнули вещи в рентгеновский сканер, ожидавший там к их услугам вместе с оператором, который, казалось, не проявил никакого интереса к содержимому и лишь махнул рукой, показывая, что можно идти дальше. Они прошли мимо нескольких удобных кресел и стенда с газетами и глянцевыми журналами, которые можно было беспрепятственно взять с собой. Потом миновали череду автоматических дверей, опять вышли на улицу и зашагали к самолету.

За всю жизнь Стиви летала на самолете всего несколько раз, когда навещала бабушку с дедушкой во Флориде. Этот выглядел совсем не так, как те. Он был совсем крохотный. Мужчина в белой рубашке и капитанской фуражке махнул им рукой, предлагая подняться по четырем ступенькам, вделанным в крышку распахнутого люка. Дверь, если ее можно было так назвать, больше напоминала небольшой лаз для хоббитов. Чтобы скользнуть в нее, Стиви пришлось втянуть голову в плечи и прижать к груди рюкзак. Мир в салоне самолета лучился спокойными, кремово-белыми тонами. Сидений всего было шесть: два по ходу самолета и четыре, сгруппированных вместе по два, расположенных друг к другу лицом. Эдвард Кинг устроился в одном из них и предложил Стиви сесть напротив. Она расположилась по другую сторону небольшого прохода.

– Тебе понравится, – сказал он ей. – Если летишь на частном самолете, никогда не хочется возвращаться обратно. Наслаждайся, это интересно.

В салон вошел телохранитель, сел в одно из кресел по ходу движения, вытащил книгу и начал читать. Вслед за ним на борт поднялись капитан и второй пилот, один из них закрыл за собой дверь. По мнению Стиви, все было как-то… слишком просто. Просто небольшой люк, захлопнутый каким-то парнем. Он повернул рычажок, не более того. Пилоты нырнули в небольшую кабину, ничем не отгороженную и открытую всем взорам. Россыпь огоньков контрольных приборов ярко выделялась на фоне темного неба за передним стеклом. Вообще-то видеть кабину не полагается, и уж тем более не полагается к ней запросто подходить.

Один из пилотов откинулся назад и спросил:

– Что-нибудь нужно, босс?

– Тебе как, Стиви? – сказал Эдвард Кинг. – У нас есть газировка и снеки. Хочешь кока-колы? Есть поистине замечательные чипсы. Мне нравятся вот эти. Есть я их не могу, холестерин, но…

Стиви не отказалась бы от кока-колы и первосортных картофельных чипсов, которые он протянул ей в корзине, – высшего качества, крупно порезанных, выпускаемых ограниченными партиями на любой вкус, из тех, что стоят никак не меньше доллара. Но ей не хотелось больше ничего брать у Эдварда Кинга, следуя правилу Страны чудес: ничего не есть и не пить.

Видя, что Стиви не собирается угощаться эксклюзивными чипсами из его корзины, Эдвард Кинг пожал плечами и засунул их обратно за сиденье.

– Думаю, можно лететь, – сказал он.

Вот так. Ни объяснения правил безопасности, ни даже просьбы пристегнуть ремни. Крохотный самолетик двинулся вперед, вырулил на взлетно-посадочную полосу и стал набирать скорость. Питтсбург понесся мимо размытым пятном, а Эдвард Кинг учтиво восседал на своем кремово-белом кожаном троне и тыкал пальцами в телефон. В телефон. На борту воздушного судна.

Здесь правила не имели значения.

Когда самолет мягко оторвался от земли, Стиви почувствовала, что внутри у нее все сжалось от страха.

Один из пилотов отклонился назад и сказал:

– Нас немного потрясет. Из-за небольшого облачного покрова. Пройдет минут через десять или около того. То же самое может повториться еще раз, когда будем в Вермонте. Погодные условия там сложные, к тому же над горами можно пару раз попасть в воздушные ямы. Причин для беспокойства нет.

Маленькие самолетики всегда терпят крушение, разве нет? Крохотное воздушное суденышко несколько раз слегка подпрыгнуло в воздухе, и Стиви тут же поняла, насколько смешная вещь – жизнь. Вот сейчас она порхала на ветру рядом с худшим человеком, которого только можно было представить. Если бы самолет упал, вместе с ним упал бы и Эдвард Кинг. Она была к такому готова? Будь у нее выбор, захотела бы она, дабы он с грохотом рухнул на какое-нибудь поле, чтобы уничтожить Эдварда Кинга? У нее хватило бы решимости сверзиться с неба, чтобы спасти Америку? Мозг девушки выплевывал странные идеи.

– Зачем вам это? – спросила она.

Слышать свой голос в этом тихом, изящном самолете было необычно.

– Ты заговорила! Я рад. Думал, возможно, ты заболела. Может, все-таки выпьешь кока-колы?

– Зачем вам это? – повторила Стиви свой вопрос.

– Ты имеешь в виду: зачем мне возвращать тебя в Эллингэмскую академию на личном самолете?

«Да, самодовольная скотина, именно это я, конечно же, и имею в виду».

– В общем… – сказал Эдвард Кинг, кладя телефон во внутренний карман пиджака, – я думаю, твое место там.

– Значит, такую услугу вы можете оказать кому угодно? – спросила она.

– Нет, – с легкой усмешкой ответил он, – конечно же, нет. Я знаю, Стиви, ты очень умна. И ценю. Знаешь что? Возьму-ка я, пожалуй, пакетик этих чипсов. Я ем их только в самолетах. Сам не знаю, почему… Но один пакетик…

Стиви увидела, что он обратно вытащил корзину и внимательно изучил ее содержимое с радостной, тренированной увлеченностью политика, которому приходится изображать интерес ко всему, что преподносят на его пути люди: к пирожным и ужинам в складчину, к презентациям детей и стариков, к церемониям для тех, с кем он совершенно незнаком. Профессиональная улыбка, строгое понимание того, когда взять паузу, а когда перебить другого оратора, чтобы вновь переключить интерес на себя, умение делать все это так естественно и свободно, что, когда из такого человека сочится этот яд, все говорят: «Ну какой милый, простой парень; любит чипсы, как и все остальные».

Поэтому она подождет. И ничего не скажет. Стиви устроилась удобнее в кресле, которое приняло ее, потому что было дорогим и принимало все, что навязывал ему тот, кто в нем сидел.

– Звучит необычно, – произнес Эдвард Кинг, вынимая из корзины зеленый пакетик, – вкус маринованного огурца с укропом. Удивительно вкусно.

Он распечатал пакетик и вытащил своими длинными пальцами пластинку картофеля. Его ладони так напомнили Стиви руки Дэвида, что у нее по коже поползли мурашки. Длинные и элегантные. Руки, которые идеально ложатся на шею.

– Первая причина того, что я лично везу тебя в Эллингэмскую академию, – сказал он, когда положил пластинку в рот и начал жевать, – заключается в том, что ты проделала исключительную работу, разобравшись, что случилось с Хейзом Мейджором. Я отец, Стиви. Мой сын тоже учится в этой школе, и я переживаю, как все остальные.

«Так переживаешь, что сын, вместо того чтобы претендовать на родство с тобой, заявил, что ты умер».

– Стало быть, вот так, – добавил он, – и, поскольку ты справилась с этой задачей, мне от тебя кое-что понадобится. Я нуждаюсь в твоей помощи.

Из небольшого вентиляционного отверстия в стене лился прохладный воздух. Стиви вдохнула, вобрав в себя его поток.

– Знаю, знаю, ты не хочешь мне помогать. Я кое-что слышал о тех фокусах, которые ты проделала с местным волонтерским офисом. Изменила телефонные номера, в итоге все бросились звонить в сеть океанариумов «СиУорлд» и магазин «Эмерикен Герл» со всеми его куклами. По правде говоря, получилось очень смешно. Я не имею ничего против. Так веселее жить. Но при этом знаю, что тебе не захочется делать ничего для продвижения моих политических интересов, потому что мы… придерживаемся разных позиций.

Он был все такой же вежливый, очаровательный и раскованный, все так же следил за речью. Но при этом смотрел на нее, и она видела на его лице то же зловеще-игривое выражение, что и у Дэвида. Да, Стиви действительно сделала то, о чем он говорил, хотя в действительности никогда не думала, что это до него дойдет. Сидевший перед ней сенатор – человек, хотевший стать президентом, – знал, что Стиви играла в игры с его избирательной кампанией. От этой мысли ей стало неуютно.

– То, что мне от тебя требуется, – продолжал он, – ты сделаешь с превеликим удовольствием. Здесь наши позиции не расходятся.

Он положил в рот еще одну пластинку картофеля, самолет на мгновение ухнул куда-то вниз, и Стиви схватилась за сиденье.

– Ты знакома с моим сыном Дэвидом, – сказал он, не обращая внимания на потерю высоты, – он твой друг. Я знаю, он о тебе очень высокого мнения. Знаю по той простой причине, что он о тебе ни разу ничего не сказал, даже когда я несколько раз его об этом просил. Мне хотелось узнать об этой его соседке, которая распутала дело и стояла с ним в тот момент, когда я приехал в школу ранним утром и еще никто не проснулся. Он не сказал мне ни слова. Из чего следует, что он не желает, чтобы ты имела ко мне хоть какое-то отношение. А раз так, то ты ему нравишься. Эта загадка не из категории сложных.

Стиви немного расслабилась, и на нее в этом холодном, странном самолете снизошло какое-то тепло. Дэвид выставил вперед щит. Она ему нравилась.

– Справиться с Дэвидом, – сказал он, положив пакетик чипсов на сиденье напротив, – бывает непросто. Ты хоть представляешь, сколько школ он поменял?

Сенатор покачал головой с таким видом, будто она ему ответила.

– Кажется, шесть… Или семь? У него очень странная манера выражать отвращение к тому или иному месту. Когда ему там больше не нравится, все идет наперекосяк. Мне хотелось бы, чтобы так больше не было. Он заканчивает школу. Учится в выпускном классе. Ему просто необходимо продержаться до июня. В Эллингэмской академии дела у него наладились, но, когда ты уехала, опять пошли неприятности. Дэвид пропускает занятия. Ведет себя отвратительно. Пройдет совсем немного времени, и у школы не останется другого выхода, кроме как его выгнать. Я думаю, если ты вернешься в Эллингэмскую академию, он угомонится. Поэтому и везу тебя. Ты возвращаешься туда, где тебе жуть как хочется быть, и перед тобой стоит очень простая задача – сделать так, чтобы там остался и Дэвид.

– И что, по-вашему, я должна для этого сделать? – спросила Стиви.

– Мне кажется, ему нравится, когда ты там. Твое присутствие, похоже, его ободряет. Я никоим образом не говорю, что ты должна делать какие-то вещи… личного характера. Это совершенно не мое дело, и предполагать что-то подобное с моей стороны во всех отношениях было бы неуместно. Просто я думаю, что он считает тебя другом, и, если ты вернешься в школу, ему тоже захочется там остаться. Вот и все.

– А если я не захочу с ним говорить?

– Любезно поговорить с человеком, тем более немного, не составляет особого труда. Ты будешь в школе до тех пор, пока там будет оставаться Дэвид. Я за этим прослежу. А если у тебя в плане такой договоренности есть какие-то проблемы, я могу развернуть самолет и доставить тебя прямиком обратно домой. Это несложно. Так что подумай.

Я могу развернуть самолет. Это говорил отец, но при этом обладающий истинной властью. Эдвард Кинг это знал. Стиви умолкла, глядя, как на земле сквозь лоскутное одеяло облаков пробиваются огоньки. Она чувствовала очертания предмета в рюкзаке – единственного ценного и незаменимого. Жестяной баночки из-под чая. Ее путеводной нити. Еще совсем недавно она так мечтала расследовать это дело, и вот теперь ей для этого представилась реальная возможность. Она обладала тем, чем больше не обладал никто. Это был ее шанс.

Стиви какое-то время молчала, чувствуя тянувший от иллюминатора холод, глядя на собственное отражение, на торчавшие короткие белокурые волосы. Кем она была? И кем могла стать?

– Что скажешь, Стиви? – спросил Эдвард Кинг. – Мы договорились?

– Да, – ответила она, – договорились.

Глава 4

Порой, в моменты смущения или скуки, Стиви Белл воскрешала перед своим мысленным взором сцены из знаменитых криминальных романов или шоу. Сидя в другом внедорожнике, катившем из Берлингтона в Эллингэмскую академию по горной, тянувшейся среди скал дороге 1-89, она решила прокрутить в голове начало «Десяти негритят», которых многие считают не только лучшим произведением Агаты Кристи, но и, пожалуй, самым идеальным детективным романом всех времен и народов. Десять человек, незнакомых друг с другом, отправляются на небольшой частный островок, добраться до которого можно только на небольшом катере. Всех их туда под разными предлогами пригласил человек, которого никто из них не может вспомнить. Каждый поехал, получив хорошее предложение. Вскоре по прибытии они понимают, что во всех этих историях концы с концами не сходятся, и тогда… и тогда начинают умирать.

Примерно то же было и ехать в Эллингэмскую школу.

Она располагалась в глуши. Доехать туда можно было только на служебном автобусе. Точно так же приходили письма с приглашениями, хотя никто до конца не понимал, почему. Стиви возвращалась потому, что получила предложение – предложение, от которого не могла отказаться.

Да и, потом, присутствовал труп.

Хейза Мейджора на фоне всего этого забывать было нельзя. Хейза – его белокурые волосы, мускулистые икры, медоточивый голос, красивые скулы и даже загар. Вскоре Стиви обнаружила, что главным его талантом было умение заставлять других делать за него всю работу: домашние задания, рефераты, проекты, серии шоу. На Хейза трудилась куча людей. Он был чем-то вроде придурка.

Но смерти не заслуживал – что бы с ним ни случилось. По правде говоря, полной уверенности на этот счет у Стиви не было. Наверняка она знала лишь, что Хейз не писал сценариев для своего шоу. Она докопалась, что их за пятьсот долларов сочинила Элли, а потом скрыла этот факт. Кроме того, она выяснила, что в тот момент, когда Мейджор якобы тащил по территории школы сухой лед, впоследствии его убивший, с ним по скайпу разговаривала его девушка Бет Брэйв. А раз так, то этот сухой лед взял кто-то другой. И тот, кто это сделал, скорее всего, затаил на него за что-то злобу: например, за то, что написал сценарий шоу, думая, что все это ерунда, а потом обнаружил, что по нему собираются снимать фильм, который, возможно, будет стоить миллионы…

Однако зуб на Хейза был у многих, в то время как Элли выросла в общине, вместо одежды носила какие-то обноски и, казалось, не проявляла интереса к деньгам…

Тук-тук. Сердце забилось быстрее. Нечего катить по этой мысленной дороге, нечего возвращаться к чувству вины. Она отметила факт, Элли сбежала, теперь кризис себя исчерпал, и она опять ехала в Эллингэмскую академию закончить начатое.

На этом этапе поездки Эдвард Кинг ее сопровождать не стал. Вернулся, сел в свой самолет и отбыл в неизвестном направлении, напоследок сказав:

– Это, конечно, дело твое, но я думаю, тебе лучше не распространяться, что ты прилетела на моем самолете. В школе все знают, что родители дали тебе зеленый свет, разрешив вернуться. Твой вид транспорта может кому-то не понравиться. Мне кажется, лучше просто сказать, что ты прилетела, и на том закруглить разговор.

Минивэн, встретивший ее в аэропорту, принадлежал местной таксомоторной компании, водитель не обращал на нее никакого внимания, оставив в покое, поэтому она сидела в темноте наедине со своими мыслями. Надела наушники, попыталась послушать музыку, потом криминальное шоу, но ни на чем не смогла сосредоточиться и решила, пусть лучше будет тихо.

Стиви понимала, что можно позвонить Джанелль либо Нейту или хотя бы отправить им сообщение о своем возвращении, но обнаружила, что ее сковал паралич. Они станут задавать вопросы, на которые у нее пока не было ответов. Она и сама едва что понимала. Поэтому прокручивала в голове сюжеты детективных романов и смотрела на высившиеся стеной вдоль автострады скалы.

Минивэн припарковался на стоянке у дороги, и водитель, ожидая, когда за ней приедет кто-нибудь из Эллингэмской школы, выключил двигатель. Вскоре рядом остановилась голубая «тойота». Стиви увидела знакомую седовласую голову. На охраннике Ларри не было обычной униформы – ему выпал выходной, поэтому он надел джинсы и куртку в красно-черную клетку, выглядевшую очень по-вермонтски.

– Так-так, – сказал он, когда Стиви вышла из минивэна, – значит, ты вернулась.

– Вам меня не хватало?

– Да я только о тебе и думал, – ответил он.

В его голосе присутствовало достаточно беззлобного ворчания, чтобы она поняла: отчасти это было правдой. Да, она доставила Ларри немало головной боли (шлялась по тоннелям, вмешивалась в разбирательство по делу о гибели Хейза, начала собственное расследование, плюс другие мелкие шалости, на которых и останавливаться не стоит), но вместе с тем одержала над ним победу, серьезно изучив дело Эллингэма, и тот факт, что она…

Именно она привела его к трупу Хейза. А потом – к человеку, который, возможно, нес ответственность за его смерть.

Ларри подхватил одну из пузатых сумок с грязной одеждой Стиви и положил ее в багажник машины. Ее вещи уже не в первый раз переезжали с места на место и оттого, что их положили в «тойоту», менее потрепанными не казались. Похоже, это был личный автомобиль Ларри – она приехала слишком поздно, чтобы посылать за ней эллингэмский автобус.

– Что тут было без меня? – спросила Стиви, как только они уселись в машину.

Ларри еще больше приглушил музыку в стиле кантри, которую до этого слушал.

– Жизнь замерла. Школа закрылась.

– Это я знаю, – сказала она.

Ларри выехал на дорогу. Здесь оказалось намного темнее. В пригородах Питтсбурга было больше магазинов и торговых центров, больше автозаправок, больше света в целом. Здесь тьма опускалась на землю до тех пор, пока не натыкалась на дерево или скалу, а потом поглощала все без остатка. Небо над головой усеивали звезды. От знакомых знаков вдоль дороги, от билбордов с рекламой отелей для горнолыжников, леденцов из кленового сиропа и изделий стеклодувов на душе стало тепло. И потом, вдоль автострады 1-89 стояли дорожные указатели, которые она любила больше всего, – те, на которых было написано «АМЕРИКАНСКИЕ ЛОСИ». Она обратила на них внимание, когда ехала в Эллингэмскую академию в первый раз: одни только лоси, лоси и снова лоси, но в то же время…

Никаких лосей.

– Вы когда-нибудь видели американского лося? – спросила она.

– Ага, – ответил он.

– И какой он был?

– Большой.

Ответ ее удовлетворил. По крайней мере, американский лось оказался не выдумкой.

– Итак, ты вернулась, – сказал Ларри, – надеюсь, теперь ты будешь чуть строже следовать правилам.

– Я всегда им следовала, – ответила Стиви, – разве что…

– Шаталась по опечатанным тоннелям, где кое-кто нашел свою смерть. А потом приперла к стене в своем коттедже подозреваемую в убийстве…

Стиви горделиво залилась румянцем, хотя это, вероятно, была не та реакция, которую ожидал Ларри.

– Спрашиваю еще раз: на этот раз все будет иначе, не так ли? – сказал он.

Она утвердительно кивнула головой.

– Мне хотелось бы, чтобы ты произнесла это вслух, – произнес он.

– Правила. – ответила Стиви. – Буду. Их. Соблюдать. Все до единого.

– Вот и славно. Потому что ты мне нравишься, и мне не хотелось бы, чтобы тебе дали пинка под зад и отправили паковать вещи. Хочешь расследовать преступления, да? Тогда не веди себя так, будто ты умнее всех остальных, и не занимайся ими в одиночку. Этим ты обижаешь других.

– Знаю, – сказала она, – извините.

– Извинения здесь ни при чем, – ответил Ларри.

Стиви съехала по сиденью вниз, согнулась пополам и ехала так до самого конца, в виде наказания позволив ремню безопасности врезаться ей в шею. Чтобы свернуть на коварную подъездную дорожку к школе, автомобиль выполнил спорный с геометрической точки зрения поворот. Первый раз она проделала этот путь далеким утром в слишком большом школьном автобусе. Вдоль дороги высились редкие фонарные столбы, дававшие достаточно света, чтобы увидеть нерушимый, утопающий во мраке лес, узкую дорогу, волнительную переправу вброд ручья внизу, а потом подъем, подъем, подъем…

Машина взобралась на холм, и в сфокусированных лучах фар появились два сфинкса. Темная стена деревьев, выросшая поначалу перед ними, расступилась. На лужайке отражался круг яркого света – света в каждом окне, света, направленного на фонтан Нептуна и возвышавшийся над ним Гранд-Хаус. Яркого. Наготове.

Стиви ожидало начало второго акта.

На круге Ларри высадил ее из машины и сказал:

– Утром приходи в Гранд-Хаус, доктор Скотт хочет с тобой поговорить, чтобы ты быстрее освоилась. В десять часов.

– Ладно, – ответила она, – в десять буду.

– Отлично. Тогда спокойной ночи. Я прослежу, чтобы принесли твои вещи.

Стиви направилась к коттеджу «Минерва». Воздух был резкий и холодный, шаги на выложенных камнем дорожках звучали громко и пронзительно. Деревья над головой образовывали сплошной полог, скрывавший собой луну. У девушки немного закружилась голова, она обхватила себя руками за плечи. Она так волновалась оттого, что волновалась за свое волнение. Неужели это случится сегодня ночью? Неужели кто-то схватит ее пальцами за шею и свернет набок мир – в тот самый момент, когда ей полагается быть счастливейшим человеком? Неужели вселенная сожмется до размеров шарика и заедет ей прямо между глаз?

Приятно потянуло дымком от горевших дров. Где-то жгли костер. Этот запах должен был ее согреть и доставить немного радости, но лишь напомнил, каким далеким и другим было это место и какой на ее плечах сегодня лежал груз. Девушка остановилась, сделала большой вдох через нос и задержала воздух в легких. Потом протяжно выдохнула через рот стойким султаном морозного конденсата. Раньше она скрупулезно делала дыхательные упражнения, каждый вечер по полчаса. Они помогали ей взять себя в руки, позволяя организму завершить цикл и восстановиться.

После минуты таких занятий дымок вновь стал ей приятен. По крайней мере, больше не пугал. Она шла домой, к друзьям, в дом, который любила. И бояться ей было нечего.

Стиви зашагала дальше по дорожке. Кроны деревьев расступились, впереди замаячило здание. В темноте башенка на его краю едва вырисовывалась, а дикий виноград, казалось, вился больше, чем при свете дня. Голубая дверь выглядела все так же гостеприимно. В гостиной и в комнате Джанелль горел свет. На втором этаже было темно, исключение составляло лишь окно в дальнем конце, в комнате Нейта. Стиви сунула в карман руку за электронным пропуском, чтобы войти внутрь, но тут же вспомнила, что у нее его больше нет. Она на несколько мгновений застыла, не зная, что делать дальше. Собиралась уже было подойти к окну Джанелль, но в этот момент дверь перед ней распахнулась.

– Стиви!

На Пикс – докторе Нелли Пиксвелл, коменданте «Минервы» – было теплое фланелевое платье в крупную клетку. Волосы на ее бритой голове немного отросли, и теперь ее покрывал легкий каштановый пушок – зимняя стрижка, чтобы было теплее. Она в веселом приветствии подняла руки.

– Мне позвонили только час назад! Ты даже не представляешь, как я рада. Нам тебя так не хватало. Давай заходи!

В общей гостиной «Минервы» стоял удушливый зной. В камине полыхал огонь, на концах каминной доски стояли по стойке «смирно» две улыбающиеся тыквы. Голову американского лося над камином украшала гирлянда черно-оранжевых огоньков. С момента ее отъезда прошло достаточно времени для того, чтобы обитатели коттеджа стали готовиться к Хеллоуину.

– Джанелль, наверное, сидит в наушниках или уже уснула, – сказала Пикс, – она в обморок упадет от потрясения. Иди поздоровайся с ней.

Стиви медленно направилась к коридору, где располагались комнаты первого этажа, и постучала в дверь Джанелль. А когда ответа не последовало, забарабанила громче. Мгновение спустя появилась Джанелль в голубой пижаме с узором из кошачьих головок и с поясом для инструментов – сшитом вручную куске голубого, обвивающего талию холста с глубокими карманами, набитого всевозможными кусачками, пассатижами и другими штуковинами, которые Стиви определить не могла. Волосы она заплела в две косицы наверху, на шее висели наушники, из которых по-прежнему лилась громкая музыка. На несколько секунд она неподвижно застыла в дверном проеме. А потом…

– Обожетычегоздесьпочемутымненичегонесказалакогдаприехалаобож…

Стиви оказалась в крепких объятиях, отдававших духами с запахом апельсиновых цветков, кокосового масла, тыквы и – самую малость – промышленного растворителя.

– Как, как…

Джанелль отошла на шаг назад и взяла Стиви за плечи, чтобы получше разглядеть.

– Как…

– Все произошло очень быстро, – сказала та, – типа сегодня. Они передумали.

– Что? ЧТО? О господи…

В следующий момент она схватила Стиви за запястье и потащила к круглой винтовой лестнице в конце холла. В голове девушки на миг вспыхнуло воспоминание, как она была здесь же в день своего приезда в Эллингэмскую академию: первым человеком, которого она встретила в «Минерве», был Хейз Мейджор. Он припахал ее таскать его вещи наверх по этим узким, перекошенным ступенькам. Она покрылась обильным потом, а он выглядел таким бодрым и классным. Без конца говорил, что звонил и отвечал на звонки из Лос-Анджелеса. А Стиви понятия не имела, зачем он об этом талдычил, потому как ни о чем его не спрашивала, да и вообще ей до этого не было дела. Но в этом был весь Хейз. Все уши прожужжал договором о съемках фильма и о своей популярности, попутно заставляя других делать его работу.

Эта лестница всегда навевала ей мысли о Хейзе.

Когда Джанелль и Стиви постучали в дверь Нейта наверху, поначалу все было тихо. Джанелль забарабанила громче, и та наконец со скрипом отворилась.

Мебель и все вещи Нейт отодвинул к стенам. Стул лежал на столе ножками вверх, кровать стояла торчком у стены, чтобы освободить место на полу, где красовался своеобразный узор – напоминавший паука орнамент из шариков и линий, сделанный из аккуратно нарезанных кусочков черной клейкой ленты. Нейт сидел посреди этой конструкции в выцветших голубых фланелевых брюках и растянутой зеленой футболке с надписью «Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ МОИ ВНУКИ НЕ ИСПОРТИЛИСЬ». В его комнате стоял запах гвоздичного освежителя воздуха из супермаркета и легкий душок, общий для всех мальчишек, – теплый, странно привлекательный аромат.

– Смотри, – сказала Джанелль, показывая на Стиви, – смотри, тебе говорят! Нет, ты только посмотри!

Нейт несколько раз моргнул, глядя на девушку, потом медленно поднялся с пола, разложив во всю длину свой длинный скелет. После приезда в школу он ни разу не стригся, поэтому его волосы низко спадали на лоб и елозили по шее. Он почесал темную щетину на подбородке – ему еще несколько часов назад не мешало побриться. На лице Нейта застыло то самое выражение, которое Стиви так полюбила: смутная досада на все и на всех, за исключением разве что Джанелль и Стиви. Но на все остальное – точно.

– Это что, какая-то шутка? – спросил он, приподнимая бровь.

– Не шутка, не шутка, – сказала Джанелль, – она только что явилась.

– Опля – и я здесь, – добавила Стиви.

– И… ты вернулась?

– Ага, из космоса, – ответила она.

– И как там?

– Тебе все равно неинтересно, – сказала девушка.

– Нейт, что с тобой? Она вернулась! – воскликнула Джанелль, от возбуждения переминаясь с ноги на ногу. – Вернулась, ты понимаешь?

– Мысленно тебя обнимаю, – произнес Нейт.

– Мне, конечно, неловко, но я тоже тебя мысленно обнимаю, – ответила на это Стиви. – Что это ты делаешь?

Она показала на узор из ленты на полу.

– Пишу, – заявил он.

– Клейкой лентой? На полу?

– Это карта, – возразил парень, оглядывая свое творение.

– Яркой Луны?

– Нет.

Дальнейшие вопросы лучше было не задавать.

Стиви через темный холл посмотрела на комнату Дэвида. Свет из-под двери не пробивался, стояла полная тишина.

– Его нет дома, – сказал Нейт, – а может, и есть, я не знаю. Не интересовался.

– Пойдем, – произнесла Джанелль, – надо принести твои вещи.

Когда она направилась к лестнице, на лице Нейта скользнула редкая, легкая, предназначавшаяся Стиви улыбка.

– Как тебе это удалось? – спросил он.

Мысли девушки тут же метнулись к Эдварду Кингу и ее обещанию ничего не говорить. Это не поможет. Ни ей, ни кому-то другому.

– Чудеса случаются.

Скорбная куча вещей Стиви оказалась в гостиной. Пикс дала девушке ключ от комнаты. Когда она открыла дверь, ее поначалу поразил холодный, темный вид этого помещения, когда-то хорошо знакомого. Включив свет, Стиви услышала, что об абажур в замешательстве забился мотылек. Стены стояли голые, ящички так и остались наполовину открытыми после того, как она столь ужасно и бесцеремонно вывалила из них на той неделе содержимое. Дверь шкафа тоже была приоткрыта. Вид комнаты в точности соответствовал обстоятельствам – именно такой бывает картина, когда человек спешно уезжает со слезами на глазах.

Втроем они быстро втащили сумки и коробки. Стиви открыла мешок для мусора со шмотками и вывалила их на пол; завидев это, Джанелль вскочила и побежала за плечиками и отпаривателем для одежды. Нейт распаковал книги – вообще-то Стиви не позволяла никому это делать, но сегодня случай был особенный, а парень обращался с ними осторожно, практично разложив на несколько стопок, рассортировав по типу и жанру.

– Ну, – сказала Стиви, опять зондируя почву, – где Дэвид? С ваших слов я поняла, что его нет, так?

Джанелль замерла, ее рука застыла в куче мятых блузок подруги. Они с Нейтом обменялись взглядами.

– Да здесь он, – ответила она.

Ее слова на мгновение повисли в воздухе.

– Ну и? – сказала Стиви, глядя на них. – Что все это значит?

– Это значит, – сказал Нейт, оставляя в покое книги, – что Дэвид совсем сбрендил.

– Он всегда был с придурью, – тихо заметила Джанелль.

– Да, но теперь свихнулся окончательно. Наша маленькая гусеница превратилась в бабочку-идиота.

– Расскажи ей про визг, – сказала Джанелль, – я не смогу.

– Визг? – повторила Стиви.

– Как-то утром он стал практиковать штуковину под названием «визгливая медитация», – объяснил Нейт. – Угадай, в чем эта «визгливая медитация» заключается! Угадала? Правильно, в визге. Пятнадцать минут. Визгливая медитация сводится к визгу. Пятнадцать. Минут. На улице. В пять часов утра. Знаешь, что бывает, когда кто-нибудь в горной глуши в пять часов утра визжит пятнадцать минут, особенно после того как…

Это многоточие в конце подразумевали «после того как один студент умер в результате ужасного несчастного случая, если, конечно, не был убит, а другая студентка пропала».

– Когда к нему подошел охранник, он заявил, что это его новая религия и теперь ему придется проделывать нечто подобное каждое утро, чтобы говорить с солнцем.

Так вот о чем говорил Эдвард Кинг.

– Иногда, – продолжал Нейт, ставя книги на место и идеально выравнивая корешки, – он спит на крыше. Или где-то еще. А то и на лужайке.

– Голый, – добавила Джанелль, – он спит на лужайке голый.

– Либо в классе, – сказал Нейт, – кто-то говорил, что они стали изучать дифференциальные уравнения и он уснул в углу под одеялом с изображением покемона.

– Плохи дела у твоего парня, – сказала Джанелль, – без тебя все стало хуже некуда. Но ты вернулась! И теперь жизнь опять наладится.

Вскоре Нейт ушел, чтобы подруги могли поговорить, хотя Стиви чувствовала себя вымотанной. Сегодня после обеда она еще сидела в «Фанки Манки», а теперь вернулась в Эллингэмскую академию. Все, что произошло в промежутке между двумя этими событиями, не имело смысла. Чувствуя, что подруге надо поспать, Джанелль застелила кровать с чувством радости за себя и проследила за тем, чтобы Стиви выпила целую бутылку воды: это поможет быстрее привыкнуть к высоте. Потом поставила рядом еще одну.

– Ви присоединится к нам за полдником, – сказала она. – Отдохни немного. Если понадоблюсь, я в соседней комнате.

Джанелль знала, что у Стиви по ночам порой бывают приступы паники.

– Спасибо, – произнесла та, – спасибо за все.

Когда Джанелль ушла, Стиви долго стояла у окна, глядя во мрак и на свое отражение. Как и лестница, это окно тоже воскрешало воспоминания. В ночь перед смертью Хейза ей снился сон. Она, по крайней мере, ничуть не сомневалась, что это действительно был сон. Она запомнила свет, запомнила, как смотрела на стену, как видела на ней слова, похожие на послание Лукавого. Стиви не смогла их все разобрать, они перепутались у нее в голове. Она в одно мгновение вынырнула из сна, скатилась с кровати, подползла по полу к этому самому окну и столкнула с подоконника тяжелый учебник, надеясь ударить любого, кто затаился внизу, но там никого не оказалось.

Мысль о том, что подобное послание кто-то спроецировал ей на стену, была лишена всякого смысла. Слишком много возни: подготовить картинку, найти что-то вроде проектора, спрятаться в темноте. Ученики Эллингэмской школы совершали непонятные поступки, но Стиви не могла вообразить, чтобы кто-то из них проделал с ней такой замысловатый трюк…

За исключением разве что Дэвида. Дэвид, пожалуй, способен на такую мудреную шутку. Но она, как оказалось, ему нравилась, а раз так, то зачем ему было это делать?

Причем это случилось буквально накануне смерти Хейза. И каковы здесь шансы?

В тот вечер Джанелль с ней обо всем поговорила и разложила по полочкам, рассказав, что сны могут быть настолько яркими и живыми, что их очень трудно отличить от реальности. Грань между сном и явью может оказаться очень хрупкой. А Стиви в тот день с головой погрузилась в историю Эллингэма и, по сути, отправилась в тоннель, где скрывались похитители. Ее мозг, полностью поглощенный преступлением, спроецировал его обратно.

Стиви повернулась и бросила взгляд на стену, где когда-то видела послание, пусть даже только мысленно. Что в нем говорилось? Загадка, загадка… что-то об убийстве… что-то о трупе в поле… что-то об Элис.

За этой стеной жила Элли. «Минерва» так опустела, приобрела такой обреченный вид. Дотти Эпштейн и Хейз Мейджор умерли, Элемент Уокер ударилась в бега.

Может, это Элли? Может, это была какая-то хитрость, имевшая отношение к той злой шутке, которую она сыграла над Хейзом, использовав сухой лед. Может, у Элли было извращенное чувство юмора? Или она тайно всех ненавидела?

Внешне девушка не походила на тех, кто всех ненавидит, но поди узнай, что у кого в душе.

Стиви пересекла комнату, подошла к сумке, лежавшей в углу на полу, и вытащила жестяную баночку. На этот раз она залезла в нее только за одним вещдоком – фотографиями. Точнее, за конкретным снимком. Он был плотнее других – потому что на самом деле слипся с другим. А между ними как раз таился ключ к разгадке.

Слово.

Одно-единственное слово, вырезанное из журнала. Слово «НАС».

Это слово, эти три буквы, застрявшие между старыми фотографиями, и стали той причиной, по которой Стиви надо было обязательно сюда вернуться, потому как стало первой настоящей уликой за восемьдесят лет. Дело Эллингэма часто называли делом Лукавого, ведь на той роковой неделе семья получила письмо, возвещавшее о грядущем преступлении. Оно состояло из букв, вырезанных из газет и журналов. Стиви, как любой человек, преданный делу, могла прочесть его наизусть:

Вот загадка, будет смех!

Что ж нам выбрать для потех?

В петлю сунуть, застрелить?

Ударить финкой, яд подлить?

Может, запалить огонь?

Или нет – залить водой!

Будет ярко дом пылать!

Жаль, что долго убирать…

Можно со скалы столкнуть,

В голову топор воткнуть,

На машине ночью мчаться

И в аварии скончаться.

Столько разных передряг —

Ну не выбрать нам никак!

Вам не спрятаться, не скрыться,

Так давайте веселиться!

Ха-ха.

Находка, сделанная ею в комнате Элли, доказывала, что в школе учились студенты, влюбленные в гангстеров, писавшие стишки о том, чтобы свергнуть с холма короля, любившего играть в игры, вырезавшие из журналов слова и склеивавшие их вместе. Иными словами, она обнаружила, что Лукавым мог быть студент из школы Эллингэма. И если Лукавый мог оказаться студентом, то сейчас, все эти годы спустя, удар тоже мог нанести студент.

А что, если этот студент имел отношение кое к кому, кто сейчас был у нее над головой на втором этаже… к человеку, к которому она так хотела подняться и увидеть, чье присутствие ощущалось даже через доски пола. Стиви почувствовала, что от одной мысли о том, что Дэвид так близко, у нее по телу разлился жар. Она помнила каждое ощущение и каждое прикосновение. Его мягкий завиток, изгиб шеи, его поцелуй.

В голове звучал голос Эдварда Кинга, поднимавший на смех все ее чувства к Дэвиду. Она не могла подняться наверх. Не могла пойти его искать. Может, ей придется до конца жизни его избегать. Прятаться от чувств. Сторониться любых контактов. Это был единственный выход.

Она схватилась за одеяло, натянула его на лицо, изгоняя из головы все мысли и призывая ночь.

CRIMESTUFF.COM

ПЯТЬ ПРЕДАНИЙ ОБ ЭЛЛИНГЭМСКОЙ АКАДЕМИИ

Вам известны история, случившаяся в Эллингэмской академии, и знаменитый сюжет о похищении и убийствах. Но знаете ли вы об этих его поворотах?

1. ЭЛИС В МАНСАРДЕ. В соответствии с одной из версий, Альберт Эллингэм сам затеял похищение как часть своей игры. Когда же все пошло не так и два человека погибли, ему пришлось заметать следы. Он взял свою дочь Элис обратно в дом, поселил ее в мансарде и там воспитал. Слугам было категорически запрещено туда подниматься, даже когда они слышали над головой шаги. В конце концов, Элис слишком выросла, чтобы и дальше оставаться в мансарде, попыталась бежать, не смогла и лишила себя жизни. Теперь ее призрак бродит по этажам, некоторые даже утверждают, что слышат, как она играет со своими игрушками.

2. ТАЙНА ОЗЕРА. Еще одна версия предполагает, что Айрис и Элис Эллингэм вообще никто никогда не похищал. В соответствии с ней, с Айрис случился нервный срыв и она сама убила Элис, утопив ее в озере на территории поместья. Студентка по имени Дотти Эпштейн стала тому свидетельницей. Чтобы сохранить все в тайне, Дотти убили и сочинили историю с похищением. Айрис содержали тайно от всех, но в итоге она сбежала и покончила с собой. Отчаявшись, что все выплыло наружу, Альберт Эллингэм позже осушил озеро. Призраки Айрис, Элис и Дотти, конечно же, до сих пор бродят там, где раньше был берег озера. Как. Много. Привидений.

3. СОКРОВИЩЕ НА ДНЕ. Пираты, радуйтесь! Может, вас ждет затонувшее сокровище? Эта версия утверждает, что Альберт Эллингэм, когда нашли тело его жены, собрал все ее драгоценности, положил в ящик, прицепил к нему груз и бросил в озеро Шамплейн. Так что, если у вас есть снаряжение для подводного плавания и немного времени, можете их поискать. Никаких привидений, но сокровище в любом случае лучше.

4. Если предыдущая версия вам понравилась, то эта вообще сразит наповал. Она утверждает, что после похищения и убийств Альберт Эллингэм переписал завещание, оставив все состояние тому, кто найдет его дочь, живой или мертвой, если, конечно же, он никак не связан с этими преступлениями. Недвижимость и компании Эллингэма на сегодняшний день оцениваются более чем в два миллиарда долларов. Так что на охоту!

5. ПОХИЩЕНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО. Здесь нет ни привидений, ни состояния, одна лишь старая добрая чертова игра. Данная версия настаивает на том, что ни похищений, ни убийств в Эллингэмской академии не было и в помине. Вся эта история – с поисками, расследованием, трупами – была частью самой великой игры Альберта Эллингэма. Погибшая студентка, Дотти Эпштейн, на самом деле была актрисой. Игра закончилась после того, как два года спустя он устроил взрыв и разыграл собственную смерть. В этой версии со счастливым концом все игроки остались в живых и остаток дней прожили вместе, отказавшись от богатства и славы. Или хотя бы славы. А богатство, вероятно, прихватили с собой.

И какая из них вам больше нравится? Призраки? Сокровища? Или счастье раз и навсегда?

Глава 5

– Я хочу в нее сигануть, – сказала Джанелль, побежав вприпрыжку на завтрак, – но не желаю испортить всю работу. Это так заманчиво.

На следующее утро Джанелль, Стиви и Нейт отправились в столовую. По выходным в школе был полдник. Раньше Стиви его просыпала, но сегодня вызванное возвращением возбуждение рано подняло ее с постели. Даже Нейт и тот появился, спустившись на первый этаж. Теперь они шагали к лужайке напористо прекрасным осенним утром. Небо отличалось пронзительным, трепещущим синим оттенком. Техперсонал сгребал листву в гигантские кучи.

Джанелль по такому случаю надела оранжевый свитер с отливом, джинсы и плотный черный шарф, не забыв и о пряных осенних духах с запахом бергамота и гвоздики. На Стиви была не самая мятая и вроде бы чистая одежда из мешка для мусора – черная толстовка с капюшоном и серые, немного растянутые легинсы. Что совсем не удивительно, если учесть, что девяносто процентов шмоток Стиви были либо черные, либо серые, либо растянутые, а верхнюю одежду она скорее выбирала с капюшоном, нежели без него. Она восторгалась Джанелль, которая двигалась по выложенным солнцем среди листвы заплаткам в своем превосходном стиле. Не модном, но заставлявшем воспринимать каждый момент как событие. Если многие люди просто существовали, то Джанелль жила.

Шагая по извилистым дорожкам к Гранд-Хаусу, Стиви подняла наверх глаза и посмотрела на полог листвы, пожелтевшей совсем рано, в самую первую очередь, и приобретшей ярко-золотистый либо ярко-красный оттенок. Когда она вышла на лужайку, обзор стал шире. Наверху, в горах, ей открывался великолепный вид яркого, обрушившегося на землю ореола цвета. Картина была сродни галлюцинации – золотистые и оранжевые океаны, тянущиеся до горизонта, с красными прожилками, похожими на стекающие с горных вершин потоки лавы.

Осень она не любила никогда; когда дни становились короче, ее пробирала нервная дрожь, наверное, потому что по ночам одолевали приступы паники, и чем раньше темнело, тем выше становилась их вероятность. Однако это было не нормально, и Стиви решила, что сможет стать здесь человеком, обожающим это время года. Фланель ей нравилась, яблоки были чудные, тыквы казались осенними арбузами. Это как раз те мысли, что обычно приходят в голову любителям осени?

И вообще – разве это все настоящее? Прошлый вечер с Эдвардом Кингом у нее в гостиной, полет на самолете, сделка, а теперь еще этот почти что психоделический вид? Может, некоторое время назад она сошла с ума?

– Вот в эту, – сказала Джанелль, подходя к одной из огромных куч листвы, – хочу в нее прыгнуть.

Нейт повернулся и с ученым видом к ней присмотрелся.

– Там полно звериных какашек, – сказал он.

– Нейт, – одернула его Джанелль.

– Я просто в плане информации. Листья напоминают собой большие мусорные ящики. Кого на них только не увидишь. Лис, оленей, енотов, американских лосей.

– Только не лосей, – сказала Стиви.

– Птиц, – продолжал Нейт. – Огромное количество дерьма. Дерьма летучих мышей. Летучих мышей здесь полно. Знаете, а ведь их дерьмо очень ценится. Называется гуано.

– Я знаю, что такое гуано, – произнесла Джанелль голосом, в котором явно сквозило предупреждение. – Но о какашках не желаю слышать ни слова. Просто хочу порезвиться в шуршащей листве.

– Белкам тоже надо какать, – продолжал Нейт.

– Белкам надо какать, – мудро повторила Стиви.

– Какого черта вы портите мне замечательное осеннее утро? – спросила Джанелль.

– У каждого из нас свое призвание, – сказал Нейт, – мое заключается как раз в этом.

Джанелль тихонько зарычала. У Стиви возникло ощущение, что друзья устроили для нее небольшой спектакль: подруга вела себя слишком весело и энергично, Нейт напускал на себя чрезмерную суровость. Они давали ей понять, что все нормально и хорошо, что все так, как было раньше. За одним исключением: пока они шли, Стиви замечала на деревьях, на фонарных столбах и на углах здания небольшие предметы – небольшие скромные круглые штуковины.

Глаза Эдварда Кинга.

– Я вижу, систему безопасности значительно расширили, – произнесла она.

– Это да, – ответила Джанелль, – работы провели на прошлой неделе.

– Что касается меня, то я горячо приветствую новых боссов нашей службы безопасности, – промолвил Нейт, когда они подошли к ближайшей камере видеонаблюдения.

– Думаю, это хорошая мысль, – добавила Джанелль, – здесь мы далеко в глуши… И потом, у нас кое-что произошло.

Они подходили к башенке, где возвышался рукотворный памятник Хейзу, уже затронутый тленом. Больше всего Стиви потрясла безграничная… печаль. Там лежали цветы, причем не одинокие, прикорнувшие то тут, то там розы, а целые букеты. Новые букеты, возлежавшие на высохших старых, усеивали всю землю вокруг. Стиви увидела рисунки, фотографии и ноты. А также небольшие электронные свечи, потому как настоящие превратили бы все в гигантский костер.

– Они все приходят и приходят, – молвила Джанелль, – думаю, сейчас немного меньше, но посылки все равно приходят каждый день, и технический персонал приносит их содержимое сюда.

Увядающие цветы у памятника колыхал ветер.

– Все это хорошо, – сказал Нейт, – но как насчет того, чтобы поесть? Давайте печалиться за едой.

Столовая Эллингэмской академии представляла собой просторный зал, напоминавший горнолыжное шале. Поперек высокого остроконечного потолка, из конца в конец тянулись балки перекрытия. Сейчас на них красовалась вереница тыкв с прорезями для глаз, носа и рта, осуждающе взиравших сверху на собравшихся. Кафетерий в старой школе Стиви представлял собой праздник линолеума с горячими металлическими подносами, заваленными мексиканскими тако, картофельными драниками по-американски и переваренной капустой брокколи. Столовая Эллингэмской школы финансировалась лучше, кормила при этом меньше народу и поэтому делала это весьма стильно. В ней были сенсорные торговые автоматы, наливавшие в бутылки обычную или газированную воду. Меню писали на черных досках цветными мелками. Проявив к полднику серьезный подход, создали целую фабрику по производству омлетов (с японским сыром тофу, на тот случай, если кто-то не ел яиц). В меню присутствовали свежие блины и вафли, испеченные со всевозможными ягодами, бананами и шоколадной крошкой. Были представлены все утренние мясные блюда, как и их аналоги для вегетарианцев. Имелись аппарат для самостоятельного приготовления коктейлей по вкусу, свежий хлеб, местный мед, целая полка чаев и различные сорта кофе с любым мыслимым молоком. Ну и, разумеется, кленовый сироп – для Вермонта главный источник жизненной силы. Именно этот запах теплого сиропа вместе с ароматом дымка от костра на ветру говорил Стиви об Эллингэме.

Стиви взяла вафли с шоколадной крошкой, приготовленные по специальному рецепту, и целый порционный горшочек теплого сиропа. А когда возвращалась с подносом, увидела, что ее заметили. Перед ней собралась вся Эллингэмская школа. Ну или почти вся. Слева, с несколькими обитателями коттеджа «Юнона», сидела пианистка Гретхен, бывшая подружка Хейза. Когда-то она одолжила Хейзу пятьсот долларов, потом устала от его привычки использовать других и послала куда подальше. Стиви видела, как они ссорились в день его смерти. Именно Гретхен рассказала ей, как он заставляет других делать за него работу. Не заметить ее, с роскошной копной огненно-рыжих волос, было очень и очень трудно.

Через два стола сидели Мэрис и Дэш, еще одна парочка, работавшая над видеороликами Хейза. Мэрис слыла певицей. У нее были черные как смоль волосы, а одеваться она любила так, словно в любой момент была готова спеть песенку в небольшом прокуренном кабачке. Сегодня она вырядилась в облегающий свитер, джинсы и высокие ботинки. Полностью накрашена, несмотря на раннее воскресное утро. Глаза Мэрис неизменно подергивала поволока. Дэш был ассистентом режиссера и носил свободную, просторную одежду. Именно он руководил съемкой видеофрагментов. Когда они увидели Стиви, Мэрис махнула ей рукой. Этот жест привлек к девушке еще больше внимания, и Казим Базир, председатель студенческого союза, вскочил на ноги и бросился к ней.

– Стиви! – крикнул он. – О господи! Когда ты вернулась? Это поразительно!

– Вчера вечером, – ответила она, неожиданно оробев.

Приветствие вышло теплым, хотя Стиви и Каз в действительности не очень хорошо знали друг друга. Парень всегда проявлял энтузиазм. Его коньком была окружающая среда, и он потратил кучу времени, пытаясь создать в Эллингэмской академии компостные туалеты. Этой проблеме Каз уделял огромное внимание.

На Стиви внимательно смотрел еще один человек – невысокого роста девушка с яркими огромными глазами. Сидя в коричневом свитере, она взирала на нее поверх своего планшета.

Жермена Батт.

Формально Жермена не сделала ничего плохого. Не ее вина, что подготовленный ею материал сподвиг родителей забрать Стиви из школы. Но ощущение, что она виновата, никуда не делось.

Дэвида в столовой не было.

– Как ты? – спросил Нейт, когда они подошли к столу.

– Как самая прекрасная девушка на сиропной горе, – ответила Стиви.

Они устроились у окна. Джанелль без конца крутила головой, наверняка искала Ви. Они втроем взялись за полдник. Стиви отрезала кусочек хрустящей вафли, посыпанной шоколадной крошкой, и обмакнула ее в теплый сироп.

Ви Харпер-Томо в столовую буквально влетела. По правде говоря, раньше Стиви никогда не видела, чтобы кто-то врывался в помещение, как она, но Ви поступала именно так: толкала перед собой дверь, отправляя ее в полет, и стрелой устремлялась вперед, размахивая руками. Она надела свой любимый наряд – широкий комбинезон и серую толстовку. Платиновые волосы на голове торчали дыбом.

Ви поприветствовала Стиви примерно так же, как Джанелль, – с непонятной ноткой нежности.

– Поверить не могу, – сказала она и повернулась к Джанелль.

За полдником зазвучали приветственные поцелуйчики, будто в телевизоре встретилась парочка. Когда они уютно приникли друг к другу, Нейт медленно разорвал свою вафлю.

– Ты же знаешь, какие мы сексуальные, – сказала ему Джанелль.

– Да, сексуальность я люблю, – ответил он.

– Когда пишешь в книге о любви, это просто здорово, правда? – сказала Стиви.

– Я не пишу о любви. Только о драконах и о том, как разбивать пополам волшебные камни.

– Настоящие волшебные камни – это друзья, которых мы находим на жизненном пути, – заявила на это Стиви, – разве нет?

– Он счастлив за нас, – сказала Джанелль, – и таким вот образом это показывает.

Нейт поднял на них глаза, под которыми залегли черные тени.

– Вот почему я предпочитаю людям книги.

– Мы тоже тебя любим, – сказала Джанелль.

Хотя она уже взяла свой полдник, это совершенно не помешало ей встать вместе с Ви в очередь. Нейт положил свой омлет ровно по центру тарелки.

– Ну, – произнес он, – что подтолкнуло твоих родителей изменить решение?

Стиви нервно окунула свою вафлю в горшочек с сиропом.

– Кто их знает.

– Они что же, просто взяли и сказали: «Мы отсылаем тебя обратно»?

– Я хотела сказать… – Стиви нервно потерла кожу под глазом. – Мы немного об этом поговорили, но…

Правда вертелась у нее на языке, она не столько лгала, сколько замалчивала факты. От обмана ее отделял один-единственный шаг.

– Понятия не имею, какие мотивы двигали моими родителями, – сказала Стиви.

Вот она и солгала. Так просто. Слова вывалились у нее изо рта. Шлеп – и готово.

– Об Элли ничего не слышно? – произнесла Стиви, меняя тему разговора. – Что об этом слышно?

Нейт еще какое-то время изучал выражение лица девушки, но потом, похоже, сдался и вернулся к омлету.

– Ничего, – ответил он. – То есть ее искали. На несколько дней сюда понаехало полиции. Без лишнего шума, но зато полно. Думаю, они даже прихватили с собой собак. Скорее всего, она ушла в Берлингтон. У нее там куча знакомых.

Стиви потягивала кофе и смотрела в окно. Они сидели лицом к задам школы, к линии густых деревьев, огораживающих ее территорию. Днем они высились крутой стеной, радующей глаз, а ночью разрастались до огромных размеров и чего в себе только не таили. Территория самой школы была плоской, но к дороге обрывисто уходила вниз, ее с двух сторон огибала речка. Существовал и другой выход – наверх, где высились зазубренные скалы, пики были выше, а лес – гуще.

Выбраться отсюда было делом нелегким. Стиви даже сомневалась, была ли в ночь исчезновения на Элли куртка.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал Нейт.

– Что?

– Ты ни в чем не виновата, – повторил он, – что бы Элли ни сделала, от чего бы ни убежала, ты здесь ни при чем.

– Знаю, – ответила она, сосредоточенно глядя на квадратики своей вафли, – а что, кто-то говорит, что это моя вина?

– Нет, – быстро ответил он, – нет… Просто… Нет. Забудь, я ничего тебе не говорил. Ви и Джанелль, похоже, сейчас начнут целоваться взасос прямо над чашками.

Стиви повернулась и увидела, что Ви и Джанелль сплелись в тесных объятиях у кофейного автомата.

– Неделя выдалась долгой, – сказал Нейт, – больше не уезжай. Не оставляй меня с ними.

– С кем это – «с ними»?

– Со всеми.

– А я что, не «все»?

– Конечно, нет, – ответил он, – одни чувства да любовь. Я опять хочу оцепенеть и от всех убежать. Ты в таких делах мастерица.

Стиви улыбнулась, ткнула пальцем в телефон, посмотреть время, и сказала:

– Мне надо идти. На встречу с «Зовите меня Чарльзом».

– Иди, может, что-нибудь узнаешь и все такое прочее. Увидимся дома.

Дома.

Да, это действительно был дом. Он принимал Стиви как есть, что с учетом ее опыта казалось необычным. А заодно самым бесцеремонным образом являл собой место, где ей приходилось прибегать к самой большой лжи.

14 апреля 1936 года, 3 часа дня

– Надо видеть знаки, – сказал Эдди, – для нас, похоже, сошлись темные звезды. Пришла пора.

Эдди сидел на корточках на полу в гимнастическом зале, слегка покачиваясь на подушечках подошв, как сломанный игрушечный черт, выскакивающий из коробочки. Фрэнсис к астрологическим увлечениям Эдди относилась скептически, однако, как правило, их поддерживала. Но только не ночью. Грядущее оставалось запутанным и неясным.

– Бежим. Пора приступить к реализации нашего плана.

– Нет, – услышала Фрэнсис свой голос, твердый как камень, – нет. Не сейчас. Пока мы ничего делать не будем. Неужели ты не понимаешь, что это означает?

– Это означает, что темная звезда…

Эдвард собрался выдать очередную бредовую поэтическую чушь о темных звездах, серебряных принцессах и прочих персонажах, теснившихся в его голове. В своих виршах он порой заходил слишком далеко, чересчур увлекаясь символами. Фрэнсис это дело пресекла.

– Что бы ни произошло, – сказала она, – наше письмо теперь будет иметь к этому отношение. Сюда, Эдди, приедут копы. Много копов.

– И что из этого? Мы все равно собрались преступить закон!

– Если мы уйдем сейчас, – сказала Фрэнсис, – нас поймают в течение часа. Надо подождать. Потерпи.

– И какой нам в этом интерес? – спросил Эдвард, пододвигаясь к ней ближе.

Она ощутила на губах его дыхание и легонько оттолкнула.

– А такой, что это поможет нам выбраться отсюда и бежать. Если мы уйдем, то уйдем навсегда. Сглупить нам нельзя.

Здесь с Эдди все рассыпалось в прах. Он был так сумасброден и мечтателен, обладал таким воображением, но при этом никогда не думал о таких практических аспектах, как агенты ФБР, полицейские собаки и патрули на дорогах. Он хотел стать преступником, не обладая для этого ни опытом, ни надлежащей дисциплиной. И держать его в узде приходилось ей. Вот почему ей так много пришлось готовить самой. Надо было вернуться в «Минерву», в отведенную ей комнату. Там было то, в чем она нуждалась.

– Из-за них нам все равно придется уйти, – сказал он.

– Может, через день или два. А может, через пару часов. Ты всегда должен мне доверять. Сохраняй хладнокровие. И иди домой.

Она страстно припала к его губам и вышла из гимнастического зала. Идти через тоннель было рискованно. Им могла воспользоваться мисс Нельсон, и люк с другой стороны теперь наверняка заперт на задвижку. Придется топать по земле.

Сегодня у нее было преимущество – голубой, похожий на серу туман. Он, по-видимому, послужит единственной защитой от людей с дробовиками. Воздух к этому часу стал пронзительно холодным, туман забивался в нос и рот, прокладывая себе путь к легким. Фрэнсис была у библиотеки, и теоретически ей надо было преодолеть небольшое расстояние по лужайке, чтобы добраться домой, но у двери наверняка выставят охрану, да и место там совершенно открытое. Придется пойти кружным путем, по дальнему краю территории школы, мимо недостроенных корпусов у дороги.

Фрэнсис двигалась украдкой, перебегая от дерева к дереву, спотыкаясь о корни и ветки. Под ногами шуршала листва. Потом она впервые увидела несколько человек, вооруженных дробовиками, висевшими у каждого из них на плече. Всего их было трое, они стояли у башенки и о чем-то говорили. Фрэнсис пригнулась, ее сердце учащенно забилось. Ночью они выстрелят без всяких колебаний. На секунду она представила, как ей в грудь вонзается горячая пуля, представила удар. От этого сердце погнало кровь мучительными толчками, руки стали липкими от пота. Она подумала было окликнуть их и позвать на помощь. Они отвели бы ее в «Минерву», у нее возникли бы неприятности, но ее не убили бы.

Нет. Она прижалась к земле. Она станет кошкой. Кошек здесь любили.

– Кошкам виднее, – любил говорить Альберт Эллингэм.

Она пойдет украдкой, скользя по земле. Территория школы большая. Смелости ей не занимать. Сегодня Фрэнсис пройдет через испытание. Труднее всего будет пересечь дорогу, там самое открытое место. Придется спуститься по склону в лес и перейти ее где-нибудь в темноте. Она двинулась вниз по крутому скату. Дорогое пальто цеплялось за ежевику и путалось под ногами, поэтому девушка подоткнула его и несколько футов проползла вниз на четвереньках, как краб. Попытайся она выпрямиться, ей наверняка пришлось бы скатиться вниз к реке, ударяясь по пути о каждое дерево, о каждый камень. Схватившись за один из них, Фрэнсис порезала руку. Вокруг стоял запах грязи и гниющих листьев.

– Что это? – спросил один из троицы.

Она застыла.

Меж деревьев блеснул свет.

– Наверное, зверь, – ответил ему другой.

Еще чуть-чуть – и ей станет плохо. Фрэнсис тяжело сглотнула и застыла в ожидании, не двигаясь даже на дюйм. И лишь минут через пятнадцать-двадцать поползла дальше. А когда оказалась от статуй и вооруженных людей на достаточном расстоянии, приблизилась к краю дороги, сделала глубокий вдох и перебежала ее. Та была очень узкой, поэтому для этого ей понадобилась всего пара шагов. Она упала в канаву по ту сторону, сильно ударилась лицом, но даже не вскрикнула и поползла на животе в темноту.

Потом поднялась обратно на холм. Это оказалось намного труднее. Теперь Фрэнсис дышала с трудом. Полицейские и воры. Агенты ФБР и пистолеты. Тайные похождения в темноте. Как раз этим она и занималась. Фрэнсис Джозефина Крейн, мучная принцесса с Пятой авеню, ползла в ночи по грязи. Решительно вонзала в землю ногти, не боясь их сломать. На одежду и обувь ей тоже было наплевать. Такова жизнь.

Девушка взобралась на вершину склона и вынырнула по другую сторону дороги. Теперь нужно проскользнуть к «Минерве». Она двигалась медленно – от здания к дереву, от дерева к статуе. Туман обволакивал ее будто шуба. Ей было совсем не трудно.

Достигнув «Минервы», она больше не беспокоилась о том, как попадет внутрь. Просто найдет какой-нибудь способ, и все. Дверь будет заперта, но окно в ее комнате – нет. Она обошла дом с тыльной стороны и выглянула из-за угла. Снаружи никого не было. Фрэнсис проползла чуть дальше и поначалу попробовала окно номер один, пытаясь его открыть, но оно не поддалось.

Комната Дотти? Та тоже была любительница куда-нибудь улизнуть. Может, Дотти приоткрыла свое, закрепив фиксатором? Время от времени она любила говорить, что ей нравится его немного приотворять, что это напоминает ей о доме с открытым окном у пожарного выхода.

Фрэнсис подползла к комнате номер три и заглянула через окно во мрак. Между ним и рамой была крохотная щель, шириной всего в палец, но ей больше и не требовалось. Она взяла прутик, использовала его в качестве рычага и осторожно толкнула створку, действуя медленно и тихо. Потом влезла внутрь и, ценя каждый дюйм, закрыла ее. Теперь девушка была в комнате Дотти, которая формально была такая же, как у нее, но выглядела куда более убого. Ни меховых накидок, ни эксклюзивной мебели, ни чемоданов с одеждой, ни радио, ни фонографа. Только то, что ей выдали в школе, и книги. Стопки книг. Аккуратные и повсюду.

Фрэнсис подошла к двери, никого не увидела, вышла в коридор и…

– Фрэнсис Крейн!

Над головой вспыхнул свет, и она увидела перед собой мисс Нельсон – раскрасневшуюся и взъяренную.

Фрэнсис Крейн, мучную принцессу с Пятой авеню и будущую преступницу, застукали в двух шагах от собственной двери. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, хотя и не была уверена, что именно. Ну да ничего, как-нибудь справится. Мисс Нельсон хоть и отвечала за студентов, но, как правило, вела себя пассивно. Фрэнсис извинится и…

Этим вечером назвать мисс Нельсон пассивной было нельзя. Ее округлые черты обострились, в лице что-то говорило, что она точно знала, где была Фрэнсис.

– Иди туда, – холодно молвила мисс Нельсон, показывая на гостиную.

За ее спиной выросла фигура – мужчина в комбинезоне и кепке с дробовиком в руках.

Фрэнсис забыла напустить на себя удивленный вид, и глаза мисс Нельсон сузились. Девушка выдала себя с головой. Она сделала, как ей было велено, и прошла в гостиную, где горела одна-единственная лампа. Мужчина с дробовиком подошел к окну и выглянул наружу.

– Будешь сидеть здесь, – сказала мисс Нельсон, показав на диван, – и не шевелиться. Совсем. Спать тебе тоже придется здесь.

Мисс Нельсон повернулась к мужчине у двери и сказала:

– Отсюда она никуда не денется.

Глава 6

Гранд-Хаус по-прежнему оказывал на Стиви неизгладимое впечатление. Иначе и быть не могло, потому как именно на такой эффект и рассчитывали его строители. Это был дворец Альберта Эллингэма, спроектированный сразу несколькими знаменитыми архитекторами и дизайнерами той эпохи, чтобы стать поразительным зрелищем, вызывающим у публики восторг. Отделка из палисандрового дерева, привезенного из Индии. Розовый мрамор, австрийский хрусталь, шотландское цветное стекло… Все, что теперь было на виду, когда-то привезли из какого-нибудь уголка мира специально – чтобы сделать частью этой комнаты, предметом созерцания и восхищения Альберта Эллингэма и всех, кого он решит к себе пригласить.

У самой входной двери торчала голова, увенчанная копной коротко стриженных седых волос стального цвета, а под ней, за своим большим столом, сидел Ларри, надежный, как дедушкины часы, и молча глядел в эллингэмскую чашку чашек.

– Здравствуйте, Ларри, – сказала Стиви, – с вашим кофе что-то не так?

– Какой-то придурок купил для кофемашины капсулы со вкусом тыквы. Если бы я хотел испортить подобным образом себе день, то пошел бы и сразу сожрал свечку.

– Вы случайно не сторонник партии социализма и освобождения?

– Чего-чего?

Дверь в комнатку охраны за его спиной была немного приоткрыта. Изначально это был один из кабинетов, в которых Эллингэм принимал посетителей. Во время последнего посещения Стиви видела здесь несколько столов и мониторов. Теперь всю мебель сдвинули к двум стенам и заменили узкими контрольными пультами, над которыми возвышались огромные, смонтированные по два, один над другим, мониторы, показывавшие каждый уголок Эллингэмской академии. Картинка на них менялась примерно каждые десять секунд.

– Производит впечатление… полноты, – сказала она.

– Давай я устрою тебе экскурсию, – ответил Ларри и встал, – проходи.

Стиви осторожно переступила порог. Если Ларри решил показать ей систему безопасности, тому была причина. Он сел на стул и набрал что-то на клавиатуре. На одном из мониторов появилось имя Стиви, и он начал смотреть весь путь, проделанный ею утром, только в обратном порядке. Вот она у дверей Гранд-Хауса. Теперь к нему подходит. А вот в одиночестве идет по дорожке. Останавливается, чтобы посмотреть на камеру, и бросает на нее хмурый взгляд. Теперь выходит из столовой. А вот крупные планы Нейта, Джанелль и Стиви, когда они идут на полдник…

– И какой в ее основе принцип? – спросила она. – Распознавание по лицам?

– Порой система ошибается, ночью от нее толку мало, но в целом неплохо. Кроме того, во многих местах есть сенсоры, способные с расстояния шести футов прочесть твою личную карточку. Их называют «слушающими постами». Всего таких восемьсот штук.

Он нажал клавишу ввода, и кадры с ее изображением исчезли.

– Дело вот в чем, – сказал Ларри, – люди не склонны без причины менять свое поведение. Но стоит им объяснить, зачем…

– Все ясно, – ответила Стиви, – я поняла, вы видите каждый шаг.

Ларри растопырил указательный и средний пальцы, показал ими сначала на свои глаза, потом на ее.

– Поэтому все дальнейшие расследования ты оставишь соответствующим властям. Да и вряд ли они будут, какие-то следственные действия.

– Оставить. Соответствующим. Властям, – промолвила Стиви. – Я поняла.

– Отлично. Тебя ждут наверху. Кабинет ты знаешь.

Девушка вышла обратно в главный холл и поднялась по широкой парадной лестнице. На площадке между пролетами висел портрет семьи Эллингэм, написанный ее другом Леонардом Холмсом Нейром. Просто пройти мимо этого полотна не представлялось возможным. Оно приказывало на него посмотреть. Не очень большое, фута четыре высотой, что по сравнению с размерами зала было сущей ерундой. В первую очередь оно поражало цветом – голубыми и желтыми тонами, кружившими вихрями, соскальзывавшими вниз на лики членов семьи. Тела воспринимались практически как второстепенные детали; центром внимания были лица, сливавшиеся с деревьями и луной. Картина больше напоминала собой пейзаж – лики поглощала собой линия горизонта, отделяя друг от друга, выталкивая из мира.

Полотно внушало страх.

– Да, – прозвучал чей-то голос, – но нам не надо, у нас есть. Мы возьмем у вас только через годик-другой.

Принадлежал он доктору Дженни Куинн, заместителю директора школы, которая, судя по виду, пила слезы студентов и питалась преподавателями помельче.

– Дженни, он хочет принять участие в обсуждении данного вопроса.

Это уже доктор Чарльз Скотт. Они говорили о чем-то прямо над ней, на лестничной площадке третьего этажа. Говорили не очень громко, однако акустика в холле была лучше, чем в подавляющем большинстве театров, а Стиви располагалась непосредственно под ними.

– А вот этого не надо. Неужели вы действительно хотите играть по его сценарию? Неужели позволите ему утверждать, что именно его стараниями в Эллингэмской школе стало «безопасно»?

Должно быть, они имели в виду Эдварда Кинга. Стиви немного отошла, чтобы ее не заметили. Но от Ларри, который видел, что она замешкалась, было не спрятаться.

– Нет, – сказал доктор Скотт, – мне он нравится не больше, чем вам. Но неужели вы против? В этом как минимум есть польза. Надеюсь, он из тех, кто что-то сделает, а потом исчезает.

– Он не исчезнет. Этот человек – сущее наказание, да и сынок ненамного лучше его.

– Мне кажется, это нечестно, – сказал доктор Скотт. – Неужели мы даже не попытаемся сделать из него человека, способного творить добро, чтобы он не превратился в копию отца в какой-нибудь частной школе?

– Я думаю, вы сами себя обманываете. Давайте соберем совет директоров.

– Не возражаю.

– Стиви, тебе прямо наверх, – сказал Ларри загромыхавшим по ступенькам голосом.

Разговор у нее над головой резко оборвался, и несколько секунд спустя рядом с ней вырос доктор Скотт, спустившийся по лестнице черного хода, которой когда-то пользовалась прислуга.

Доктор Чарльз Скотт по прозвищу «Зовите меня Чарльз» был директором школы и наставником Стиви. Из всего преподавательского состава Эллингэмской академии он обладал самой энергичной индивидуальностью, на которой огромными буквами, шрифтом Comic Sans, было начертано «Учеба – это весело». Одевался он с одержимостью человека, помешанного на дорогих шмотках – в футболки с изображением супергероев и дизайнерские джинсы. В его белокурых волосах уже появились первые признаки седины. Сегодня на нем были черный кашемировый облегающий свитер с клиноподобным вырезом и серые шерстяные брюки, на сто процентов придававшие ему вид несколько постаревшего стильного парня из Новой Англии. Скотт прыгнул к ней будто мультяшный тигр.

– Привет! – сказал он. – Вы только посмотрите, кто к нам пришел! Как же я рад, что твои родители передумали.

– Я тоже, – ответила Стиви.

– Пойдем, немного поговорим.

Кабинет Чарльза располагался в коридоре по правую руку. Все верхние этажи в Гранд-Хаусе, за исключением мансардного, выходили в парадное фойе. Двери из темного дерева выглядели серьезно и красиво, если не считать той, что вела к доктору Скотту, – на ней красовалась доска объявлений, утыканная стикерами и надписями типа «БРОСЬ МНЕ ВЫЗОВ» и «НАЗАД, Я СОБИРАЮСЬ ЗАНЯТЬСЯ НАУКОЙ». Его кабинет располагался в бывшей гардеробной Айрис Эллингэм, той самой знаменитой гардеробной, где в ночь похищения была Флора Робинсон. Многое там сохранилось в первозданном виде. Ярко лучились в утреннем осеннем свете бледно-серебристые обои. Они тоже остались еще с тех времен, Стиви узнала их по фотографиям. То же самое относилось к стеллажам и настенным светильникам. Теперь в ней, конечно же, появились полки для книг, стол, стулья, картотечный шкаф, принтер. Открытое пространство на стене увешивали дипломы и сертификаты мистера Скотта. Их у него было много.

Он жестом пригласил Стиви сесть на стул, сам устроился за столом и сцепил руки.

– Как дела, Стиви? – спросил доктор Скотт.

– Отлично.

Он кивнул и несколько мгновений разглядывал ее, изучая выражение лица и язык тела. Девушка выпрямилась.

– Я даже передать тебе не могу, как обрадовался, услышав о твоем возвращении, – продолжал он. – То, что ты сделала после случившегося, потребовало от тебя большой смелости.

– Чего уж там, – сказала она.

Доктор Скотт удовлетворенно хмыкнул.

– Ты, может, не заметила, но в нашей системе безопасности появилось кое-что новое, – сказал он.

– Я видела.

– Вероятно, это вернет вам былую уверенность. Больше здесь ничего не произойдет. В этом семестре у нас случились некоторые трагические события, однако теперь все уже в прошлом.

Сначала Ларри, а теперь и «Зовите меня Чарльзом» подняли вопрос о системе безопасности. У каждого из них на то были свои причины, но, может, они заодно давали ей понять, что знают: в школу она вернулась благодаря Эдварду Кингу? Если так, то почему не сказать напрямую? Хотя об этом мог никто и не знать, такое вполне возможно.

Как бы там ни было, ее от всего этого охватывала паранойя.

– Как считаешь, ты готова вернуться к работе? – спросил он.

Стиви чувствовала, что полностью готова вернуться к работе, благодаря тому обстоятельству, что впервые за восемьдесят лет ей удалось совершить первый серьезный прорыв в деле Эллингэма. Но доктор Скотт, по-видимому, имел в виду учебу, а вот к ней как раз она готова не была.

– Конечно, – соврала она.

– Я разослал сообщения всем твоим учителям, чтобы ты побыстрее вошла в привычную колею. На этом пути могут возникнуть некоторые препятствия, но мы справимся.

Где-то в комнате тикали часы, громко, как бомба. Стиви посмотрела по сторонам, пытаясь определить, откуда доносится звук, и увидела на каминной полке тяжелые часы из серого мрамора, стоявшие в окружении книг и фотографий в рамках.

– А раньше эти часы здесь были? – спросила она.

– Нет, – ответил Чарльз, – мы сделали в кабинете Альберта Эллингэма небольшую перестановку, и некоторые вещи оттуда я принес сюда. Красота, правда? Существует предание о том, что когда-то они принадлежали Марии Антуанетте. Не знаю, пытался ли кто-нибудь это доказать. Я слышал, что когда-то здесь была фарфоровая статуэтка Марии Антуанетты…

– Пастушка, – сказала Стиви.

Чарльз несколько раз моргнул за стеклами своих очков «Уорби Паркер».

– Айрис коллекционировала старинный французский фарфор, – добавила она.

– Ты, конечно же, об этом знала, – продолжал он. – Что ни говори, а прискорбно, что такая красота стоит в комнате, куда практически никто не заходит. На нее нужно смотреть. Но давай вернемся к нашему вопросу. Тебе знакома эта книга?

Из кипы на своем столе он вытащил экземпляр работы доктора Ирен Фентон «Лукавый: эллингэмские убийства». Стиви зачитала ее до дыр – она была первым, с чего многие начинали изучение этого вопроса.

Она кивнула.

– Я так и думал. Мне позвонила ее автор. Доктор Фентон преподает в Берлингтоне, в Вермонтском университете. Сейчас она работает над новым изданием и ищет научного ассистента. В университете в этом качестве уже есть несколько наших студентов, что же касается тебя, то такой подходящей кандидатуры у нас не было еще ни для одного проекта. Как ты на это смотришь?

Стиви попыталась не подпрыгнуть на стуле, но безуспешно. Позвоночник превратился в пружину, рывком подбросившую ее вверх. Жизнь преподнесла ей неожиданный, прекрасный подарок.

– Что мне надо будет делать? – спросила она.

– Организовывать поиски, проверять факты, – бросил Чарльз с небрежным видом, будто это было далеко не самое главное в мире. – Отдаю тебе должное за хорошую работу над английским и историей, равно как и за реализацию индивидуального проекта. И, поскольку ты уже немало трудилась по этой теме, могу дать немного времени, чтобы ты наверстала упущенное, и поверю, что ты справишься.

Стиви уже энергично кивала.

– Спасибо, – сказала она.

– Никогда не благодари меня за то, что сделала сама. Я предполагал, что ты согласишься, поэтому на завтра назначил вашу первую встречу. Утром сядешь на автобус в Берлингтон. Она будет ждать тебя в полдень в «Тощем блине». Это кафе на берегу, где подают кофе и блины. Тебе понравится. Популярнейшее место. Ну как, звучит здорово?

Даже лучше, чем здорово.

– А теперь, – он открыл крышку ноутбука, – давай заодно разберемся с учебой и посмотрим, какие ты пропустила темы. Не знаю, получилось ли у тебя продолжить работу над чтением и изучением правил языка…

Ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха-ха.

Полчаса спустя Стиви выпустили на волю с новым расписанием и пугающим набором «личных учебных ориентировочных стандартов». Ее одолевала радость вперемешку с ужасом, что нередко становилось билетом на аттракцион под названием «американские горки тревоги». Ее окружали люди, с которыми она могла поговорить. Можно было найти Джанелль, Нейта и Ви. Они с радостью с ней пообщались бы.

Но ничего такого Стиви делать не собиралась. Она не раз убеждалась, что, когда тебя переполняют чувства, не стоит ни с кем говорить, даже если на самом деле хочется. Она уходила туда, где никого нет, и пряталась в тени, если к ней кто-нибудь направлялся. Обожала наушники и все то, что позволяло скрыться от посторонних глаз, вечно всех избегала, даже если частичка ее естества хотела проводить время с друзьями. На практике это означало, что она отправилась в библиотеку кое-кого найти – тех, кого, вероятно, уже не было в живых. В частности, Стиви собиралась отыскать Фрэнки и Эдварда. А сведения о Фрэнки и Эдварде, скорее всего, хранились в материалах, которые она намеревалась получить у школьной библиотекарши Киоко Оби.

Библиотека, носившая имя «Астерия», располагалась в одном из самых изумительных зданий на территории школы. Альберт Эллингэм считал библиотеки святилищами знания и поэтому спроектировал ее в виде небольшой готической церквушки с башенкой. Внутри она отличалась одной потрясающей особенностью – из-за какого-то архитектурного выверта, стоило открыть дверь, как тут же взмывал сквозняк и вихрем кружил в открытом пространстве, поднимаясь все выше и выше по балконам, украшенным замысловатой витой ковкой, похожей на окаменевшие кружева. Сквозь витражные окна с изображением греческих Титанов – Гелиоса, Селены, Метиды, Эос, Лето, Паллады и Персея – струился разноцветный свет.

Киоко восседала на стуле за монументальным столом, напоминая судью на возвышении. С той лишь разницей, что на судье была теплая кофта с начесом, а волосы хранили следы от велосипедного шлема. Помимо прочего она руководила школьным велосипедным клубом, каждый день по утрам поднималась на байке по крутой подъездной дорожке, а по вечерам спускалась, совершая подвиг, который вполне можно было считать квалификационным зачетом для участия в Олимпийских играх.

Народу в библиотеке было совсем немного – несколько человек сидели за массивными столами, все в наушниках, поэтому поговорить, похоже, можно было вполне.

– Не трать попусту время, – произнесла Киоко в качестве приветствия, – мне только что сообщили, что ты вернулась.

Стиви полагалось улыбнуться и кивнуть, но она в итоге лишь изобразила пожимающий плечами смайлик.

– Мне для изучения нужны кое-какие материалы, – сказала Стиви, – по нашей школе. Нужно кое-что выяснить о самом первом наборе. И, конечно же, список студентов. У вас такой есть?

Киоко кивнула и сделала большой глоток из бутылки воды с гербом Эллингэмской академии. Потом поставила на стол небольшую табличку «БИБЛИОТЕКАРЬ СКОРО ВЕРНЕТСЯ» и махнула Стиви на дверь из темного дерева с надписью «Канцелярия библиотеки», начертанной золотистыми буквами.

Передняя часть библиотеки Эллингэмской школы представляла собой величественное помещение, украшенное ковкой, стеклом и темным резным деревом, с удивительным фондом книг. Многие из них стояли на полках с момента основания школы в 1935 году – превосходные, тщательно отобранные фолианты, зачастую обтянутые кожей, немые свидетели разыгравшихся здесь событий. Однако Стиви повергала в трепет задняя часть, канцелярия, где на больших металлических полках лежали коробки с документами.

Если любишь преступления, то бумаги для тебя – вещь замечательная. В них может оказаться что угодно. Подборки материалов. Ключи к разгадке тайн. Улики. В коробке с документами можно было покопаться, чтобы обнаружить след, найти на одном-единственном листе одно-единственное предложение, от которого ты так неожиданно замираешь, что начинает кружиться голова, и тебе становится понятно, что дело раскрыто.

В голове у Стиви, по крайней мере, происходило именно так.

– Архив раннего периода вон там, – сказала Киоко, показывая на одну из полок, – тебе нужен…

– Первый учебный год, 1935/1936-й.

– Все правильно, – ответила женщина, направляясь в конец первого ряда полок, – из-за похищений 1935/1936-й учебный год в Эллингэмской академии получился укороченный. Первый полный учебный год начался осенью 1938 года. Впрочем, ты все это и так знаешь.

Стиви кивнула.

– Кроме того, класс тоже был очень маленький, потому как в тот год проводился эксперимент. Так что бумаг о том периоде не очень много. Полного документального отчета тоже нет. Хотя для тех, кто пришел учиться, школа подготовила справочник. Она открыла коробку и достала из нее небольшую книгу в цельнотканевом переплете. На обложке красовалась надпись «ЭЛЛИНГЭМСКАЯ АКАДЕМИЯ». Бумага была толстая и коричневатая на цвет, чернила – буро-красные. Надпись, похоже, вывели от руки.

– Еще есть фотографии, – добавила Киоко, протягивая Стиви плоскую коробку.

Судя по весу и громыханию содержимого, их, похоже, было совсем немного.

– Можешь взять все это в общий зал.

Стиви взяла коробку и пошла за Киоко обратно. Потом села за массивный деревянный стол и включила лампу. Открывая книгу, старалась себя сдерживать. На первой странице присутствовала подробная карта территории школы с указанием уже достроенных зданий и еще не завершенных. Далее шли письмо Альберта Эллингэма, которым он всех приглашал, список преподавательского состава… Стиви листала до тех пор, пока не добралась до списка студентов. Каждому из них отводилась треть страницы. Фрэнки смотрела на нее, в самом низу, первую из тех, где приводились краткие сведения. Одета как Бонни Паркер. Стиви прочла под ней запись.

Фрэнсис Жозефина Крейн, Нью-Йорк

Родилась: 15 февраля 1919 года

Круг интересов: химия, кинематограф, балет

– Вот и ты, – тихо прошептала Стиви.

А через пару страниц нашла и второго разыскиваемого.

Эдвард Пирс Дэвенпорт, Бостон

Родился: 12 ноября 1918 года

Круг интересов: литература, опера, искусство

На школьной фотографии Эдвард самоуверенно ухмылялся, будто знал что-то, неведомое другим.

Немного как Дэвид.

Стиви залезла в коробку с фотографиями. На многих присутствовали здания или стройки. Другие живописали горные виды. Были снимки студентов, сидевших за партами и столами в неестественных позах. Один в точности напоминал рекламу юридической конторы, навязывающей свои услуги пострадавшим в несчастных случаях, – на нем тоже десяток человек с улыбкой смотрели в открытую книгу. Многие предметы меблировки были те же, что и сейчас, в том числе и картины в этой самой библиотеке. На некоторых фото Стиви без труда нашла Фрэнсис и Эдварда.

Помимо прочего ей бросилось в глаза, что Фрэнсис и Эдвард выглядели обеспеченными. На снимках девушка позировала в двух разных шубках – коротком белом жакете и более длинной, темной. На Эдварде тоже была длинная шуба, он стоял с небрежной легкостью богатого парня – слегка склонившись на один бок, с едва приподнятыми в улыбке губами.

Могли ли эти двое студентов похитить Айрис и Элис Эллингэм и Дотти Эпштейн? Наверняка нет! Кто-то обязательно обратил бы внимание на отсутствие двух студентов в день похищения! И как они покинули бы территорию школы? Машин, по всей видимости, у них не было. Да и зачем двум студентам было похищать Айрис и Элис Эллингэм? Кроме того, они были неспособны жестоко избить ночью друга Альберта Эллингэма и агента ФБР Джорджа Марша, звонить и требовать выкуп или же иметь на озере Шамплейн лодку и через два дня приплыть на ней за дополнительной суммой. Одни точно не могли. Но, может, им помогал кто-то еще?

И был ли во всем этом вообще какой-то смысл?

Дотти Эпштейн на фотографиях тоже обнаружилась, но не выглядела богатой. Простая одежда, в которой она присутствовала на большинстве снимков. Однако выглядела она счастливее Эдварда или Фрэнсис: неизменно широкая улыбка, в руке или под мышкой, как правило, книга.

– Я могу их сосканировать? – спросила она у Киоко.

– Конечно.

Она провела Стиви обратно в канцелярию и показала на сканер.

– Когда я впервые сюда пришла, – обратилась девушка к библиотекарше, – вы показали мне старые формуляры с записями о книгах, которые брали студенты.

– Ну да.

– Я могу взглянуть на них еще раз?

– Какая ты быстрая, – с улыбкой ответила Киоко, – сейчас принесу.

Бросив на формуляр первый взгляд, Стиви увидела кучу материалов и книг, которые брала Дотти Эпштейн. Напротив всех стояли ее инициалы – «Д. Э.». Были и бульварные издания: «Воровки», «Будни полиции нравов», «Детективы за 10 центов», «Реальные детективные истории» – но их брал кое-кто другой. Напротив большинства из них стояли инициалы «Ф. К.» – Фрэнсис Крейн.

– Эти журналы у вас есть? – спросила Стиви.

– Я их уже искала, – ответила Киоко, – хотела найти, но их, похоже, уже давно нет. Наверное, какие-то студенты попросили, а потом так и не вернули.

«Эти студенты взяли их и порезали», – подумала Стиви. Если ей удастся найти их в Интернете, можно будет сравнить буквы. Она могла бы сопоставить гарнитуру шрифтов в журналах с фотографиями письма Лукавого. А не она, так кто-то другой. ФБР. Да кто угодно.

Всего она не нашла, но кое-что все же получила. Теперь надо было проделать черную работу, сосканировать добытые материалы и добавить в свою подборку. Она надела наушники, включила «Мое любимое убийство» и начала со справочника. Лист за листом, снимок за снимком – вскоре у нее уже были все страницы.

Потратив на это занятие примерно час, она вернулась в общий читальный зал и открыла компьютер. Пора заняться основательным поиском. Сведений о Фрэнсис удалось найти совсем немного. Несколько упоминаний в светских справочниках, заметка о первом бале, но без особых подробностей и только до 1940 года.

Но вот об Эдварде Пирсе Дэвенпорте кое-что выяснить удалось. «Википедия» посвятила ему коротенькую статью:

Эдвард Пирс Дэвенпорт (1918–1940) – американский поэт. В 1939 году опубликовал свой единственный сборник, «Молочная луна». Дэвенпорт стал известен благодаря связям с другими соотечественниками, поэтами и писателями, в конце 1930-х годов уехавшими во Францию, а также бесшабашному образу жизни. Покончил с собой 15 июня 1940 года, когда в Париж вошли нацисты.

Внизу шла короткая ссылка, которую Стиви тут же нажала. Та вывела ее на небольшой отрывок из книги.

15 июня 1940 года, спустя сутки после того, как нацисты вошли в Париж, Эдвард Пирс Дэвенпорт целый день употреблял опиум и пил фиалковое шампанское. На закате, когда по громкоговорителям на улице объявили ночной комендантский час, он надел золотистый домашний халат и забрался на крышу своей парижской квартиры на Реннской улице в квартале Сен-Жермен. Произнес последний тост в честь города и заходящего солнца, выпил последний бокал шампанского и ласточкой прыгнул на улицу внизу. Его тело упало на нацистский автомобиль, прогнув ему крышу.

– Третьесортный поэт, – сказал один его друг, – но первосортная смерть.

– Дружки у тебя – сущие козлы, – сказала Стиви.

– Я знаю, – ответил чей-то голос, – но других у меня нет.

И в этот момент поднялся крик.

Глава 7

По своему опыту Стиви знала, что бе́лки – создания непослушные, склонные сбиваться в прекрасно организованные стаи и двигаться единым строем. На ее взгляд, эти слишком уж координировали свои действия. Числом где-то с сотню, они неслись по библиотеке, скатываясь по кованым ступеням, скользя по перилам сплошным, непрерывным потоком.

Это зрелище отвлекло ее лишь чуть больше того, что было у нее перед глазами. На столе вытянулись знакомые ладони, длинные и элегантные. Их дополняли поношенная футболка и сильные, жилистые руки. Подняв еще немного голову, она увидела обращенные на нее карие, с золотистыми прожилками глаза.

Когда белки ринулись под столы, Стиви рывком подобрала под себя ноги.

– Чудеса, да и только, – произнес Дэвид, наблюдая за всем этим хаосом, – ну и когда ты вернулась?

Стиви изо всех сил давила в себе желание ударить его ноутбуком, главным образом потому, что не хотела разбить компьютер.

– Чем ты занимался? – прошипела она.

– Я?

– Не строй из себя идиота, – сказала она.

– Этот корабль уплыл. Держись. Мы пока не можем драться. А почему ты меня не обнимешь?

– На выход! – крикнула Киоко, тыча пальцем в Дэвида. – Все на выход.

– Да, учебе это точно не способствует, – едва слышно произнес он.

Стиви схватила свои вещи, швырнула в сумку пару фотографий из коробки и побежала на улицу. Киоко тем временем стала носиться по библиотеке, проверяя окна и запирая двери.

После задумчивого полумрака библиотеки свет снаружи показался слишком ярким. Дэвид схватился за шею и почесал отросшую щетину.

Дэвид Истман, он же Дэвид Истман Кинг, чуть не дотягивал до шести футов роста и отличался жилистым телосложением, словно был сделан из пучков электрических кабелей, которые по собственной инициативе сплелись в человека и по-прежнему с треском искрили на концах. Одевался он всегда в лохмотья, причем совсем не в те, что считаются модными. Джинсы на нем были разодраны, но не профессионалами. Дырки и пятна на футболке появились по его вине – из-за долгой носки и небрежности. На веснушчатом запястье красовался «ролекс» с разбитым циферблатом. В его лице все казалось слишком узким и утонченным, сплошные острые линии. Глаза всегда были полуприкрыты, но за ними скрывалось больше жизни, чем у большинства остальных. Подобные создания делают вид, что спят, хотя с ними надо держать ухо востро.

На Дэвида было приятно смотреть даже в состоянии бешенства. По сути, если говорить честно до конца, то в эти минуты он был даже прекраснее. За исключением разве что челюсти, по которой Стиви узнавала в нем Эдварда Кинга. И улыбки. А еще – всего того, из чего он состоял и что составляло его суть. От этого привкуса во рту она никогда не могла избавиться.

– Чем, черт возьми, ты здесь занимался? – спросила Стиви.

– Я впечатлен, что ты считаешь меня таким могущественным, но мне не под силу контролировать местную дикую природу. Знаешь, быть Богом… так щекочет нервы.

«Я – твой подневольный друг», – подумала Стиви.

На мгновение она решила было сдаться, прямо здесь и сейчас. Ничего не выйдет. Она не сможет флиртовать с таким чудовищным притворством.

Дело. Баночка. Улики. Ее единственный шанс.

По лужайке куда-то торопилась Пикс, то ли с коробкой, то ли с сумкой в руке. Проходя мимо, она бросила на Дэвида взгляд, но подходить к ним не стала и пошла дальше.

– Ты знала, – сказал он, когда Пикс удалилась, – что доктор Нелли Пиксвелл, вдобавок к другим ее достоинствам, еще и хорошо подготовленный активист движения за сохранение дикой природы?

– Что ты делаешь? – сказала Стиви. – Зачем ты послал Пикс избавить библиотеку от белок?

– Мне нужна твоя помощь, – ответил он, – и быстро. Как насчет того, чтобы встретиться через час?

– Зачем?

– Комната Элли, – сказал Дэвид, – я хочу, чтобы ты ее обыскала, то есть сделала то, что обычно и делаешь.

Стиви недоверчиво потерла лицо.

– Ты ведь это дело любишь, – добавил он.

Как она ни хотела, возразить было нечего – обыск действительно был ей не чужд. Однажды она, оставшись одна в комнате Дэвида, пошарила в ней, пытаясь найти то, что он от нее скрывал. Как оказалось, скрывал многое, так что это было довольно честно. Кроме того, она обыскала и комнату Хейза, когда тот умер и ей пришла в голову мысль, что с этим делом что-то не так. Кое-что и в самом деле оказалось не так, Хейза не стало, поэтому она не сделала ничего дурного и никому не причинила вреда.

– Нет? – сказал он. – Это хорошо.

Дэвид говорил серьезно, выражение его лица, как и все поведение, изменилось.

– Позволь мне задать тебе один вопрос. Как ты думаешь, Элли любила бывать на свежем воздухе?

– Бывать на свежем воздухе?

– Ну да. Из всех курильщиков она была единственной, кто не мог зажечь спичку. Я видел, она при мне однажды пыталась. Просто удивительно, она пользовалась зажигалкой потому, что спички представлялись ей слишком мудреными. Прошлой зимой я всерьез подумал, что она погибнет, пытаясь справиться со снегом. У нее нет сапог. Она напрочь лишена чувства самосохранения. Не может водить машину. Создана жить в городах и заниматься искусством. А теперь подумай, сколько усилий потребуется, чтобы самостоятельно спуститься с этой горы. Ответ звучит так: много. Я пробовал.

– Я думала, она все время тайком бывала в Берлингтоне, – сказала Стиви.

– Вместе со мной. У нее там есть друзья, а у них – машины. Я помогал им попадать на территорию школы, шаманя с камерой на въездных воротах. У Элли множество талантов, но умение и ловкость в их число не входят. И вот ты говоришь мне, что она незаметно сбежала, ничего с собой не взяв, не захватив даже телефона, что ее никто не ждал на подъездной аллее на задах школы… что она перебралась через реку. Мостом Элли не пользовалась. Сразу после ее исчезновения Ларри послал на дорогу людей. Река холодная и быстрая, футов десять глубиной. Значит, она бежит одна несколько миль в темноте, вниз по склону горы, перебирается через реку, выходит на дорогу, но при этом ее никто не видит…

– Ну хорошо, – сказала Стиви, – хорошо, к чему ты клонишь?

– К тому, что здесь кое-что лишено смысла, и я хотел бы, чтобы ты сделала привычное для себя дело и покопалась в ее вещах, пока их никто не забрал. У тебя отлично это получается, а ничто другое мне в голову не приходит. Элли – моя подруга, а я понятия не имею, где она. И если кому-то и под силу выяснить, где она и все ли с ней в порядке, то только тебе.

Это что, ловушка? По виду похоже.

Хотя он изложил все достаточно ясно, чтобы Стиви почувствовала: его слова могут оказаться правдой. Дэвид и Элли всегда были близкими друзьями. Впервые приехав в Эллингэмскую школу, Стиви увидела, насколько они были увлечены друг другом, и подумала, что у них любовь. Но ошиблась: они действительно просто дружили.

Кроме того, Дэвид неглуп. Он знает: стоит заронить в голову Стиви идею, как та пустит корни и тут же станет разрастаться. Ее лозы будут оплетать каждую утреннюю мысль, пока не подчинят себе всю остальную умственную деятельность и не оставят ей лишь буйные джунгли желания отправиться на поиски.

К тому же жестяная баночка из-под чая появилась у нее как раз из комнаты Элли.

– Тебе и самой хочется, и ты это знаешь, – сказал он. – Джанелль работает над своим проектом и заперлась в мастерской, а Нейт ничего не увидит.

Они встретились всего десять минут назад, но библиотеку уже успели заполонить белки, и Дэвид предложил ей забраться в чужую комнату.

Это был дом. Все в точности подтверждалось.

Когда Стиви с Дэвидом вошли в гостиную, в «Минерве» было тише обычного. В качестве единственного свидетеля выступала лишь голова лося, и Стиви на мгновение задумалась, не установили ли в ней камеры. Например, в глазах. Может, Эдвард Кинг хотел наблюдать и видеть, когда его сын отправляется спать?

Глупая мысль. Глупая и нервная. У нее вспотели ладони. Дэвид дышал ей в затылок, Стиви спиной чувствовала его тень, будто у той отросли пальцы.

– Джанелль! – позвала она.

Тишина.

– Нейт, ты здесь?

Одна лишь лосиная голова пялилась на них наверху.

– Да говорю тебе, – сказал Дэвид, – все принадлежит нам. Мило и уютно.

В доме – во всем доме – только Дэвид и она. Одни.

– Дверь… заперта?

Дэвид вытащил из кармана ключ.

– Где ты его взял?

– На сей счет можешь не беспокоиться, – ответил он.

Хотя на улице светило яркое полуденное солнце, в коридоре коттеджа «Минерва», освещенном лишь крохотным витражным окном у лестницы в конце холла, было очень темно. На стене висел светильник, однако днем его никто не включал. Стиви тихонько прошла мимо двери Джанелль, миновала свою и направилась в конец, где их ждала комната № 3.

Она лишь самую малость отличалась от комнат Джанелль и Стиви: немного большей шириной и наличием алькова. Там были свалены три небольшие коробки, значит, какие-то вещи еще остались, хотя, конечно же, не все. Когда Стиви была здесь в последний раз, на кровати громоздились кучей цветастые одеяла и покрывала. Повсюду валялся всякий хлам: принадлежности для рисования, краски, пастельные мелки, карандаши, горжетки, кучи грязной, но яркой одежды, книги, фотографии, рисунки, оплавленные свечи, бутылки из-под вина с торчавшими из них павлиньими перьями. Сейчас ничего этого больше не было. Кровать приобрела первозданный вид – небольшой деревянный казенный каркас с затянутым пленкой матрацем. Стихи и рисунки, которые Элли повесила на стену, там и оставались, напоминая старое граффити. Цитаты, тексты песен, отрывки из стихотворений на французском и английском языках, хлесткие мазки цвета, броские и пестрые рисунки, брызги краски… Мозг Элли представлял собой яркое деятельное пространство, и она украшала его содержимым свой мир.

Один из методов осмотра места происшествия сводится к тому, чтобы начать с большого, а потом двигаться к малому. Стиви так и поступила. Сначала обошла комнату по периметру, глядя на рисунки и распечатки, проверяя ящички и шкафы, чтобы посмотреть, не осталось ли там что-нибудь.

Столешницу, как и прикроватную тумбочку, по-прежнему покрывал толстый слой пудры и воска.

Стиви открыла дверцу шкафа. Там не оказалось ничего, кроме скомканного пластикового пакета для покупок из супермаркета. Убедившись, что комната сама по себе не может ей ничего рассказать, она занялась коробками, внимательно просматривая каждую из них. В верхней, как и говорил Дэвид, оказалась одежда – удачные приобретения из магазина эконом-класса и шмотки в стиле парижских панков. Вычурные винтажные футболки, просторные брюки, в каких любили щеголять хиппи, тряпки, не поддающиеся определению. В следующей коробке хранилось снятое с кровати постельное белье, а в самой нижней – полотенца и банные принадлежности. Стиви внимательно осмотрела набор шампуней и гелей для душа с логотипом известного супермаркета, французское масло для ухода за телом и сложила все обратно в коробки.

– Что-нибудь нашла? – спросил Дэвид, стоя у окна. – Как там клетки твоего серого вещества?

Она махнула ему рукой, чтобы отвязался.

Все, находившееся в этой комнате, Элли привезла с собой в Эллингэмскую академию. И волшебную коробочку тоже хранила здесь. Стиви должна была постараться. Что это помещение могло поведать ей об Элемент Уокер?

Стиви легла животом на пол и подперла руками голову. Доски все еще сверкали былым блеском, в щели между ними кое-где застряли кусочки перьев. Здесь, внизу, ощущался запах ладана, который Элли без конца жгла вопреки школьным правилам.

– Никакого огня, Элли, – вслух произнесла Стиви.

– Что? – переспросил от окна Дэвид.

– Это первое, что я услышала об Элли в день приезда, еще до твоего появления. Ты опоздал, а нам устроили вводный инструктаж…

Стиви оглядела комнату с нового, выгодного ракурса – с высоты хлопьев пыли.

– «Никакого огня, Элли», – сказала ей Пикс. – Должно быть, по ее вине когда-то вспыхнул пожар.

– Ага. В прошлом году. Она сбила свечу.

– Здесь?

– Да, здесь.

– И при этом не могла даже зажечь спичку, – произнесла Стиви, больше для себя, и встала на колени.

И где же искать Элли, курильщицу, которая не могла управляться со спичками? Альберт Эллингэм тоже устраивал поиски – упорно пытался найти потерянную дочь. Вся эта история как раз о ней и была. И вот теперь в горах потерялась еще одна дочь.

Рядом с коробкой у двери Стиви увидела Руту, любимый саксофон Элли. Играть на нем она не умела, но это ее не останавливало. Руту она купила на деньги, которые Хейз заплатил ей за сценарий «Конца всего», а ему их, в свою очередь, дала его девушка Гретхен. В день, когда Стиви повстречала Элли, та играла на саксофоне в ванной в конце холла, крася платье – и себя саму – в розовый цвет. Именно там, под ванной, Стиви обнаружила кусочки металла от компьютера Хейза, где его спрятала Элли.

Сколько же всего обрушилось на Руту.

Стиви подошла и взяла саксофон. И в этот момент увидела тянувшуюся к стене подпалину. Ее когда-то зачистили и закрасили. Присутствовало что-то еще. Этот уголок явно выглядел подозрительно.

– Эта история со спичками тебе не кажется странной? – спросила Стиви, наклоняясь, чтобы рассмотреть стену.

– Я потому тебе о ней и рассказал.

– Нет, – возразила Стиви, – ты рассказал мне ее, объясняя, что одной в лесу ей не справиться. Ты не считаешь это необычным? Элли ведь художница. И с руками у нее все в порядке.

Судя по виду, там когда-то что-то упало: на полу виднелся продолговатый темный след. Но непонятным ей показалось другое… какая-то неровность на стене. Она наклонилась к ней, провела рукой вниз до плинтуса и нащупала впадину – крохотную, всего в несколько миллиметров.

– Дай мне мою сумку, – сказала она Дэвиду.

Он подтолкнул ее по направлении к Стиви. Та дернула ее на себя, залезла внутрь и нашла ручку. Сняла колпачок и поддела плинтус. Дэвид подошел к ней и присел рядом на корточки.

– Включи фонарик на телефоне, – сказала она.

– Что это?

– Пока не знаю, – нетерпеливо бросила она, – включи фонарик.

Он задействовал соответствующую функцию. К этому моменту Стиви уже расшатала доску, которая поддалась довольно легко. Ее когда-то явно вытаскивали. За ней, у основания стены, обнаружилось отверстие размером с кулак.

Язвительных комментариев Дэвид больше не отпускал. Лишь молча протянул девушке фонарик. Перед тем как взять его, она сунула руку в передний карман сумки, вытащила пару голубых нитриловых перчаток и надела их.

– Ну дела! – сказал он. – Ты что, носишь с собой перчатки для осмотра места преступления?

– Их можно купить в любой аптеке, – сказала она и взяла у него телефон, – так что можешь приобрести.

Она легла на пол, припала щекой к полу и заглянула в отверстие. За ним зияла пустота, темная и затянутая паутиной. Стиви повернула телефон, чтобы добиться наилучшего освещения, и протянула руку – медленно, на тот случай, если там окажутся провода или какие-нибудь острые края. Потом все дальше и дальше, дюйм за дюймом, пока не достигла конца ниши. В длину та была примерно с ладонь. Почти способная вместить коробочку из-под чая, но все же недостаточно большая для этого.

Она подняла голову, подползла ближе и сунула руку вверх.

Там тоже оказалась полость. До самого верха. Места для коробочки более чем достаточно.

– Стало быть, там есть дырка? – сказал Дэвид. – Очень хорошо. Я хотел сказать, ты никогда не разочаровываешь своими…

– Ты можешь хоть секунду помолчать?!

Стиви поводила рукой в разные стороны, чтобы понять, нет ли там чего.

– Может, у Джанелль есть миниатюрная камера для лапароскопии, – сказала она, – или…

Палец на что-то наткнулся – ощутил какую-то ткань.

– Там что-то есть, – сказала Стиви.

Она просунула пальцы дальше, пытаясь ухватиться. Что это – бисерная ткань? Или вещица, из которой выпали перья? Может, фотографии, сумка…

Находка поддалась и упала на пол. Стиви взяла ее и потянула на себя, и в этот момент мозг послал сигнал тревоги, подсказывая, что это совсем не то, что она предполагала. Но порой, начав что-то делать, ты уже не можешь остановиться, и девушка вытащила ее из дыры.

Что это такое – большая мышь или маленькая крыса, – она сказать не могла. Сдохла, должно быть, довольно давно, в одних местах мех еще держался, в других уже истлел до костей. В целом на ощупь твердая, наверное, мумифицировалась от длительного пребывания в стене.

– Фу! – воскликнула Стиви и отшвырнула ее рукой.

Для выражения ужаса подходило не очень, но ничего другого у нее не имелось. Когда понимаешь, что у тебя в руках мумифицированная крыса-мышь, найти слова бывает нелегко.

– Нет, это не Элли, – сказал Дэвид, с гримасой глядя на трупик.

Стиви встала, поспешно отошла от находки, стащила перчатки и сунула их в карман толстовки.

– Ты что, собираешься их сохранить? – спросил он.

– Я не могу бросить их здесь в корзину, – ответила Стиви.

– Думаешь, они ее проверяли?

– Не знаю. Это ведь ты попросил меня сюда прийти.

– Ладно, – сказал он и сдался, подняв вверх руки, – и что ты об этом думаешь?

Стиви еще раз оглядела комнату.

– Во что она тем вечером была одета? – спросила она.

– На ногах лодочки, – ответил он, – помню, я на них смотрел. И легкое платьице. Лодочки и легкое платьице.

Дэвид был прав. Спускаться в таком наряде с горы было трудно.

Комната многое рассказала ей об Элли, представив свободной художницей – небрежной, не умевшей практично одеваться и знавшей французский. Любившей вино и кабаре. У нее было много цветных фломастеров и альбомов для рисования. Окружавшая ее аура ощущалась везде – цвет, блеск и хаос.

Дэвид выжидательно смотрел на нее, ожидая, что Стиви сделает хоть какое-то заявление, но она так ничего и не сказала. В этой комнате не было тайн, которыми она могла бы поделиться. Единственным, что девушка в ней нашла, был дохлый грызун, от которого теперь надо было избавиться.

– Дай мне подумать, – произнесла она, – я…

У Дэвида зажужжал телефон. Он бросил на него взгляд и сказал:

– Мне, похоже, назначили свидание. Вызывают в Гранд-Хаус. Кто-то решил, что я запустил в библиотеку стаю белок.

Он сунул телефон в карман.

– Спасибо, что поискала здесь. Может, с моей стороны это была глупость.

Потом пожал плечами и добавил:

– Я лучше пойду.

Когда он ушел, Стиви внутренне содрогнулась, и не только оттого, что ей надо было положить крысу на какую-нибудь картонку и унести в лес.

Глава 8

В распоряжении следствия имеется множество методов и средств, тщательных и искусных. Отпечатки пальцев. Оторвавшаяся нитка. Собака, лающая в ночи.

А еще «Гугл».

Выбросив крысу, Стиви села и нашла обнаруженные ею имена.

Фрэнсис Жозефина Крейн жила в эпоху, когда еще не было социальных сетей и невозможно было отследить каждое мгновение и каждый шаг чужого бытия. Но даже в ту эпоху каждое событие в жизни известной молодой женщины оставляло свой след. А то, что она была известна, Стиви узнала самым первым делом, когда устроилась в своей комнате.

Фрэнсис Крейн была дочерью Луиса Крейна, основателя и владельца компании «Мука Крейн». В Интернете было полно сведений о ней – одном из самых популярных американских брендов с 1910 по 1945 год. Многие собирали банки из-под «Муки Крейн». Самым примечательным фактом, касающимся ее, по всей видимости, стал взрыв одной из фабрик, во время которого погибли восемь человек и еще тридцать получили ранения. На Крейна обрушился вал критики за недостаточные меры безопасности, а лет через двадцать его компания угасла – ее приобрел более крупный конкурент, слив с другой, а ту – с третьей, и так далее.

Фрэнсис пряталась в ворохе этих историй, скрываясь в глубинах доступных сведений. Стиви мельком увидела ее имя в списке приглашенных на бал, устроенный в Нью-Йорке 19 сентября 1936 года. Затем оно появилось в реестре первокурсников Вассар-колледжа[2]. Но среди выпускников не значилось.

Наконец Стиви обнаружила, что читает отрывки из книги «Лучше домашней готовки! История выпечки в Америке», опубликованной в 1992 году и выложенной частично в виде подборки скверного качества сканов. Она содержала самый большой кусок информации о Фрэнсис, который ей только удалось найти:

Дочь Луиса Фрэнсис прославилась благодаря скандальному образу жизни, способному в прямом смысле превратить существование других в ад. Отчаявшись, родители отослали ее учиться в новую школу своего друга Альберта Эллингэма среди холмов Вермонта. К сожалению, ее пребывание совпало с печально известными похищениями, и девушка вернулась домой. Семья Крейн словно притягивала к себе несчастья.

– И что они хотели сказать этим: «в прямом смысле» превратить существование других в ад? – вслух произнесли Стиви. – Она что, в самом деле порождала ад? Вызывала демонов?

Раздражало и другое, например, тот факт, что автор написала не «горы», а «холмы Вермонта». В итоге утверждение о том, что Фрэнсис и ее семья притягивали несчастья, выглядит сомнительно. Но параграф Стиви все же заинтриговал. И потом о Фрэнсис больше нигде ничего не говорилось.

Стиви отыскала имя автора, Энн Эбботт, и прочла ее библиографию («Джелло! Желе, которое так любит Америка», «Салатные дни: как салат приобрел популярность»). Еще через пару минут поисков у нее был адрес ее электронной почты. Стиви отправила письмо, спросив, нет ли у нее сведений о том, что стало с Фрэнсис. Едва оно ушло, как в дверь постучали, и в щель просунулась голова Джанелль.

– Что делаешь? – спросила она.

Стиви посмотрела в угол монитора и поняла, что шерстила Интернет в поисках Фрэнсис Крейн больше трех часов. Часы показывали почти половину седьмого.

– Работаю, – ответила она, закрывая крышку компьютера, – надо многое наверстать.

Джанелль вошла в комнату. За ней тянулся легкий запах лимона.

– Все носишь свои лимоны? – спросила Стиви. – На счастье?

– Просто я счастлива, что ты вернулась, – ответила Джанелль, присаживаясь на краешек ее кровати. – А когда я счастлива, то это на счастье. Что же касается лимонов, то их я просто люблю. На вот, держи. Я тебе кое-что смастерила.

Она протянула Стиви небольшой пластмассовый предмет, размером с колоду карт, снабженный двумя колесиками.

– Это саморегулирующийся робот, – произнесла она, – можешь прикрепить к нему телефон. Я как-то крутила в руках пару запчастей, работая над инерционным измерительным блоком, мне захотелось сделать что-нибудь для тебя и…

Когда Стиви приняла в дар ее дружеского робота, Джанелль счастливо дернула плечами.

– Как продвигается твой проект? – спросила Стиви.

– Я рада, что ты спросила. Хочешь посмотреть спецификацию?

Джанелль спрыгнула с кровати и через минуту вернулась с открытым ноутбуком. Потом показала Стиви несколько роликов с машинами, в которых все качалось и вращалось. Ее охватило то же воодушевление, которое Стиви испытывала, когда говорила об убийствах, с той лишь разницей, что теперь перед ней были какие-то трубки, моторчики, движущиеся и вращающиеся части. Все это перемежалось с подробным анализом любимой южнокорейской драмы «Уроки любви с тофу». Голова Джанелль представляла собой деятельное, но великолепно организованное пространство, работавшее как одна из ее немыслимых машин. Сюжеты телешоу в нем соседствовали с математическими формулами, плавно переходившими в наставления о том, как добиваться взгляда с поволокой, катапультировавшими ее во вселенную любви, а потом нежно опускавшими обратно на грешную землю физики. При этом она еще ухитрялась ежеминутно отвечать на входящие сообщения.

Но вот о преступлениях она не знала ничего и, вероятно, не проявила бы интереса к находке Стиви (которая, по правде говоря, могла таковой и не оказаться) о человеке, близком к производителю муки.

У Джанелль зажужжал телефон, она глянула в него и сказала:

– Все направляются в юрту, – сказала она. – Ви тоже пошла.

– Вы с ней, похоже, счастливы.

Джанелль негромко взвизгнула. Это был возглас настоящего восторга, маленький кусочек радости.

– Я стараюсь немного заниматься корейским, – сказала Джанелль, – хотя, если по правде, языки – не моя стихия. Ви бегло говорит по-японски и по-корейски, полагая, что мне больше всего нравится его учить. А ты хочешь пойти? Давай возьмем Нейта – и вперед.

До Эллингэмской академии юрты никогда не были частью жизни Стиви. Она о них даже никогда не слышала. А когда впервые увидела огромный круглый шатер, он напомнил ей цирк как изнутри, так и снаружи. Снаружи – один сплошной купол, внутри – куча цветастых ковров, футонов, больших и малых подушек. Юрта представляла собой уголок, где все собирались потусоваться, поиграть в игры, почитать или позаниматься. Строение выглядело странно: ни одного окна, а внутри каркас из расходящихся от центра во все стороны балок, поддерживающих потолок, и решетка, на которой держались стены. Посередине стояла топившаяся дровами печка, придававшая окружению уютный вид, с потолка свисали светильники и яркие гирлянды.

Джанелль и Ви сидели на полу, прижавшись друг к другу спинами. Рядом устроился Нейт, хотя его внимание полностью поглотила игра на планшете. Вся школа активно обсуждала историю с белками. Каждый, похоже, знал, что это дело рук Дэвида, еще не вернувшегося из похода в Гранд-Хаус. Если бы кто-нибудь запустил полсотни белок в библиотеку дома у Стиви, в Питтсбурге, его чествовали бы как героя. Но Эллингэмская академия изобиловала почитателями библиотек, поэтому в воздухе висело ощущение, что это, пожалуй, было чересчур. Можешь обнажаться, можешь орать и болтаться на крыше, но устраивать бардак в святилище книг не смей.

– Что бы он ни сделал, его все равно не выгонят, – пробормотал Нейт, когда они тоже взялись обсуждать эту тему.

– Если смогут все доказать… – сказала Ви. – Похоже, у них есть запись. Они теперь снимают все подряд, в итоге мы живем под колпаком.

Джанелль закатила глаза – лишь самую-самую малость.

– Нет, я серьезно, – продолжала Ви, – знаете, что говорят об этих камерах? Что их навязал кто-то извне. Сама школа их устанавливать не хотела.

– И кем же они тогда куплены? – спросила Джанелль.

– Не знаю. Как бы там ни было, заказ частный. Знаю, вы считаете меня параноидальной бунтаркой, но это действительно так.

Стиви закусила губу. Похоже, ни одна живая душа не знает о том, что со школой связан Эдвард Кинг. Это значит, что вертолета вблизи никто не видел. Стиви чуть ли не физически ощутила, что сидит на тайне как на яйце: стоит пошевелиться – и оно тут же лопнет.

– Не знаю, – сказала Джанелль, – я понимаю суть проблемы, но сказать, что питаю к этим камерам отвращение, не могу. Вокруг… столько всего. Медведи, американские лоси…

– Только не лоси, – сказала Стиви, – американские лоси – фикция.

– Я лишь хочу сказать, что с учетом случившегося камеры – далеко не худшая идея.

– А я говорила только о том, – произнесла Ви, снова переводя разговор в спокойное русло, – что охрана наверняка видела: это сделал он.

К ним подошел еще один человек. Высокий. По сути, самый рослый студент Эллингэмской школы, а может, даже самый высокий человек из всех когда-либо виденных Стиви. Она нередко прикидывала рост людей, считая это умением, полезным в плане наблюдательности. Свидетели, как правило, называли его неправильно. Лучше всего определять рост, сравнивая его с каким-нибудь неподвижным предметом. В данном случае человек доходил до большого сучка на решетке, на которой держалась стена юрты. Базируясь на собственных наблюдениях, Стиви оценивала его рост в шесть футов четыре дюйма, может, даже пять. Он был развитого телосложения, как футболист или, по крайней мере, соответствовал ее представлениям о футболистах. (Они были в ее старой школе, но в нынешней жизни отсутствовали. Девушка не проявляла к ним достаточного интереса, чтобы замечать. Она ненавидела футбол, особенно рекламу автомобилей во время матчей, с бессмысленными слоганами и воинственным мужским посылом о том, как важно американцам взбираться в горы и считать каждый поход в магазин или на игру чем-то вроде агрессивного вторжения холостяка. Впрочем, она просто могла слишком много об этом думать.) Этот парень в футбол наверняка не играл. Он был ужасно бледен, но не благородной бледностью книжного червя, присущей Нейту. Кожа у него, скорее, была бледная, как бумага, и резко контрастировала с черными как смоль, явно крашеными волосами. Картину довершали пурпурные кошачьи контактные линзы, футболка с группой Slipknot и шипастые кожаные напульсники на обоих запястьях.

– Привет, – тихо обратился он к Стиви, – я Мадж. Не думаю, что мы раньше встречались, но Пикс попросила меня помочь тебе наверстать упущенное по анатомии. «Принглс» будешь?

Он обладал на удивление убаюкивающим голосом и говорил как человек, который пришел в студию на запись или же медитировал с помощью одного из приложений, которыми Стиви пользовалась в моменты тревоги.

– У меня и так все хорошо, – сказала она.

Нейт оторвался от планшета и посмотрел на Маджа не без некоторого сочувствия.

– Ага, я буду «Принглс», – сказал он.

Банку чипсов прикончили, и Мадж присоединился к их группке. К удивлению Стиви, они с Нейтом тут же принялись обсуждать какую-то игру. Она почувствовала себя среди друзей одинокой и ушла. Глаза Жермены Батт. Они смотрели на нее с противоположного конца помещения.

– Я скоро вернусь, – сказала она остальным.

Жермена Батт была небольшого роста и едва дотягивала до пяти футов. Свои длинные прямые волосы сегодня она стянула на затылке в пучок. Как и Стиви, она одевалась для работы, которой хотела заниматься: на ней были черный блейзер с белой футболкой, будто ее в любой момент могли позвать в качестве говорящей головы вести новости. Жермена устроилась на пуфике – не в углу, потому как углов в юрте нет, но забившись в укромном местечке с ширмами и журнальным столиком. Сидела одна, склонившись над ноутбуком. Когда к ней подошла Стиви, она что-то печатала, но без какого бы то ни было притворства. Каждая из них знала, что другая не сводила с нее глаз.

– С возвращением, – сказала Жермена.

У нее был высокий голос, слова выходили жесткие и рубленые. Она говорила так, будто печатала.

– Спасибо.

Стиви старалась не слишком давить словами. В том, что после статьи Жермены родители решили забрать ее из Эллингэмской школы, вины девушки не было. Она не хотела, чтобы так вышло. В то же время Стиви тогда сбросили с гор, швырнув на землю внизу, и ей было очень трудно не связывать этот факт с Жерменой.

– Что-то не так? – спросила та.

– Да нет.

– Судя по виду, что-то не так. Кстати, за тобой должок. За тот вечер.

Стиви об этом совершенно забыла. Во время «тихой вечеринки», пытаясь понять, кто взял компьютер Хейза, она попросила Жермену показать на ее телефоне несколько фотографий. А потом пообещала отплатить за эту услугу, хотя в действительности даже не думала, что ее об этом попросят.

– Ты же ведь обо всем догадалась лишь благодаря моему снимку, – напомнила ей Жермена.

– Знаю. И чего же ты хочешь?

– Пока ничего, – ответила Жермена, – попрошу тебя о чем-нибудь, когда придет время.

Стиви вдруг поняла, что стиснула зубы. Она осознанно разжала челюсть, но та самопроизвольно опять вернулась в первоначальное положение.

– Как думаешь, что на самом деле случилось? – спросила Жермена, наполовину закрывая крышку ноутбука.

– В каком смысле?

– С Элли, – ответила Жермена с таким видом, как будто это было очевидно.

– Думаю, она ушла через потайной ход, – сказала Стиви.

– Это понятно, – закатила глаза Жермена, – но куда?

Стиви не любила, когда с ней обращались как с дурой, но, поскольку совсем недавно у нее состоялся разговор с Дэвидом, решила стерпеть обиду, чтобы выяснить, почему Жермена задала ей тот же самый вопрос.

– Может, в Берлингтон? – с невинным видом предположила она.

– Каким образом она могла туда добраться? – сказала Жермена. – Пешком дойти не могла. Позвонить кому-то – тоже: есть листинг всех ее звонков с мобильника.

– Она могла использовать другой телефон.

– Чей? – спросила Жермена, приподнимая бровь.

– Может, взяла у кого-то из друзей?

Дверь в юрту будто по сигналу распахнулась, и на пороге появился Дэвид. У него была собственная манера ходить, предполагавшая, что, куда бы он ни пошел, ему везде будет уютно и хорошо. Эту манеру, грубую и ужасную, он унаследовал от отца. Но в нем присутствовало что-то еще, роднившее его с киношным повесой, явившимся ограбить казино, или с эстрадным артистом, готовым в любой момент выпрыгнуть на середину комнаты.

А может, он просто вошел, а все остальное было плодом воображения химии его мозга.

Он переоделся, теперь на нем были джинсы и облегающий черный свитер, дополнявший его темные локоны и подчеркивавший мускулатуру торса и рук. Он улыбнулся им с Жерменой, потом направился к Джанелль и Ви. Мадж с Нейтом рассматривали на полках какие-то настольные игры.

– Взяла телефон у кого-то из друзей? – повторила Жермена.

– Ну да, – сказала Стиви, вставая, – хотя не думаю.

– Может, есть смысл выяснить? – окликнула ее Жермена, когда она направилась к соседям по коттеджу.

Откинувшись на спинку футона, Дэвид говорил с Джанелль и Ви. Джанелль обратила к нему лицо, на котором отражалось выражение унылого терпения. Ви сложила руки на груди. Судя по всему, он их не впечатлил.

– Я под домашним арестом, – сказал он, – в Берлингтон мне больше ездить нельзя.

– Ты серьезно? – сказала на это Джанелль.

– Ага, – ответил он, – но не думаю, что им это удастся.

– Не удастся, – согласилась она. – И это все?

– А тебе что, мало? – спросил он. – Я даже ничего не сделал.

– Сделал, сделал, – сказала Ви, – это все знают.

– По-твоему, я заклинатель белок?

– Это совсем не круто, – сказала Ви, – ты то всех будишь, то что-нибудь портишь, в том числе и то, что нам нравится и чем мы пользуемся. От тебя у всех нас проблемы, приятель. Ты бы кончал с этим.

– Я думал, учеба – это игра, – ответил Дэвид, – почему, кроме меня, здесь никому не весело?

Ви покачала головой, взяла Джанелль за руку, и они встали.

– Увидимся дома, – сказала Джанелль, подчеркнуто одной Стиви.

– Иногда мне кажется, что меня не любят, – произнес Дэвид, глядя им вслед.

– Ты и сам знаешь, почему, – ответила она.

– Возврат к ответственности, – сказал он, лихо приподняв бровь, – ты знаешь таких, кому это нравится?

– Полно, – заверила его Стиви, – по той простой причине, что…

Произносить вслух слова «твой отец» было опасно. Стиви затылком чувствовала, что их с Дэвидом буравят глаза Жермены.

– Думаю, мне тоже пора, – сказала она. – Ты идешь?

– Конечно, – ответил он, – почему бы и нет?

Когда они проходили мимо, Жермена опустила голову, однако Стиви заметила, что она искоса бросила украдкой на них взгляд.

– Белок типа было около сорока, – произнес Дэвид, когда они вышли на улицу.

– Где ты их только раздобыл?

– Волшебники не раскрывают своих секретов, – сказал он. – Ты так больше ничего не нашла, да?

Он настолько стремительно сменил тему, что Стиви на миг потеряла нить разговора.

– Послушай, – обратилась к нему она, – что, по-твоему, произошло с Элли? Говоришь, она не могла справиться одна? Стало быть, ты думаешь, она здесь?

– Я хочу сказать… – понизил голос Дэвид. – В общем, я не понимаю, как она могла уйти в ту ночь или в последующие несколько дней. Не знаю, как ей удалось выбраться.

– Но давай все же скажем, что удалось, ведь именно это, скорее всего, и случилось, – возразила Стиви. – Ты знаешь, куда она отправилась?

– Да куда угодно, – ответил он. – Элли выросла в коммуне, жила во Франции. Мне кажется, она в… не знаю, в подвальной кафешке в Берлине, а может, где-то еще.

– Трудновато ей было бы уехать из страны.

– Ну хорошо. Тогда она… сидит в серебристом трейлере «Эйрстрим» в Остине и продает дизайнерские тако, а может, поселилась в шалаше на дереве в Орегоне…

– Мысль я уловила, – сказала Стиви, – поскольку Элли ниоткуда, теперь она нигде – это типа ее дом.

Дэвид на несколько мгновений уставился на нее и произнес:

– Ага, правильно, если она нигде, значит, дома.

– А может, в какой-нибудь квартире в Берлингтоне, – высказала мысль Стиви.

– Думаю, она бы уехала. Если ей удалось добраться до Берлингтона, она могла сесть в какую-нибудь машину и укатить. Вряд ли она стала бы здесь задерживаться.

– Но зачем бежать? – спросила Стиви. – Зачем бежать, если ты ничего не сделал?

– Страх, – ответил Дэвид.

– Какой еще страх?

– Страх перед обвинением в убийстве.

– Я не говорила, что она кого-то убивала, – парировала Стиви, – лишь сказала, что она писала сценарии для сериала «Конец всего», а потом взяла компьютер Хейза. И это чистая правда.

– Да знаю я, знаю, успокойся.

– Не говори мне «успокойся», – ответила Стиви, – я сама все это затеяла. И знаю, что говорю. Просто… если она не…

– Послушай, – перебил ее Дэвид, – а может… может, тот сухой лед действительно взяла она, а? Может, Бет Брейв ошиблась, когда подумала, что они разговаривали?

– Сохранилась запись того разговора.

– Да знаю я, но… что, если где-то там была допущена ошибка?

– А что, если это действительно сделала Элли? – сказала Стиви. – Мотив у нее был. Возможность – тоже. Она вполне могла поступить как дура, напортачить с видео. Элли непохожа на человека, знакомого со всей этой наукой. С чего ей было думать, что это причинит ему вред?

– Элли не такая, – сказал Дэвид, – она не стала бы тащить сотню фунтов сухого льда, чтобы помешать другому человеку заниматься искусством.

Стиви впервые уловила в его голосе нотку раздражения.

– Я лишь хочу сказать…

– Послушай, я знаю, что ты сделала, и в этом действительно есть смысл. Я лишь говорю тебе, что она не стала бы это делать. Элли не позволила бы себе испортить произведение искусства другого человека, это единственное, на что она никогда не пошла бы. Я знаю: между нами все закончилось паршиво, и ты, может, мне не доверяешь, но в этом можешь мне поверить.

Поворот был неожиданный.

– Ты имеешь в виду твоего отца, который на самом деле не умер, а оказался Эдвардом Кингом? – спросила она.

– Да, я именно его и имею в виду, если тебя так уж на этом замкнуло. Так вот, чтоб ты знала: я хотел тебе рассказать. Рассказать сразу же. Но у меня было две причины не делать этого. Во-первых, мой отец – Эдвард Кинг, а это значит, что ты меня возненавидела бы. А во-вторых, мой отец – Эдвард Кинг, а это значит, что меня возненавидели бы и все остальные.

– Я даже не знала, что у него есть дети, – сказала Стиви, – не думала, что он может спать с человеческой женщиной.

– Может, – сказал Дэвид, – природа найдет способ.

Он что, подошел ближе? Может быть. У Стиви пересохло во рту. С Дэвидом вопрос заключался в том, что он был очень красив: высокий, стройный, надломленный и ненормальный. Он ей улыбался. Она вновь увидела в его чертах Эдварда Кинга. В этой самой улыбке.

Прекрасная работа, Стиви. Все правильно. Поцелуй его. Он обрадуется.

Напуганная этой мыслью, она на шаг отступила. Ее мозг был не в состоянии разрешить этот изначальный конфликт. Между ею и Дэвидом что-то происходило, пульсировала какая-то субстанция. А теперь вот над головой, чуть ли не буквально, маячил Эдвард Кинг. В его распоряжении были даже нацеленные на них камеры. От этой мысли ее затошнило.

– Я забыла сказать Нейту, что ухожу, – сказала она, – пойду, вернусь… скажу ему.

Дэвид на дюйм вздернул подбородок.

– Ну конечно, – сказал он с едва заметным намеком на улыбку, – Нейт. Давай иди. Увидимся дома.

Он повернулся и зашагал к коттеджу «Минерва», засунув руки в карманы.

Стиви постояла на дорожке, пытаясь переварить всю новую информацию, определявшую ее существование. Ей всегда было интересно, как другим удается жить интересной жизнью. Может быть, именно так – сначала создавая условия, потом переживая события. События, вполне способные застать тебя врасплох, хотя ты сам их желал, готовился к ним. Стиви так хотела расследовать это дело и вот теперь была здесь, вступив в сговор с дьяволом. Она подумала, что убийство, вероятно, именно так и планируется. По всей видимости, ты несколько раз вступаешь в сговор с собой, не можешь дать задний ход, а потом совершаешь шаг, после которого обратного пути уже нет.

14 апреля 1936 года, 6 часов утра

В самом начале очень многое в Альберте Эллингэме приводило Фрэнсис Крейн в восхищение. Она была склонна с симпатией относиться к человеку, без видимой на то причины построившему несколько тоннелей. Он поощрял ее любовь к химии. Велел библиотекарю выписывать все журналы о преступлениях, которые ей хотелось прочесть. Ребята и девушки вместе делали гимнастику, ходили на занятия, завтракали, обедали и ужинали. Когда студентов поймали на выпивке, он приказал персоналу сделать вид, что ничего не произошло. Ему нравилось играть в игры, и они с Фрэнсис не раз сражались в «Монополию».

Своего пика ее восхищение этим человеком достигло, когда он взял ее с собой прогуляться по его владениям и показал место, где динамитом была взорвана гора. Он даже отвел Фрэнсис на склад со взрывчаткой и дал подержать шашку. Она старалась не выказывать волнения, но утаить его, по-видимому, все же не смогла.

– Похоже, тебе это интересно, – со смехом сказал он, – давай, расскажи мне о динамите.

– Это обычный нитроглицерин, в который добавляют абсорбент в виде диатомитовой земли и в качестве стабилизатора соду, – сказала Фрэнсис, – в том случае, если вы не используете тротил, который…

– Браво! – со смехом воскликнул он. – Не ожидал, что ты ответишь так быстро!

Он протянул руку, чтобы взять у нее шашку, но пальцы Фрэнсис инстинктивно на ней сомкнулись. Ей пришлось приказать им ее отпустить.

– Хорошо, что они тебе никогда не понадобятся, – сказал он, – ты можешь быть опасна!

– Наверное, – ответила она.

Альберт Эллингэм разразился взрывом хохота.

– Я должен с большой осторожностью относиться к тому, чему тебя учу, – продолжал он, все еще смеясь. – Твой отец убьет меня, если моими стараниями ты станешь слишком опасна для того, чтобы выйти замуж.

В этот момент для Фрэнсис все рухнуло. Он дал ей динамит и расхохотался в лицо. Это была шутка, о которой он никогда больше не вспомнит, но Фрэнсис только о ней теперь и будет думать.

Она решила, что, если он так уж любит игры, она сыграет с ним в свою. Тоже самую что ни на есть замечательную. Эдварду ее идея повеселиться понравилась, и свой великий план они разработали вместе.

Письмо для его реализации практически не играло никакой роли. Как выразился Эдди, оно стало «крупицей искусства». Идею Фрэнсис позаимствовала в своих любимых журналах, писавших о реальных преступлениях. В них вечно кого-то похищали, и похитители присылали письма, составленные из вырезанных букв. Она думала, что это все выдумки, но в один прекрасный день, сидя на лужайке и читая «Реальные детективные истории», увидела человека, вечно болтавшегося на территории школы, которого все знали как полицейского. Звали его Джордж Марш. Он попал на страницы всех газет после того, как предотвратил взрыв бомбы в автомобиле Альберта Эллингэма, – Фрэнки перечитывала все истории о бомбах. Теперь он, похоже, стал личным телохранителем Эллингэма. Когда он направлялся в Гранд-Хаус, она окликнула его, постаравшись переключиться на самый непорочный регистр своего изысканного нью-йоркского голоса.

– Вы случайно не полицейский? – спросила Фрэнсис.

Мистер Марш с озадаченным видом подошел к ней.

– Да, – ответил он, – раньше был полицейским, но теперь работаю в ФБР.

– О, это, должно быть, так волнительно! Вы, вероятно, многое повидали. Скажите, а настоящие преступники действительно мастерят такие вот послания?

Она протянула ему журнал и открыла на странице, где красовалось схожее письмо. Марш улыбнулся.

– Удивительно, что вы читаете подобные вещи. Не очень-то вяжется с Эллингэмской академией.

– Ах! – воскликнула она. – Я их обожаю. Здесь рассказывается о похищении. Вы когда-нибудь работали над похищением?

– Один раз работал, – ответил он, – такое случается нечасто.

– И что там произошло?

– Похитили жену банкира, – сказал Марш, – когда она выходила из клуба, где играла в бридж.

– А письмо с требованием выкупа присылали?

– Позвонили, – ответил он, – письма не было. Хотели получить пятьдесят тысяч долларов.

– И что же было потом? – спросила Фрэнки, не забыв широко распахнуть глазки и старательно напустить на себя невинный вид.

– Банкир заплатил. Но домой его жена так и не вернулась. Как оказалось, она сама сбежала со своим инструктором по теннису и пятьдесят кусков предназначались именно им. Мы проследили за ними до Майами.

Он бросил окурок на землю и раздавил его ногой.

– Когда кто-то балуется письмами, это зачастую глупо и скучно, – сказал он, – и лишь изредка попадается что-то настоящее. Типа вот этого, из вырезанных букв. Такое точно не забудешь. Однако, если я буду стоять здесь с вами и обсуждать преступления, в то время как вам полагается учиться, руководство устроит мне взбучку. Ведь у вас под этим журналом, похоже, серьезная книга.

Он не ошибся. Под журналом Фрэнсис и в самом деле держала книгу, уделяя внимание одновременно и тому и другому.

– Органическая химия, – ответила она.

– Вы умнее меня, деточка. У меня для таких вещей никогда не хватало мозгов.

Он улыбнулся, приподнял перед ней шляпу и зашагал дальше к дому. Фрэнки пожевала кончик карандаша.

Такое точно не забудешь.

В этот момент ей в голову пришла мысль. А что, если послать Альберту письмо? Поначалу это была шутка. Они с Эдвардом ни в жизнь не отправили бы Эллингэму подобное послание. Но чем дольше она крутилась у Фрэнки в голове, тем больше приобретала массу и форму. Такое вполне можно сделать – только осторожно и стильно. Почему бы не побесить старичка? Почему не познакомить его с искоркой ее талантов?

Когда она вечером поделилась этой мыслью с Эдвардом, он тут же ее полюбил, назвал дадаистической и, ничуть не изменяя себе, решил придать ей конкретное воплощение. В смысле – написать стихотворение.

– Поэтическое правосудие, – сказал он, перед тем как ее поцеловать.

Эдвард показал ей стих Дороти Паркер, который они в своей работе использовали в качестве образца. Сколь же многообразно можно в самой милой манере описывать злодейские жестокости. В конце Эдвард добавил «ха-ха». Письмо следовало подписать – в качестве последнего штриха.

– Это должно быть что-то хитрое и коварное, – сказала Фрэнки.

– Точно! – решил внести свою лепту Эдвард. – А как называют коварного хитреца? Правильно, Лукавый.

Чтобы состряпать на деле это письмо, они улеглись на пол в пустом, недавно выстроенном бассейне, закурили и стали вырезать буквы. Лист бумаги вырвали из блокнота, купленного Фрэнки в Нью-Йорке, – ничем не примечательного, из тех, что можно встретить в любом доме. Надели перчатки, взяли в руки пинцеты и принялись тщательно наклеивать буквы. Некоторые из них получались наклонными, промежутки между ними выходили неодинаковые.

Когда послание было готово, Фрэнки довела свой план до логического завершения. Заплатив одной из поденщиц, она попросила бросить несколько ее писем в ящик в Берлингтоне, объяснив, что это ее личная переписка, которую в школе очень любят просматривать. В итоге за доллар на конверте оказались нужная марка и штемпель, и ни одна живая душа больше не смогла бы связать его со школой.

Прекрасный образчик криминального искусства.

Однако теперь письмо фигурировало совсем в другом деле – о похищении Айрис и Элис Эллингэм. Да еще и Дотти Эпштейн… Вот о чем думала Фрэнсис, ворочаясь ночью без сна на диване. Его посчитают шуткой? Смогут его отследить?

Человек с дробовиком просидел у двери всю ночь. Не сомкнул глаз. Как и мисс Нельсон, которая до самого утра молча ходила, складывала в сумки вещи, разбирала бумаги. И только один раз непреднамеренно бросила взгляд на Фрэнки, когда та сдалась и стала клевать носом.

На рассвете разбудили и других девочек, велев им одеться.

– А что случилось? – спросила Герти, шлепая по полу тапочками на каблуках.

– Ничего страшного, – сухо ответила мисс Нельсон, – мы получили сообщение о заложенной бомбе. Все будет хорошо, но из соображений безопасности вас вывезут за пределы школы.

Заслышав о нарушении привычного течения жизни, все закричали и подняли гам. Потом бросились в ванную, побежали надевать платья и пальто. Что взять с собой? Будет ли завтрак? В общей суматохе Фрэнсис прокралась вниз и скользнула в свою комнату. Ей кое-что понадобится – несколько припрятанных вещиц, без которых было не обойтись. Она уперлась в письменный стол и толкнула его. А когда на фут сдвинула, взяла пилочку для ногтей, села на пол и уже собралась было взяться за дело, но тут в дверном проеме выросла мисс Нельсон.

– Чем это ты занимаешься? – спросила она.

– Да вот, сережку уронила, – невозмутимо ответила Фрэнсис.

– Возвращайся в гостиную.

– Мне надо переодеться.

Мисс Нельсон подошла к шкафу Фрэнсис, схватила платье, протянула его и показала на декоративную ширму.

– Вот и переодевайся.

Фрэнсис взяла платье и пошла его надеть.

– Я лишь хочу сказать, – произнесла мисс Нельсон, – что произошло нечто в высшей степени серьезное. И излишние разговоры могут причинить вред. Ты меня поняла?

Фрэнсис замерла с поднятым над головой платьем.

– Мне плевать, что тебе известно и как ты к этому относишься, – продолжала мисс Нельсон, – на кону человеческие жизни. Я, Фрэнсис, знаю, как ты любишь свои игры, но здесь все по-настоящему. Рядом ходит смерть. Опасность грозит в том числе и одной из твоих соседок по коттеджу.

Фрэнсис глотнула немного воздуха, натянула платье и вышла из-за ширмы. От старой мисс Нельсон, милой и кроткой старшей воспитательницы «Минервы», не осталось и следа. Она превратилась в женщину, стеной стоявшую на ее пути. И Фрэнсис впервые за всю минувшую ночь и утро испугалась. Она опустила глаза на доску плинтуса. То, что там скрывалось, могло доставить куда больше неприятностей, чем ей хотелось. А в стене ее тайны хранились под замком.

– Может… вы дадите мне хотя бы минутку? – как можно смиреннее спросила она.

– Нет, – сказала мисс Нельсон, – твои вещи я соберу сама. Иди.

И Фрэнсис Джозефина Крейн вышла из комнаты, даже не подозревая, что это в последний раз.

Глава 9

Опять тот же самый знак с американским лосем.

Никаких лосей никогда не было и в помине.

Автобус Эллингэмской академии совершал воскресный рейс в Берлингтон. Сегодня в нем ехали всего несколько человек – из тех, кого Стиви не знала. Все надели наушники, каждый читал или во что-то играл. Сама она уткнулась в планшет, перед этим открыв книгу доктора Ирен Фентон «Лукавый: эллингэмские убийства». Она стала первым изданием, которое Стиви прочла по этой теме. Девушка пролистала несколько страниц и перешла к фрагменту с рассказом о том, как обнаружили тело Дотти Эпштейн:

16 мая 1936 года выдалось теплым, с намеком на раннее лето. В половине шестого утра Джозеф Вэнс, прихватив термос с кофе, повез с фермы «Арчер’з Дайери» в кузове своего грузовичка молоко, сливки и масло, которые нужно было развезти по тридцати пяти адресам. Объехав первые десять из них в окрестностях Иерихона и Вермонта, он решил, что самое время съехать на обочину дороги, съесть на завтрак булочку и запить ее кофе. Вэнс припарковался в густой траве напротив «Баббетт’с Фарм», поел, попил и отошел справить нужду к дереву футах в двадцати от дороги.

Впоследствии Джозеф не мог объяснить, что заставило его отойти так далеко от грузовичка; места были тихие, в округе на несколько миль ни души. Тем не менее он отправился к укромному дереву и хотел было уже сделать свое дело, но в этот момент заметил валявшийся на земле предмет, который поначалу показался ему мешком. Вэнс подошел поближе. И только тогда понял, что из мешка торчат ноги – или как минимум их часть. Они казались совершенно бесцветными, разложились от непогоды, их объели дикие звери. Тело скрывалось под слоем грязи и хвороста. Разбросав его, Джозеф увидел вьющиеся девичьи волосы, остатки лица и даже очки.

Он отбежал на несколько футов, ему стало совсем плохо. Затем сел в грузовичок и отправился прямиком в полицейский участок. Маленькую Долорес Эпштейн, блестящую ученицу Эллингэмской академии, наконец нашли. Когда тело увезли и внимательно осмотрели, на правой стороне черепа обнаружился огромный пролом.

С этого момента эллингэмское похищение превратилось в эллингэмское убийство. На фоне поднятой в газетах шумихи об исчезновении жены и дочери магната многие позабыли, что первой жертвой стала студентка, несчастная малышка из Нью-Йорка – девочка, самостоятельно изучившая пять языков, демонстрировавшая незаурядный талант в таком деле, как перевод древних текстов, занимавшаяся химией и физикой на уровне колледжа, обладавшая практически фотографической памятью и запоминавшая все, что читала.

Впоследствии восстановили все передвижения Долорес в тот роковой день. По всей видимости, она была в обсерватории посреди искусственного озера, когда похитители явились туда получить выкуп. Девочке нравилось от всех прятаться и читать, а ее склонность забиваться во всевозможные укромные уголки была всем известна. В тот день она взяла с собой томик приключений Шерлока Холмса, который впоследствии нашли там на полу.

Вполне возможно, и даже скорее всего, Долорес Эпштейн увидела лицо похитителя близких Эллингэма и именно поэтому умерла.

Автобус вкатил в Берлингтон – городок весьма приятный, в высшей степени университетский, чуть неформальный, типичный представитель провинциальной Америки, однако с хорошим кофе, лыжами, йогой и далекими от совершенства профилями Берни Сандерса, начертанными на стенах краской из распылителя. Без моментов помрачнее тоже не обошлось: следов бездомных и обстановки вокруг зловещего здания суда.

Все пассажиры автобуса вышли на Черч-стрит, главной торговой улице. Стиви зашагала к берегу, жадно вбирая глазами магазины, дома и общую картину. Элли могла прятаться в любом из этих домов, в любой из квартир, под которые переделали бывшие промышленные объекты. И в этот самый момент могла таиться, глядя на Стиви из окна.

Но так ли легко было скрываться в подобном месте? Рано или поздно Элли пришлось бы выйти на улицу, а Берлингтон совсем небольшой. Если она и добралась сюда, то потом, скорее всего, уехала с кем-то на машине. Может, направилась на запад, в пустыню, или в Калифорнию. А может, укатила в Канаду. Это был самый быстрый и простой способ избавиться от американской полиции. Не исключено, что она уехала в Бостон или Нью-Йорк, где можно было без труда спрятаться.

Но постоянно отлеживаться на дне очень трудно. Как и бежать. Для этого требовались деньги, удостоверение личности и телефон. Прятаться от камер было сложно. Их понатыкали повсюду: на перекрестках, у банкоматов, на улицах.

Так что она вполне могла по-прежнему скрываться здесь, затаившись в одной из этих новомодных студий.

Стиви стряхнула с себя все эти мысли и зашагала дальше к берегу, к кафе «Тощий блин». Тем утром с озера Шамплейн налетал холодный ветер. Он хлестал Стиви по лицу, заставляя глаза слезиться. Вид – то, что она могла видеть сквозь застилавшие взор слезы, – был поистине поразителен: смазанная, прекрасная водная поверхность и величественные деревья на противоположном берегу. Именно отсюда, из местного яхт-клуба, Альберт Эллингэм отплыл в свой последний день. Его суденышко взорвали чуть выше по реке – как предполагалось, он стал жертвой анархистов, которые решили отомстить за смерть Антона Ворачека, арестованного по обвинению в убийстве жены Эллингэма и похищении его дочери. Эти анархисты покушались на Эллингэма и раньше, но на этот раз им, похоже, удалось все же до него добраться. И именно здесь, чуть дальше по берегу, в месте под названием Каменный мыс, Альберт Эллингэм и Джордж Марш опустили в лодку меченые купюры.

«Тощий блин» представлял собой просторное неброское заведение с неформальной атмосферой и гигантским выбором кофе и блинов. По-прежнему пребывая во власти финансовых эмоций, Стиви заказала большой капучино с куркумой. Помимо прочего, когда впервые встречаешься с профессором, это выглядит круто.

– Привет, Фентон, – произнес парень за стойкой. – Как обычно?

В ресторанчик вошла женщина неопределенного возраста. Доходившие до плеч курчавые волосы на ее голове представляли собой смесь черного и седого в равных пропорциях. Она носила очки в массивной красной оправе. На ней были просторный пурпурный свитер, непромокаемый плащ, коричневые вельветовые брюки и сабо, отчетливо и тяжело грохотавшие по деревянному полу. С плеча свисала заношенная чуть ли не до дыр кожаная сумка.

Стиви немного узнала ее по фотографии автора в книге, хотя там она была лет на двадцать моложе. К тому же в стоявшей перед ней женщине было больше чего-то… необдуманного и случайного.

Они обменялись взглядами и узнали друг друга.

– Ты Стиви? – спросила доктор.

Та кивнула.

– Кофе нам принесешь вместе, – сказала она парню за стойкой, – она со мной.

Потом повернулась к Стиви и добавила:

– Не возражаешь, если мы устроимся на улице?

Стиви хотела было заметить, что на дворе октябрь. В Вермонте. На озере. Доктор Фентон вытащила пачку сигарет и помахала ею.

– Здесь нельзя курить, – сказала она и показала на дверь.

Стиви еще раз намотала на шею шарф и двинулась следом. Доктор Фентон села за столик у двери, не обращая, казалось, внимания на хлеставший их ветер. Она вытащила из пачки «кэмела» сигарету, поднесла к губам руки и сложила их чашечкой, чтобы прикурить. Курящих знакомых у Стиви не было. Доктор Фентон, похоже, это заметила.

– Раньше курить можно было где угодно, – сказала она, – ты, наверное, к табаку не привыкла. К нам относятся как к изгоям.

Она глубоко затянулась и выдохнула дым – еще протяжнее, чем его вдохнула.

– Итак, насколько я понимаю, твой интерес к Эллингэму сводится к делу о похищении и убийствах. Плюс к этому ты хочешь понять, что случилось с тем парнем, Мейзом.

– Хейзом, – поправила ее Стиви и засунула руки в свою красную куртку, чтобы сохранить тепло.

– Ну да, с Хейзом.

Доктор Фентон выпустила султан дыма, большую часть которого ветер швырнул ей обратно в лицо.

– Прости. Ты читала мою книгу?

– А как же, – ответила девушка.

– А как же! – захохотала, одновременно закашлявшись, доктор Фентон. – Просто супер. А как же… Зови меня Фентон. Никаких «докторов». Просто Фентон, и все. Мне так больше нравится. Давай поговорим немного о деле Эллингэма. Что еще ты читала по этой теме?

– Как что? – сказала Стиви. – Все.

– Какие книги, какие статьи? Я должна понять, что тебе известно.

– Мне известно… я думаю… все, – ответила та.

– Мы встретились поговорить, – произнесла Фентон, – так что давай говори, расскажи мне об этом деле.

Просить человека просто поговорить о деле Эллингэма было сродни просить его «просто поговорить» о прошлом или о науке.

– С чего начнем? – спросила Стиви. – С той самой ночи, с предшествующего ей периода или…

– С ночи, – сказала доктор Фентон, сжимая губами сигарету.

Парень отошел от стойки, принес им два кофе, поставил на стол, и Стиви вернулась в 13 апреля 1936 года, к Альберту Эллингэму, остановившемуся на подъездной дорожке. Потом перечислила все общеизвестные факты той ночи: о том, кто где находился, о телефонных звонках, о поездке Джорджа Марша, о меченых банкнотах и о том, кто и как их отвез. Время от времени доктор Фентон задавала ей вопросы, и Стиви без запинки выдавала требуемые сведения.

– Отлично, – сказала доктор Фентон примерно полчаса спустя, выкурив за это время три сигареты, – ты провела неплохую предварительную подготовку. Скажи, кто, на твой взгляд, похитил Айрис и Элис Эллингэм? Кто на самом деле был Лукавым?

– Не знаю, – ответила Стиви.

– Не Антон Ворачек?

– Конечно, нет.

Доктор Фентон долго смотрела на девушку, затягиваясь сигаретой. Стиви даже слышала, как горит папиросная бумага.

– В этом деле замешаны деньги, – произнесла доктор Фентон, – впрочем, они замешаны всегда. Антону Ворачеку до денег не было никакого дела. Чтобы расследовать это дело, надо пойти по следам денег. Похититель Айрис и Элис, кто бы он ни был, знал, сколько денег хранилось в сейфе в кабинете Эллингэма. Откуда об этом мог пронюхать Антон Ворачек, черт бы его побрал?

– Деньги регулярно доставлял банк, – сказала Стиви, – бригадам рабочих платили наличными. Многие знали, что они там. Разговоры об этом, по крайней мере, ходили.

– Правильно. Так все говорят. Проблема лишь в том, что доставлялись деньги очень аккуратно и количество имевшейся наличности варьировалось. Надо было точно знать, когда они поступают и когда заканчиваются.

Стиви, согласившись с этим, ничего не сказала. Как и большинство тех, кто был знаком с делом.

– Тогда, – продолжала доктор Фентон, – надо присмотреться к домочадцам, а народу в тот момент в доме было полно. Человек двадцать штатных сотрудников плюс еще сотня во владениях Эллингэма каждый день недели. Бригады рабочих, персонал школы, учащиеся. И гости. Наверху были Леонард Холмс Нейр и Флора Робинсон, хотя к тому моменту, когда на сцену вышел Джордж Марш, чтобы помочь, ее, очевидно, уже нельзя было найти. В общем, целая куча народа, есть из кого выбирать. Но только не Антон Ворачек. Он был анархист и не пользовался популярностью – идеальный козел отпущения, если на кого-то надо повесить преступление. Я хочу сказать, что верить в это – то же самое, что считать, будто Кеннеди убил Освальд и ему никто не помогал.

Стиви закрыла на это глаза. Обсуждать теории заговоров ей казалось рановато.

– Но это «Дело Эллингэма 101». А ты, похоже, несколько выходишь за его рамки.

Она потушила сигарету о стол, на вид не самый опрятный. Во все стороны полетел серый пепел.

– Ладно, – сказала Фентон, – я тебя беру. Мне говорили, у тебя есть доступ к мансарде в Гранд-Хаусе.

Стиви кивнула.

– Отлично, – Фентон залезла в сумку и вытащила блокнот из линованной бумаги с множеством загнутых страниц, – мне нужно кое-что проверить. Отчетливо прояснить ряд подробностей. Некоторые из них касаются архитектуры. Нужно выяснить, есть ли там кое-какие детали, и если да, то описать, на что они похожи. Вполне возможно, что в этой мансарде ты обнаружишь что-нибудь еще. Думаю, там есть какие-то внутренние документы. Надо посмотреть списки гостей, расписание и все такое прочее. Все это должно храниться в учетных журналах.

Она пододвинула Стиви блокнот и сказала:

– Проверишь все это для меня. Запишешь подробности. Это твоя работа. Дерзай и прояви себя во всей красе.

Стиви взяла блокнот и пролистала его. Вопросы Фентон касались меню, узоров на китайском фарфоре, пребывания тех или иных лиц в доме в определенные дни, цвета стен. Вещей самых что ни на есть обыденных.

– Моя книга все изменит, – сказала Фентон, – я обладаю информацией, которая очень многих удивит.

Стиви с интересом подняла на нее глаза.

– Что же это за информация?

– Пока я оставлю ее при себе, хотя ты и сама сможешь все узнать, если преуспеешь в своей работе.

Претензия прозвучала серьезно. Но у Стиви в сумке, опять же, в этот самый момент находилось нечто, что могло бы придать делу совсем новые очертания. Она захватила эту вещицу с собой потому, что не пожелала оставлять, уезжая из школы, а еще потому, что ей в голову пришла фантазия показать коробочку профессору, чтобы они тотчас же объединились и разобрались в деле Эллингэма. Но доктор Фентон, или просто Фентон, своим поведением не сподвигла Стиви ей открыться. Она оказалась как-то… скучнее, чем ожидала Стиви. Может, из-за сигарет. Хотя, может, и по другой причине. Из-за ее глаз, из-за манеры сидеть. С Фентон что-то было не так.

К ним подошел юноша, примерно ровесник Стиви. Светловолосый, с россыпью золотистых веснушек на скулах и носу. На нем были облегающая черная толстовка, поверх которой он надел синюю шерстяную куртку, и лыжная шапочка. При ходьбе он опирался на локтевой костыль, сжимая его в левой руке. На другое плечо парень закинул латаный холщовый рюкзак.

– Я нашел, где припарковаться, – сказал он, – привет.

Последнее слово было обращено к Стиви.

– Это мой племянник, Хантер, – сказала Фентон, – а это Стиви, моя новая ассистентка, будет помогать мне с книгой. Вы пока поговорите, а я схожу в туалет. Через минуту вернусь.

Фентон встала, схватилась за стол, будто ее повело, и тяжело потопала в кафешку.

Хантер прислонил костыль к стене и опустился на тот же стул, где до этого сидела его тетка. Их сходство было лишь отдаленным и сводилось к одинаково большим голубым глазам. Причем у него их окружали густые светлые брови, постоянно нахмуренные и образовывавшие на переносице складку.

– Ты из Эллингэмской академии? – спросил он.

– Ага. А как ты догадался?

– Тебя зовут Стиви. Ты работаешь над ее книгой. Когда в школе умер студент, твое имя упоминалось в новостях.

– А… ну да, – ответила она, явно смущенная простотой его объяснения, – правильно.

– Ты давно проявляешь к этому делу интерес?

– Пару лет, – произнесла она.

Он закусил губу, кивнул и сказал:

– Я живу с теткой и учусь здесь.

Хантер поискал глазами чашечку с кофе, который пила Фентон, поднял ее жестом вроде бы ленивым, но слишком уж небрежным, чтобы действительно таким быть, потом выражение его лица изменилось, и он поставил ее обратно.

– Что изучаешь? – спросила она.

– Экологию, – ответил он, – науку об окружающей среде: собираюсь спасти мир от глобального потепления.

– А получится? – задала следующий вопрос Стиви.

– Ну попробовать-то надо.

Она кивнула. Это было ей понятно. Надо пробовать. Сделать первый шаг и посмотреть, что из этого получится.

– Я читал о том, что тебе удалось сделать, – сказал он. – Круто, ты и в самом деле раскрыла преступление.

– Ничего я не раскрывала, – ответила девушка, – просто… кое о чем догадалась.

– А эта студентка, ее до сих пор не нашли, да?

– Элли? Нет, не нашли.

– Мне даже в голову не приходит, куда может пойти человек, сбежав из Эллингэмской академии, – сказал он, – края здесь суровые. Я из Флориды и понятия не имею, как к ним приноровиться…

Юноша умолк, будто необходимость говорить приводила его в смущение. Потом показал подбородком на блокнот.

– И что тетка попросила тебя для нее сделать?

– Похоже, проверить некоторые факты, – сказала Стиви.

– Судя по всему, целую кучу.

Она услышала, как по полу застучали сабо возвращавшейся Фентон.

– Вот и замечательно, – произнесла та, – давай с этого и начнем. Увидимся на той неделе, ближе к середине.

– Но на неделе не ходит автобус, – возразила девушка.

– Когда же мы встретимся?

– Может, в субботу? – предложила Стиви.

– Хорошо, давай в субботу. Приходи ко мне домой. Мой офис там. Я живу в университетском квартале. Вот здесь.

Она нацарапала адрес и протянула его Стиви.

– Если что узнаю, мне послать вам по электронной почте или…

– Никаких электронных средств связи, – ответила та, – никогда.

– Хорошо, – согласилась девушка, – без компьютеров, так без компьютеров, я не против.

– Тогда пойдем. Хантер, где ты поставил машину?

– Вон там, – ответил юноша и потянулся за своим костылем, – ну пока. Мы еще увидимся?

В его голосе действительно мелькнула тень надежды или ей только показалось? Стиви была не из тех, кто воображал, будто окружающие стремятся к ним толпами. Она чувствовала, что выглядит хорошо с короткими белокурыми волосами, забранными под черную вязаную шапочку, в красной виниловой куртке и скромных черных джинсах. Стиви нанесла на губы помаду, а это уже кое-что, и подвела брови тенями, которые ей одолжила Джанелль, сказав, что так будет здорово. Джанелль разбиралась в макияже и всегда пыталась заинтересовать Стиви очередной цветовой гаммой или средством для маскировки дефектов кожи. Сама она чаще всего забывала, что у нее есть тело, и даже когда кто-то обращал на него внимание, опускала глаза и оглядывала себя. Надо же. И давно оно здесь?

Раньше для нее, кроме Дэвида, никого не было. Как-то так.

Хотя она, вполне возможно, все это напридумывала. Хантер взял свой костыль и бросил взгляд на тетку, собиравшую свои вещи. Когда они попрощались и ушли, Стиви обратила внимание на два момента. Во-первых, Фентон была не так стара, чтобы нуждаться в помощи, но Хантер, несмотря на это, приехал забрать ее и сопровождать. А во-вторых, он обернулся, бросил на нее через плечо взгляд, и она улыбнулась.

Глава 10

Кто становится убийцей?

Стиви размышляла об этом, сидя в автобусе, катившем после обеда обратно в Эллингэм. Из того, что она читала, видела и изучала, можно было сделать несколько выводов.

Существует версия фильмов ужасов: тень с ножом, некто, сбежавший из больницы в горах во время грозы. Человек, живущий в городе.

В детективных романах убийцей может быть улыбчивый незнакомец, бегло знакомый с ядами. Это родственник, которого не учли в завещании или, наоборот, недавно туда включили. Им может оказаться и завистливый коллега из музея, жаждущий первым сообщить о новом археологическом открытии. Или слишком уж услужливая личность, которая ходит за детективом будто на привязи.

В передачах, посвященных реальным убийствам и другим преступлениям, это новый сосед в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, загорелый, без прошлого, но зато с лодкой, недавно купивший холодильник высотой в человеческий рост. Отшельник, живущий в лесу в лачуге. Незаметный тип на углу улицы.

В криминальных сериалах убийцей обычно бывает третий человек, которого опрашивают полицейские. Тот, кого ты почти сразу и подозреваешь.

В жизни пролить чужую кровь может кто угодно. Мотивы, способы совершения, обстоятельства – путей, ступив на которые один человек в итоге лишает жизни другого, такое множество, как и звезд на небе. И понять этот факт означает сделать первый шаг к поимке злодея. Голоса в твоей голове, которые говорят, что «это точно не он», должны замолчать. Определенного типа убийц нет. Им может быть любой.

Стиви прислонилась головой к холодному стеклу окна и посмотрела на дорожный знак, предупреждающий об американских лосях.

– И никаких лосей, – прошептала она.

Элемент Уокер. Стиви чуть ли не наяву увидела девушку перед собой. Художница. Старательная, порой даже чересчур. Дружелюбная. Девушка со ссадинами на голенях, полученными из-за любви вечно куда-то забираться, и с дырками на носках дешевых атласных туфелек. Элли, у которой лучший друг – саксофон, хотя она на нем даже не умеет играть. Девушка с бутылкой теплого шампанского, привезенного из Франции, которым она без колебаний поделилась с двумя первыми встречными.

Элли, ты кого-нибудь убила?

Это было преднамеренно?

Стиви попыталась вытолкнуть свои мысли в горный воздух, будто посылая в своем воображении Элли текстовое сообщение: «Скажи мне. Я могу тебе помочь. Мне жаль, что все так получилось».

А с чего ей было сожалеть? Она сделала правильные выводы. И сама в действительности ничего не сказала охране – это сделал Нейт. Стиви единственно задала вопрос.

День выдался пасмурный и серый, с обеих сторон над дорогой грозно нависали скалы. Местность вокруг выглядела суровой и прекрасной – с множеством укромных уголков, но холодная и высокогорная. Стихией Элли были краски и люди. Стиви вспомнила, какой увидела ее в свой первый день в школе: одетой как неряшливая, подделывающаяся под панка чирлидерша со спутанными волосами, собранными в пучки по всей голове и завязанными в один узел, чем-то напоминающий детский носок. В тот же день, только немного позже, она взялась красить свою одежку в розовый цвет, попивая со Стиви и Джанелль шампанское, словно устроив им придворный прием. Элли нравилось красоваться на публике, она никогда не пряталась от общества.

Нет. Факты остаются фактами. Стиви выстроила их и мысленно оценила. Элли написала сценарий и украла компьютер. Больше она ничего не сказала, но это было правдой. Правдой. А обвинять за правду нельзя.

За несколько дней до смерти Хейза кто-то позаимствовал у Джанелль пропуск, когда она на базе творчества занималась йогой. Это мог сделать кто угодно. Свою сумку она просто бросила в холле. В то же время этот человек знал, что у Джанелль есть доступ на базу. Он прошел туда, воспользовавшись ее пропуском, и взял приличное количество льда из контейнера для его хранения. Общим весом в несколько сотен фунтов. Для его транспортировки потребовалось что-то большое, типа тачки или гольф-кара. Оттуда, вероятно, его отвезли к люку в лесу, ведущему в тоннель, и постепенно снесли вниз по ступенькам. Потом помещение заперли. Зачем? Предположительно, чтобы напустить тумана. Но сухой лед, если оставить его на столь продолжительное время на открытом воздухе, такого эффекта не дает.

Стиви понимала, что Хейз или Элли не обладали в этой сфере достаточными познаниями. Ни он, ни она в науках сильны не были. Чтобы Элли суетилась рядом ради создания какого-нибудь эффекта, предположить еще можно, однако…

В действительности это было напрочь лишено смысла. Разве что Хейз решил, что место съемки будет тонуть в тумане, или Элли попыталась эту съемку ему сорвать…

Но зачем создавать масштабный сценический эффект, если рядом нет никого, чтобы его снять? А способы сорвать съемку были и другие, куда более легкие, способные действительно сработать.

Но если не Элли, то кто?

Она прислонилась лбом к холодному стеклу, и в голове в такт движению автобуса застучало слово: убийство, убийство, убийство, убийство…

Почему Хейзу пришлось умереть? Он всех раздражал. Обманывал и использовал окружающих. Но убивать… нет, такого он не заслуживал.

Точно так же, как и Дотти, – пока не увидела то, что ей видеть совсем не полагалось.

Мог что-нибудь увидеть Хейз? Да и было ли вообще на что смотреть?

Ей надо было работать по Эллингэмскому делу, и судьба бросила ей для этого в подол самую замечательную, небывалую возможность. Работать с автором книги, посвященной тем событиям, – об этом можно было только мечтать.

Но на периферии ее сознания маячила Элли.

Они свернули и покатили по окрестностям школы, по коварной дороге, обсаженной такими приземистыми и толстыми деревьями, что их ветки даже скребли по стенкам автобуса, и такому крутому склону, что на нем скрипели передачи. Там протекала стремительная речка с крохотным деревянным мостком. Дэвид был прав: пройти здесь представляло собой суровое испытание. По мнению Стиви, преодолеть лес все же возможно, но ой как нелегко. А в темноте еще и страшно. Спуститься вниз, не падая, не спотыкаясь о корни и ветки, не проваливаясь в ямы и не ударяясь о камни, невозможно. А единственный путь преодолеть реку пролегал через мост. Как раз к этому Альберт Эллингэм и стремился: превратить свои владения в крепость. А если и за мостом, и за дорогой с другой стороны велось наблюдение… то с помощью какой магии Элли удалось выбраться? Улизнуть из запертой комнаты по сравнению с этим было сущей ерундой.

Они взобрались на гору и проехали меж двух статуй, изображавших сфинксов. Автобус остановился у портика Гранд-Хауса, и Стиви вышла – под порыв горного ветра. Если она просто бросит взгляд, разве в этом будет что-то плохое? Всего лишь посмотрит, потакая мыслям, которые грызли ее всю дорогу?

Стиви обошла Гранд-Хаус по периметру. На задах дом отгораживал затопленный сад. Она не была уверена, через какое подвальное окно, предположительно, бежала Элли, но возможностей в распоряжении имелось немного. Подвальные окна были забраны решетками и отличались глубокими нишами. Стиви опустилась на корточки и потянула на себя прут. Заперто было наглухо.

О том, куда отправилась Элли, можно было забыть, вопрос в первую очередь заключался в том, как она вообще выбралась из подвала. Стиви не могла ответить на первый вопрос, не дав ответа на второй. Но кое-кто этот ответ мог знать. Нужного ей человека она нашла на обычном месте, за большим деревянным столом прямо у входной двери в Гранд-Хаус.

– Я только зашла поздороваться, – сказала она.

Ларри, писавший что-то на планшете с зажимом для бумаги, поднял глаза.

– Привет… – сказал он. – Отвечаю: нет!

– Я ни о чем не спрашивала.

– А тебе и не надо. На любой твой вопрос ответ будет один: нет.

Она придвинула к себе складной стул, стоявший у двери, и села напротив охранника.

– Сегодня я ездила в Берлингтон, – сказала она.

– Я рад за тебя.

– И встречалась с доктором Фентон, которая написала книжку «Лукавый». Вы ее читали?

– Не помню, – сказал он, опустил глаза и продолжил читать что-то на своем планшете.

В Гранд-Хаусе стоял запах, которого в Эллингэмской академии не было больше нигде. Школа – это сплошной открытый воздух и дым от поленьев. В Гранд-Хаусе же пахло лаком, кожей и сигаретами, пропитавшими своими молекулами дерево, мрамор и хрусталь, – хотя в последний раз их курили в 1938 году, – что породило совершенно новый старинный аромат. Аромат богатства. Даже не денег, а именно богатства. Этот запах не имел ничего общего с сигаретами Фентон, которыми провоняли волосы и шапочка Стиви. Винил оказался к нему невосприимчив. Винил все хвалят.

– Ладно, – произнесла она, видя, что Ларри не желает поднимать глаза, – я действительно собиралась кое о чем попросить.

Ларри предупреждающе щелкнул ручкой.

– Попросить показать мне, каким образом Элли выбралась из дома.

– Думаю, я тебе уже ответил, – сказал он.

– И оттого, что я пришла к вам и спросила, ничего не изменится?

– Не изменится. Ответ все тот же: нет.

– Ну пожалуйста, – сказала Стиви, понизив голос и немного склонившись к столу, – неужели я этого не заслужила?

Выражение лица Ларри предполагало, что нет.

– Ну пожалуйста, – предприняла еще одну попытку Стиви, на этот раз с ноткой печали в голосе, – я чувствую на себе… груз ответственности. То есть… она оказалась здесь по моей вине, и если ее съел медведь…

Никакой реакции. Ларри напоминал собой скалу, на которой стояла школа. Стиви пыталась изобразить смущение, но не знала, как. Наконец она немного прикусила нижнюю губу. Ларри закатил глаза и обвел глазами пустой вестибюль Гранд-Хауса.

– Я куплю вам комплект капсул для кофемашины.

– Купи, – сказал он.

– Я ведь прошу только показать, где она выбралась, вот и все. Это… сводит меня с ума. Она оказалась здесь по моей вине. Или из-за того, что я сказала. Мне только увидеть, и все.

Ларри еще пару раз щелкнул ручкой.

– Если я покажу, ты прекратишь? – спросил он.

– Ну конечно, – ответила она.

Он отодвинул на пару дюймов стул, опустил голову и посмотрел в расположенную рядом приоткрытую дверь комнаты охранников.

– Джилл, – сказал он, – подмени меня на пару минут. Мне нужно спуститься в подвал.

– Ладно, – донесся изнутри голос.

Ларри сунул руку в ящичек стола и вытащил связку ключей.

– Пойдем, – сказал он и встал.

Стиви зашагала в ногу за его спиной.

– Дядя говорил мне: «Ты – горе, но просечь тебя я не могу», – сказала Стиви.

– Так оно и есть, – ответил на это Ларри.

– Студенткой Эллингэмской академии я стала лишь благодаря своей настойчивости.

– Угу.

В подвал Гранд-Хауса можно было попасть через кухню, куда, в свою очередь, вела деревянная дверь под парадной лестницей. За ней открывался пролет ступенек, спускавшихся в помещение, частично расположенное ниже уровня земли. Кухня представляла собой похожую на пещеру комнату с полом, выложенным черно-белым кафелем, и белыми стенами. Хотя старую утварь в ней давно заменили новой, там сохранилась атмосфера 1930-х годов: широкие деревянные столы, один из которых покрывала мраморная столешница, вероятно, для раскатывания теста для выпечки. Повсюду массивные кухонные шкафы и горки с поблекшими деревянными дверцами, слегка покоробившимися и скрипевшими от возраста.

Окна начинались на половине высоты стены, отчего в комнате было немного темнее. С потолка свисали большие круглые светильники. Хотя в воздухе стоял легкий аромат разогреваемых в микроволновке обедов для преподавательского состава и грязных чашек из-под кофе, в целом здесь еще не исчезло ощущение подлинности.

Стиви вполне могла представить, как здесь работали главная повариха и ее помощница.

– Сюда, – сказал Ларри и повел Стиви к неприметной белой двери в дальнем конце помещения, – гляди под ноги, а то тут ступени шатаются.

Здесь Гранд-Хаус казался более настоящим. Едва Стиви переступила порог, как на нее обрушился зловонный подвальный дух – едкий, кислый запашок, застрявший у нее в горле. Когда она ступила на разболтанные ступени, они буквально вскрикнули.

– Вы же все равно собирались мне показать? – спросила Стиви, пока они спускались. – Ведь собирались, правда?

– Если бы я даже тебя сюда не привел, ты все равно добилась бы своего, только как-нибудь иначе.

Стиви засияла от гордости.

– Здесь внизу настоящий лабиринт, так что держись ко мне ближе, – произнес Ларри.

Он повернул направо, и они тут же уткнулись в стену. Справа в ней красовался небольшой проем, а за ним – крохотное пространство площадью всего в несколько футов. За ней шла еще одна каморка, площадью футов десять, к которой со всех сторон примыкали другие комнатенки. В каждой царил мрак, который приходилось рассеивать небольшой, свисающей на проводе лампочкой.

Не так давно, незадолго до смерти Хейза, Стиви добрую неделю исследовала с Ларри тоннель. Поэтому в местечке, способном вызвать приступ клаустрофобии, ей бывать уже приходилось. Хотя этот подвал был больше, его случайным образом разбили на множество небольших клетушек, отгородив старыми кирпичными стенами и таким образом превратив в лабиринт.

– Что это? – спросила Стиви, когда они стали кружить по череде этих миниатюрных ниш.

– Альберт Эллингэм был человек с причудами, – сказал Ларри, – об этом всегда забывают. Да, с причудами. Они с друзьями играли здесь в игры, и некоторые из этих дверей…

В этот момент они и в самом деле подошли к двери. Когда он ее открыл, за ней обнаружилась кирпичная кладка.

– …представляют собой шутку. А чтобы никто не смог изучить его лабиринт, время от времени он приказывал сносить стены в одних местах и строить в других.

– Потрясающе! – воскликнула Стиви. – А почему об этом нет ни слова ни в одной книге?

– Потому что в этот подвал никого не пускают, – сказал Ларри. – Всех этих бессмысленных стен нет ни на одном плане. Они носят чисто косметический характер. Лично я бы их все снес и извлек из этой площади больше пользы.

Каморки ближе к середине подвала были заполнены больше – более крупными и тяжелыми предметами.

Объемистые ящики, старая утварь, груды стульев, старинная мебель. Мимо некоторых из них им приходилось буквально протискиваться. Кроме того, в полу виднелись тяжелые железные люки, и Стиви светила на них фонариком телефона.

– Что это? – спросила она.

– Старые кладовки. В них хранились припасы: яблоки, картофель, консервы. А внизу под нами располагались ледники. Зимой вырубали лед, сносили туда и перекладывали соломой. Ледники существовали до тех пор, пока их не заменили собой холодильники. Сейчас…

Они вышли в одно из самых просторных помещений подвала: футов двадцать длиной и десять – шириной. Оно тянулось до самого окна. Ларри вытащил из кармана телефон и включил фонарик.

– Сейчас, – повторил он, – мы стоим прямо под кабинетом Эллингэма. Эта стена, – он похлопал рукой по кирпичам справа от него, – несущая, и ломать ее нельзя. А вот здесь…

Он несколько мгновений шарил лучом по стене, потом протянул руку и нащупал что-то, располагавшееся за ней. Потом с силой нажал на какой-то кирпич, глухо щелкнула пружина. Он немного надавил на стену, и та поддалась, в действительности представляя собой дверь на петлях. За ней обнаружился узкий проем. Стиви тут же шагнула к нему, но Ларри загородил ей рукой дорогу.

– Можешь заглянуть внутрь, хотя смотреть там особо нечего.

Стиви вытянула шею и сунула голову в чернильно-черный провал. Там стоял настолько острый запах плесени и пыли, что она тут же чихнула. Потом достала телефон, посветила во мрак и едва различила проход самое большее в два фута шириной, в конце которого виднелись ступеньки.

– Это здесь выбралась Элли? – спросила она. – Воспользовавшись потайной дверцей в кабинете?

– Да, она выбралась здесь. Спустилась по лестнице и воспользовалась этим проходом. Вон там…

Он показал на окно. У стены валялось несколько ящиков.

– Тогда эти ящики стояли под самым окном. Само оно было приоткрыто.

Стиви немного постояла, глядя на крохотное окно, заляпанное старой грязью и все в паутине. Снаружи его закрывала решетка.

– Но как? – сказала она. – Откуда ей стало об этом известно?

– Этого я не знаю, – сказал Ларри, – в подвал приходило много людей, однако, по моим сведениям, никто даже понятия не имел об этом потайном ходе.

– Значит, она вылезла в окно, – произнесла Стиви, глядя наверх, – а как ей удалось пробраться через решетку?

– Решетки закрываются вон там, – сказал он, показывая на задвижку, – надо лишь ее отодвинуть, и тогда прутья можно поднять. Мы именно так об этом и узнали.

– Значит, она воспользовалась потайным ходом, спустилась вниз, навалила несколько ящиков, открыла окно и решетку, а потом вылезла наружу. Причем сделала это, скажем, за пять минут?

– Типа того.

– Значит, у нее перед вами было пять минут форы. Причем все это должно было по времени занять всего ничего, потому как ей оставалась еще минута, максимум две, чтобы покинуть здание до того, как вы броситесь за ней.

– Плюс-минус, – сказал Ларри. – Сначала мы спустились в подвал в таком количестве, что в нем было не протолкнуться. Поэтому да, у нее было минут пять форы.

– И куда, по-вашему, она пошла? – спросила Стиви. – У нее же с собой ничего не было. Я имею в виду, кроме куртки. И денег она с собой не захватила. Телефон у нее, надо полагать, был?

– Элли с него не звонила, и он нигде не засветился. Она его либо выключила, либо где-то выбросила.

– И что, на ваш взгляд, она сделала потом? – спросила Стиви.

– Наверное, пошла по дороге, ничего лучше я придумать не могу. Мы тут же отправились туда, но Элли, вероятно, решила срезать через лес. Полиция проверила стоянки вдоль автострады, приглядывала за автобусами, но она каким-то образом проскользнула мимо них. Думаю, у нее есть кто-то в Берлингтоне. Может, кто-то приехал и забрал ее. Это мое мнение.

– А медведь ее не съел? – спросила Стиви.

– Она действительно могла встретиться с медведем, но человеческие жертвы в подобных случаях бывают редко. К тому же мы бы, скорее всего, нашли ее останки.

Эту фразу он произнес слишком уж небрежно, поэтому Стиви ощутила в душе некоторый дискомфорт.

– Думаю, она еще появится, – произнес Ларри. – Семья Элемент долго жила в коммунах, у нее в этом плане целая история. Мне кажется, она нашла способ добраться до одной из них и залегла там на дно. Здесь таких местечек пруд пруди. Но большинство рано или поздно все равно всплывает. Прятаться без конца не хочется никому. Такова человеческая природа.

Прятаться без конца не хочется никому.

– Могу я задать вам один вопрос? – сказала Стиви.

Ларри жестом дал понять, что она только это и делает и ей остается лишь продолжать в том же духе.

– А как обычно поступают те, кто виновен? – произнесла она.

– Как правило, лгут, – ответил он, – некоторые тут же дают слабину, но другие, холодные как лед, врут тебе прямо в лицо, даже не краснея.

– Может, они говорят какие-то слова или совершают некие поступки, по которым их можно вывести на чистую воду?

– И да, и нет, – сказал Ларри, – дело не в них, а в тебе. Приобретя достаточно опыта, ты учишься определять ложь. Но полагаться на это нельзя. Всегда надо отталкиваться от улик. Даже если у тебя самая лучшая в мире интуиция, значение имеют только факты.

– Стало быть, полагаться на чутье нельзя, – сказала Стиви.

– Только не в таком деле, как установление вины. Но чутье может помочь в других случаях и уберечь тебя от мучений.

В том, как он это произнес, присутствовала едва заметная нотка сарказма.

– А сами вы как считаете: Элли виновна? – спросила она.

– Она выглядит… испуганной, – ответил Ларри, – но так и должно быть.

Между ними на секунду повисла тишина, заполненная лишь остатками страха Элли.

– Послушай, – сказал ей Ларри, – мы не знаем, что произошло. Однако я склонен полагать, что это был несчастный случай, неудачная проделка или что-то в этом роде. Насколько мне известно, они вместе ее готовили, вместе притащили сухой лед. На мой взгляд, Элемент и Хейз попытались сделать то, чего делать совсем не следовало. Что бы она ни натворила, что бы там ни произошло, не думаю, что это преднамеренно. Если вообще что-то действительно натворила. Элли не показалась мне опасной личностью. Тебе бояться нечего. Теперь здесь все под наблюдением. По всему периметру светильники и камеры. Все то, чего я добивался много лет. Она к тебе больше не приблизится. Я не позволю.

Стиви посмотрела на Ларри, и ей вдруг захотелось расплакаться. В ее душе что-то растаяло. Может, благодарность? Или затаенный страх?

Она сжала руки в кулаки и повернулась обратно к той части помещения, которая утопала во мраке, к сырому подвальному лабиринту, в котором они оказались. Сколько же здесь насчитывалось мест, сколько темных углов, в которых можно было затеряться. Уму непостижимо.

Стиви опять повернулась к небольшому окну. Его ширины едва хватало, чтобы протиснуться. Весь этот побег потребовал бы такой… бравады, что ли. Элли пришлось призвать на помощь все свое мужество.

Ларри жестом показал, что пора возвращаться – тем же путем, по которому они сюда пришли, по узкой освещенной дорожке. Он дернул за веревочку, и весь подвал погрузился во мрак. Во тьме лишь слабо мерцало окно, похожее на тусклый глаз, прикрытый тяжелым веком.

Выйдя из Гранд-Хауса, Стиви заметила в фонтане Нептуна нечто такое, чего там не было, когда она шла к Ларри. В нем сидел Дэвид, струи воды, вырывавшиеся из разинутых ртов могучих рыб, друзей подводного царя, обрушивались ему на голову, распрямляя волосы.

– Это называется «поведение, направленное на привлечение к себе внимания», – произнесла Стиви, подходя к нему.

– Его скоро отключат на зиму, – ответил Дэвид и открыл рот, чтобы глотнуть фонтанной воды.

– А она чистая? – спросила она. – Может, ее не стоит пить?

Дэвид пожал плечами. Потом встал и вылез из фонтана. С его одежды стекала вода. Он сунул руки в карманы шорт и подошел к ней, будто в его поступке не было ничего необычного.

– Сходи к психотерапевту, – сказала она, – говорят, помогает.

– Да пробовал я. Заканчивается всегда одинаково – слезами. Думаю, я помогаю врачам переживать моменты настоящего прорыва. Что-то ты подзадержалась в Гранд-Хаусе. Чем занималась?

– А ты что, за мной следил?

– Нет, не следил, – сказал он, – просто мне стало интересно. Так что ты там делала?

– Просто смотрела, – ответила Стиви.

– Где?

– В подвале.

– И что увидела?

– Лабиринт, – сказала она, – подвал там с причудами. Но теперь мне ясно, как Элли сбежала. Она прошла по потайному ходу и вылезла через подвальное окно.

– Это мы и так знаем, – заметил Дэвид, – весь вопрос в том, что было после.

– У меня ответа нет, – сказала она. – Я пытаюсь его найти. Ты просил меня посмотреть, я и посмотрела.

Дэвид в мокрой толстовке немного дрожал. Осенняя погода еще не наступила, но день вряд ли подходил для того, чтобы разгуливать в насквозь мокрых шмотках. Помимо своей воли Стиви отметила про себя тот факт, что он по-прежнему за ней следил, а всю историю с фонтаном затеял лишь для того, чтобы произвести на нее впечатление. И действительно ее впечатлил. Странно, но в мокром виде Дэвид выглядел хорошо.

– Ну так смотри быстрее, – сказал он.

Как сказал Эдвард Кинг, поговорить любезно с человеком не составляет труда.

Дэвид даже голосом немного походил на отца. Слова другие, но вот тембр тот же самый. Яд Кинга проник повсюду.

– Это от меня не зависит, – резко бросила она.

– Я ничего такого и не говорил, – ответил Дэвид, – просто… время-то идет.

– Моей вины в этом нет…

– Я и не утверждал, что…

– Ну конечно! Зато ведешь себя так, будто это все из-за меня! – сказала она и ушла.

Ввергнуть себя в состояние возмущения оказалось на удивление легко. Ей приходилось бороться с собой: не видеть Дэвида, отвергать свои чувства к нему. Желания из себя надо выдавливать. Ссора была не хуже любого другого способа от всего отвлечься. Только вот работала далеко не до конца.

К тому же Стиви помимо своей воли задавалась вопросом: Дэвид винил ее в случившемся? А все остальные?

Глава 11

– Анатомия, – сказала Пикс, написав это слово маркером на белой доске, – греческое слово. Префикс «ана» означает «отдельно». Корень «том» – «резать». А вот термин «диссекция», то есть вскрытие, пришел к нам из латыни. «Дис» тоже означает «отдельно», корень «секаре» – «резать». Таким образом, анатомия и вскрытие близки как по языку, так и на практике. Чтобы понять, как функционирует тело, надо залезть в него и посмотреть.

В понедельник утром Стиви опять пошла на занятия в рамках первого курса – анатомию и физиологию, которые преподавала Пикс. Анатомия относилась к числу тех предметов, которые она больше всего жаждала изучать в Эллингэмской академии, – эту науку ей полагалось знать.

По программе они подошли к вскрытию, а это означало, что заниматься теперь будут в лаборатории. К тому же теперь у нее был новый напарник – Мадж с его цветными контактными линзами.

– На этой ноте, – произнесла Пикс, – давайте спустимся вниз, где каждый из вас возьмет набор инструментов для вскрытия, овечье сердце и займет свое рабочее место.

Стиви без особой охоты пошла вниз, взяла один из подносов с ассортиментом скальпелей, ножниц и зондов, потом вытащила из холодильника овечье сердце в вакуумной упаковке – темно-красное, почти что черное.

– Ты что предпочитаешь: резать или рисовать схему? – спросил Мадж.

Стиви бросила взгляд на сердце. Оно напоминало собой упакованную вареную свеклу и, как ей ни нравилось надевать перчатки, особого восторга у нее не вызывало.

– Рисовать, – ответила она.

– Отлично.

Они натянули лабораторные перчатки, Мадж взял сердце и разрезал пакет.

– Любишь анатомию? – спросила она.

– Обожаю, – спокойно ответил Мадж.

– Хочешь стать врачом?

– Хочу работать в «Диснейуорлде», – сказал он.

Стиви подняла глаза на своего напарника по лаборатории и окинула взглядом все его шесть с половиной футов роста, включая крашеные волосы цвета воронова крыла, пурпурные контактные линзы, придававшие зрачкам вид как у змеи, шипастые кольца и браслеты.

– Что ты на меня так смотришь? – спросил он.

– В «Диснейуорлде»? – спросила она.

– Да, я люблю Всемирный центр отдыха Уолта Диснея. Смотри.

Он наклонился и пальцами в перчатках потянул за воротник своей футболки с надписью Slipknot. Там обнаружился приколотый булавкой предмет – покрытый эмалью значок с изображением Микки Мауса.

– Такие вручают тем, кто проработал там год, – сказал он, – я собираю их. У меня таких уже около сотни.

Мадж опять выпрямился.

– Вот почему у меня нет татуировок, – сказал он, – актеры не должны иметь их, по крайней мере, на виду.

– Ты хочешь стать там актером? – спросила Стиви. – Типа изображать из себя Микки Мауса?

– В «Диснейуорлде» весь персонал называют актерами, – сказал он, – в конечном счете я хотел бы создавать новые аттракционы, но для начала могу поработать и с посетителями парка. Где делаем первый надрез?

Выйдя из здания и все еще распространяя вокруг себя запах анатомирования, Стиви увидела Дэвида, который сидел и ждал ее. На нем были солнцезащитные очки, выглядел он самодовольным.

– Привет, Скуби, – сказал он, – ну что, блестящие идеи в твой голове не появились?

Прошлым вечером Стиви с ним поговорила, рассказав о том, что ей удалось увидеть в подвале, хотя этот осмотр отнюдь не позволил ей продвинуться вперед.

– Я тебе говорила, – сказала она, – она явно прошла по потайному ходу, похватала то, что было под рукой, чтобы дотянуться до окна, и вылезла.

– Это мы знаем, – ответил Дэвид. – Странно другое: она ничего не сказала мне о том, что одна из стен в Гранд-Хаусе на самом деле на шарнирах, что ее можно повернуть, открыть и уйти. Мы с ней делились такого рода сведениями.

– А другие такие ходы тебе известны? – спросила Стиви.

– Я много чего знаю, – с улыбкой произнес он. – Если будешь себя хорошо вести, то я, возможно, тебе и расскажу. Весь вопрос в том, как она выбралась из окна и потом буквально растворилась. С учетом всего того, о чем я уже говорил.

– А какие у тебя на этот счет мысли? – сказала Стиви. – Поставь себя на ее место.

– Возможно, той ночью она где-то спряталась, – ответил он, – у меня всегда было такое ощущение. Мне кажется, она где-то затаилась и сидела до тех пор, пока не придумала, что делать дальше. Нор, в которые можно забиться, здесь полно. Но потом идет провал, и как раз это меня и беспокоит. Ни куртки, ни телефона. Даже не знаю. Где-то она телефоном воспользовалась. Но где – я не знаю и узнать не могу. Хотя… думаю, мне надо сходить к математичке.

– Ты пойдешь к математичке? – спросила Стиви.

– Время от времени я к ней заглядываю, – ответил он. – Коротышке приходится вставать на пальцы. Доктор Шорт… она меня обожает. Остальные – тоже. Я вообще симпатичный.

Он снял очки, подмигнул ей, повернулся и направился в класс.

Что, черт возьми, это может значить? Они явно опять подружились. Дэвид, по крайней мере, считал именно так.

Стиви стряхнула с себя замешательство и направилась в Гранд-Хаус. Ей предстояла работа.

В мансарде Эллингэма царила подлинная магия. На территории всей школы она, эта пещера, возвышающаяся над всем остальным, просторная и широкая, размером с отпечаток ноги Гранд-Хауса, пожалуй, была самым укромным уголком. Она утопала в полумраке, который едва рассеивал сочившийся сквозь жалюзи свет. Именно здесь, на этих железных полках, нашли последнее пристанище обломки жизни Эллингэма. Стиви еще раз прошла среди них, открывая свою душу для покоя. В мансарде слегка пахло пылью, но то была прекрасная пыль легенд, нежно плененная ворсом бархата, осевшая свежевыпавшим снегом на зеркалах. Здесь все оказалось в ловушке времени.

Расхаживая по мансарде, чтобы по новой акклиматизироваться, Стиви вспомнила, что на самом деле в этом хранилище было много мусора. Хорошего, но все же мусора. Ящики с дверными ручками. Кипы пластинок. Коробки со старой униформой. Кое-где она давно хотела побывать еще раз, например, в крыле, где хранились старые вещи из кабинета Альберта Эллингэма, всякая мелочь, не заслуживающая того, чтобы быть отправленной в музей либо архив. Какие-то телефоны, провода, неиспользованная бумага и бланки. Она залезла в одну из коробок, где когда-то нашла бланк с логотипом «Вестерн Юнион» с загадкой, которую Альберт Эллингэм написал в день своей смерти:

Где бы ты искал того, кого здесь нет?

Он всегда на лестнице, но не на ступени.

Она заглянула в свой блокнот и покопалась в той же коробке опять, посмотреть, нет ли в ней чего-нибудь, о чем просила Фентон. Там лежали пресс-папье, скрепки, старый фирменный бланк, несколько небольших коробочек с лентой для пишущих машинок «Смит Корона», первосортные перья для ручек «Ф. Б. Бриджз», проволока для записи «Вебстер-Чикаго», бумажная лента для счетного аппарата «Боро»… – все то, что когда-то представлялось важным и существовало повсюду, но теперь утратило свое значение. Старье.

Стиви села на пол и открыла блокнот, который ей дала Фентон. Всего по поручению доктора ей предстояло проверить 307 пунктов. Некоторые из этих заданий можно было выполнить относительно быстро и просто: посмотреть, какие комнаты соединяются между собой дверьми, подтвердить цвета, материалы и узоры. В других случаях придется читать многочисленные тома учетных журналов. Больше всего ее поразило, насколько банальными и даже глупыми были эти детали. Или, по крайней мере, насколько таковыми казались.

Но при расследовании, вероятно, как и при написании книг, необходим поиск и очень важны детали.

Стиви открыла на ноутбуке документ и набросала черновой план своего наступления, сгруппировав пункты по категориям, чтобы искать по несколько зараз. Приложив некоторое количество усилий, она составила семь списков по типам. Эта работа принесла успокоение и избавила голову от всех мыслей. Сортируешь, приводишь в порядок, составляешь список. Вскоре небрежные записи Фентон приобрели четкий формат. Решив начать работу над первым списком прямо здесь и сейчас, Стиви сняла несколько томов учетных журналов.

Они содержали в себе сведения обо всем, что каждый день происходило в доме Эллингэма: какие заказывали продукты и продовольствие, что подавали на завтрак, обед и ужин, какие выполняли задачи. Мясо привозили по понедельникам и четвергам, рыбу – четыре раза в неделю, молоко – в больших количествах – каждый день. Зимой из Флориды специально выписывали апельсины и лимоны. Бакалею, овощи и хозтовары порой привозили три раза в день. Уборка представляла собой массовый непрекращающийся процесс. Наряду с собственно персоналом мыть окна и подметать дворы, полировать мили палисандрового дерева, смахивать пыль с гор мрамора, чистить камины, колоть и складывать дрова, наполнять льдом ледники и чинить все, что нуждалось в ремонте, на грузовичках приезжали местные жители. Кроме того, существовал штат сотрудников, занимавшихся различной работой на прилегающей территории, – небольшая армия садовников, выпалывавших сорняки, сажавших, поливавших растения и умасливавших жизнь на склонах горы. Плюс несколько сот тех, кто достраивал школу. Ей стало предельно ясно, как много Эллингэмская академия значила для местного населения. Раньше или позже, но сюда приходил работать каждый. И каждый что-то продавал. От этого странного человека и его школы в глуши зависели целые предприятия. Столько усилий ради совсем немногих людей – притом что Альберт Эллингэм многим многое давал. И атака, предпринятая против него, была атакой против всех.

На фоне этого, вполне естественно, возникало ощущение, что кое-кто желал Антону Ворачеку смерти. Семью Эллингэма в окрестностях хорошо знали и зависели от нее. Очень многие, хотя бы частично, видели их владения. О тоннелях, вероятно, они осведомлены не были, но те, кто заготовлял лед, знали подвал, поставщики – кухню, а уборщики видели внутреннее убранство дома. Ходили разговоры.

Стиви захлопнула крышку ноутбука и закрыла глаза. Перо. Лоскут бисерной ткани. Губная помада. Парочка предполагаемых бандитов. Что все это значит? Может, Фрэнсис и Эдвард поделились с кем-то своими мыслями? Может, на стороне у них был сообщник?

Ответов у нее пока не было.

Стиви отряхнула с себя пыль и еще раз посмотрела по сторонам. У нее имелись старые друзья, которых следовало навестить. Где-то здесь хранилась коробка с газетами, которые Альберт Эллингэм спрятал в тоннеле – его как раз только что вырыли. Там могло обнаружиться что-то интересное. Стиви не смогла ничего найти. Она прошла в дальний конец комнаты, к главному сокровищу этой мансарды. Оно представляло собой большой холм футов восьми в ширину, прикрытый белым полотном, который она осторожно стащила.

Под ним оказался еще один Гранд-Хаус – его точная копия. Ее сделали для Элис Эллингэм после исчезновения девочки. Она так и стояла здесь, пылесборником, в ожидании ее возвращения. Стиви обошла ее, нашла щеколду, отодвинула и осмотрела комнаты изнутри – в том виде, в каком они существовали в 1930-х годах. На кухне в крохотных кастрюльках что-то варили повара. Вот спальня Айрис с кроватью, застеленной атласным бельем, и комодом с зеркалом, заставленным миниатюрными кисточками и пузырьками с духами. Стиви созерцала эту картину сверху, словно богиня, разглядывая старые спальни и незамысловатые ванные комнаты, выложенные крошечной плиткой. Присутствовал и кабинет Альберта Эллингэма, с копиями стульев, столов и ковриков, вплоть до некоторых предметов, на которые она еще совсем недавно смотрела в натуральную величину.

Был даже он сам – в виде куклы. Стиви взяла ее в руки. Фигурка из китайского фарфора на шарнирах по ее воле склонилась. На ее лице застыла благожелательная улыбка. Этот кукольный домик порождал ощущение глубокого беспокойства. Наверное, именно поэтому его никогда не выставляли напоказ.

Темнело. Мансарда погружалась в полумрак. Похоже, пора идти на ужин. Она вернула куклу на место и направилась к выходу, по пути бросив взгляд на базу творчества и небольшую парковку для преподавателей. Дорогих машин там было лишь две. К одной из них, красному спорткару, шагала доктор Куинн, на ходу меняя стекла очков. На таком автомобиле было бы уместнее зигзагами колесить по какому-нибудь горному массиву Европы или, может, на побережье Ниццы. Но настоящей картиной была не парковка. Со своего места Стиви видела вдали горы. Сколько усилий понадобилось, чтобы все это построить? Взять девственную скалу, на которой никто не мог жить, и построить на ней небольшую империю. Альберт Эллингэм был одержим богами и богинями. Может, он попытался сотворить собственный Олимп, чтобы заполучить в собственность небольшой кусочек земли и неба?

В кармане зажужжал телефон, Стиви его вытащила. С незнакомого номера ей пришло сообщение.

«Надеюсь, все хорошо. – Э. К.»

Эдвард Кинг. Просто дает ей знать, что он рядом. Что у него все под контролем. Сообщение было таким же осязаемым, как и положенная на плечо рука. Она не давала ему своего номера, но именно в этом и было все дело: он говорил, что ему не надо обращаться к ней за подобными сведениями, у него были все возможности добыть их самому.

– Хочешь поиграть? – спросила она у телефона.

Но хода против него у нее не было. Единственное, что она могла делать, – это выполнять задания из списка и отрабатывать следы. Она ему не принадлежала – просто он на время взял ее в аренду.

Вот что она без конца будет себе говорить.

Глава 12

На территорию Эллингэмской академии медленно вползли Хеллоуин и новое время года, потом наступил и сам праздник. Окрестный пейзаж каждый вечер окрашивался в новые цвета, золотистых листьев с каждым днем становилось больше, чем зеленых. Некоторые лозы, змеившиеся вверх по зданиям, приобрели потрясающий красный окрас. В окнах, дверных проемах и укромных уголках появились первые тыквы. Ночи тянули за днями свои длинные пальцы, пытаясь остановить бег времени. Стиви вновь привыкла к Эллингэмской академии, а Эллингэмская академия вновь привыкла к Стиви. В ее комнате стало уютнее. Там установился более привычный запах ее одеяла и стирального порошка, используемого в Эллингэмской прачечной (в которой оказывали услугу: грязное белье отправляли в пакетах, а возвращали обратно чистым и аккуратно сложенным), – такой же привычный, как старый добрый запах дыма от камина в общей гостиной.

Она попыталась наверстать упущенное в учебе и целую неделю даже считала, что ей это удастся. Такую уверенность ей придавал спринтерский забег наперегонки с темами по испанскому языку, продлившийся до трех часов ночи. После этого порыва она почувствовала себя чрезвычайно способной в науках, может, даже блестящей, а то и вовсе непризнанным гением своей эпохи. Но эйфория тут же сошла на нет, когда она поняла, что пропустила сразу несколько топиков по анатомии, отстала на четыре романа по английскому, а реферат по истории, посвященный правлению президента Хардинга, скорее всего, ей не написать никогда. Само его существование представляло собой что-то вроде концептуальной шутки.

С другой стороны, в выполнении заданий Фентон наблюдался заметный прогресс. Она проводила в мансарде долгие часы, преодолевая скуку, которую вызывал в ее душе список. Стиви даже не подозревала, что подробности дела Эллингэма могут ей наскучить, но стараниями Фентон это действительно произошло.

Сегодня, в утро Хеллоуина, она опять ехала в автобусе и везла с собой часть работы, впервые за все время ее пребывания в Эллингэмской школе проделанной надлежащим образом и до конца. Было здорово хоть что-то сделать правильно.

Перед поездкой в Берлингтон Стиви пришлось убеждать Джанелль, что она вернется вовремя, чтобы успеть на праздничную вечеринку в честь Хеллоуина. К этому дню она всегда относилась двойственно. В нем присутствовал целый ряд положительных моментов: шоу, посвященные реальным преступлениям, неизменно приобретали дополнительный размах, все остальные вытаскивали на свет божий собственные эпизоды о загадочных убийствах, а красться в темноте в общем случае было более приемлемо. В то же время она никогда не могла разобраться с костюмами. Первая проблема для нее сводилась к тому, чтобы выглядеть «классно». Этот посыл преследовал ее всю жизнь. Как-то раз, еще ребенком, Стиви на Хеллоуин против ее воли запихнули в наряд диснеевской принцессы.

– Ты такая классная, – сказала ей тогда мама, прикрепляя английскими булавками тоненькое полиэстровое платьице Белль к теплой одежке, которую ей напялили под низ, – неужели тебе не хочется быть принцессой?

Быть принцессой Стиви не желала. Потому что толком не знала, ни что представляет собой принцесса, ни чем она занимается. Она сказала, что хочет быть другой принцессой, такой, как Лея, однако ей отказали, так и не назвав причины. Стиви показывала подряд на все костюмы в магазине: привидения, пирата, банана – но все бесполезно. Каждый раз была все та же диснеевская принцесса, а в доме складировались одни и те же наряды.

Джанелль Франклин, как предполагалось, к Хеллоуину относилась очень серьезно. Она организовала и спланировала его с той же точностью и вниманием к деталям, которые в своей жизни проявляла буквально во всем. Стиви наблюдала за тем, как она целую неделю, день за днем, сооружала костюм Чудо-Женщины: что-то шила, прикладывала, вырезала из пенопласта, покрывала краской из баллончика и клеила на разогретый клей. Не раз звала Стиви на помощь, изводила ее в такие моменты рассказами о том, как она будет выглядеть, и не приняла ответ подруги, которая хотела остаться дома и не горела желанием надевать костюм.

– Хеллоуин дает шанс стать тем, кем хочешь, – сказала Джанелль, когда подруга стала клеить горячим клеем кусочек пенопласта в форме золотистой буквы W к корсету, который она перед этим надела, – совсем не обязательно подчеркивать сексуальность и только ее. Это все ветхозаветная ерунда. Я Чудо-Женщина, потому что Чудо-Женщина мне нравится. А тебе кто нравится?

– Эксперты, работающие с базами данных ДНК, – ответила Стиви, проверяя, надежно ли закреплена буква W.

– Ладно. А как насчет детективов? Что ты скажешь, например, о Шерлоке Холмсе?

Стиви закатила глаза.

– Что, с Шерлоком Холмсом что-то не так? – спросила Джанелль.

– Все с ним так, – ответила Стиви, – просто… понимаешь, он не костюм… он…

Стиви махнула рукой, давая понять, что у нее нет желания одеваться величайшим литературным детективом, на методах которого базируется ряд приемов расследования реальных преступлений, причем кепи и плащ здесь совершенно ни при чем. Джанелль осторожно отвела от себя ее руку, по-прежнему сжимавшую пистолет с разогретым клеем.

– Назови кого-нибудь другого, – сказала она.

– Даже не знаю… Эркюль Пуаро.

– Здорово! – воскликнула Джанелль. – Отлично! Давай будешь Эркюлем Пуаро.

Бюджет, отведенный Стиви на костюм, ограничивался десятью долларами, а если экономить – и того меньше. Школа разрешила студентам пользоваться нарядами из театра. Там Стиви отыскала тройку, которая хоть и не в полной мере соответствовала стандартам самого аккуратного бельгийского детектива, но все же была достаточно хороша. Она пригладила назад волосы и надела шляпу. У Ви нашлась банка темного спрея, которым она разрешила ей воспользоваться. Через Интернет Стиви купила усы. А утром в субботу, перед тем как сесть в автобус и отправиться на встречу, разложила все это на кровати. Вечером ей предстояло сыграть роль детектива. А сейчас – попытаться на какое-то время им стать.

Фентон жила в университетском квартале, в самом центре Берлингтона. Ее улица была забита огромными домами в викторианском стиле, в которых когда-то, по-видимому, обитали состоятельные семьи. Каждому полагался широкий портик, выходивший на озеро Шамплейн. Некоторые из этих элегантных кирпичных строений университет забрал себе и обратил в свою собственность. Другие – большие, разбросанные в беспорядке и окрашенные в самые разные цвета, – разделили на квартиры для студентов, которые ввезли туда холодильники, поставили на крылечках кресла-качалки или повесили гамаки, а окна завесили баннерами и декоративной тканью.

Ее крохотный серо-зеленый домик располагался между мужским студенческим клубом и продовольственным магазином. В него можно было попасть через большое застекленное крыльцо с ворохом газет, кучей молочных пакетов и всевозможного утиля. Стиви обратила внимание, что преобладающим мотивом в этом утиле была груда бутылок. Много из-под вина, две из-под виски, одна из-под водки. Она вспомнила, как Хантер взял чашечку Фентон и понюхал ее.

Его жест тут же обрел смысл.

Внутри грохотала музыка, поэтому Стиви пришлось почти целую минуту барабанить в облупленную зеленую дверь, прежде чем ей открыла Фентон с незажженной сигаретой во рту. Сегодня на ней были джинсы, в которых обычно щеголяют женщины за сорок, и мешковатый черный свитер.

– Привет, – сказала она, загоняя обратно в дом босой ногой большую рыжую кошку, – заходи.

Дом Фентон хоть и оказался таким, каким его ожидала увидеть Стиви, но все же ее удивил. В нем стоял дух табачного дыма, кошек, отбросов и единственной ароматной свечи, зажженной, вероятно, затем, чтобы забивать все остальное, но только все усугублявшей. Они прошли в гостиную, состоявшую в основном из книг: на полках, кип вдоль стен, а также наваленных горой на круглый стол посреди комнаты и разбросанных на стульях и креслах. Присутствовали большой телевизор и шкафчик, набитый DVD. Повсюду стаканы, кружки и какие-то штуковины, покрытые оловянной фольгой, которые Стиви не смогла определить. Кое-что, похоже, принадлежало Хантеру: куртка, тапочки, несколько книг по окружающей среде. Оглядев комнату, она увидела еще двух кошек, прятавшихся на заднем плане. Запах заполонил собой все без остатка. Стиви хоть и старалась ничего не показывать, но все же помимо своей воли прикрыла нос.

– Что с тобой? – спросила Фентон, перекрикивая музыку.

– Ничего, просто…

Доктор выключила музыку, и на комнату внезапно обрушилась тишина.

– Тебе нравится Rolling Stones? – спросила она. – Лучшая группа во всем мире. А Exile on Main Street – лучший в мире альбом. И других мнений быть не может. Ты считаешь, здесь воняет? Хантер все время мне об этом говорит. Я утратила обоняние много лет назад. Если стоит вонь, открой окно. Пойдем ко мне в кабинет.

Фентон сунула незажженную сигарету за ухо и махнула рукой на застекленную двустворчатую дверь с бамбуковыми ставнями. Эта комната выводила обстановку в доме на новый уровень. Бо́льшую ее часть занимал массивный ореховый стол с лампой, прикрытой зеленым абажуром. В углу стояло потертое кожаное кресло. Здесь тоже повсюду были книги в невысоких, аккуратных кипах, перемежавшихся с большими картонными коробками для хранения архивных документов и железными картотечными шкафами. Но внимание Стиви на самом деле привлекли стены. Одну из них сплошь покрывали фотографии тех, кто присутствовал в доме Эллингэма в день похищения. Потом был целый набор снимков Ворачека, дома и территории школы. За ними шли карты, как старые, так и новые. Та, что располагалась ближе всех к Стиви, была сделана из тонкой, хрупкой бумаги, но пребывала в очень хорошем состоянии. На ней жирно синими чернилами кто-то изобразил автомагистрали Вермонта и воткнул несколько канцелярских кнопок.

– Подлинный дорожный атлас, выпущенный в 1935 году, – сказала Фентон.

Это была стена заговора. Стена подлинного, настоящего заговора. Единственное, чего на ней не хватало, так это ниточек, соединяющих разные пункты.

– Итак, – сказала Фентон, – что же нам удалось сделать?

Стиви вытащила блокнот.

– Из трехсот семи пунктов я прошлась по двумстам девяноста, – сказала Стиви, – и кое-чего недосчиталась. В частности, не нашла одного узора на китайском фарфоре, о котором вы говорили.

Фентон хмыкнула и пролистала блокнот, наматывая на палец седые кудряшки своих волос.

– Дай я немного почитаю, – сказала она, – а пока сходи на кухню и налей себе кока-колы или чего-то еще.

Фентон махнула Стиви рукой, чтобы та ей не мешала. Девушка вновь прошла по гостиной и по дороге задержалась погладить большую рыжую кошку, устроившуюся на диване. Тот был покрыт кошачьей шерстью до такой степени, что под ней почти не было видно его цвета. На полу повсюду наблюдались следы помета, пепла, валялись клочки бумаги. На всех без исключения поверхностях красовались круглые пятна от грязных стаканов, чашек и кружек. У Стиви возникло ощущение, что кухня не доставит ей много радости, хотя некоторые усилия по поддержанию в ней порядка все же наблюдались. Она изобиловала грязными стаканами, но все они сгрудились в районе мойки. На полу рядом с мусорным ведром валялись несколько пустых бутылок из-под вина и коробка из-под пиццы. Если открыть холодильник, это ни к чему хорошему не приведет. Стиви была из строгой семьи, в которой даже малейшее пятнышко или грязь на кухне считались неприемлемыми. Она просто знала, что в холодильнике будет стоять вонь чего-нибудь плохо закрытого или просроченного.

Но на полу в коробке стояло несколько банок теплой кока-колы. Стиви взяла одну из них, открыла, но, перед тем как пить, протерла ее рукавом. Потом оглядела стопку книг на столе, увидела на корешке название «Йоркширский потрошитель», раскрыла ее и тут же услышала звук открывшейся двери.

– Эй! – донесся чей-то голос.

Она перегнулась через стол, чтобы посмотреть, и увидела Хантера, который переступил порог, прислонил к стене свой локтевой костыль и бросил на пол рюкзак, чтобы снять пуховик. Оттого, что она пришла к нему в дом и теперь пила его теплую колу, даже с разрешения его тетки, Стиви охватило странное ощущение.

– Лаймов я не нашел, – сказал он, – зато купил на обед мяса…

Он вошел на кухню и удивленно уставился на нее.

– Ой! – сказал он. – Прости. Привет.

– Хантер! – крикнула ему Фентон.

– Чего?

– Налей Стиви кока-колы.

Хантер, несколько озадаченный, глупо улыбнулся и кивнул на банку колы, которую девушка держала в руке.

– Извини, – сказал он, – здесь что-то вроде беспорядка. Вы… работаете?

– Твоя тетя читает отчет о моей работе.

– Вот оно что. Круто.

Хантер посмотрел по сторонам, будто извиняясь за вторжение в собственный дом. В нем присутствовало что-то от солнца. Светлые волосы. Слишком короткая стрижка, наверное, дешевая и быстрая, может быть, даже сделанная в домашних условиях. Редкие веснушки делали его моложе, чем он был на самом деле.

– Ну и как там, в Эллингэмской академии? – спросил он, садясь.

– Жизнь бьет ключом, – ответила она, – там действительно здорово. Супер.

– Как ты туда попала?

– Просто написала, до какой степени это дело стало для меня навязчивой идеей, – сказала она. – Не думала, что меня возьмут. Но, видать, кому-то приглянулась.

– Мне кажется, в тебе что-то есть, – произнес Хантер. – По правде говоря, я тоже им писал. Но письма из Хогвардса так и не получил.

До Стиви впервые дошло, что для тех, кто стремился попасть в школу и погрузиться в ее магию, такие, как она, входили в круг избранных. Ей могли завидовать. Девушку охватило странное ощущение, стало немного неловко, она хотела сказать что-нибудь, чтобы Хантер почувствовал себя лучше, но понимала, что в подобной ситуации любые слова прозвучат высокомерно и снисходительно.

– Ничего страшного, – произнес Хантер, – я не стал упорствовать и предпринимать что-то еще. Просто знал об академии благодаря тетке и сделал попытку.

Он неловко улыбнулся и оглядел кухню, будто смутившись от того, что сам же и сказал.

– Я до сих пор считаю, что меня взяли по ошибке, – произнесла Стиви.

– Наверное, так все говорят.

– Нет, не все, – ответила она, – но я говорю. Все должно быть по-честному. Моя подруга Джанелль – гений, мой друг Нейт – писатель. Там каждый что-то да представляет собой.

– В том числе и ты, – добавил он.

– Мне нравятся преступления, – сказала она.

– А кому они не нравятся? – с улыбкой возразил Хантер.

– Очень и очень многим.

– Только дуракам, – сказал он.

Стиви улыбнулась.

– Хорошая работа, – в дверном проеме выросла Фентон, – ты сделала все намного быстрее, чем я ожидала. Моим сверхленивым аспирантам на это потребовался бы целый семестр. Пойдем.

Хантер самую малость скривился, Стиви встала и прошла за Фентон в ее кабинет. Переступив порог, доктор заперла двустворчатую дверь, села и оглядела Стиви с головы до ног.

– Ты девочка серьезная, – сказала она, – мне это нравится. Я думала, мы лишь напрасно потеряем время, но теперь вижу, что все в порядке. Возможно, что нам на пару действительно удастся проделать настоящую работу.

«На что же я только что потратила целую неделю, как не на настоящую работу?» – подумала Стиви.

– Правило первое, – сказала Фентон, показав на стену с коробками документов, – ничего не выкладывать в Интернет. Стоит выложить что-то в Сеть, как оно тут же теряет свою ценность и больше тебе не принадлежит.

Доктор вытащила из-за уха сигарету, взяла со стола зажигалку и прикурила.

– Полагаю, ты читала протокол заседания суда над Ворачеком?

– Естественно, – ответила Стиви.

Это было первое, что делал каждый, проявивший интерес к делу Эллингэма. Фентон взяла сшитый экземпляр протокола, по виду напоминавший сотню листочков для заметок, к многим из которых были приклеены цветные закладки. Потом лизнула палец и открыла его на странице, помеченной голубым.

– Вот, – сказала она, – прочти то, что подчеркнуто.

Это были свидетельские показания Мэрион Нельсон, старшей воспитательницы «Минервы». Многие строки Фентон подчеркнула.

ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Нельсон, вы можете нам сказать, когда впервые поняли, что Долорес Эпштейн пропала?

МЭРИОН НЕЛЬСОН: Вечером, сразу после девяти.

ОБВИНИТЕЛЬ: В девять вечера? По-вашему, в это время юной девочке поздно где-то гулять?

М. Н.: По правде говоря, нет, только не в Эллингэмской академии. Одна из заповедей школы гласит, что дети вольны заниматься и учиться в любое время. Вообще у нас очень безопасно, так, по крайней мере, казалось. Поэтому им разрешается читать, играть, ставить эксперименты, изучать то, что нравится. Дотти читала запоем и вечно где-нибудь пряталась с книжкой в руках. Но на ужин, как правило, приходила.

ОБВИНИТЕЛЬ: Однако в тот раз не пришла?

М. Н.: Нет.

ОБВИНИТЕЛЬ: Когда вы впервые узнали, что она пропала?

М. Н.: Когда на рассвете люди мистера Эллингэма пришли, постучали в дверь, сказали нам собрать детей и приготовиться к отъезду.

– А теперь, – сказала Фентон, взяв у нее протокол обратно, пролистала несколько страниц вперед и нашла запись от 22 июля 1938 года – свидетельские показания Марго Филдс, местной телефонистки, обрабатывавшей звонки с требованием выкупа. Здесь Фентон подчеркнула еще больше строк.

ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, 13 апреля 1936 года вы работали на телефонном узле Берлингтона. Правильно?

МАРГО ФИЛДС: Да. Совершенно верно. Работала. Да.

ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, вы давно работаете телефонисткой?

М. Ф.: В июне этого года исполнилось шесть лет. Я начала работать сразу после школы. Не знала, чем хочу заниматься, но там оказалась вакансия, я предложила свою кандидатуру, получила эту должность и работаю до сих пор.

ОБВИНИТЕЛЬ: Что вы можете рассказать нам о телефонных линиях в Эллингэмскую академию?

М. Ф.: Их довольно много. Семь идут в Гранд-Хаус, целый ряд зданий имеет собственные телефоны. В целом во владениях Эллингтона насчитывается шестнадцать линий.

ОБВИНИТЕЛЬ: В Гранд-Хаус идет семь линий?

М. Ф.: Да. Я даже не предполагала, что в одном доме может быть семь линий, до тех пор пока сюда не приехал мистер Эллингэм! Вы только представьте себе – семь телефонов в одном доме!

ОБВИНИТЕЛЬ: Вы можете сообщить нам, куда именно ведут эти линии?

М. Ф.: Одна – к мистеру Монтгомери. Это управляющий. Одна – на кухню. Одна – к мистеру Макензи, секретарю мистера Эллингэма, одна – к миссис Эллингэм, потом там есть гостевой телефон, телефон экономки, ну и, конечно же, телефон мистера Эллингэма. По большей части входящие и исходящие звонки совершаются с использованием телефонов мистера Монтгомери, мистера Эллингэма и миссис Эллингэм. Исключение составляют вечеринки, когда целый день заняты все линии. Причем мистеру Эллингэму звонят откуда угодно.

ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, давайте вернемся к 13 апреля. Когда вы в тот день приступили к работе?

М. Ф.: Моя смена начиналась в пять часов вечера. Перед тем как идти на работу, я пообедала у Генри. Потом в пять часов села за пульт, сменив Элен. Элен Вулман.

ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, я перехожу к улике 56А. Мисс Филдс, это тот журнал, в который вы записываете звонки?

М. Ф.: Совершенно верно.

ОБВИНИТЕЛЬ: Вы можете рассказать нам о телефонном звонке, который вы соединили в тот вечер в четверть восьмого?

М. Ф.: Да, могу. Этот звонок поступил из телефонной будки на перекрестке улиц Колледж и Черч. Попросили соединить с господином Монтгомери. Вообще-то с таксофонов в дом Эллингэмов идет не очень много звонков, но этот располагается рядом с рынком, и я подумала, что он связан с каким-нибудь заказом или вроде того. К тому же меня охватило любопытство, понимаете?

ОБВИНИТЕЛЬ: Вы не могли бы нам описать голос на линии?

М. Ф.: Резкий. Очень резкий. И странная манера говорить. Он звучал так, будто говорили в рупор или как-то еще. Хотя тот телефонный аппарат обеспечивает забавную связь.

ОБВИНИТЕЛЬ: А еще какие-нибудь особенности в этом голосе были? Может, он как-то странно звучал?

М. Ф.: Да, говорили с акцентом.

ОБВИНИТЕЛЬ: С каким именно?

М. Ф.: Не с американским. Думаю, с европейским. У меня есть соседка, миссис Чарнецки, мы живем на одной улице, так вот она из Польши, из Варшавы, и говорит немного похоже, хотя и не совсем. Я оставалась на линии, пока господин Монтгомери не ответил. Хотела задержаться подольше, но нам этого нельзя. Ох, а как хотела! Вы не представляете. Даже не знаю, что бы сделала.

ОБВИНИТЕЛЬ: Как долго продлился звонок?

М. Ф.: Минут пять-шесть.

ОБВИНИТЕЛЬ: И что было потом?

М. Ф.: Следующий звонок был исходящий. Без четверти восемь. Мистер Макензи позвонил и попросил соединить его с… должно быть, с Джорджем Маршем. Это тоже было совершенно обычное дело. Потом мистер Макензи опять позвонил мне и попросил особо отмечать абонентов всех входящих и исходящих звонков в тот вечер. Говорил немного странно, но объяснил, что это нужно мистеру Эллингэму по бизнесу. А потом спросил, откуда поступил тот звонок, и я ему ответила. Обычно в семь часов у меня перерыв на ужин, но в тот вечер я съела сэндвич прямо на рабочем месте, ведь мистер Макензи попросил меня обращать особое внимание, а к линиям господина Эллингэма мы всегда относимся с особым вниманием. Он так много сделал для этих детей. Помню, у меня был сэндвич с сыром и томатной пастой, я едва откусила от него кусочек, и тут поступил звонок.

ОБВИНИТЕЛЬ: Что вы можете сообщить нам по поводу других звонков?

М. Ф.: В журнале я отметила, что в 8 часов 3 минуты из Нью-Йорка поступил звонок на личный телефон миссис Эллингэм. На него никто не ответил. Тогда я не знала, почему, хотя теперь, конечно же, знаю. Звонок был с Манхэттенского узла – я эту линию часто видела. Думаю, это была какая-нибудь ее подруга.

ОБВИНИТЕЛЬ: Впоследствии выяснилось, что миссис Эллингэм действительно звонила ее подруга, миссис Роуз Пибоди.

М. Ф.: Верно, в этом звонке действительно не было ничего нового. Потом поступил еще один звонок, тоже из телефонной будки, что уже показалось мне странным. В 8 часов 47 минут. Из телефона, расположенного у автозаправки на выезде на Вторую дорогу. Вы знаете его? Звонили на линию мистера Макензи. Я опять услышала тот же самый голос, что и во время первого звонка, на сей счет у меня нет ни малейших сомнений. Очень резкий. Я оставалась на линии достаточно долго для того, чтобы услышать, как мистер Макензи снял трубку. В 9 часов 50 минут снова позвонили на линию миссис Эллингэм, с того же нью-йоркского номера, миссис Пибоди. И опять без ответа. В полночь мое дежурство закончилось, и я позвонила мистеру Макензи, чтобы обо всем рассказать и прочесть записанные мной сведения.

ОБВИНИТЕЛЬ: Других звонков не было?

М. Ф.: Нет.

ОБВИНИТЕЛЬ: Ни входящих, ни исходящих, ни даже внутренних, между абонентами Эллингэма?

М. Ф.: Днем линии Эллингэма порой работают с повышенной нагрузкой, но по вечерам, как правило, ситуация спокойнее. К тому же я думаю, что в тот вечер мистер Эллингэм был в городе, так что его телефоны больше молчали. Ничего странного в этом нет.

ОБВИНИТЕЛЬ: А тот голос, что тогда говорил… Вы смогли бы узнать его, если бы услышали опять?

М. Ф.: Я… смогла бы я или нет? Наверное. Он был странный. С ним явно что-то было не так.

ОБВИНИТЕЛЬ: Что-то не так?

М. Ф.: Я не могу это объяснить.

ОБВИНИТЕЛЬ: Но как по-вашему, вы могли бы его узнать?

М. Ф.: Думаю, да.

ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, я хотел бы попросить подсудимого, мистера Антона Ворачека, прочесть что-нибудь вслух.

ЗАЩИТНИК: Возражаю, ваша честь.

СУДЬЯ ЛАДСКИ: Я удовлетворяю ходатайство обвинения.

ОБВИНИТЕЛЬ: Мистер Ворачек, вот листок бумаги, я кое-что на нем написал. Мне лишь хотелось бы, чтобы вы прочли этот текст своим обычным голосом.

АНТОН ВОРАЧЕК: Я вам не артист. И в ваши игры играть не буду.

СУДЬЯ ЛАДСКИ: Вы нарушаете порядок, мистер…

АНТОН ВОРАЧЕК: Это не суд, а фарс! Вы все – марионетки капиталистического государства!

СУДЬЯ ЛАДСКИ: Мистер Ворачек! Еще слово – и я прикажу вывести вас из зала заседаний.

ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, для моих целей этого достаточно. Мисс Филдс, вы только что слышали голос мистера Ворачека. Это он?

М. Ф.: Э-э-э… знаете, голоса – вещь странная. На линиях вы слышите их великое множество, обращаете внимание на мелкие отличия и думаете, что сможете их различить, но потом они опять сливаются в одно целое. Просто… у меня возникло чувство, что этот человек… не хотел, чтобы его кто-то узнал, что ли… Какая ужасная была ночь! Тогда, конечно же, я ничего еще не знала, мне все стало известно лишь потом. Но… да. Думаю… думаю, да.

ОБВИНИТЕЛЬ: Больше у меня вопросов нет, ваша честь.

Стиви была не настолько глупа, чтобы спросить: «Что все это значит?» – и лишь посмотрела на Фентон, чтобы та подсказала, к чему клонит.

– Телефонистка сообщила, что с 9 часов 30 минут до полуночи звонков больше не было, – сказала доктор, – а из показаний мисс Нельсон следует, что о похищении она узнала утром. В итоге я провела небольшую проверку.

На углу стола лежала кипа желтых линованных блокнотов. Она покопалась в ней и выловила нужный.

– Я уже говорила, что располагаю некоей новой информацией, – сказала Фентон. – Поговорив с очень многими людьми, я получила крайне интересные и важные сведения. Одной из тех, кого я нашла, была Герти ван Куворден. Герти ван Куворден – это…

– Студентка, жившая в коттедже «Минерва», – подсказала Стиви.

– Правильно. Очень богатая и любившая потрепаться о том вечере с каждым, кто выражал готовность ее выслушать. Я побеседовала с ней, записала наш разговор и потом сделала стенограмму. Вот что она мне рассказала: «Ночь была такая ужасная и туманная. Все собрались в общей гостиной. В коттедже «Минерва» мы прекрасно дружили и очень заботились друг о друге. Когда Дотти не вернулась домой, за нее все очень волновались. Она была одной из моих лучших подруг. С ней наверняка что-то случилось, и я без конца говорила мисс Нельсон, нашей старшей воспитательнице, отправить кого-нибудь на ее поиски. Уже собралась было пойти сама, но потом наверху зазвонил телефон, и мисс Нельсон поднялась, чтобы ответить. Это произошло незадолго до десяти, потому что в десять начиналась программа, которую мы все очень любили слушать. Но мисс Нельсон велела нам идти спать, а потом повела себя очень странно».

Фентон оторвалась от блокнота и подняла глаза.

– Ни о каком звонке в районе десяти часов не упоминается, – продолжала Фентон. – Тогда я еще раз прочла то, что в действительности сообщила Марго Филдс. Обвинитель спрашивает ее: «Ни входящих, ни исходящих, ни даже внутренних, между абонентами Эллингэма?». И ведь Марго не отвечает «Совершенно верно». Вместо этого она говорит нечто совсем другое: «Днем линии Эллингэма порой работают с повышенной нагрузкой, но по вечерам, как правило, ситуация спокойнее. К тому же я думаю, что в тот вечер мистер Эллингэм был в городе, так что его телефоны больше молчали. Ничего странного в этом нет». На самом деле это не ответ. И что мы имеем в итоге?

– Противоречие, – ответила Стиви, – Герти ван Куворден говорит, что звонок был, а в журнале о нем ничего не сказано.

– К тому же у нас есть телефонистка, уклонившаяся от ответа на данный вопрос. Обойти его стороной – значит не солгать. И кто же, по-твоему, говорит правду? Герти ван Куворден, рассказавшая о телефонном звонке, или скользкая телефонистка?

Стиви откинулась на спинку и прокрутила полученные сведения в голове.

– А почему раньше никто не обратил внимания на рассказ Герти о телефонном звонке? – спросила она.

Фентон улыбнулась и постучала пальцем сбоку по носу, давая понять, что делится со Стиви своей тайной.

– Хороший вопрос. Потому что ее никто об этом не спрашивал. Полиция, похоже, здорово постаралась, чтобы не задавать обитателям «Минервы» вопросов о телефонных звонках. А Герти ван Куворден отнюдь не поразила меня качествами величайшего мыслителя нации. Думаю, она даже не заметила, что в записях недостает этого звонка. Зато заметила я.

– И что из этого следует? Кто-то позвонил в «Минерву»? Ну так в этом был смысл – вероятно, начались поиски Дотти.

– И опять ты права, – произнесла Фентон. – Итак, почему же не существует никаких упоминаний об этом звонке? Ответ надо искать в архитектурном плане Эллингэмской академии.

Она подошла к стене, увешанной черно-белыми фотографиями Гранд-Хауса и его окрестностей.

– Тебе известно, что там есть тоннели, так? В одном из самых знаменитых ты побывала сама. Однако есть и другие. Многие из них из соображений безопасности частично замуровали или засыпали землей, но главная особенность этих тоннелей заключалась в том, что их держали в секрете: для использования в личных целях. По словам Герти, в «Минерве» тоже был тоннель.

– В «Минерве»? – переспросила Стиви. – Я сама там живу.

– И ни разу ничего не слышала о тоннеле?

– Ни слова.

– Герти в его существовании не сомневалась. По ее словам, его обнаружила другая студентка: она видела, как та исчезала в нем, а потом из него же появлялась обратно.

– И куда он ведет?

– Если моя догадка верна, то в какое-нибудь уединенное местечко на противоположном краю территории школы. Примерно вот сюда.

С этими словами она встала и показала на участок поблизости от кафетерия и спорткомплекса.

– Если мы обнаружим этот тоннель, куда он нас приведет?

– У меня на сей счет есть небольшая теория, – сказала Фентон, – и если я докажу, что он существует в действительности, шансы на то, что она окажется верной, увеличатся.

– Что за теория? – спросила Стиви.

– Не скажу. Но если я не ошибаюсь и эта книга выйдет в том виде, в каком я задумала, тебе в ней тоже найдется место. Это твое задание: разузнать о тоннеле, провести разведку и раздобыть сведения.

Стиви решила не упоминать, что руководство относится с неодобрением ко всему, что связано с тоннелями. Об этом лучше не говорить. Только что ей официально поручили миссию.

Когда они вышли из кабинета, Хантер сидел в гостиной и гладил большую рыжую кошку, устроившуюся у него на коленях.

– Вы закончили? – спросил он. – Тебя отвезти или…

– Оставь ее в покое, – вскинулась Фентон, – у них есть автобус.

Фентон чихнула и выдернула из кипы изданий, по виду не новых, экземпляр своей книги.

– На, – сказала она, – это тебе.

У Стиви такая уже была, поля у этой пожелтели, но она все равно ее взяла. Фентон ушла на кухню – разговор на этом закончился.

– Я лишь спросил, не надо ли тебя отвезти, – произнес Хантер, – извини. Она… резкая.

– Да ничего, все нормально, – ответила Стиви, – тем более что посторонним на территорию школы все равно заезжать нельзя.

– И то правда.

Его щеки слегка залились румянцем.

– Извини. Да, глупо получилось.

– Не стоит извинений, – ответила она.

– Слушай, – сказал он, – ты не посчитаешь странным, если я дам тебе номер своего телефона? Раз уж ты работаешь с моей теткой…

Он бросил взгляд на кухню, где Фентон что-то громко мурлыкала себе под нос.

– …Он может тебе понадобиться. А может, и нет.

– Ну конечно, – согласилась Стиви и протянула ему свой телефон.

Она точно не знала, чем объяснялся тот факт, что он дал ей свой номер: то ли улыбкой, которую он до этого ей адресовал, то ли непредсказуемой натурой Фентон, предполагавшей, что с договоренностью между ними с самого начала что-то было не в порядке. Но это в любом случае был номер телефона, еще один человек, которому можно позвонить.

И от этого Стиви охватило не самое худшее чувство.

Глава 13

В шесть часов вечера, когда день уже клонился к закату, а на Эллингэмскую академию опустились тени, Стиви Белл в своей комнате втискивала себя в наряд, все еще издававший резкий запах плесени и нафталина, характерный для мансарды с театральными костюмами. Она стояла перед зеркалом и занималась тем, чем занимался бы сейчас на ее месте прославившийся своей элегантностью бельгийский детектив: подравнивала усы, чтобы они выглядели идеально. Впереди Стиви засунула подушку, чтобы изобразить живот и заполнить немного лишнего пространства мешковатого костюма. Благодаря трости и белым перчаткам, которые ей удалось найти, она в целом добилась приятного эффекта.

Вся эта затея с тоннелями казалась ей сущей глупостью. Если бы под «Минервой» был тоннель, к этому моменту его уже нашли бы. Дэвид. Элли. Кто-нибудь другой. И он вошел бы в легенду, приобретя грозные очертания.

Но что-то предпринять все равно надо было. Эркюль на ее месте попытался бы разобраться.

Начинаться тоннель должен на первом этаже. Это означает, что, в принципе, в него можно попасть из кухни, общей гостиной, коридора, одной из двух ванных или трех спален. Пол комнаты Элли она уже облазила. Там никаких признаков тоннеля не обнаружилось. Вход в него, конечно же, могли тщательно замаскировать, но тем не менее. Стиви опустилась на четвереньки и стала обследовать пространство под ногами у себя, ползая, постукивая, пытаясь тянуть на себя доски. Ничего.

Комнату Джанелль можно будет проверить и потом. Подруга с головой ушла в превращение в Чудо-Женщину, и мешать ей нельзя. Однако непохоже, чтобы тоннель начинался у кого-то в спальне. Попадать в него, по идее, полагалось через пол.

Стиви прошла на кухню и пошарила за шкафчиками тростью. Не исключено, что вход закрывали холодильник, кухонная плита или стиральная машина, хотя подобные места наверняка проверялись. К ним же нужно было подключать то воду, то газ. Холодильник весил прилично, и будь под ним полость, ее уж точно нашли бы.

Она обошла гостиную, вглядываясь в выложенный плиткой пол. Он подавал больше надежд, ведь любой из этих камней мог оказаться люком. Но оказалось, конечно же, что они подогнаны друг к другу очень плотно. В ванной никаких признаков люка в полу тоже не нашлось.

Этот осмотр она провела поверхностно, потом можно будет поглядеть внимательнее, хотя на самом деле Стиви казалось, что Фентон ошиблась. На территории школы, может, и был тоннель, который до сих пор никто не нашел, но располагался он, скорее всего, не здесь.

Она все еще ползала по полу, пробуя доски, когда у нее за спиной вырос Нейт.

– Что это ты делаешь? – спросил он.

Стиви встала и поправила подушку на животе.

– Ничего, – сказала она, – просто кое-что потеряла. Это что, твой костюм?

На Нейте была его обычная одежда: выцветшие вельветовые брюки и просторная футболка.

– Я никогда не делаю костюмы, – ответил он.

Дверь в комнату Джанелль распахнулась, и на пороге встала она сама – Чудо-Джанелль.

– Думаешь, тебе удастся просто так отделаться? – спросила она Нейта. – Я знала, что так и будет.

Она сунула руку за дверь, тут же выдернула оттуда длинную серую накидку, сделанную из какого-то грубого материала, того же цвета шляпу волшебника, седую бороду и протянула наряд Нейту.

Тот уставился на нее, не двигаясь с места.

– Ты… ты приготовила это заранее? – спросил он.

– eBay, – ответила она, – плюс немного поработала иголкой. Держи.

Нейт взял костюм и повесил его на руку.

– И это тоже.

Она еще раз сунула руку за дверь и извлекла ствол молодого деревца, кое-как переделанный в посох.

– Откуда ты… – сказал он.

– Послушай, – перебила его Джанелль, – в этом году случилось много неприятностей. Жутких, ужасных и печальных. Но мы все равно здесь, сегодня праздник, а это значит, что мы его отметим, потому как никто другой в нашем доме это сделать не сможет. Так что надевай все эти причиндалы волшебника, секунду подожди, пока я не напялю тиару, и вперед.

Джанелль захлопнула дверь.

– Она все приготовила заранее, – произнес Нейт, – с самого начала.

– Это же Джанелль. Она человека даже из-за угла видит. Ты все это наденешь?

Нейт пощупал пальцами ткань, потом поднял палку и внимательно к ней присмотрелся.

– Это же настоящий костюм Гэндальфа, самый что ни на есть замечательный, – ответил он, – палку, похоже, она сделала сама. Типа пошла в лес и нашла там ветку.

– Все потому, что она Джанелль, – прокомментировала Стиви.

Они прошли в гостиную, и Нейт стал одеваться. Над их головами скрипели шаги. Из своей комнаты вышла Джанелль, ее тиара теперь идеально сидела на голове, на спине красовался круглый щит, рука сжимала меч. Оглядев Нейта, она удовлетворенно кивнула.

– Отлично, – сказала она, – команда «Минервы». А где Дэвид?

Затопотали чьи-то шаги, заскрипела от возмущения лестница, и в следующее мгновение из мрака коридора вынырнул он.

– Ого… – ахнула Джанелль, – да это же…

– Ты что… – слова застревали у Стиви в горле, – …ты вырядился Шерлоком Холмсом.

Дэвид и в самом деле взял на вооружение образ знаменитого сыщика, который сама Стиви отвергла, причем тот его вариант, в каком его представила BBC. На нем были праздничная голубая рубашка строгого покроя, узкие, прекрасно сидящие брюки и длинное черно-серое пальто с красной подкладкой. Волосы он начесал, чтобы они немного вились. Во многих отношениях это был идеальный костюм, хотя на самом деле костюмом и не являлся. И сделал это Дэвид намеренно, специально для нее.

Плоть на ногах Стиви решила самопроизвольно отделиться от костей, тело превратилось в одну сплошную гормональную трясину. Она прижала к животу подушку, пытаясь обрести в ней эмоциональную поддержку.

– А ты кем нарядилась? – спросил он Стиви. – Э-э-э… поваром?

– Эркюлем Пуаро, – сказала Джанелль с таким видом, будто мешковатый костюм и фальшивые усы и без того недвусмысленно об этом говорили.

– И Чудо-Женщина! И Гэндальф! И Шерлок! Все скопом! Прям как задумано природой. Ну что, идем?

И их четверка окунулась в ночь. По пути они встретили Ви, нарядившуюся великолепным Стивом Тревором.

– Чудеса, да и только, правда? – произнес Дэвид, когда они впятером зашагали к Гранд-Хаусу под утопающими во мраке деревьями.

– Что именно? – спросила Стиви.

– Прямо фанфик какой-то, разве нет? Я имею в виду нас двоих. И на кого мы будем похожи? Как себя назовем? Пуарлок? Шеркюль?

Джанелль и Ви взялись под ручки – Чудо-Женщина и Стив. Нейт держался особняком и шел, подметая полой накидки лужайку.

– А где ты взял такое пальто? – спросила Стиви, стараясь, чтобы ее голос звучал небрежно.

– Ты имеешь в виду это старье? – сказал он, разводя в стороны засунутые в карманы руки, чтобы продемонстрировать одежку. – Просто купил, записав две тысячи долларов на кредитку отца.

– А что, пальто может стоить две тысячи долларов? – парировала Стиви.

– Он был бы рад, если бы я его приобрел. Мне же нельзя выглядеть оборванцем, правда? Только не в Белом Доме.

Дэвид впервые заговорил об отцовских амбициях, и Стиви нервно посмотрела по сторонам.

– Они ничего не слышат, – сказал он, – а даже если б и услышали, все равно ничего не поняли бы.

Несколько мгновений они шли молча. Мир медленно вращался, и Стиви вдруг поняла, что произошло: он оделся так ради нее, чтобы выглядеть сексуально. И никак иначе. Дэвид прилагал столько усилий, чтобы до нее дотянуться.

– Ты случайно никогда не слышал о тоннелях под коттеджем «Минерва»? – спросила она, пытаясь хоть немного вернуть самообладание.

– Под «Минервой» нет тоннелей.

– А вот Фентон думает иначе.

– Какая еще Фентон?

– Профессор, с которой я работаю в Берлингтоне. Она пишет об этом деле книгу.

– Под «Минервой» нет тоннелей, – повторил Дэвид. – Думаешь, я не заметил бы, если б он там был?

– Это секретный тоннель, – сказала она.

– Повторяю: ничего там нет.

– А она уверена, что есть.

– Тогда и я тоже уверен, что его нет. Ты не стала бы так говорить, если бы тебе понравилось мое пальто.

– Оно действительно мне понравилось.

Стиви хотела, чтобы эти слова прозвучали сухо и натурально, но ее выдало паршивое горло, издав на последнем слоге тоненький, квакающий звук. Тело по отношению к разуму недвусмысленно выступало врагом.

На посвященную Хеллоуину вечеринку Эллингэмская академия собралась в полном составе. Гранд-Хаус в буквальном смысле этого слова построили как раз для таких мероприятий. Весь имевшийся в наличии свет над головой был включен, иллюминацию представляли сотни крохотных мигающих электрических свечей. Они красовались на каждой поверхности, тянулись вдоль лестницы и перемигивались хрустальным блеском. В огромном камине установили специальное барбекю для поджаривания сморов[3], и теперь там ревел огонь. Заправлял всем этим делом Каз, вырядившийся Дэвидом Боуи – его лицо пересекала молния. К ним подошел «Зовите меня Чарльз» в образе Чарли Чаплина.

– Ну что, ребята, готовы повеселиться? – спросил он.

– Не-а, – ответил Дэвид.

Чарльз пропустил его слова мимо ушей и показал маскарадной тростью на дверь танцевального зала.

Вечеринка сегодня намечалась не тихая. Танцевальный зал, сверкавший зеркалами и украшенный карнавальными масками, искрился светом и оглушительно грохотал. С потолка элегантно свисали китайские фонарики, вдоль стен и на полу тоже переливались сотни крохотных электрических лампочек. Стоял накрытый стол с напитками и легким угощением. Посреди зала танцевали несколько человек из тех, кто проходил по категории подозреваемых, в том числе и Мэрис, надевшая развевавшийся красный наряд – этот ее выбор Стиви посчитала неизбежным. Здесь же был и Дэш в образе Хэна Соло. Ви галантно протянула Джанелль ручку, которая тут же ее взяла. Чудо-Женщина и Стив закружились в танце.

– Эй!

Рядом с ними встал Мадж, одетый Микки Маусом. Микки Маусом шести футов пяти дюймов ростом, с большими ушами, торчавшими из-под шляпы, черной как смоль.

– Гэндальф просто супер, – сказал он Нейту.

Стиви и Дэвид, судя по виду, его несколько смутили, но он все равно им вежливо кивнул.

– Я – реклама часов, – сказал Дэвид, – а она – дедушка-хипстер. Мы на пару расследуем преступления.

При этих словах Мадж дернул головой и решил лучше провести время в другом месте. Нейт тоже оглядел зал из-под огромных полей своей шляпы волшебника и тут же остановил свой выбор на барбекю со сморами. Стиви и Дэвид остались одни.

– Ну что, дедуля, хочешь потанцевать? – спросил он ее.

– Меня зовут Эр-кюль.

– Эркюль, хочешь потанцевать?

Эркюль нервничала. Тонкая ткань рубашки Дэвида плотно прилегала к его телу и была приятной на ощупь. Стиви чуть ли не явственно испытывала ощущения, которые возникли бы у нее, если положить ладони ему на грудь, обнять за спину, прижаться к телу.

– Может, возьмем по смору? – предложила она.

Он жестом пропустил ее вперед.

Они вернулись обратно в главный зал, где эллингэмские студенты, не питавшие особой склонности к танцам, играли в разные игры. Здесь тоже стоял стол с угощением, Дэвид подошел к нему, взял несколько круглых липких крендельков и маршмэллоу.

– О тоннеле, – сказал он, откусывая кусок, – я бы знал.

Эта почва была безопаснее и надежнее.

– Ты не можешь знать всего о тоннелях.

– Если бы в него можно было попасть через пол дома, в котором я живу, то точно знал бы.

Он сел в сумрачный уголок, утопавший в тени парадной лестницы. Мимо них, пританцовывая, прошел кто-то в костюме скелета.

– Если бы они хотели устроить нам настоящую вечеринку в честь Хеллоуина, то разрешили бы спуститься в подвал, – сказала Стиви. – Здесь хрень какая-то, а там, считай, лабиринт.

– Вот теперь ты меня заинтересовала, – произнес Дэвид и встал. – Как в него попасть, в этот твой подвал?

– Никак, – ответила Стиви, – я обещала Ларри.

– Обещания для того и даются, чтобы…

– Я обещала Ларри, – повторила она, бросая взгляд на дверь кухни.

– Ладно, раз уж нам так весело сидеть на скамеечке, давай посидим.

– Если не нравится, иди потанцуй или займись чем-нибудь еще, – предложила Стиви.

– Ты же не хочешь танцевать.

– Но тебе же не требуется моего разрешения, – возразила она.

– Знаешь, я лучше останусь с тобой, – сказал он.

Дэвид немного вытянул ноги и слегка ткнул носком ботинка во внутреннюю поверхность ее лодыжки. Потом повернулся к ней. Что это было? Флирт? Флирт нес в себе неожиданное текстовое сообщение. Нет, это что-то другое, отчего Стиви чувствовала себя как в день приезда в школу, когда Элли дала ей глотнуть теплого шампанского: пузырьки в крови, ощущение нереальности происходящего. Нет, здесь присутствовало нечто большее, словно она ступила через Звездные врата в жизнь другой Стиви, обитавшей в параллельной вселенной. Она привыкла, что ее чувства сталкивались друг с другом, вызывая тревогу и возбуждение, не содержавшее в себе никакой радости. И теперь могла совладать с собой потому, что это чувство было ей знакомо. Оно напоминало собой приятную тошноту, что, в принципе, не имело никакого смысла, поэтому она вновь погрузилась в тревогу с ее безрадостным возбуждением, только уже на новом химическом уровне.

И в сложившейся ситуации, поскольку все вокруг провоняло Эдвардом Кингом, хороших ходов у нее в запасе не было. Как и ответов, за исключением одного: избегать, избегать и еще раз избегать.

Она постаралась отвести взгляд от ботинка Дэвида, сосредоточилась на ступеньках, стремительно уходивших вверх над их головами, и на кухонную дверь под ними. Дверь на кухню под ступеньками. В старых домах под лестницами много чего происходило. Под лестницами работали слуги. Под лестницей жил Гарри Поттер. Даже Альберт Эллингэм и тот написал про что-то под лестницей. «Где бы ты искал того, кого здесь нет? Он всегда на лестнице…»

– Но не на ступени, – вслух произнесла она.

– Что ты сказала?

Стиви уже вскочила на ноги, ее примеру последовал и Дэвид. Когда они переступили порог, на них смущенно посмотрел «Зовите меня Чарли Чаплин».

– Уже уходите? – сказал он. – Так быстро?

– Я кое-что забыла, – ответила Стиви, – лекарство… Мне нужно его принять. Мы сейчас вернемся.

Чарли Чаплин приподнял свой котелок. Стиви и Дэвид – они же Эркюль и Шерлок – чуть не бегом припустили под деревьями, достаточно быстро для того, чтобы на коже девушки проступил холодный пот.

– Ты можешь мне сказать, что происходит? – спросил он.

– Под лестницей, – ответила она, – ты когда-нибудь смотрел под лестницей? Я имею в виду в «Минерве»?

– О чем это ты?

– Лестница закрыта, но под ней должно быть пространство. Это единственное место, которое нельзя увидеть, да и смотреть там вряд ли кто будет.

– Под лестницей, – повторил он, – и что навело тебя на эту мысль?

– Просто догадалась, – бросила Стиви.

Торопливо шагая, они прошли мимо камеры – темного стеклышка и небольшой голубой точки, записывавших каждое их движение. Возможно, Эдвард Кинг сейчас наблюдал за ними, возможно, видел их с Дэвидом вместе. Он это одобрил бы. Вот она, Стиви, выполняет его приказ. Она больше не могла ничего контролировать.

Не вынимая рук из кармана куртки, девушка показала камере кукиш.

Вернувшись в «Минерву», они с Дэвидом направились прямиком к лестнице, к этим чертовым скрипучим ступеням, которые до конца жизни будут напоминать ей о первом дне здесь, когда Хейз припахал ее таскать за него вещи. Тогда в витражные окна лился свет. Пыхтя над тяжелой коробкой, она не отрывала взгляда от его мускулистых икр, покрытых светлыми волосками. А он все говорил о Голливуде и своем шоу. С тех пор прошло два месяца. Теперь его смерть превратилась в воспоминание.

Сегодня в холле было темно. Свет хоть и горел, но озарить его в дальнем конце был не в состоянии. Стиви подумала, что это могли сделать преднамеренно, чтобы отвлечь от лестницы внимание и не позволить разглядеть детали. Ступени шли плотным кольцом, под ними была резная деревянная панель, упиравшаяся в стену. Она потрогала ее, потом провела вверх-вниз, пытаясь нащупать какие-нибудь отверстия. Дэвид по ней постучал.

– Судя по звуку, там пусто, – произнес он. – Думаю, мне никогда раньше не приходила мысль барабанить по ступенькам.

Стиви постучала тоже. Да, там действительно было пусто. Вполне возможно, за панелью ничего нет, одна лишь пыль да пустота, но у нее гулко забилось сердце, а в голове прояснилось.

Хотя у нее в телефоне была функция фонарика, здесь требовалось нечто большее. Пришло время задействовать военные ручные фонари, выданные школой каждому студенту на случай перебоев с электропитанием. Стиви прошла в свою комнату и взяла свои. Это были не обычные цилиндрические источники света, дававшие рассеянный пучок, а настоящие монстры с ручками, ослеплявшие врага и приказывавшие идти на посадку пролетавшим мимо самолетам. Стиви вынесла фонари в холл, включила их, и темный до этого уголок в одночасье залил белый свет, выявивший каждую деталь.

– Подержи, – сказала она, сунув один из них Дэвиду в руки.

Залитая светом, какой бывает только в операционных, лестница стала выдавать свои тайны. Хотя поверхность казалась гладкой, Стиви все же углядела едва заметный след дверного проема. Подогнанный с большим мастерством, он был практически не виден. В 1930-х годах об осветительных приборах такой яркости даже не догадывались.

– Вот тебе и «здрасте», – сказала она.

– Блин! – добавил Дэвид.

Никаких механизмов открыть дверь не наблюдалось, а отверстие было не больше листа бумаги в толщину, а то и меньше. Надо искать отпирающую ее защелку – без нее никак. Стиви ощупала пол и стены, однако так ничего и не нашла.

– В кино в таких случаях надо потянуть вниз канделябр на стене, – сказал Дэвид, поставив фонарь на пол. Потом снял с себя пальто за две тысячи долларов, свернул его, положил и водрузил сверху фонарь, чтобы лучше было видно.

– Это не кино. И никакого канделябра у нас нет.

Дэвид подошел ближе и тоже ощупал стену. Потом обследовал ступени, проведя пальцами по краю каждой из них.

– Что это вы с такой любовью гладите стену?

Они даже не услышали, как вернувшийся в своем наряде волшебника Нейт подкрался к ним сзади.

– Ты правда хочешь знать? – спросила его Стиви.

– О господи…

– Я бы на твоем месте развернулась и ушла, – сказала она, – тебе это точно не понравится.

– Мне ничего не нравится. Так чем вы все-таки занимаетесь?

– Тоннель ищем, – сказала Стиви.

Нейт посмотрел на нее с выражением, которое недвусмысленно говорило: «Только не это».

– Нет-нет, как в прошлый раз не будет, – успокоила его Стиви, – это так, поискать, да и все.

– В прошлый раз было то же самое. Вы, ребята…

– Погоди, – перебил его Дэвид, – отойдите-ка.

Он жестом велел Стиви отойти, сделал шаг назад и с силой бросился на панель. Ничего не произошло. Он отошел и потер плечо.

– Отлично, – сказал Нейт, – продолжай в том же духе.

– Мне кажется, я что-то почувствовал, – сказал Дэвид. – Дайте-ка мне…

Он опять бросился на панель и с тихим стоном ударился о нее.

– Ага, – произнесла Стиви, – может…

Еще разок. На этот раз послышался треск. Совсем негромкий.

Панель сдвинулась лишь самую малость, между ней и стеной образовалась щель шириной с четверть дюйма.

– Круто, – сказал Нейт, – теперь осталось лишь в нее проскользнуть.

– Отвертка! – воскликнула Стиви.

У нее этого инструмента не было, зато наверняка он был у Джанелль, а та никогда не запирала в свою комнату дверь. Идти к ней без разрешения, конечно же, нехорошо, однако случай был экстренный. Комната Джанелль в точности отражала свою обитательницу: идеальная организация, каждый дюйм пространства ухожен и оптимизирован. В воздухе стоял запах духов и жимолости, издаваемый аромадиффузором. У окна располагалось рабочее место Джанелль. Она изменила целевое назначение стола и разложила на нем все свои инструменты. Окинув взглядом кусачки и другие, куда более непонятные штуковины, Стиви обнаружила небольшой молоток. То что нужно.

Она опять зашла за ступеньки и сунула в щель молоток, для начала узким концом, зубцом. А когда проход расширился еще на дюйм-два, Стиви вставила в него ручку и использовала ее в качестве рычага. Дверь поддаваться не желала. То ли оттого, что ее долгие годы не использовали, то ли из-за невидимой задвижки она оказывала упорное сопротивление и лишь возмущенно скрипела.

– Ты так сломаешь лестницу, – сказал Нейт.

– Если хочешь, давай попробую я, – предложил Дэвид.

– Нет.

Стиви тряхнула руками, долго сжимавшими инструмент, чтобы избавиться от напряжения. Потом предприняла еще одну попытку, налегая на рукоятку молотка всем своим весом.

Дверь за лестницей вдруг распахнулась, явив взорам небольшой темный проем.

– Вот это, я понимаю, Хеллоуин, – произнес Дэвид.

Стиви сумела расширить проход чуть больше, посветила и пошарила рукой. Сначала подумала, что наткнулась на какую-то смолу, но тут же поняла, что это накопившиеся за восемь лет пыль и грязь, слипшиеся и образовавшие новую волнительную субстанцию. Отыскать люк не составило никакого труда. Он виднелся прямо на полу, закрытый на задвижку. Стиви проверила ее, ожидая, что она намертво застопорилась, но задвижка поддалась и отошла в сторону. Она взяла люк за ручку, потянула ее на себя и увидела отверстие фута два в диаметре.

– Этот парень и в самом деле любил всякие лазы, – сказал Дэвид, заглядывая Стиви через плечо. – Что это?

– Дыра, – ответила та, стараясь перекрыть ему обзор.

– Там есть лестница. Это что, тоннель?

– Приехали, – произнес Нейт.

Стиви отодвинулась, встала коленями на землю, села на пятки и вгляделась в проем перед собой.

– Как тебе каждый раз удается? – спросил Дэвид.

– Просто я смотрю, – ответила она, – если пойти и приложить усилие, можно многое сделать.

– Ладно, Стиви, – присел рядом с ней на корточки Нейт, – я знаю, ты от всего этого без ума, но скажу тебе без лишнего трепа: скоро вернется Пикс, а руководство типа… Обстановка здесь типа нервная, а ты только-только вернулась. Понимаешь, о чем я?

– Да ты лучше погляди, – сказала Стиви.

– Я вижу, но ты не забыла, насколько зыбким все это может оказаться? Это – дыра. Дыра небольшая. И делать в ней нечего. Там могут оказаться провода или еще что-нибудь. Может быть, вода.

Дэвид перегнулся и посветил в проем фонарем.

– Не вижу я там никакой воды, – сказал он, – как и проводов.

– Я не шучу, – возразил Нейт.

Стиви понимала: он прав. Кроме того, она дала обещание Ларри. Никаких тоннелей.

И все же…

– Нейт прав, – сказала она.

Потом вскочила и стала искать телефон.

– Мы не можем взять и пойти туда, – сказала она, – поэтому поступим следующим образом – позвоним Джанелль. У нее наверняка найдется небольшой дрон с камерой или что-то в этом роде, мы запустим его вниз и…

– Пора нырнуть в эту дыру! – воскликнул Дэвид, развернулся, чтобы первыми у него были ноги, а не голова, и стал спускаться вниз.

– Дэвид! – позвала его Стиви. – Это не тебе не шутки. Мы не можем…

– Не можем, но сделаем, – оборвал ее он, – если я через десять минут не вернусь, отомстите за меня. Или вы со мной? Тебе же самой хочется, и ты это прекрасно знаешь.

С этими словами он полез дальше. Нейт покачал головой и начал растворяться в складках своей накидки.

– Здесь так круто, – крикнул им Дэвид, – вам надо спуститься. Тут…

Вдруг он издал вопль, от которого Нейт со Стиви подпрыгнули. Она уже бросилась к дыре, но в этот момент из нее с ухмылкой на лице выглянул Дэвид.

– Шучу, все классно, – сказал он, поднимая на нее глаза, – и слабонервные же вы, ребята, скажу я вам.

– А что, если все это дело обрушится? – засомневался Нейт.

– Типа ни с того ни с сего? Просто оттого, что мы сюда забрались? Без всякой видимой на то причины?

– Лучше подождать Джанелль и…

– Да давайте же! – воскликнул Дэвид. – Такой шанс не каждый день выпадает. Давайте! Давайте, давайте, давайте, давайте! Вам все равно не устоять.

Что это, улыбка? Или, может, пальто с костюмом? Яркий блеск в его глазах? Или дело попросту в том, что они опять занялись тоннелями? Дэвид ведь не ошибся: она действительно не могла устоять.

– Ему нельзя туда одному, – сказала она Нейту.

– Можно. А мы могли бы закрыть люк.

– Ты тут покарауль, ладно? – сказала она. – Мы будем осторожны, обещаю, обещаю, обещаю. Но отпустить его одного я не могу.

Нейт уронил бороду на грудь.

– Почему. Люди. Совершают. Глупые. Поступки.

– Совершают потому, что глупые, – ответила она.

Стиви попробовала ногой верхнюю ступеньку. Нейт схватил ее за руку – не сильно, но достаточно, чтобы привлечь ее внимание.

– Хейз умер не оттого, что спустился в тоннель, – произнес он, – он умер от газа. Ты понятия не имеешь, что там.

После его слов Стиви на миг остановилась. Нейт был прав.

– Однако до этого газа в тоннеле не было, – сказала она, – туда кто-то положил сухой лед. Изначально с ним все было в полном порядке. Я спускалась в него. Послушай, мы лишь… пойдем немного прогуляться.

– Из-за вас мне придется туго, – сказал он.

– Знаю, – ответила она, – но ведь тебе известно: там мои демоны…

– Перестань.

– Ладно, извини, – сказала Стиви, – ты ведь все равно покараулишь?

Нейт устало потер ладонью лоб.

– А разве у меня есть выбор?

– Теоретически – да.

– Верно, но даже если я не соглашусь, ты все равно пойдешь. Он ведь уже там.

Стиви подумала, что бы это могло значить, однако времени для размышлений у нее было в обрез – следовало заняться тоннелем.

Глава 14

В одном тоннеле Эллингэмской академии Стиви уже бывала – в том самом, знаменитом. По сравнению с этим тот был широким, как автомагистраль. Нынешний представлял собой трещину в земле, слишком узкую, слишком низкую и слишком, просто чересчур темную. Стиви направила фонарь прямо вниз, образовав круг света, плескавшийся на окружающих ее стенах. В отличие от тоннеля, ведущего в затопленный сад, представляющего собой ровную кирпичную кладку, этот сложили из необработанных камней, по-видимому, обломков взорванной горы. Пропороть человека насквозь они, может, и не могли, подумала Стиви, осторожно ощупывая стену перед собой, но их прикосновение к обнаженной коже ободрало бы ее до крови. Она не могла расставить локти больше чем на пару дюймов в каждую сторону и поэтому неуверенно вытянула руку во мрак наверху. Как оказалось, потолок шел над головой на расстоянии всего длины ладони, может, чуть больше. И с каждым шагом стены смыкались все больше.

Одним словом, тоннель выглядел негостеприимно. А если в двух словах, то был ошибкой.

Какая-то часть ее естества обладала достаточным инстинктом самосохранения и знала, что структурная целостность и качество воздуха являются важными аспектами выживания. Знала и другое: если держаться подальше от тоннелей, Ларри не даст ей пинка под зад и она не покатится кубарем прямо с горы. Но вторая часть, более громогласная, дикая и наверняка глупая, подталкивала двигаться все дальше вперед.

И совсем не потому, что Дэвид спустился первым, что бы там ни говорил Нейт.

Стиви сунула руки в карманы костюма Пуаро, чтобы не пораниться, и неуверенно шла мелкими шажками, дыша Дэвиду прямо в спину.

– Это ведь ты, да? – сказал он. – А то я боюсь чудищ. К тому же здесь воняет.

В воздухе действительно подспудно присутствовало какое-то зловоние.

– Дрон был бы лучше, – произнесла Стиви, – кто его знает, может, где-то утечка газа, может, что еще.

– Ты что-то сказала об утечке газа? – спросил сверху Нейт.

– Воняет не столько газом, сколько немытой задницей, – ответил Дэвид, – теснота, темнота и вонь. В этом тоннеле все эти прелести налицо! Пять звезд из пяти возможных.

– Честно говоря, – сказал Нейт, – если ты дашь ему там умереть, будет неплохо.

Потом затих, вероятно, вспомнив, что в прошлый раз, проникнув в тоннель, они действительно столкнулись со смертью.

Стиви казалось, что проход все больше уменьшается. Она подумала, что таким вот образом они могут добраться до какой-то точки, где в самом деле застрянут, как водолазы, которые ныряют в пещеры, цепляются шлангами за камни и больше никогда не выплывают на поверхность. С той лишь разницей, что они двигались не под водой, хотя от этого было чуть ли не хуже.

– Вот это, я понимаю, Хеллоуин, – произнес Дэвид.

Стиви видела лишь небольшой участок его рубашки. Чтобы поддерживать шаг, она упиралась рукой в его спину. Теперь, когда они располагали доказательствами существования тоннеля под коттеджем «Минерва», она не очень отчетливо понимала, как далеко им можно заходить в этом предприятии. Знала только одно: Дэвид шагал вперед, чтобы найти выход из этого тоннеля, и если тот вел в Гранд-Хаус, то топать им было еще прилично.

Так что они шаг за шагом все больше углублялись во мрак.

– Слушай, – негромко сказал Дэвид, – я тут подумал… может, давай забудем о прошлом?

Стиви на мгновение застыла в нерешительности, отняв руку от его рубашки на спине.

– О чем это ты? – спросила она.

– Может, мне надо было тебе самому все рассказать, чтобы тебе нечего было копать. Хочешь что-то обо мне узнать? Или, может, о моем отце? Хочешь прояснить все моменты, без единого исключения?

Неужели он решил сделать это сейчас? В глухой щели под землей?

Хотя в этом был определенный смысл. Их окружал мрак. Видеть друг друга они не могли. Слышать их тоже никто не мог – даже Нейт, от которого они теперь слишком далеко отошли. Обстановка была донельзя укромная.

– Почему бы и нет? – сказала она.

– Я никому не говорю, что мой отец – Эдвард Кинг, потому что он Эдвард Кинг. А еще не говорю потому, что вся эта история слишком жалкая. Как всегда при разводе.

Стиви не была до конца уверена, что внезапная нехватка воздуха в тоннеле стала плодом ее воображения. Хотя, может, и так.

– Моя мама была менеджером по работе с гостями на роскошном курорте в округе Марин, – начал Дэвид, – устраивала уик-энды с дегустацией вина, спа-мероприятия и выезды для игры в гольф. Туда на какое-то событие приехал Эдвард Кинг, по-моему, учредить очередной фонд, и они с Бекки встретились глазами. Он еще не был сенатором, так, политик местного масштаба, хотя и быстро идущий в гору, и ему еще только предстояло стать важной птицей. Мама была очень красива. А Эдвард Кинг – богат. Бекки не то чтобы банально погналась за деньгами, скорее… в общем, если этих денег у тебя нет, ты не становишься от этого умнее. Она считает, что люди с деньгами… не то чтобы лучше, но… полноценнее, что ли. Не думаю, что она вбила себе в голову, будто можно стать богатым, ничем этого не заслужив. Что, вообще говоря, странно, потому как она сталкивалась с состоятельными людьми по работе и должна была знать, что это не так. Она не глупа, но не без тараканов в голове. Ты никогда не поладишь с Эдвардом Кингом, если считаешь себя великой. Так что серьезным эмоциональным выбором это назвать было нельзя.

Он на мгновение умолк, и Стиви задумалась о том, что же, в сущности, происходит. Она не видела не то что его лица, но, по сути, даже спины, хотя при этом могла сказать, что едкий тон его голоса был напускной. Он говорил во мрак, потому что так было проще, потому что его нельзя было увидеть, когда он выдавал свои тайны. Даже если физически между ними ничего не происходило, для них наступил самый сокровенный момент из всех, какие они только когда-либо переживали.

– Нельзя, – сказала она, когда повисла мучительная пауза.

– Совершенно верно, нельзя, – согласился он. – Они на скорую руку поженились, устроив сомнительную церемонию для узкого круга своих в кабинете какого-то судьи, а через семь месяцев на свет появился я. Эдди поселил Бекки и меня в своем доме в Харрисбурге, а сам отправился в округ Колумбия, дальше строить карьеру. На том любовь и закончилась. Я стал результатом самого значимого траха в жизни Эдди. Капитан Личная Ответственность заплатил по счетам. Не помню, чтобы он особо присутствовал в моей жизни. Может, разве что на Рождество. Время от времени он вытаскивал нас, используя в качестве реквизита в ходе тех или иных мероприятий, но потом это прекратилось. Бекки злилась, изнывала от безделья и вскоре начала пить. Однажды, когда мне было лет девять, я услышал, как полилась вода. Я играл в «ИксБокс», но по привычке слушал. Когда живешь с алкоголиком, без этого никак. Вода лилась слишком уж долго. Я поднялся наверх. Ковер в коридоре насквозь промок, из-под двери ванной хлестала вода. Бекки пошла туда с бутылкой «Шабли» и отключилась. Она вся была красная как рак: кран с горячей водой был открыт до отказа. Мне пришлось вытащить ее и окатить холодной водой: из-за ожогов. Она так и не пришла в себя. В итоге я позвонил Эдди, но попал на его помощника, который велел мне позвонить в Службу спасения, 911. Приехала скорая. В конце концов все обошлось: Бекки просто напилась и получила незначительные ожоги. Поздним вечером позвонил Эдди, велел первым делом его не беспокоить, но держать его помощника в курсе того, что происходит с мамой. Мне пришлось это стерпеть. В ту ночь я решил, что Эдвард Кинг может идти на хрен, причем навсегда. Это как раз один из тех моментов, которые мне в тебе сразу понравились: ты тоже знала, что Эдвард Кинг может навсегда идти на хрен. Обладать таким качеством просто здорово.

Стиви заметила, что он замедлил шаг. Она держала руку у него на спине и даже слегка нажимала, убеждая в своем присутствии.

– Когда мне было десять, Бекки забеременела – не иначе как по волшебству. Отцом ребенка был не Эдди. То есть… Я, конечно, не хвастаюсь, но до девяти считать умею. А Эдди отсутствовал все девять месяцев до того, как моя сестренка Элисон появилась на свет. Ее папашей наверняка стал тот парень из законодательного органа штата, который ходил в фитнес-клуб Бекки. Пару раз он был у нас дома. Я не запомнил его имени, поэтому звал просто Чад. Прямо в лицо. Сразу после рождения Элисон Чад ушел из законодательного органа, а потом исчез из штата. С женой Эдварда Кинга просто так спать нельзя. После чего Эдди и Бекки мило и по-тихому развелись.

– А как об этом никто не узнал? – спросила Стиви. – Я имею в виду, что он когда-то был женат?

– В этом и заключается магия Эдварда Кинга, – ответил Дэвид, – он проследил, чтобы мы уехали до того, как в его кампании произошли большие перемены. И женился на Тине, бывшей стажерке Тине, если назвать ее полным титулом. Для предвыборной кампании она восхитительная жена. У нее превосходные зубы. Превосходные, большие и белые. Выглядят так, будто ей в рот напихали кучу выдвижных кухонных ящичков. Я не далеко зашел в своих откровениях?

– Вообще-то… порядочно.

– На наше счастье, мы подошли к концу, – сказал он и остановился. – В буквальном смысле этого слова. Я имею в виду конец тоннеля.

– Дай я посмотрю.

– Как? Я даже повернуться не могу.

– Тогда нагнись.

Дэвид присел на корточки, и Стиви посветила фонарем на стену. Там уходила вверх небольшая – всего восемь ступеней – металлическая лестница, упиравшаяся в круглый люк.

– Свети на нее, – произнес он и опять встал.

Он поставил свой фонарь на землю, дернул лестницу, проверяя ее, поднялся наверх, вытянул руку, ощупал люк и с силой на него надавил.

– Бесполезно, – сказал Дэвид, – хода нет. Долгий и мрачный путь в никуда. Но тоннель хороший.

И слез обратно. Стиви опустила фонарь, чтобы не ослепить его. На мгновение они встали в темноте лицом к лицу, хотя на самом деле не могли видеть друг друга. Девушка повернула фонарь к земле.

– Почему ты решил мне обо всем этом рассказать? – спросила она.

– Я же сказал тебе: забыть прошлое.

– Но почему?

– Потому что… отец испоганил всю мою жизнь. А теперь строит карьеру, поганя ее всем остальным. Но у него ничего не выйдет. И тебя он не получит. Звучит убого, но ничего другого у меня нет.

«Твой отец уже меня получил, – подумала Стиви. – Может, сказать ему? Прямо сейчас взять и выложить?»

Он протянул к ней в темноте руку, которая немного поискала, легла на плечо, проложила путь к шее и провела по подбородку.

Рассказать ему сейчас. Рассказать без промедления. Он же только что перед ней полностью раскрылся.

Дэвид нежно погладил пальцами ее подбородок. У Стиви перехватило дух, в поисках опоры она прислонилась бедром к стене, что было совсем не трудно, потому как та располагалась всего в дюйме от нее. Он медленно, наугад к ней приблизился и прикоснулся грудью. Девушка не пошевелилась.

Ей на левую ногу давил тяжелый фонарь. Она нагнулась и поставила его на землю. Потом встала, протянула к нему руки и запустила в волнистые волосы. Когда их губы встретились, Стиви почувствовала, как внутри нее что-то отпустило – что-то, доселе державшее ее, хотя она этого даже не сознавала. В ее поцелуе присутствовало какое-то безумие, словно без него она просто не смогла бы дышать. Они не могли двинуться ни влево, ни вправо, поэтому просто стояли, прильнув друг к другу. Стиви поцеловала его в шею, он тихо застонал, потом отрывисто, счастливо засмеялся.

– Получилось лучше, чем я думал, – сказал Дэвид, – мне казалось…

– Замолчи, – прошептала она и опять его поцеловала. Он потянулся к ней, прижал к себе и поднял на несколько дюймов над землей. Будь у них больше места, она бы обхватила его ногами. Однако стены не раздвинулись, дабы потакать их желаниям.

– Там что-то есть, – прошептала она, все так же целуя его губы.

– Что? – пробормотал он в ответ.

– Свет. Нейт, наверное, сигналит.

Он аккуратно поставил ее на землю. В этот момент ей захотелось увидеть выражение его лица, но они оба превратились в слепцов. Она долго держала в руках его лицо, ничего не говоря, не целуя, не двигаясь и ничего не видя.

– Нейт, – после долгой паузы повторил он.

– Нейт, – ответила она.

– Теперь твоя очередь меня вести.

Колени у Стиви подгибались, руки дрожали, она неуклюже пошарила ими, пытаясь отыскать фонарь, потом с трудом развернулась. Она была рада, что на пути сюда впереди шел Дэвид, потому как она могла видеть только его спину. Стоило ей хорошенько посмотреть на этот долгий узкий проход, она ни в жизнь не пошла бы вперед и ничего из того, что только что произошло, никогда бы не было.

Они зашагали обратно, Дэвид шел за ней по пятам, его рука играла с кончиками ее волос, шутливо тыкала в ребра, щекотала затылок. И хотя они тащились по этому подземному проходу, мир вдруг приобрел идеальные, восторженные очертания. Все будет хорошо. Вся ее жизнь предназначалась для этого тоннеля, для этого момента. Ей было тепло, от эйфории кружилась голова. На смену старой Стиви пришла совершенно новая.

Свет зацепился за какой-то предмет на полу. На первый взгляд всего лишь кусочек более плотной черноты в мире полного мрака, хотя на самом деле выглядел он иначе – чернел на сером фоне и при этом немного поблескивал. Стиви наклонилась его поднять, Дэвид, пользуясь случаем, подошел и обнял ее за талию.

– Что там? – спросил он. – Сокровище?

Стиви поднесла находку к лучу фонаря. Пластик. Кусочек пакета, черного и блестящего.

– Просто клочок полиэтиленового пакета, – ответила она.

В тридцатых годах полиэтиленовых пакетов, пожалуй, не было. Пожалуй? Стиви потерла клочок пальцами. У нее в голове что-то щелкнуло. Мозг поступал так всегда: щелкал сам по себе, забывая поставить ее об этом в известность.

– Что с тобой? – спросил Дэвид.

– Ага… – рассеянно ответила Стиви.

Кусочек пластика скользнул холодком между пальцев.

– Ничего.

В голове защелкало громче: в голову будто вставили счетчик Гейгера. И вдруг она увидела. Сделать это по пути сюда было трудно, потому как он располагался в углу – еще один проход шириной примерно в два с половиной фута.

– Там тоже тоннель, – сказала она и посветила фонарем перед собой.

– Мне стыдно об этом говорить, – сказал Дэвид, – но нам пора топать обратно, пока не вернулась Пикс и пока Нейт нас здесь не запер.

Стиви сделала по новому ответвлению всего пару шагов. На земле перед ней лежал еще один кусочек пластика. Она его подняла. Он представлял собой все тот же блестящий полиэтилен. Кусок полиэтиленового мусорного мешка – вот что это было.

Щелк. Щелк. Щелк. Мозг теперь работал быстрее, демонстрируя одну картинку за другой. Мешки для мусора на кухне дома. Ее одежда в мешках для мусора, когда она возвратилась в Эллингэмскую академию. Одежда из мусорных мешков. На «Тихой вечеринке» в юбке из них щеголяла Элли. Чуть дальше на земле лежал какой-то мусор. Именно мусор, если смотреть с расстояния. Опять блеснул полиэтилен от мусорного мешка, затем показалось что-то бесформенное, пурпурное…

Чтобы понять, что она нашла, Стиви не надо было идти дальше.

ДОПРОС МЭРИОН НЕЛЬСОН, ПРОВЕДЕННЫЙ В НЬЮ-ЙОРК СИТИ АГЕНТОМ ГЕНРИ ЭВАНСОМ, НЬЮ-ЙОРКСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ФБР, И АГЕНТОМ ДЖОРДЖЕМ МАРШЕМ, ВЕРМОНТСКОЕ ПОЛЕВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

20 АПРЕЛЯ 1936 ГОДА

Г. Э.: Благодарим, мисс Нельсон, что пришли с нами поговорить.

М. Н.: Мне это не составило никакого труда. Ничуть.

Г. Э.: Вы понимаете, что обнаружилось? Мне нет нужды вам ничего объяснять.

М. Н.: Да. Я знаю. Мне это известно.

Г. Э.: Вы работаете в Эллингэмской академии старшей воспитательницей коттеджа «Минерва», так?

М. Н.: Совершенно верно.

Г. Э.: Как вам досталась эта должность?

М. Н.: Мистера Эллингэма я знала еще по Нью-Йорку. Работала в его газете секретарем.

Г. Э.: Непосредственно у него?

М. Н.: Нет, у главного редактора Макса Кэмпбелла. Но мистера Эллингэма знала, потому как он часто бывал в редакции – принимал активнейшее участие в ее повседневной жизни.

Г. Э.: И вы стали друзьями.

М. Н.: Да.

Г. Э.: Хорошими друзьями?

М. Н.: Э-э-э… да. Хорошими.

АГЕНТ ДЖОРДЖ МАРШ: Мы с вами впервые увиделись, когда вы работали в газете.

М. Н.: Да, когда вы спасли мистера Эллингэма от той бомбы.

Г. Э.: И он пригласил вас в качестве старшей воспитательницы в свою новую школу.

М. Н.: Да. Хотел там работать с людьми, которых он знал и которым доверял.

Д. М.: Мисс Нельсон, из газеты вы единственная, кто пришел работать в академию. Только вы, и больше никто.

М. Н.: Да.

Д. М.: Как по-вашему, почему никого из газеты в школу не позвали, а вас все же пригласили?

М. Н.: Полагаю… кроме меня, никто не обладал необходимыми навыками. Я не журналистка. Я секретарь.

Г. Э.: В самой школе вы занимали какой-нибудь пост? Может, что-нибудь преподавали?

М. Н.: Биологию.

Г. Э.: Значит, преподавали биологию и жили в коттедже «Минерва»?

М. Н.: Да.

Г. Э.: Мисс Нельсон, мы просмотрели документы всего преподавательского состава Эллингэмской академии. Кроме вас, никто не был непосредственно связан с бизнесом Альберта Эллингэма. Не только с газетой, но и с его бизнесом вообще.

М. Н.: Ну да. И что из этого следует?

Г. Э.: Я понимаю, это не вопрос, всего лишь замечание. Стало быть, из многих сотен тех, кто работал на Альберта Эллингэма, в академию он выбрал вас.

М. Н.: Вас тоже, мистер Марш.

Д. М.: Я не работаю на мистера Эллингэма, мисс Нельсон. Я работаю на Федеральное бюро расследований. Местные власти прикомандировали меня к мистеру Эллингэму. Однако из всех, кто на него работал, он выбрал именно вас.

М. Н.: Как я уже говорила, Альберт… то есть… мистер Эллингэм хотел работать с теми, кого знал…

Г. Э.: Вы, вероятно, были близки… раз называете его Альбертом?

М. Н.: Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Г. Э.: Ничего, ровным счетом ничего. Просто очередное замечание. Но теперь, мисс Нельсон, я вынужден напомнить вам о чрезвычайно серьезном характере нашего дела и спросить, не выходили ли ваши отношения с Альбертом Эллингэмом… за рамки дружбы?

[Допрашиваемая не отвечает.]

Г. Э.: Мисс Нельсон, я спрашиваю вас об этом не для того, чтобы поставить в неловкое положение. Я спрашиваю потому, что мы должны разобраться во всем, что произошло в тот вечер в академии. Нам нужны сведения.

М. Н.: Я знаю, что вам нужны сведения.

Г. Э.: В таком случае окажите любезность и ответьте на мой вопрос.

[Допрашиваемая не отвечает.]

Г. Э.: Мисс Нельсон, покинув Эллингэмскую академию, вы вместе с несколькими студентами сели на поезд до Нью-Йорка и там отправились в квартиру 1040 на Пятой авеню.

М. Н.: Кто вам об этом сказал?

Г. Э.: Важно не то, откуда мы об этом узнали, а то, что установили факты. Это соответствует действительности?

М. Н.: Да.

Г. Э.: Кому эта квартира принадлежит?

М. Н.: Корпорации Эллингэма. Своей на данный момент у меня нет. Я живу при школе. Мистер Эллингэм разрешал мне останавливаться в одном из его жилищ.

Г. Э.: И когда же он сказал вам, что вы можете остановиться в его квартире? Когда об этом вам сообщил?

М. Н.: Когда… когда велел нам уехать.

Г. Э.: Мисс Нельсон, вы отдаете себе отчет в том, что лгать федеральному агенту – серьезный проступок? Вынужден еще раз указать вам, что, если мы хотим найти Айрис и Элис Эллингэм, нам нужно получить сведения. Без информации ничего сделать нельзя. И любое промедление в деле получения этой информации препятствует поискам. Если же в нашем распоряжении окажутся ложные сведения, мы пойдем по ошибочному пути. Вы понимаете, о чем я говорю?

[Допрашиваемая явно расстроена.]

М. Н.: О господи. Боже мой. Как это все случилось? Мы не могли бы на секунду прерваться? Прошу вас, только лишь на секунду.

Г. Э.: Мисс Нельсон, теперь вы должны быть с нами искренни. Вам нечего бояться честных ответов. Мы не собираемся позорить вас или мистера Эллингэма. Нам просто нужно знать. Эту информацию можно использовать во вред ему или вам. Мы в ней нуждаемся. Ваши отношения с Альбертом Эллингэмом носят чисто дружеский характер?

М. Н.: Вы же знаете! Вы и так знаете! Зачем тогда без конца спрашивать? Зачем спрашивать о том, что и так известно?

[Допрашиваемой требуется некоторое время, чтобы вернуть самообладание.]

Г. Э.: Давно это у вас?

М. Н.: Семь лет.

Г. Э.: Кто-нибудь другой знает о ваших отношениях? Например, миссис Эллингэм?

М. Н.: Нет, ей ничего не известно. Она… несобранна.

Г. Э.: Что вы хотите этим сказать?

М. Н.: Она… не хочу говорить о ней дурно. Знаю, как это выглядит, особенно сейчас. Но вы должны понять: она не такая, как он. Невдумчивая. Мы понимаем друг друга. Он может со мной говорить.

Г. Э.: В ночь похищения мы не смогли установить, куда мистер Эллингэм отлучался примерно на сорок пять минут, около двух часов ночи. Был в кабинете, но потом его там не оказалось. Вам что-нибудь известно об этом выпавшем промежутке времени?

[Допрашиваемая не отвечает.]

Д. М.: Не торопитесь, мисс Нельсон. Мы не намерены никого ставить в неудобное положение. Просто хотим знать, что случилось.

М. Н.: Он встречался со мной.

Д. М.: Где?

М. Н.: У нас есть место для встреч, в строящемся гимнастическом зале.

Д. М.: У вас есть какие-нибудь соображения о том, как мистер Эллингэм смог незаметно покинуть свой кабинет или дом?

М. Н.: У нас… есть один способ.

[Допрашиваемой показывают фотокопию письма Лукавого.]

Г. Э.: Вы когда-нибудь видели это письмо?

М. Н.: Нет.

Г. Э.: Альберт Эллингэм ничего вам о нем не говорил?

М. Н.: Нет.

Г. Э.: Вы не получали подобных писем, когда работали в газете?

М. Н.: В наш адрес, конечно же, поступали угрозы. Кто-то даже подложил в машину Альберта бомбу. И письма приходили какие угодно.

Г. Э.: Посмотрите внимательнее. Во время работы в газете вы не получали ничего подобного?

М. Н.: Чтобы точно такое – нет. Нам никто не присылал послания из вырезанных букв.

Г. Э.: Есть ли еще какие-нибудь сведения, которые нам следует знать? Я имею в виду вообще? Что-нибудь, связанное с Айрис или Элис?

М. Н.: Малышка Элис… Боже мой… Альберт живет ради нее. Вы не понимаете. Он живет ради этой маленькой девочки. Словно она…

Г. Э.: Словно она что?

[Допрашиваемая не отвечает.]

Г. Э.: Словно она что, мисс Нельсон?

М. Н.: Словно она – единственный человек на всем белом свете. Только и всего. Единственный человек на всем белом свете.

Глава 15

– Дэвид, – тихо молвила Стиви.

Оказавшись меж гулким биением сердца и запахом, она чувствовала, что ее в любой момент может стошнить, но сдерживалась, стараясь вернуть самообладание.

– Возвращаемся.

– В чем дело?

– Проход закрыт, – ответила она, – возвращаемся, и все.

Как бы старательно она ни вкладывала в свой голос спокойствие, какая-то нотка в нем все равно говорила о том, что произошло нечто очень и очень плохое. Дэвид сделал шаг в сторону, посмотреть, что было в проходе.

– Что это, на хрен…

Она сразу определила, что он все понял.

– Назад, – мягко сказала она, – назад, назад. По-другому мы ей не поможем.

– Стиви…

В его голосе присутствовало какое-то легкомыслие. Чуть ли не ветреность.

– Отвернись, – сказала Стиви, фут за футом оттесняя его назад, – отвернись, прошу тебя.

В ушах зазвучали слова, которые когда-то ей сказал Ларри. Отвернись. И не смотри, иначе эта картина останется с тобой навсегда.

– Ее нельзя здесь бросить, – сказал он.

– Мы позовем на помощь. Поворачивай. Давай, давай.

Девушке пришлось силой выталкивать его в главный тоннель. Ее захватила волна адреналина. Она каким-то образом знала, как поступить, как схватить Дэвида за руку и потащить к выходу.

Когда они подошли к лестнице, через люк перегнулся Нейт. От собственного веса его накидка волшебника собралась на шее.

– Поднимайся, – сказала Стиви, – шевелись, шевелись.

Голова Нейта исчезла. Они выбрались наружу. Поднявшись, Дэвид, пошатываясь, сделал несколько шагов по коридору и согнулся пополам, его чуть не стошнило.

– В чем дело? – спросил Нейт. – Что вы там нашли?

Стиви покачала головой – отчасти оттого, что не могла найти слов, а отчасти – чтобы подавить приступ рвоты.

– В чем дело? – опять спросил Нейт.

– Элли, – ответила Стиви, – там внизу Элли.

– Элли? Она что, прячется? Я позову кого-нибудь на помощь.

Стиви покачала головой, Нейт уловил ее посыл и прислонился спиной к стене.

Она вытащила из кармана телефон. Дэвид по стенке подошел к ней, взял за руку и опустил ее.

– Нет. Звонить должен я, – сказал он и достал свой телефон. – Вы сейчас пойдете каждый в свою комнату. Наденете наушники. Все это время вы были там, понятно? И включите что-нибудь погромче.

– Что?! – воскликнула она.

– Стиви, тебе нельзя было туда спускаться. Поняла? Нейт, тебе понятно? Ее там не было. Я ходил один. Только я, и больше никто.

– Как? Мы что, будем врать? – возмутился Нейт. – Врать полицейским?

– Ты знаешь, как все обернется, если узнают, что Стиви спускалась туда. Со мной все будет в порядке. С ней – нет. Мы всего лишь сообщим, не более того.

В словах Дэвида чувствовалась настойчивость, совершенно ему не свойственная, щеки полыхали румянцем, в голосе зазвучали резкие нотки. Нейт посерел и сравнился по цвету с накидкой волшебника, которую с себя так и не снял.

– Просто идите каждый в свою комнату и закройте дверь, – умоляющим тоном вновь попросил Дэвид, – больше от вас ничего не требуется.

Нейт вполголоса выругался, но все же отлепился от стены.

– Ты идешь? – спросил он Стиви.

Та не знала, что делать. Несколько мгновений назад она стояла в тесном тоннеле, в руках Дэвида, в объятиях земли, одна во всей вселенной. А потом появилась Элли.

Нейт дернул ее за руку.

– Если ты не пойдешь, то и я не пойду, – сказал он. – Скажи мне, что ты задумала, я ничего не понимаю.

Дэвид смотрел на нее. Его волосы все еще топорщились в тех местах, где она их взъерошила. Еще совсем недавно она целовала прекрасную гладкость его шеи…

Доносившаяся из тоннеля вонь отравляла память.

Дэвиду ничто не грозит. Хотя Нейт, конечно же, даже не догадывается, почему.

– Да, – сказала она, – иди в свою комнату.

То, что она делала, было неправильно для нее, зато совершенно правильно для Нейта. Ему все это просто не надо. Он достаточно натерпелся после истории с Хейзом.

– Иисусе Христе, – сказал Нейт, прошел мимо них и стал подниматься по дуге лестницы, спотыкаясь и путаясь в полах накидки.

Стиви глотнула немного воздуха. Потом на автопилоте, пошатываясь, зашагала к своей комнате.

О том, что приехали первые машины, она услышала через пять минут. Надела наушники, но включать ничего не стала. В ушах эхом отдавалось биение сердца. Вот появился кто-то еще. Голосов в холле и общей гостиной прибавилось.

Стиви включила музыку. Громко. Потом закрыла глаза и прислонилась затылком к деревянной спинке кровати. Когда в дверь Стиви постучали, она сначала и в самом деле ничего не услышала. Должно быть, переусердствовала с громкостью. Наконец дверь приоткрылась, и в нее просунулась Пикс.

– Стиви! – позвала она.

Она распахнула глаза. Для этого ей пришлось приложить колоссальное усилие: ударивший с потолка свет показался оскорбительно ярким.

– Стиви, – опять позвала Пикс, – ты… не могла бы немного побыть здесь и никуда не выходить? У нас кое-что произошло. Ты только не волнуйся. Просто службе безопасности нужно кое-что осмотреть в коридоре.

– Естественно, – сказала Стиви.

Ее голос прозвучал сонно.

– Прости, что побеспокоила. Ты спи, спи.

Стиви опять закрыла глаза, и по ее векам вновь поплыли образы. Она снова мысленно вернулась к своим чувствам, к поцелую Дэвида, к его прикосновению. У нее было так мало времени, чтобы всем этим насладиться. То, что ждет ее впереди, сотрет воспоминания и напрочь исказит ощущения.

Все это случалось и раньше. То же самое, но иначе.

Вернулась Пикс и велела упаковать в сумку все самое необходимое.

– Не торопись, – сказала она, хотя на ее лице отражалось потрясение, – в доме возникла небольшая проблема, мы будем ночевать в другом месте.

Стиви поднялась с постели и стала механически бросать в рюкзак вещи. Лекарства, одежду, ноутбук, телефон – она совала туда все до тех пор, пока он не застонал от веса. Девушка уже собралась его застегнуть, но тут ей в голову пришла новая мысль. Баночка. Так она туда не войдет. Стиви вытащила рубашку, занимавшую бесценное место, и положила вместо нее коробочку. Лучше сразу обезопасить себя, чем потом жалеть.

В конце холла, загораживая обзор, маячил охранник. Нейт сидел за столом в общей гостиной, а Джанелль, все еще одетая Чудо-Женщиной, хватала в своей комнате вещи и запихивала в сумку. Пикс с мрачным выражением лица стояла у стола.

– А где Дэвид? – спросила ее Стиви.

– В Гранд-Хаусе. Он нашел Элли, Стиви. В тоннеле. С ней… с ней плохо. Она умерла.

Пикс подождала, пока Стиви не переварила услышанное.

– Куда мы пойдем? – спросил Нейт.

– На ночь устроимся в юрте. Туда принесут несколько кроватей, а к потолку мы подвесим перегородки. Будет уютно и здорово. Можно будет поговорить.

– Ну что ж, хорошо, – ответил Нейт, постукивая ногтем пальца по столешнице.

– Мы направимся туда, как только будет готова Джанелль. Пойду, соберу свои вещи.

– Она, наверное, устала от смерти своих студентов, – сказал Нейт, когда Пикс поднялась наверх, – столько бумажной волокиты, даже подумать страшно.

Когда Стиви не ответила, Нейт ткнул ее локтем в руку.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Понятия не имею.

– Как, черт возьми, это произошло? Неужели мы только что действительно ее нашли? Я думал, она убежала, типа ушла с цирком или что-то в этом роде. И даже не догадывался, что она… лежит под нами.

– На самом деле не под нами, – возразила Стиви, – немного в стороне.

– Ну раз так, то хорошо.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказала она.

– Да, знаю. А еще знаю, что это место какое-то тухлое. Здесь умерли два человека.

– Школа в этом не виновата.

– Не виновата, но… может… может, это место…

– Ты хочешь сказать, что это место проклято или типа того?

Нейт покачал головой.

– Я хочу сказать, что здесь умерли два человека, а это намного больше, чем в моей предыдущей школе. Да, в жизни бывает всякое дерьмо. Даже самое ужасное. Но все эти тоннели с сухим льдом, от которого под землей задыхаются люди, – дерьмо не просто ужасное, но роковое…

Стиви втянула голову в плечи и улетела мысленно далеко-далеко. Вернулась к Дэвиду, к его рассказу о матери и сестренке, о данных ею обещаниях, о том, каким холодом веет от дела, которое она хотела расследовать, и о том холоде, что царил под землей.

Пришла Джанелль – в пижамных брюках с начесом, просторном пушистом свитере и с серебристой сумкой со всем необходимым на плече. Она подошла к Нейту со Стиви и обняла их. В уголках ее глаз блестели слезы.

– Пикс сказала, что Ви тоже может прийти в юрту, если вы, конечно, не против. По правде говоря, я буду рада ее видеть.

– Ну конечно, – сказала Стиви, – даже не сомневайся.

Нейт с отсутствующим видом кивнул.

– Ее нашел Дэвид. Его забрали в Гранд-Хаус.

Голубая дверь со скрипом открылась, и в комнату вошел Ларри в черно-красной флисовой куртке. На его бедре жужжала рация. Он внимательно оглядел сгрудившихся у стола.

– Сейчас мы проводим вас в юрту. Школе мы пока ничего не сообщали. Некоторые до сих пор веселятся на вечеринке. Если не возражаете, я хотел бы вас попросить не распространяться на эту тему. Мне известно, что Ви Харпер-Томо тоже разрешили пойти с вами. Но убедительная просьба не слать никому на эту тему никаких сообщений.

– Никто ничего слать не будет, – сказала Джанелль.

Взгляд Ларри сосредоточился на Стиви, пытаясь ее расшифровать. Она постаралась закрыться – энергично и напрочь, как захлопнувшаяся книга.

Но люди, к сожалению, не книги.

Они вышли во мрак в сопровождении двух охранников, шагавших справа и слева от них. Ночь стояла стылая и неподвижная, как стекло, освещаемая единственно осколком луны. На полпути их встретила Ви с комендантом коттеджа «Юнона» в качестве эскорта.

– Что случилось? – спросила она. – Вы в порядке?

Потом внимательно присмотрелась к Джанелль и вытерла большим пальцем у нее под глазами слезы.

– Поговорим, когда придем, – сказала Джанелль, – я в порядке. Нам просто надо уйти.

Нейт надел наушники и опустил голову, просчитывая ситуацию. Стиви толком не могла сказать, кто первым совершил этот шаг, но они с Ларри пошли немного не так, как другие, и чуточку по другому маршруту – до тех пор пока их пути не пересеклись. То ли он хотел с ней поговорить, то ли она подсознательно желала с ним пообщаться. Как бы там ни было, держать в себе такое было невыносимо. Когда они миновали собрание лепных голов, Стиви остановилась. Ларри кивнул остальным идти дальше, прислонился к постаменту одной из статуй и посмотрел на нее.

– Хочешь поговорить? – спросил он.

– Я тоже там была, – ответила она.

– Знаю.

Он показал ей фальшивые усы. Похоже, она обронила их, когда целовалась с Дэвидом. А потом напрочь о них забыла.

– Что тебе в данный момент действительно нужно, так это рассказать мне правду.

Стиви покопалась в кармане, вытащила кусочек полиэтилена от мешка для мусора и протянула его Ларри.

– Я нашла это там, внизу. На земле.

– Что ты там делала, Стиви? – спросил он. – Я же сказал тебе: никаких тоннелей.

– Фентон – доктор Фентон – решила, что под «Минервой» есть тоннель. Я посмотрела и нашла его. Это было что-то вроде домашней работы. Я не знала, что там Элли. Понятия не имела, что она там. Это был просто тоннель. Мне не хотелось туда идти. Но он уже спустился.

– Дэвид?

Стиви кивнула.

– Мне пришлось пойти за ним. Я думала, он может… Даже не знаю.

– Что-нибудь еще ты там нашла, кроме?..

Ларри поднял кусочек полиэтилена от мешка для мусора. Стиви покачала головой.

– Там… стоял запах.

– Стоит с ним один раз познакомиться – и больше не забудешь никогда. Привыкнуть к нему можно, но это трудно.

– Там, внизу… она просто застряла? – спросила Стиви. – Когда ушла той ночью из Гранд-Хауса?

– Лично я думаю, что да, – ответил Ларри. – Мы прошли до противоположного конца прохода. Никто даже не догадывался о его существовании. Он ведет к люку в полу подвала Гранд-Хауса, который напрочь сливается с другими камнями. Она спустилась вниз, но вот выйти ей что-то помешало.

Разум Стиви тут же метнулся к рассказу Эдгара Аллана По «Бочонок Амонтильядо» – об убийце, который заманил свою жертву в подвал, приковал цепью к стене и замуровал. Ужас этого был для нее чересчур. Стиви жадно вдохнула холодный, чистый воздух. Запах никуда не делся – его молекулы прилипли к внутренней поверхности носа, ее коже и пробрались в мозг.

– Что мне теперь делать? – спросила Стиви. – Вы обязаны сообщить полиции, что я там была?

Ларри положил ладонь себе на ногу и стал стучать по ней одним пальцем. Затем сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул.

– Как насчет Нейта? – спросил он.

– Нейт в тоннель не спускался.

– Он не такой дурак, как вы с Дэвидом.

– Нейт отговаривал нас туда идти. А потом остался стоять наверху на всякий случай.

– Точно не дурак, – добавил Ларри. – Ладно. Мы просто обнаружили жертву несчастного случая и сообщили об этом, вот и вся история. Формально все обстоит так, что ее нашел Дэвид. Ты не можешь рассказать о том, чего не видела.

Это не соответствовало действительности, но Стиви не стала его поправлять.

– Если что-то изменится, ты обо всем расскажешь. И без промедлений. С сегодняшнего дня больше никаких тоннелей, независимо от причины. И беспрекословное следование всем правилам.

– Спасибо вам, – тихо произнесла она.

– Не надо меня благодарить. Судя по всему, ты пошла за человеком, совершившим глупость, хотя при этом повела себя не умнее его. Я достаточно знаю Дэвида Истмана, чтобы понимать: он полез туда без оглядки. Что бы ни случилось, с ним все будет в порядке. Мне кажется, ты знаешь, почему.

В этот вечер случилось много чего, но только от этих слов Ларри Стиви застыла на месте.

– Ты встречалась с его отцом, – сказал он.

Это был не вопрос. Она согласно кивнула.

– И Эдвард Кинг сыграл определенную роль в твоем возвращении.

– Это он вам сказал? – спросила Стиви.

– А зачем мне вообще что-то говорить? – сказал он. – Догадаться было совсем не трудно. Твои родители, работающие на этого человека, вдруг резко меняют решение, ты неожиданно прилетаешь обратно, авиарейсов в этот ночной час нет, да и вообще ты вряд ли полетела бы на самолете…

Стиви громко вздохнула.

– Как он с тобой расплатился? – спросил Ларри.

– Привез сюда.

– И все?

– И все.

– А какие условия ему выдвинула ты?

– Просто быть здесь. Из-за Дэвида. Мне лишь хотелось вернуться.

Стиви толком не понимала, кому на самом деле это говорила: Ларри или себе. Он тихо рыкнул.

– Ты здесь ни при чем… – сказал он. – Эдвард Кинг – сукин сын, да и сынок его – тот еще тип…

Стиви показалось, что он мог сказать много чего еще, но, в отличие от подозреваемого, который, начав говорить, уже не может остановиться, Ларри перекрыл вентиль.

– Стало быть, Эдвард Кинг дал тебе шанс вернуться, при условии, что ты будешь приглядывать за Дэвидом. Понятно.

– Дэвид ничего не знает, – произнесла она.

– Я не собираюсь ему ничего говорить. Вся эта история…

Он покачал головой и вновь умолк.

– Но я хотя бы могу его увидеть? – сказала она. – Он ведь только что обнаружил тело своей подруги.

Ларри протяжно вздохнул.

– Он в библиотеке, – ответил он, – его отослали туда, потому что в Гранд-Хаусе собралось слишком много народа. Я отведу тебя к нему – из-за того, что случилось вечером. Но ты должна запомнить: охранять Дэвида Истмана – не твоя забота. Мне жаль парня, действительно жаль. Но это не твоя забота. Ты меня поняла?

– Поняла.

– Нет, – возразил он, – похоже, ты ничего не поняла. Не ходи ни за кем во тьме, Стиви. Я слишком часто это видел.

Стиви не была до конца уверена, что он хотел ей этим сказать, но общая идея представлялась ей довольно ясной.

Глава 16

Когда Ларри со Стиви той ночью шли в библиотеку, их окружал густой, насыщенный запах опадавших листьев. Почему Эллингэмская академия представала во всей красе в такие вот времена – пропитанная ароматами земли и воздуха, переливающаяся ярчайшими красками и тенями? Почему рисовался выше Гранд-Хаус с его залитыми оранжевым светом окнами, где подходила к концу вечеринка, и школа пока не знала, что потеряла еще одну из своих студенток?

«В чем заключалась проблема этого места? Может, Нейт прав», – подумала она, тяжело и отчетливо ступая по дорожке. Оно называлось Гора Топор. Может, это был знак? Знак не ходить туда? Не взрывать часть ее лица и не строить империю?

А тебе, Стиви, не искать смерти и убийств, потому как ты обязательно их найдешь. В виниловой куртке ей было не очень-то тепло, даже в плотном нижнем белье с начесом, выдаваемом студентам Эллингэмской школы. Джинсы были слишком тонкие, и холод в отсутствие шарфа щекотал сзади шею.

Элли лежала внизу, завернутая в мешки для мусора.

Стиви по-прежнему чувствовала ее запах.

Трупный запах. Запах ее трупа.

Из Гранд-Хауса вышло несколько человек, все еще в маскарадных костюмах.

Элли, конечно же, умерла.

И нашли ее, конечно же, на Хеллоуин. Застрявшей в тоннеле.

Это был Эллингэм в рафинированном виде, чистый, как сбегающий с гор ручей.

Элли там, вероятно, было темно. Хоть глаз выколи. Она, видимо, не знала, куда попала. И, наверное, бродила на ощупь вдоль стен взад-вперед в поисках выхода. Как долго? Несколько часов? Дней? Плача и, скорее всего, задыхаясь. Стиви подумала о глубинах своей собственной паники – граничащем с концом света ощущении небытия. Элли наверняка паниковала. Носилась туда-обратно, потом опять туда и кричала. Стучала о стены. Царапала и рвала их ногтями. Ее одолевали голод, жажда и смятение…

Нет. Подобные мысли надо гнать от себя подальше. Покрыть их слоем лака и дать затвердеть. Теперь ей предстояла работа: найти Дэвида, который нашел Элли.

Эллингэмская академия тихо жужжала голосами. Несколько охранников беседовали с местными полицейскими. Машин на круге у здания не было – они, должно быть, воспользовались дорогой на задах школы и подъехали с черного хода, чтобы никого не будоражить. Несмотря на бурную деятельность, библиотека, скорее, напоминала пустой собор. Она отличалась известной архитектурной особенностью: ловить ветер, который влетал в дверь и нежным вихрем кружил внутри, не находя выхода. И чем выше ты поднимался, тем яростнее он завывал в замысловатых кованых балконных перилах и ступенях, идущих по кругу, и страницы открытых книг трепетали будто живые. Перезвон разговоров взлетал к самому потолку и разбивался о фолианты. Стиви подняла голову, посмотрела вверх и впервые за все время заметила нарисованные на голубом своде созвездия. Звезды были здесь, внутри, ближе.

Ларри негромко переговорил с каким-то охранником.

– Он наверху, в одном из читальных залов, – сказал он, – с ним психолог. Подождите, я пойду посмотрю, как там у них дела.

Стиви увидела, что Ларри поднялся на второй этаж и исчез среди стеллажей. Но уже через несколько секунд вновь появился на балконе и махнул Стиви подниматься. Когда она шла наверх, железные перила лестницы обжигали холодом, каждая ступенька под ногами дрожала. Библиотеке будто не нравилось это вторжение в ее мирную повседневную жизнь.

– Можешь пойти и поговорить с ним, – тихо молвил Ларри, – психолог говорит, это будет полезно и ему, и тебе. Но не забывай, что я тебе сказал.

Ларри проводил ее до конца широкого прохода между разделами географии и геологии – между рядами книг с зелеными корешками, упиравшимися в одну из библиотечных дверей темного дерева, на которой красовалась золотистая надпись. Психолог ждала у двери. Стиви ее узнала – видела раньше, когда умер Хейз и Эллингэмская академия задействовала их целый штат.

Этот читальный зал был небольшой, от остальной части второго этажа его отделяли стены, до половины забранные рифленым стеклом. Мебель, стоявшую здесь сначала, заменили серым диванчиком, четырьмя пушистыми креслами-мешками и таким же пушистым ковриком – на тот случай, если кому-то вдруг не подойдут шесть сотен других укромных эллингэмских уголков для чтения.

Дэвид все эти варианты отверг и сидел на полу, прислонившись спиной к стене, в том же самом пальто за две тысячи долларов. Слегка подогнув колени, он смотрел на свои ботинки. Психолог нависала над ним, примостившись на подлокотнике дивана. Увидев в дверном проеме Ларри и Стиви, она встала и подошла к ним, чтобы поговорить.

– Может, войдешь? – спросила она Стиви тем профессионально-спокойным тоном, который так присущ психологам.

Стиви осторожно переступила порог, и Дэвид поднял на нее глаза. Он был бледен, лицо превратилось в сплошные острые углы.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

Его голос прозвучал сухо и надтреснуто, но в остальном ничто в Дэвиде не содержало даже намека на случившееся.

Психолог попятилась из комнаты, вышла и тихонько закрыла за собой дверь. Стиви вдруг поняла, что не знает до конца, что делать. Ее руки висели неуклюжими, бесполезными плетьми. Она не была уверена, что хочет сесть, но и стоять дальше было бы странно. Девушка подумала было присесть на подлокотник диванчика, как до этого психолог, но тут же поняла, что это будет неестественно и слишком формально.

После неловкой паузы она наконец соскользнула вниз по стене и села рядом с Дэвидом. От его тела исходило тепло. В комнате ощущалась влага. Учитывая, что между ними вечером произошло, у них не было причин чувствовать себя неуютно. Но Стиви, несмотря на это, чувствовала на коже нервный зуд.

– На ночь нам оборудовали места в юрте, – сказала она.

– Как в лагере, – ответил он, – в юрте… в юдоли печали.

Он несколько раз сжал в кулак и разжал руку на колене, потом потянулся к Стиви и взял ее ладонь.

– Ну хорошо, – сказал он, издав нервный смешок, – ты говорила мне не идти туда. Надо было тебя послушать. Если не велишь куда-то ходить, то…

Стиви была в состоянии сосредоточиться единственно на ощущении, которое испытывали ее руки, на теплом прикосновении его ладони к ее коже, на том посыле, который она в себе содержала. Этот посыл сводился к потребности. К потребности в ее силе. Ощущение заструилось вверх по руке к плечу и волной передалось остальному телу.

– Она знала обо мне, – произнес Дэвид, – до тебя я рассказал только ей, и больше никому.

– Об отце? – спросила Стиви.

– Мы немного выпили. Я ей рассказал. Подумал, она не станет меня за это осуждать. Помню, мы сидели на чердаке базы творчества. Она мастерила какой-то коллаж, у нее была бутылка какой-то немецкой дряни, отдававшей задницей и сиропом от кашля. Когда я ей обо всем рассказал… она засмеялась. Сказала, что это неважно. Могла бы всем растрепать, но знаю: она никогда ничего такого не сделала.

В голосе Дэвида появилась хрипота. Стиви смотрела в пол, на плитку, уложенную еще при строительстве школы, на шрамы и вмятины, которые оставили на ней студенты, десятилетиями топтавшие своими ногами проходы. Стиви охватило ощущение назревающей бури, в воздухе будто что-то кружилось и рушилось. Она захотела, чтобы библиотеку заполонили белки, и уже собралась было спросить, где их ему удалось достать, но тут он заплакал.

Стиви даже не знала, что ей делать.

Хотя нет, все она знала. Все, что было сейчас нужно, – это обнять Дэвида. Поцеловать его там, внизу, оказалось совсем нетрудно. И сейчас это произошло бы не во тьме тоннеля, а в полумраке, на виду у книг.

Стиви прошиб пот. В голове завихрилось, жизнь набрала скорость. Обещание, которое она дала Эдварду Кингу, выглядело издевкой. Относиться к нему по-дружески. Заботиться. Помочь ему остаться. Наплевать на чувства, которые она испытывала к Дэвиду, чтобы получить то, чего она хотела и в чем так отчаянно нуждалась. Она уже не понимала, почему поступила так с Дэвидом: то ли потому, что хотела сама, то ли оттого, что он стал пунктом отвратительной, гнусной сделки. Эдвард Кинг превратил ее в лгунью. Превратил в такую же, как сам, и все, что случилось этим вечером, несло на себе пятно позора. Если она сейчас прикоснется к Дэвиду, то станет сообщницей его отца.

Но бросить его вот так ей тоже было не под силу. Поэтому она взяла его за руку и сжала. И постаралась выразить этим жестом все, что накопилось у нее внутри, все, чего нельзя было сказать словами. Он тоже сжал ее руку, упал ей на грудь и судорожно зарыдал.

Стиви приросла к стене, не в состоянии пошевелиться. От этого излияния чувств в ее душе поселилась паника. Через несколько минут Дэвид выпрямился, вытер глаза и перевел дух.

– Блин, – сказал он, – надоело мне здесь торчать. Пойдем в юрту печали.

Случившееся его ничуть не смутило. Нет, она не считала, что он должен был обязательно смутиться, просто она на его месте точно чувствовала бы себя сейчас не в своей тарелке. Дэвид был волен как угодно выражать свои эмоции. Он встал, протянул ей руку, помог встать и потом больше не отпускал. Теперь они просто были вместе.

В конце прохода, дальше вдоль балкона, психолог совещалась с «Зовите меня Чарльзом», вызванным на место событий. Усы и котелок Чарли Чаплина он снял, теперь на нем было обычное черное пальто, но под ним по-прежнему виднелись нелепые брюки и ботинки. Вечер Хеллоуина выдался с причудами.

– Как вы, ребята? – спросил он при их появлении.

По его виду Стиви поняла: от его внимания не ускользнуло, что они держались за руки.

– Примерно так, как можно ожидать, – ответил Дэвид.

Чарльз важно кивнул.

– Мы можем идти в юрту? – спросил Дэвид. – Или я понадоблюсь кому-то еще?

– Думаю, пока нет, – произнес Чарльз, – потом могут возникнуть дополнительные вопросы, однако на данный момент вам лучше вернуться к друзьям и немного отдохнуть. Я сейчас позову кого-нибудь вас проводить.

– А без этого никак? – сказал Дэвид. – Может, мы просто пойдем? Вы типа в любом случае будете знать, где мы.

– По-моему, это будет отлично, – ответил Чарльз, – идите.

Дэвид двинулся вперед, Стиви поплелась за ним, как на привязи.

– Не волнуйся, Стиви, – тихо молвил Чарльз им вслед, – все будет в полном порядке. Мы поговорим с твоими родителями.

Дэвид повернулся, взял его слова на заметку, потом они со Стиви спустились по железной лестнице и вышли в холодную ночь.

Над головой ярко мерцали звезды. Безоблачными ночами их россыпи над Эллингэмской академией превосходили все, что когда-либо доводилось видеть Стиви, – звезд было так много… куда больше, чем она знала. Серп луны, желтой, как масло, и низко нависшей над горизонтом, отбрасывал немного света на лужайку перед Гранд-Хаусом.

Они медленно подходили к одному из выстроившихся вдоль дорожки фонарных столбов, на котором над их головами возвышалась камера. Дэвид остановился и посмотрел в объектив.

– Школа, похоже, относится с большим пониманием, – сказал он мгновение спустя.

– К чему?

– К родителям, – ответил он, – заботится о том, чтобы они не сходили с ума. Сохранять спокойствие, когда продолжают умирать студенты, наверное, непросто.

– Надо думать, – сказала Стиви.

– Ты, наверное, произнесла перед родаками целую речь, чтобы убедить их отпустить тебя обратно, – произнес Дэвид. – Что ты им сказала?

В ее ушах эти слова прозвучали ударом грома.

– Я… я не знаю, какие мотивы ими двигали.

На вопрос она не ответила, но Дэвид, в отличие от Нейта, на это не купился.

– Когда ты возвратилась, я был на крыше и видел, как ты шла домой, – сказал он, – было поздно. То есть я, конечно, в тот момент летал очень высоко, но все же отдавал себе отчет, что ты вернулась поздно вечером в пятницу.

Это был не вопрос, и Стиви стало страшно.

– На машине, похоже, тебе пришлось добираться долго, – сказал он.

– Я прилетела, – ответила она.

– Вот как! Очаровательно. Впервые за все время не поехала на машине?

Надо было открыть рот и что-то ответить, ведь каждая секунда молчания говорила сама за себя. Но как? Теперь правда уже не станет добровольной исповедью или подарком.

За ними холодно наблюдал глазок камеры.

– Самолет у него классный, – сказал Дэвид. – Чипсы он тебе предлагал?

Пробежало несколько секунд. А может, минута? Время растянулось и кровавым пологом затянуло окрестный пейзаж. Звезды в ожидании ее ответа сгрудились теснее.

– Послушай…

Послушай… какое страшное слово для начала разговора. От него так и отдает желанием сказать что-то в свою защиту.

– Да слушаю я, слушаю, – сказал он.

Стиви захотелось вернуться обратно, отмотать время назад, оказаться в тоннеле и опять его поцеловать. Засмеяться. Окунуться во мрак. Тогда еще можно было ему все рассказать. И он бы все понял. Но вспять ничего нельзя повернуть. Как и воссоздать по новой старые условия.

Дэвид сел на стоявшую у дорожки скамью и вытянул перед собой ноги. Потом сложил на груди руки и застыл в ожидании.

– И как я сразу не догадался? Это же так очевидно, – произнес он, ухмыльнулся и покачал головой.

– Он приехал ко мне домой, – ответила Стиви. – Когда я в пятницу вернулась из школы, он как раз говорил с моими родителями. Делился сведениями о новой системе безопасности. И убедил их разрешить мне вернуться.

– Как мило с его стороны, – сказал Дэвид. – А потом предложил: «Полетели на моем самолете»?

– Я не хотела с ним разговаривать. И даже находиться с ним на одной территории.

– Но поехать все же поехала, – возразил он.

– Конечно, поехала, – парировала Стиви. – Мне необходимо было вернуться. Я знала: он не из тех, кто станет что-то делать за красивые глаза. Поэтому спросила, что ему надо, и он ответил… что ничего… что мне просто надо находиться здесь, потому что…

Стиви никак не могла нащупать под ногами почву. С самого начала она стремительно рванулась вперед, и теперь у нее ничего не осталось – лишь гладкая, скользкая поверхность. Дэвид вел себя, как положено хорошему дознавателю: когда перед тобой кто-то исповедуется, дай ему выговориться. А порыв был налицо – ей было необходимо поговорить.

– Он лишь хотел, чтобы я поговорила с тобой. Потому что ты, по его словам, бесишься. На том, собственно, и все… Я… Ты так ничего и не скажешь?

– А что я должен говорить? – спросил он.

В его голосе сквозил холод. В нем еще оставалась хрипота после слез, но все остальные эмоции уже исчезли.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь, – глухо произнесла она.

– Чего я от тебя хочу? Ты спуталась с моим отцом. Даже ты. Он даже тебя заполучил.

Из его глаз выкатилась еще пара слезинок, но он засмеялся, хрипло и горестно, подтвердив свои подозрения: все до последнего в этом мире.

И Стиви поступила так, как поступают виновные, когда их припирают к стенке. Она побежала. Порыв, конечно, был нелепый, но на тот момент все остальное не имело смысла. Она помчалась по дорожке, топоча ногами по кирпичам. Но улепетывать на глазах у Дэвида ей показалось абсурдным, поэтому она свернула на лужайку, где царил относительный мрак. В целом бежать – одна из самых что ни на есть человеческих реакций. Бежать, а еще драться. Как сказала ей когда-то психолог, начав цикл реакции, ты обязан его закончить. Если чувствуешь, что надо бежать, беги, пока тело не прикажет тебе остановиться или пока не преградит путь внешняя сила.

Не имея привычки к бегу, Стиви остановилась под сенью деревьев в противоположном краю лужайки, чтобы немного отдышаться. В горле у нее саднило. Она задержалась достаточно для того, чтобы прислушаться, не побежал ли за ней Дэвид. Конечно же, нет. Дэвид за ней больше никогда не побежит.

Она пошла дальше к веренице лепных голов – каменному хору, собравшемуся до скончания веков сплетничать между юртой и «Минервой». Стиви прислонилась к постаменту одной из них и перевела дух. Надо было собраться с мыслями и подумать. Друзья, вероятно, ждали ее в юрте. Ожидалось, что она туда тоже придет. Но Стиви не могла их видеть, не могла рисковать опять встретиться с Дэвидом.

Девушка немного покружила под темным небом и возненавидела его за бескрайний простор.

Может, позвонить родителям и уехать?

Нет. Это в ней говорит страх. Нужно успокоиться и взять себя в руки. Надо… Надо…

Она перевернула сумку, открыла передний карман и нащупала небольшой железный патрончик, размером примерно в полпальца. Затем отвинтила крышку и высыпала его содержимое на ладонь.

Единственная маленькая белая таблетка. Аварийный «Лоразепам», который она носила «на всякий пожарный случай». Тот самый, который в действительности не собиралась принимать. Пилюлька была маленькая, поэтому Стиви положила ее на язык, запрокинула голову и несколько раз с силой сглотнула, дабы она провалилась вниз. Чтобы лекарство подействовало, потребуется какое-то время, но она, по крайней мере, знала, что оно опустилось в ее желудок, который разложит его и впрыснет в кровь.

Ей захотелось спать. Просто преклонить голову где угодно и уснуть. Если не дома и не в юрте, то…

Она направилась к базе творчества размашистым, быстрым шагом. Вошла и потянула на себя дверь, чтобы закрыть. После чего сразу прошла в студию для занятий йогой – пустую комнату с зеркалами, высоким потолком и бамбуковым полом. Плотно закрыла и эту дверь, затем по какой-то причине, непонятной ей самой, схватила ремень для йоги, намотала его на ручку и привязала к горизонтальной перекладине. Мера безопасности не самая надежная, но хоть что-то. Стиви включила свет, убедилась, что в комнате, кроме нее, никого нет, и опять его выключила.

Стоит начать делать что-то странное и полностью погрузиться в этот процесс, как продолжать потом становится намного легче. Стиви взялась сооружать себе крохотное убежище в нише, где хранились принадлежности для занятий йогой. Сделала постель, навалив побольше матов и покрыв их несколькими одеялами, чтобы было мягко и тепло. Еще одно свернула и использовала в качестве подушки. Потом придвинула оставшиеся принадлежности к своему гнездышку, сложила из них невысокий защитный барьер, чтобы каждый, кто заглянет в комнату, увидел только кучу матов и одеял для йоги. После чего забралась в приготовленную постель и натянула на себя несколько одеял. Вокруг было тихо и темно, Стиви чувствовала себя очень одинокой. Вдоль здания со свистом гулял ветер, деревья царапали крышу базы творчества своими ветвями. Одеяла для йоги оказались немного вонючими и шероховатыми, но все же достаточно теплыми и мягкими. Девушка вытащила телефон и отправила Джанелль с Нейтом по эсэмэске.

«Я в порядке. Ложусь спать».

Ответ Нейта пришел сразу же:

«Где ты будешь ночевать?»

Через минуту отозвалась и Джанелль:

«С тобой все хорошо? Где ты?»

Она отписала обоим:

«Все хорошо, ложусь спать, увидимся за завтраком».

Возможно, она останется здесь навсегда.

Элли…

Элли пропала, но не нашлась. Ее унес с собой ветер, а потом ветер и вернул.

И Дэвид.

Она уничтожила все, что только можно. И все убила. Убила чувства, свои и его, но теперь все вскрылось. Стиви закрыла глаза. Как же она устала.

Ларри наверняка узнает, где она: весь ее нескладный путь сюда будет как на ладони. Она не пропадет, как Элли. За ее сном теперь наблюдал один лишь Ларри, и эта мысль стала единственным, что Стиви успокоило.

Глава 17

На следующее утро Стиви проснулась, что для начала уже было хорошо. Когда все плохо, надо за все начислять себе очки.

Она села (еще одно очко). Тело затекло и болело, во рту пересохло, волосы определенно сбились на одну сторону. Правым боком лица Стиви ощущала вафельный узор одеяла для йоги, все ее естество пропиталось запахом лаванды и пачули. Она чувствовала себя так, будто до этого долго бежала по дорожке, выложенной толстыми задницами.

Девушка пошарила рукой, пытаясь найти среди вещей телефон. Застряв среди матов, на которых она спала, он проинформировал ее, что уже без десяти десять утра.

– Блин! – воскликнула она.

Принимая «Лоразепам», она обычно спала много и тяжело. Не исключено, что на базу творчества кто-то пытался попасть, а она об этом даже понятия не имела. Стиви выглянула из-за невысокой стены одеял и матов, посмотреть, не толпятся ли у входа разгневанные фанаты йоги, чтобы побыстрее заняться чакрами, но никого не увидела. Потом вылезла из своего гнездышка. После занятий мат и одеяло полагалось свернуть, произнести «намасте» и все такое прочее, но это была не тренировка, поэтому Стиви сунула все обратно, чтобы создать видимость порядка, и размотала ремень, удерживавший запертой дверь. Снаружи над школой нависало серое небо, в окна хлестал косой дождь.

– Номер пора освободить, – пробормотала она.

Затем подняла руку и бесцеремонно провела рукой по коротким волосам в попытке по мере возможности их укротить. Протерла глаза и вытерла рот, избавляясь от последних остатков сна. Спать ей пришлось в виниловой куртке, которая теперь нелепо топорщилась внизу. Она плохо выглядела и так же плохо себя чувствовала, однако детективам порой это полагалось по статусу. Ведя наблюдение, можно проторчать всю ночь в машине или в заброшенном доме. Детективы всегда были ребята суровые, способные не спать целыми сутками. Открывая толчком дверь студии, Стиви подумала, что не все они, естественно, спят в студиях для занятий йогой по собственному почину, однако она теперь будет к этому готова.

На улице горное утро хлестнуло по лицу сырым ветром и дождем. Не проливным, но холодным и стойким. Небо потеряло всякий цвет, даже яркие деревья и те потускнели. День, изъятый из жизни. Дождь помог ей пригладить растрепанные волосы, от влаги куртка тут же выпрямилась и приняла обычный вид. Стиви зашагала от базы творчества. Подойдя к лужайке перед Гранд-Хаусом, она увидела несколько полицейских машин и минивэнов, хотя они и не особо бросались в глаза.

– Привет! – окликнул кто-то ее.

Стиви повернулась и увидела, что за ней по дорожке идет Мэрис. На девушке были просторная черная меховая куртка, черные колготки и красные ботинки. Она съежилась под большим зонтом – сверху черным, но снизу с узором неба и облаков. Алая помада девушки была самым ярким пятном на много миль вокруг.

Стиви остановилась и подождала ее, хотя дождь набирал обороты. Подойдя к ней, Мэрис наклонила в ее сторону зонт, пытаясь быть полезной, но дотянулась лишь краешком и сделала только хуже.

– Как ты? – спросила Мэрис.

Стиви пожала плечами.

– Какой ужас, охренеть можно, – сказала Мэрис, извлекая из глубин своей меховой куртки электронную сигарету, – поверить не могу… хотя… нет, думаю, все же могу.

Ее слова самым замечательным образом обобщали то, с чем они столкнулись. Ты не можешь поверить только до тех пор, пока не начинаешь верить. А потом просто веришь, и все.

По правде говоря, у Стиви не было желания прохаживаться с Мэрис. Их ничто особо не связывало. Но если честно, то та была единственной, кто взаправду горевал из-за смерти Хейза. Они недолго были вместе (да и пара из них была не ахти какая), но она о нем заботилась. Кроме того, Мэрис дружила с Элли – они обе были творческие натуры – и поэтому заслуживала некоторой симпатии.

– Мы совсем немного поговорили после твоего возвращения, – сказала она, – и сейчас… Я даже не знаю. Может, всю эту лавочку теперь вообще прикроют? Но ведь такое нельзя допустить, правда? Ты знаешь, что на самом деле случилось? Как она туда попала?

Стиви покачала головой.

– Мне кажется, они с Хейзом облазили много тоннелей, – продолжала Мэрис, – у них было множество общих тайн. Ты… Ты правда думаешь, это сделала Элли? Я имею в виду: убила Хейза? Только честно? Раньше мне казалось, что ты ошибаешься, но теперь…

Вот, значит, как обстоит дело. Ее выводы доморощенного детектива поначалу казались притянутыми за уши, но лишь пока Элли не сбежала и не пряталась в тоннеле, пока не умерла. Но когда Стиви повернулась и посмотрела на Гранд-Хаус, теперь высившийся мрачной массой на мрачном небе, ее уверенность тут же дала течь. Может, причиной тому была вера Дэвида в Элли. А может, чувство вины.

Когда Стиви оглядывала окрестный пейзаж, ее взгляд за что-то зацепился. Она не могла сказать, что это было, но линии не складывались в привычную картинку.

Мэрис все еще ждала от нее ответа.

– Я знаю только про сценарий, – сказала Стиви, – что она писала «Конец всего». А потом взяла его компьютер.

Мэрис пыхнула сигаретой и выпустила струю дыма.

– Если она действительно убила Хейза и умерла в том тоннеле, – сказала она, – то это хорошо.

Ее слова прозвучали как-то немилосердно. В действительности совсем даже немилосердно. Но, с другой стороны, в них была и какая-то основательность.

У Стиви зазвонил телефон. Она вытащила его и увидела незнакомый номер, ставший за все утро первым дурным знаком.

– Давай поговорим потом, – сказала она Мэрис и отошла на пару шагов к портику, чтобы ответить на звонок.

– Прости, что звоню в такой час, – произнес знакомый голос, – знаю, у вас ночью возникли кое-какие проблемы.

Сенатор Кинг словно говорил из какого-то холла, окруженный множеством тараторящих людей.

– Нашли Элемент Уокер, – продолжал он, – причем, если я правильно понял, нашел ее Дэвид. Так?

– Да, – ответила Стиви, удивляясь, что ее не затрясло от звуков его голоса.

– Ясно, – сказал он, – полагаю, это дает ответ на вопрос о том, куда она девалась. Печально, конечно же. Ужас. Бедная девочка.

Горести в голосе Эдварда Кинга по поводу умершей Элли было не больше, чем у человека, уронившего на землю недоеденный пончик. Стиви ждала. Дэвид, очевидно, позвонил отцу. Как бы там ни было, она могла с этим что-то сделать и молчать не собиралась. Выплеснуть весь гнев, смятение, все, что накопилось. Самое время. Это будет здорово. Со школой придется распрощаться, зато…

– Как, на твой взгляд, он это воспринял? – спросил Эдвард Кинг. – Обнаружить труп – это… Как он выглядел? Мне он ни за что ничего не скажет, поэтому я вынужден спрашивать у других.

Такого вопроса она от него не ожидала.

– Расстроился, – прозвучал ее ответ.

– Ну что ж, это, по крайней мере, нормально. Даже хорошо. Ему, должно быть, намного лучше. Думаю, ты независимо от характера твоих действий и поступков оказываешь на него очень положительное влияние. Я прослежу, чтобы твоим родителям сегодня позвонили и сгладили ситуацию, чем бы она ни закончилась. По сути, если подумать, это означает, что поводов для тревог стало меньше. Ладно. Я тебе еще позвоню.

С этими словами он дал отбой.

Так… Эдвард Кинг, похоже, не знает, что Стиви во всем призналась. По крайней мере, пока. Она немного дернулась, подумала было вернуться назад, но потом вспомнила, что обратного пути больше нет. Дом стал местом преступления. Хотя нет – местом событий. Запретным. Она пообещала встретиться с Нейтом и Джанелль и от своих слов отказываться не собиралась, тем более что в данную минуту очень в них нуждалась.

Стиви пошла дальше в столовую. Когда она переступила порог, ей тут же стало ясно: теперь вся школа знала о том, что случилось минувшим вечером. Во-первых, на завтрак явились все, что после хеллоуинской вечеринки казалось странным. В помещении тихо, как электричество, гудели голоса. Мэрис с несколькими другими студентами устроилась у очага недалеко от входа. Но не села, а взгромоздилась на стул. Точнее, сидела на нем на корточках. Как курица на насесте. Поза была необычная – в духе Элли.

Старой Элли больше не было. На ее место пришла другая.

Джанелль встала с диванчика и помахала Стиви рукой. Та направилась к ней. Нейт и Ви тоже были рядом. Стиви скользнула за стол.

– Где ты была ночью? – спросила Джанелль.

– Устроила себе ночевку в турпоходе, – ответила Стиви.

– Где?

– В студии для занятий йогой. Там было так тихо. Да и дождь барабанил по крыше очень даже мило.

– Тебе надо было остаться с нами. У тебя все хорошо? Ты выспалась?

На стол сам по себе опустился поднос. В руках Дэвида, тоже к ним подсевшего. На Стиви он даже не взглянул. Просто подцепил кусочек бекона и взялся перемалывать его зубами.

У нее на лбу тревожно завыли вены.

– Да, все хорошо, – ответила она.

– А ты как? – обратилась Джанелль к Дэвиду. – Тебя ведь тоже ночью не было.

– Отлично, – отозвался он, – у меня все отлично.

И вновь набросился на бекон. Он смотрел прямо на Стиви, но ее образ, по-видимому, отскакивал от его глаз. Ее охватило ощущение, что она вот-вот сморщится и исчезнет. Ядовитая неловкость разговора была совершенно очевидна. Нейт выглядел так, словно пытался отступить и спрятаться в своем свитере. Ви бросила на Джанелль полный беспокойства взгляд. Та, как всегда, шла напролом.

– В юрте теперь мило, – сказала она, – туда принесли несколько кроватей, а потом разделили гобеленами на комнатки.

– Я рад, – сказал Дэвид, – мне всегда хотелось пожить в духе Ренессанса.

– Пойду, возьму что-нибудь перекусить, – сказала Стиви, вставая из-за стола.

Хотя ела она в последний раз уже давно, аппетита не было. Она прошлась вдоль прилавка, вглядываясь в янтарные глубины бочонка с теплым кленовым сиропом, к которому полагался крохотный черпачок. Сзади к ней подошла Гретхен, осторожно двигая поднос, стараясь не прикасаться к Стиви, словно все, что она брала, было заразным.

– Нелегкий у вас, ребята, выдался год, – тихо молвила Гретхен, – мне Элли нравилась.

– Мне тоже, – сказала Стиви.

Теперь, произнеся это вслух, она поняла, что действительно ей симпатизировала. Элли была девушка глуповатая и колоритная. Дружелюбная, причем с самого начала, смешная в своей изодранной одежке, качавшаяся в гамаке в общей гостиной.

– Думаешь, это она сделала? – сказала Гретхен. – Только честно?

– Не знаю, – ответила Стиви, двигая поднос.

– Извини, – добавила Гретхен.

Стиви кивнула головой, давая понять, что все в порядке, хотя это было совсем не так, и быстро прошла вдоль прилавка. Взяла на завтрак кусочек дыни, чтобы никто не приставал с расспросами, почему она не ест, и двинулась в долгий обратный путь к столу. Подняв глаза на осуждающие лица, вырезанные на свисающих с крыш тыквах, девушка подумала, что не сделала ничего плохого. Лишь села рядом с Дэвидом в тот момент, когда на него накатила тоска. Потом рассказала ему правду. Только и всего.

Но, может, она сделала это как-то убого? А после того, как он открыл ей душу, еще и без малейшей причины?

«Прекрати! – велела она себе. – Прекрати, и точка. Все хорошо. Просто подойди и сядь. Все хорошо».

Впереди неясно маячило пространство между ней и столом – то растягиваясь, то сокращаясь. Пока она шла, все оборачивались и смотрели на нее, у некоторых на коже и в волосах еще сохранялись следы от вчерашних маскарадных костюмов. У одних блестки, у других пятна от туши под глазами, у третьих цветные прядки.

Когда Стиви преодолела половину пути до стола, дверь кафетерия распахнулась, и в нее вошла группка представителей персонала школы, включая «Зовите меня Чарльз», Дженни Куинн и Ларри. А еще школьную медсестру, советников, Пикс и нескольких преподавателей. Своим приходом они расчистили немного пространства и обеспечили Стиви прикрытие, достаточное для того, чтобы сесть рядом с Джанелль и начать запихивать в рот дыню.

Чарльз, одетый сегодня в темно-серые брюки и черную рубашку, взгромоздился на стул. Дженни Куинн встала рядом и обвела спокойным взглядом комнату. Она тоже вырядилась почти во все черное: траурные брюки, невысокие ботинки и просторный толстый кардиган из серой шерсти, доходящий ей до колен. Она была потрясна, волшебна и выглядела так, будто явилась прямо из шоу на темы скандинавского нуара, которые так любила Стиви. Волосы Дженни стянула в идеальный пучок, сидевший на макушке ее головы наподобие пончика. На лице отражалась решимость, взгляд рыскал взад-вперед по комнате будто сканер. Она явно что-то искала, но Стиви понятия не имела, что именно.

– Слушайте все, – сказал Чарльз, подняв руки. – Могу я попросить у вас минутку тишины?

Кафетерий успокоился – в мгновение ока или около того. Стиви повернулась, послушать, что он скажет. И почувствовала, как ей в затылок уперся взгляд Дэвида.

– Думаю, большинство из вас уже знают, что нас постигла страшная утрата. Минувшей ночью была обнаружена Элемент Уокер. Мне ненавистно произносить это слово, но она умерла.

Тишина, словно выкачавшая из помещения весь воздух, говорила о том, что студенты действительно об этом знали. Но знать – это одно, а вот услышать – совсем другое.

– Хочу рассказать вам о том, что мы выяснили и что будет дальше, – продолжал Чарльз. – По всей видимости, это был несчастный случай: Элли оказалась в ловушке и задохнулась в тоннеле, о котором мы ничего не знали, но который незамедлительно внимательно исследуем, а потом закроем. Эта проблема коснулась одного из коттеджей, «Минервы», поэтому мы подумаем, где разместить его обитателей…

Он несколько сменил позу и сунул руки в карманы. Все свое внимание Дженни теперь сосредоточила на столе «Минервы».

– …Последние несколько недель принесли нам много горестей и печалей. Вам нужно… Вы просто обязаны знать, что главное для нас – ваша безопасность, здоровье и эмоциональное благополучие. Мы здесь ради вас. И поэтому намерены…

– Психологи, – едва слышно прошептал Нейт, – психологи, психологи и еще раз психологи…

Джанелль потянулась к Нейту, взяла его за руку, он замолчал.

– …задействовать все доступные ресурсы. Некоторым из вас захочется на время съездить домой. При необходимости мы это устроим. Вы когда угодно можете подойти к любому из нас и поговорить.

Чарльз продолжал разглагольствовать о дальнейших действиях и чувствах. Стиви сунула в рот еще одну дольку дыни и принялась медленно жевать. Мозг пришел к выводу, что деваться некуда, и решил направить ее стопы в анатомический класс. Префикс «рас-», он же «раз-», означает «отделять». Сколько же с него начинается слов! Раскрыть. Развалиться. Расстояние.

Все это в полной мере относилось к ее жизни.

Чарльз слез со стула, в кафетерии вновь воцарился порядок, и он опять тихо загудел – все бросились обсуждать услышанное.

– Значит, школу типа закроют, да? – спросил наконец Нейт.

– Мы надеемся, что нет.

Эти слова произнесла Дженни Куинн, подойдя к их столу. Стиви неоднократно видела доктора Куинн, несколько раз подслушивала, но общаться с ней напрямую ей еще не приходилось. Та была одним из самых замечательных преподавателей Эллингэмской академии. Входила в множество комитетов и была членом такого количества институтов, что сосчитать их не хватило бы пальцев на ногах и руках вместе взятых. Ее обхаживала не одна фабрика мыслей. Ее не хватало Гарварду, который только и ждал от нее звонка. После Чарльза в школе она была вторым человеком, что казалось невероятным, но только если забыть, что он принадлежал к сильному полу. Патриархат даже в Эллингэмской академии поднимал свою косматую голову. Кроме того, она стала первой, кого Стиви видела неизменно одетой по моде. Ее вещи были не просто классные – в таких выходили на подиумы.

– Натаниэль, – сказала она, – я хотела спросить, как у тебя дела.

Нейт судорожно сглотнул.

– Э-э-э… хорошо.

Дженни все переводила взгляд с лица на лицо. Посмотрела на Нейта, мазнула глазами по Джанелль и Ви, немного задержалась, перехватив взор Стиви, а потом перешла к Дэвиду. Долго и в упор его изучала, затем замкнула круг и вновь вернулась к Нейту.

– Если у тебя из-за этого возникнут проблемы с книгой… – сказала она, – приходи, поговорим.

После чего еще раз оглядела стол. С какой целью Дженни Куинн к ним ни подошла, заключалась она отнюдь не в том, чтобы посмотреть, как Нейт справляется с миром драконов и чувств. У нее на уме было что-то другое – что именно, она предпочла ни с кем не делиться, но точно связанное с Дэвидом, который теперь упорно смотрел в тарелку и ковырял еду.

– У меня вопрос, – сказала Джанелль. – Мне нужно какое-то занятие. Я должна что-то делать. Что нам можно придумать?

Черты лица Дженни приняли вид, который можно было бы назвать одобрительным.

– Мне кажется, что мощный положительный сигнал со стороны студентов может сыграть очень важную роль, – ответила она. – Если сюда заявится пресса, а в этом можно не сомневаться, то наши учащиеся должны стать неотъемлемой частью этого сигнала. Эллингэмская академия – образовательное учреждение, мы существуем уже много лет и просуществуем, будем надеяться, еще долго. По факту школу, вероятно, ждет расширение, возможно, даже вдвое. Поэтому, может, вы организуете студентов? Сделайте так, чтобы вас услышали. Чтобы выработать подобный посыл, можете сотрудничать со мной и с нашей командой по связям с общественностью.

– Это я могу, – сказала Джанелль, – это я точно могу.

– Вне всяких сомнений, – добавила Ви, – я участвовала в самых разных кампаниях и имею опыт работы с посылами, предназначенными обществу.

– Отлично, – сказала Дженни.

И пошла к выходу. Джанелль и Ви тут же склонились друг к другу и принялись обсуждать новое дело. Дэвид взял свой поднос, направился к двери, сунул его в мойку и вышел.

– Ну, – тихо спросил Нейт, повернувшись к Стиви, – может, ты все же расскажешь мне, что происходит?

Глава 18

– Нет, погоди, – сказал Нейт, расхаживая взад-вперед, – значит, Дэвид Истман – сын Эдварда Кинга?

– Только не говори никому, – попросила Стиви.

Она сидела на кипе матов для занятий йогой в сумраке дождливого полдня. Нейт принадлежал к категории тех, кто не может просто сидеть и смотреть на тебя, если разговор слишком затянулся, поэтому ходил туда-сюда по комнате, приподнимался, ухватившись за горизонтальную перекладину для занятий йогой, проводил пальцем по стыку зеркал на стене, в общем, делал что угодно, лишь бы только не оставаться на одном месте.

– Стало быть, ты вернулась из-за Эдварда Кинга. И должна следить за тем, чтобы с Дэвидом все было в порядке?

– В основном да, – сказала Стиви.

– А это нормально?

– Как я могу судить, что нормально, а что нет? – сказала Стиви, дергая за нитку, вылезшую из рукава толстовки.

– И ты сказала Дэвиду, – сказал Нейт, – что вернулась из-за его отца.

Перед этим Стиви представила Нейту общую картину произошедшего, но о мучительных подробностях – как она расплакалась и убежала – умолчала.

– Дело лишь в том, что Эдвард Кинг не знал об этом, когда позвонил мне сегодня утром, – произнесла она.

– Он тебе сегодня утром звонил?

Делясь с ним всей этой историей, Стиви не стала заходить слишком далеко, потому что рассказать могла еще многое.

– Господи Иисусе! – воскликнул Нейт, осторожно стукаясь головой о зеркальную стену. – Это вообще школа или над нами проводят какой-то эксперимент?

Стиви покачала головой.

– И что теперь будет? – спросил Нейт.

– Не знаю.

– Если Дэвид расскажет отцу, ты можешь в любой момент уехать, так?

– Думаю, он поговорит с моими родителями или что-то типа того, – ответила она, – они к нему прислушиваются. Он обладает влиянием… и у него есть самолеты. Эдвард может сделать что угодно.

– О господи. Господи Иисусе. Стиви…

– Ты сам захотел знать, – сказала она.

– А Джанелль в курсе?

– Нет, я не смогла ничего никому рассказать.

– Теперь ты с ней поделишься?

– Наверное. Она и так ненавидит Дэвида.

Стиви потерла виски и добавила:

– Послушай, мне нужно сделать кое-что еще.

Она расстегнула на сумке молнию, вытащила жестяную баночку из-под чая и поставила на пол.

– Что это? – спросил Нейт. – Оттуда змеи случайно не вылезут?

– Здесь доказательство того, – ответила она, – что человек, написавший письмо за подписью Лукавого, не совершал похищения Эллингэмов. Я нашла это в комнате Элли.

Нейт запрокинул голову и расхохотался. Раньше Стиви ни разу не слышала, чтобы он заливался таким глубоким смехом, отскакивавшим от пола и зеркал.

– Ну нет, это с твоей стороны уже издевательство, – сказал он, – ты вступаешь в тайный сговор с сенатором, который приходится Дэвиду отцом, погибают два человека, и при этом у тебя на руках оказывается улика по делу Эллингэма.

– Именно поэтому у меня по анатомии такие плохие оценки, – объяснила Стиви.

– Ты ненормальная.

– Что бы со мной теперь ни случилось, дело должно быть раскрыто. И если меня отсюда отошлют, тебе придется мне помочь.

Нейт ущипнул себя за нос и вновь принялся мерить шагами комнату.

– Ну хорошо, – наконец сказал он, – хорошо. Да. Отлично. Естественно. Давай раскроем преступление столетней давности. Почему бы, на хрен, и нет?

У Стиви зазвонил телефон, она вытащила его из кармана и увидела незнакомый номер.

– О боже, – сказала она, – похоже, это он.

– Кто?

– Эдвард Кинг, – ответила девушка.

Телефон все трезвонил и трезвонил. Стиви подумала было швырнуть его и разбить о стену, но потом решила, что лучше ответить, чем потом без конца мучиться неизвестностью.

Однако это оказался не Эдвард Кинг, а Ларри.

– Здесь кое-кто жаждет с тобой повидаться.

– «Кое-кто» – это кто? – спросила она.

Нейт приподнял бровь.

Первое правило Эллингэмской академии гласило: никаких посторонних, одни только студенты и преподаватели. Даже родители и те допускались только по предварительной договоренности. Дорога не выдержала бы наплыва автомобилей, а школа делала упор на взращивании креативного духа, что означало «нет» всяким случайностям. Посетители в ней бывали редко, в последнее время наведывались лишь полицейские всех рангов и мастей.

Значит, приехали родители. Все, конец. Стиви почувствовала, что проваливается в кучу матов для занятий йогой.

– Доктор Фентон, – сказал Ларри, – она ждет тебя в Гранд-Хаусе.

Когда девушка туда явилась, Фентон о чем-то увлеченно говорила с «Зовите меня Чарльзом», упираясь руками в столик охраны. Причем приехала она не одна. На стуле у двери сидел Хантер – с таким видом, будто в любой миг мог провалиться под землю. На нем были старые джинсы и футболка с длинными рукавами, в целом он выглядел как человек, притащившийся на чужое свидание.

– …Это самое настоящее научное исследование, – сказала она, – намного превосходящее первоначальную версию.

– Прочту обязательно, – ответил Чарльз.

На этот раз капитан Энтузиазм напомнил Стиви человека, которого достал кто-то еще более утомительный, чем он сам. Он неловко ерзал и без конца поглядывал на часы.

– Стиви! – воскликнул Чарльз, когда она подошла. – Приехала доктор Фентон, она хочет…

– Я лишь хотела проверить некоторые сведения, – перебила его Фентон, – но, похоже, выбрала для этого неудачный день.

В руке у нее был блокнот.

– Да… – сказал Чарльз. – Думаю, лучше всего будет пройти ко мне в кабинет и посмотреть расписание. Это займет всего пару минут.

– А моему племяннику нельзя сходить на небольшую экскурсию? Ему всегда хотелось здесь побывать и все посмотреть.

Хантер по-прежнему буравил глазами пол.

– Полагаю… ничего плохого в этом не будет, – произнес Чарльз таким тоном, будто на самом деле совсем так не считал. – Стиви, может, ты покажешь Хантеру в общих чертах…

Выделять эту фразу он не стал, но внимание на нее все же обратил.

– …нашу школу. Доктор Фентон, пойдемте со мной…

Когда они ушли, Хантер протяжно вздохнул. Дождь притих, день по-прежнему был серый и сырой, но уже достаточно хороший для того, чтобы немного прогуляться.

– Прости, – тут же сказал он, – это она заставила меня сюда приехать. Я знаю: нам здесь быть не положено. Как и ей. Нет, в самом деле, прости меня. Не надо мне ничего показывать, я могу подождать в машине.

– Да нет, – ответила Стиви, – все нормально. Просто сегодня…

– Скверный день, – сказал он, – я знаю.

– Знаешь?

– Слухами земля полнится, – произнес он. – Это правда? Ту девушку действительно нашли?

Стиви кивнула, но не стала добавлять, что «ту девушку» обнаружила она сама. Под пасмурным небом нового дня это знание тяжким бременем давило ей на плечи. Она нашла труп, и… с ней от этого ничего не случилось. Ни восторга. Ни счастья. Но при этом она не сдалась. В ее естестве включился какой-то защитный механизм.

– Как вы сюда заехали? – спросила Стиви.

– Она сказала охраннику у ворот, что нам назначил встречу доктор Скотт. И он, вероятно, велел нас пропустить.

– Что бы ты хотел увидеть? – спросила Стиви.

Хантер посмотрел на аллею, скользнул взглядом по фонтану Нептуна и перевел его на обширную лужайку.

– Это удивительно! – воскликнул он. – Жаль, что я приехал сюда таким манером, но увидеть здесь все просто круто. Даже не знаю, с чего начать.

– Может, тогда с общего обзора? – предложила она и зашагала по траве.

– Извини, – вновь сказал он, – но давай пойдем по дорожке, – и поднял свой локтевой костыль.

– О боже. Прости. Конечно, пойдем.

– Не обращай внимания. Просто эта штуковина застревает в земле, особенно когда мокро.

Стиви решила, что из двух возможных направлений им лучше свернуть налево и пойти к учебному корпусу. Народа там, похоже, сейчас было не очень много. Если их увидит Дэвид, то ситуация, и без того дикая, станет еще хуже. Библиотека для начала экскурсии была ничем не хуже любого другого места, поэтому она решила повести Хантера туда.

Он восторгался всем увиденным, то и дело широко распахивая глаза. На его лице явственно читалось стремление сюда попасть.

– С ума сойти можно, – произнес он, когда они проходили мимо учебного корпуса, – в жизни все намного лучше, чем на фотографиях.

– Да, неплохо, – сказала на это Стиви.

– Уж ты-то знаешь, что к чему здесь.

Она пожала плечами.

– Стало быть, это все кому-то достанется, – продолжал Хантер.

– В каком смысле?

– Все достанется тому, кто найдет Элис.

– Это все домыслы пользователей Интернета, – возразила Стиви.

– Если верить моей тетке, то нет.

– Чушь, – сказала девушка, качая головой, – она и сама в это не верит.

– Верит, – возразил Хантер.

Хантер прошел чуть вперед и сел на скамью меж двух стоявших рядом статуй.

– По ее словам… – глубоко вздохнул Хантер, – в общем, Роберт Макензи сказал ей, что Эллингэм якобы включил в завещание пункт, согласно которому тот, кто найдет Элис, живой или мертвой, получит огромное состояние.

– Да бред это все! – воскликнула Стиви и опять покачала головой. – Старые россказни, типа того, что вся эта история была выдумана, или что Элис живет то ли в мансарде, то ли на чердаке и ей сейчас сто лет. На чердаке, кстати, я была. Ее там нет.

– Тетка в это верит.

– Нет, не верит, – сказала Стиви, – так не думает ни один серьезный человек. Если бы это соответствовало действительности, все бы знали. И это было бы самое главное. Сообщить всем, чтобы искали Элис. Нельзя назначить награду, не велев отправиться на поиски.

– Тетка утверждает, – продолжал Хантер, – что Макензи ослушался приказа. По его словам, он всегда чувствовал вину за то, что соглашался во всем с Эллингэмом в ночь похищения. Считал, что, если бы поступил вопреки его воле и сразу вызвал полицию, все могло бы быть иначе. Внеся в завещание дополнительный пункт, Эллингэм велел Макензи сообщить об этом широкой общественности. Сам Макензи всегда полагал, что Элис мертва, но окажись она даже жива, угрожавшая ей опасность была бы куда меньше, если бы ставки были ниже, если бы вокруг этого дела улеглась шумиха. Стоило бросить миру такую приманку, и на зов Эллингэма слетелись бы ловкачи и пройдохи всех рангов и мастей. А когда Эллингэм умер, Макензи посчитал своим долгом защитить его собственность. Он не хотел, чтобы деньги разворовали, – ему хотелось использовать их в благих целях. И поэтому он позаботился о том, чтобы сохранить этот дополнительный пункт в тайне.

– Получается, что где-то существует не известный никому документ и этот документ гласит: «Найди Элис – и получи приз!».

– Я не говорил, что сам в это верю. Лишь сказал, что так считает тетка – она клянется, что об этом ей рассказал Макензи.

Стиви умолкла и на мгновение задумалась.

– Но кто-то о нем все равно должен знать, – сказала она.

– Она утверждает, что многие действительно знают. Члены совета директоров, управляющего Эллингэмской академией, и траст. Но они ничего унаследовать не могут. Поэтому согласились держать все в секрете, чтобы школе постоянно не досаждали охотники за сокровищами. Представляешь? Это же охренительные бабки.

Стиви представляла. В прошлом многие пытались выдать себя за Элис, но никому из них не удалось пройти проверку на обоняние. Элис обладала некоторыми особенностями, которые держались в тайне. А немногочисленные самозванки более позднего времени не выдержали тестов на ДНК.

– Ты хочешь сказать, что твоя тетка занимается этим ради денег? – спросила Стиви.

– Сначала я думал, что она хочет написать книгу, но теперь считаю… что она превратилась в чудилу с металлодетектором, пытающегося отыскать затерянный золотой город.

Мысль о том, что делом Эллингэма можно заниматься за деньги, оставила во рту у Стиви горький привкус.

– Я рассказываю тебе все не просто так, для этого есть причина, – сказал он, – мне не нравится, что она тебя использует. Именно поэтому я и решил дать тебе свой телефон. Во всем этом есть какая-то грязь. Помощники в школе у нее были и раньше. Да и в этом году ты тоже не первая, с кем она водит здесь подобные разговоры.

– А кто был до меня? – спросила она.

– Не знаю. Я слышал, как она разговаривала по телефону с кем-то, кто наверняка был здесь, на территории академии. Все эти дела она окутала завесой строжайшей тайны. Кстати, она тогда упоминала твое имя.

– В каком контексте? – задала вопрос Стиви.

– Я не смог что-то особо расслышать. Просто твое имя, потом что-то об Эллингэме и на том все.

– Давно это было?

– В этом году, но раньше, потому как было тепло, и мы пооткрывали окна. Но занятия в школе точно шли. В середине сентября, что ли…

– Как думаешь, она не могла говорить с Хейзом или Элли?

– Не знаю. Могла, наверное.

Если Фентон поддерживала связь с Хейзом или Элли…

Скорее всего, с Хейзом, в этом было больше смысла. Именно Хейзу пришла в голову мысль снять видео. Именно он решил спуститься в тоннель. Хейз и его опрометчивые идеи. Неужели доктор сначала подкатила к Хейзу, а потом, когда он умер, – к ней, к Стиви. Неужели она сама играла вторую скрипку после Хейза?

На секунду ей пришлось закрыть на все это глаза, потому что мысль была слишком уж досадной. Может, Фентон каким-то образом убедила Хейза, что он заработает огромные деньги только за то, что спустится в тоннель.

Сзади за ними послышался какой-то шум, и с наушниками на голове появилась Жермена Батт. Внешне она просто неторопливо шла по каким-то своим делам, однако Стиви это показалось маловероятным. У нее сложилось неприятное ощущение, что Жермена слышала каждое их слово и что она, Стиви, только что заплатила обещанной услугой за сделанное ей когда-то одолжение.

Глава 19

– Какой твой любимый аттракцион в «Диснейуорлде»? – спросил Мадж, освобождая коровий глаз от эластичной каймы жира и мышц.

– Я там ни разу не была, – ответила Стиви.

Она стояла в нескольких футах от него в лабораторном фартуке, сжимая чашечку кофе руками в нитриловых перчатках. Мадж трудился, склонившись над лотком для препарирования. В нос Стиви бил запах формальдегида.

После Элли прошло пять дней. Именно так Стиви теперь это воспринимала. Период после Элли. Полиция с коттеджем «Минерва» закончила. Вещей Элли там больше не было, и интерес теперь представлял единственно вход в тоннель под лестницей. Деревянную панель перегородили железной перекладиной и навесили внушительного вида замок из числа тех, что не вскроешь булавкой, не забыв присовокупить к ней три длинные перекрещивающиеся полоски полицейской ленты.

Все, как и полагается, вернулось в нормальное русло. Конечно же, о событиях в школе много рассказывали в новостях. Но в общем вывод состоял в том, что дело Хейза подошло к естественному концу. Та, что несла ответственность за его смерть, тоже погибла, приняв еще одно неверное решение. Журналисты как-то устроили настоящее столпотворение, но через несколько часов где-то произошло что-то еще, и новости переключились уже на эти события. Родителей обзвонили и успокоили. А Эдвард Кинг вновь сотворил чудо, заверив отца и мать Стиви, что их дочь получила ровно то, к чему так стремилась, и что поводов для беспокойства попросту нет.

Плюс к этому Дэвид… он был рядом. Но больше не орал по утрам, якобы медитируя, и не спал на крыше. Продолжал ходить на занятия, однако со Стиви не говорил ни разу, словно ее вовсе не существовало.

Хотя порой ей просто улыбался, будто знал некий ее внутренний секрет, великую космическую шутку, о которой никому не собирался говорить.

Стиви все больше торчала в своей комнате, выходя только на занятия и чтобы поесть, хотя порой пищей даже пренебрегала. Делала вид, что усердно учится, и Джанелль приносила ей из кафетерия судки.

– Ты, наверное, думаешь, что мне больше всего нравится «Дом с привидениями», – продолжал Мадж. – Но это не так. «Дом с привидениями» я, конечно же, люблю, но мой любимый аттракцион – «Слет деревенских медведей».

– Сняв внешнюю ткань, – сказала Пикс, стоя у доски, – можно двигаться дальше и надрезать роговицу.

– Все дело в том… – Мадж отложил анатомические ножницы и потянулся за скальпелем, – что он совсем не меняется. Никогда. Стоит с момента открытия парка, некоторые считают его скучным, но…

Он со знанием дела сделал поперечный надрез глаза, из которого на лоток для препарирования вылилась жидкость.

– …он полностью металлический. Один из медведей поет песню о крови на седле. Тебе обязательно надо сходить. Зрелище потрясающее. Но если тебе больше нравится кататься на тех или иных аттракционах…

– Жидкость, которую вы видите, называется внутриглазной, – продолжала Пикс, – она помогает роговице приобретать ту или иную форму. Теперь вам предстоит преодолеть склеру – белочную оболочку глаза…

– Что касается аттракционов, – сказал Мадж, – то очень много говорят о «Космической горе», но это не самое лучшее, что есть в «Диснейуорлде». Чушь космической эры середины прошлого века. Если на чем-то и кататься, то лучше на «Летающем слоне Дамбо».

– А что представляет собой склера, Стиви? – спросила Пикс, подойдя к ним.

– Может, глазной белок? – ответила девушка.

– Это внешняя защитная оболочка. Давайте работайте, не зевайте. Препарирование поначалу дается тяжело, но потом к нему привыкаешь. Подумай, что тебе придется видеть, если станешь детективом.

Это, вероятно, были единственные слова, способные ее расшевелить. Стиви подошла на шаг ближе к лотку для препарирования. В той профессии, что она для себя избрала, ей действительно придется привыкать вскрывать трупы, но ведь это совсем другое дело. Здесь перед ней лежал огромный глаз, взиравший с руки Маджа, который разрезал его пополам в той же манере, в какой некоторые разрезают яблоко.

– Как ты? Справилась? – спросил Мадж.

– С чем?..

– Со смертью Элли. Тебе обязательно надо добиваться душевного равновесия. – Мадж положил скальпель и поискал среди инструментов для препарирования зонд. – Чисто в плане информации – если захочешь о чем-нибудь поговорить, знай, что я рядом.

Стиви подняла глаза и посмотрела на своего высокого, затянутого во все черное напарника, который стоял в голубом пластиковом фартуке и резиновых перчатках. Расшифровать выражение его глаз за пурпурными контактными линзами, придававшими им змеиный вид, было очень трудно.

– Спасибо, – сказала она.

– Это самое обычное предложение. Людям очень важно знать, что ты открыт для разговора.

– Теперь вам предстоит извлечь радужную оболочку, она расположена между роговицей и хрусталиком, – сказала Пикс, сделав по классу круг.

Мадж протянул Стиви половинку глазного яблока. Его жест можно было бы выразить одним словом: «Хочешь?». Она покачала головой. Он положил ее обратно и вновь взялся за работу. В носу Стиви стоял запах формальдегида, напоминая дух в тоннеле.

«Не думай об этом».

– Как она туда спустилась? – спросила вслух Стиви.

– Элли? – сказал Мадж. – Она всегда такая была. Обожала выискивать всякие запредельные местечки.

– Но я была в подвале, – возразила Стиви.

На самом деле она не собиралась делиться с Маджем своими тайнами, однако теперь, когда он вызвал ее на откровенность, это вырвалось у нее само собой.

– Не понимаю, как она могла отыскать этот вход. Не иначе как бывала там раньше.

– Знаешь, – сказал он, – под «Диснейуорлдом» тоннели тянутся на долгие мили. Их называют утилидорами или коллекторами. Уолт Дисней, увидев как-то ковбоя, который направлялся через Землю будущего в Приграничье, очень расстроился – это было в калифорнийском «Диснейленде». И поэтому во Флориде распорядился прокопать все эти тоннели. Что-то похожее и здесь. Типа «Диснейуорлда», но только образовательного.

Стиви понятия не имела, что на это сказать.

– «Диснейуорлд» стоит на болоте, – продолжал Мадж, – перед строительством там пришлось сделать насыпь, поэтому тоннели располагаются на уровне земли. По сути, «Диснейуорлд» построили на возвышении, на склоне. Однако он настолько покатый, что никто ничего даже не замечает.

Мадж триумфально извлек из глаза прозрачный мягкий орган размером с двадцатипятицентовую монетку, чем-то напоминающий медузу.

– Хрусталик, – сказал он и положил его обратно на поднос.

– Хрусталик, – повторила она.

В кармане Стиви завибрировал телефон, и она украдкой его вытащила. Ей пришло сообщение по электронной почте. Имя отправителя – Энн Эбботт – поначалу ее смутило. Но потом она вспомнила. Мучная леди. Леди «Джелло» и салатов. Стиви умышленно столкнула зонд с края лабораторного стола, нагнулась за ним и прочла:

Дорогая Стиви,

огромное спасибо за письмо! Извини, что так долго на него не отвечала. Электронная почта для меня – сущее наказание. Я так рада, что тебе понравилась моя книга «Лучше домашней готовки». Я даже не думала, что ее экземпляры еще остались.

Что касается твоего вопроса, то о Фрэнсис Крейн мне известно очень немногое. Большая часть состояния отошла ее старшему брату, который умер где-то в 1960-х годах. Думаю, в их семье разразился какой-то скандал, после которого Фрэнсис по большому счету исключили из числа наследников.

Когда я писала книгу, то действительно общалась с ее близкими и, кажется, припоминаю: они вроде бы говорили, что перед самой войной она уехала во Францию, поселилась в Париже и у нее родилась дочь. Посмотрю, можно ли узнать что-то еще. Ты разбудила во мне любопытство.

Как замечательно, что ты учишься в Эллингэмской академии. Это, вероятно, поистине волшебное место!

Искренне твоя,

Энн Эбботт

Ну что ж, уже кое-что. Следы Фрэнсис не исчезли бесследно.

– Что-нибудь потеряла? – спросила Пикс, остановившись по другую сторону лабораторного стола.

Мадж ничего не сказал и только глянул сверху вниз на Стиви. Та сунула телефон под сумку и выпрямилась с зондом в руке.

– Сейчас принесу новый, – сказала Пикс и взяла его у девушки, – всегда используйте чистые инструменты, даже в таких случаях, как сегодня. Нечего разводить грязь при работе.

Мадж вернулся к надрезу.

– Вот это… – Мадж ткнул в глаз, показывая ей похожую на пленку субстанцию. – Сетчатка. Именно сюда сходятся пучки нервных окончаний. И все, что попадает туда, где крепятся пучки нервных окончаний, является слепой зоной. В действительности в том месте, куда стекается вся информация, ничего увидеть нельзя.

Он уперся руками в бока, несколько секунд так постоял и почесал за ухом рукой в резиновой перчатке.

– Некоторым, – произнес Мадж, – «Слет деревенских медведей» хочется демонтировать. Кататься на нем нельзя. Фильма с его персонажами тоже нет. Но мне кажется, что, избавившись от «Слета деревенских медведей», мы одновременно загубим душу и сердце «Диснейуорлда». И дело здесь не в деньгах. Все дело в медведях.

Когда они вышли из класса, в душе Стиви затеплилась надежда, что Дэвид будет сидеть в своих дурацких солнцезащитных очках, как несколько дней назад. Но скамья пустовала, если не считать какой-то птицы на ней. Девушка планировала вернуться к себе в комнату, затеряться в лабиринте судков для пищи и книг, сидеть так до тех пор, пока солнце не умрет тепловой смертью или хотя бы пока ей в голову не придет идея получше.

А идея получше у нее была. Если и не получше, то хоть какая-то. Как там сказал Мадж? «Дело здесь не в деньгах»? Вот оно, деньги. Фентон верила в деньги. Всерьез эту версию не воспринимал никто. Деньги – это золото идиотов, не более чем сплетня для тех, кто считает, будто земля плоская или что высадка на Луну – фальшивка. Сокровищ Эллингэма, которыми можно было бы завладеть, не существовало.

Однако Фентон была настроена серьезно. Может, даже немного сбрендила. У нее были проблемы. Но в вопросе она разбиралась прекрасно и поэтому не купилась бы на это с такой легкостью.

И… Стиви вдруг поняла, что идет в Гранд-Хаус… Что-то такое она слышала… Что же именно? Что-то о деньгах. Кто-то совсем недавно говорил о деньгах. Но кто? Она мысленно вернулась назад и отмотала назад нить разговоров. Деньги.

Вот оно. Вспомнила! Это было, когда к их столику в кафетерии подошла Дженни Куинн и сообщила, что школа намерена расширяться. Расширение всегда стоит денег. Их, конечно же, можно взять где угодно. У спонсора. Может, у Эдварда Кинга. Но ее слова прозвучали так, будто она говорила о больших деньгах. Типа огромного наследства.

А что, если все это правда? Что, если они собирались добраться до денег, обещанных за Элис? Что, если ее поиски, увенчайся они успехом, будут стоить состояния, которого хватит на всю жизнь? Или даже на несколько?

Когда в ее голове закружилась подобная возможность, она увидела, что из Гранд-Хауса вышел Ларри и направился в ее сторону. Стиви вдруг поняла, что он идет прямо к ней совсем не случайно. На его лице отражалось суровое выражение.

– Я хотел с тобой поговорить, – сказал он ей, – давай немного прогуляемся.

Поверх униформы Ларри надел свою черно-красную клетчатую фланелевую куртку. Он жестом предложил пройтись по дорожке на задах дома, ведущей к спортивным площадкам, где сейчас никого не было, и деревьям, преграждавшим доступ к реке. С них уже стали осыпаться листья, оставляя в кронах неровные, зазубренные дыры. Ларри молчал до тех пор, пока они не дошли до середины площадки.

– Сегодня я работаю последний день.

Стиви застыла как вкопанная.

– Что?

– Уже собрал вещи. Теперь поеду домой и больше сюда не вернусь. На смену мне пришлют кого-то другого.

Стиви показалось, что ее только что двинули кулаком в живот.

– Но почему? – спросила она.

– Моя работа заключалась в обеспечении безопасности. Два человека погибли. Ни о какой безопасности в этой ситуации не может быть и речи. Поэтому я должен уйти.

– Вы не можете это сделать, – сказала Стиви, – они не могут с вами так поступить. Это ведь не ваше решение, да?

– Главное – что оно правильное, – ответил он, – а кто его принял, не так уж важно.

– Но вы ни в чем не виноваты, – настаивала она, – в том, что случилось с Хейзом, в том, что случилось с Элли…

– Случилось, хотя я был обязан соблюдать бдительность… А теперь послушай… За меня не беспокойся.

– Мы можем заявить протест! – воскликнула Стиви. – Можно организовать…

– Стиви, – перебил он ее, – выслушай меня. Я хочу, чтобы ты обратила кое на что внимание.

Она сглотнула застрявший в горле ком и умолкла, съежившись в своей красной куртке из виниловой кожи.

– Ты должна быть осторожной, – сказал он, – не надо в одиночку заниматься никакими расследованиями. Все кончено. Брось и больше к ним не возвращайся.

– Расследованиями? – переспросила она.

– В отношении того, что случилось в Эллингэмской академии. Я имею в виду Хейза, Элли и все такое.

Он смотрел на нее в упор, в его глазах застыло предупреждение.

– Что вы хотите этим сказать? – сказала она. – Они же…

– Стали жертвами несчастных случаев, – ответил Ларри.

На них налетел порыв ветра, забравшегося Стиви под куртку.

– Но вы ведь сами сейчас говорите, что это не так, – сказала она.

– Неправда. Я лишь говорю, что…

Впервые за все время Стиви увидела, что Ларри не может найти слов.

Он намекал на какую-то опасность, не видимую для Стиви, но незримо приобретавшую форму в воздухе, в тени деревьев, в перемене температуры. Она уже не первый раз это испытывала, а теперь нечто подобное испытал и Ларри.

– Проводя инструктаж, – сказала она, – вы говорили, что в тоннелях несколько раз застревали, порой даже на несколько дней…

– Чушь, не было такого, – ответил Ларри, – это просто часть схемы, направленной на то, чтобы вы держались подальше от всевозможных укромных мест, потому как у нас не было уверенности, что таковых больше не осталось. Я хочу, чтобы у тебя в телефоне был мой номер. Сейчас же. Давай его сюда.

Он подождал, пока она не вытащила телефон и не протянула ему.

– Ведь шансов на то, что ты отправишься домой, нет никаких, правда?

– Уехать? Зачем? Да я и не собираюсь. Но почему вы завели этот разговор? Скажите же хоть что-нибудь.

Ларри немного помолчал.

– Я и сам не знаю, – ответил он, – и как раз это меня беспокоит. Скажем так: у меня плохое предчувствие, и я хочу, чтобы у тебя был мой номер. Чтобы ты могла воспользоваться им в любой момент и в любых обстоятельствах.

Он глубоко вдохнул через нос и посмотрел по сторонам, не исключено, что в последний раз. Стиви увидела на его лице признаки боли.

– Они не могут с вами так поступить, – повторила она.

– Я здесь ни при чем. Но если ты собралась что-то делать, то пообещай подумать о себе и сделать, как я сказал. Брось и больше не возвращайся.

Стиви почувствовала, что ей на глаза навернулись обжигающие слезы. Порой тому виной был ветер. Но только не сейчас.

– Обещаешь? – спросил он.

– Да, – ответила она, – обещаю.

Он кивнул, повернулся и зашагал в сторону Гранд-Хауса. В мозгу у Стиви по-прежнему тикала мысль. Деньги и увольнение Ларри сошлись воедино.

– Подождите, – окликнула она его, – я хочу попросить вас об одной услуге. Вы не могли бы меня подвезти?

30 октября 1938 года, 1 час дня

По правде говоря, смешно, что ответом оказалась загадка.

Альберт Эллингэм сидел в своем кабинете, прислушиваясь к тиканью зеленых мраморных часов, стоявших на каминной полке. Когда-то они принадлежали Марии-Терезе-Луизе, принцессе де Ламбаль, которая, по некоторым утверждениям, получила их в подарок от дражайшей подруги – королевы Марии-Антуанетты. Часы были просто чудесные, сделанные из темно-зеленого шведского мрамора с золотистыми прожилками. Если и той, что их подарила, и той, что ими потом владела, Французская революция отрубила головы, сами часы не только выжили, но и продолжали прекрасно отмерять время. Он купил их в Швейцарии, примерно в то время, когда родилась Элис. Торговец антиквариатом поведал Альберту Эллингэму историю часов, рассказал, как некоторые личные вещи принцессы вывезли из ее дома до того, как в него ворвались простолюдины, и как набитые произведениями искусства экипажи пересекали швейцарскую границу в то время, когда умирала французская знать. Рассказал несколько сказок о крови и головах, насаженных на пики, равно как и об удивительном мастерстве часовщика.

Альберт Эллингэм выложил за них целое состояние. Ему было приятно на них смотреть – такие надежные, обладающие столь богатой историей, отливающие зеленью сосны.

Стена с застекленными до пола дверьми, ведущими во внутренний дворик и дальше в сад, была плотно зашторена. Альберт не раздвигал штор с того самого момента, как приказал осушить озеро. Вид этой дыры в земле, так напоминавшей собой могилу, был ему невыносим. Однако сегодня он все же откинул их в стороны, и представшая взору картина щедро вознаградила его за смелость. Вермонтское небо сияло особенно чистой синевой, окрестные деревья окрасились в золотистые и красные тона. Прекрасным осенним дням вскоре придет конец, и в горы заявится снег. Таких, как сегодня, осталось совсем немного.

Именно сегодня все и должно произойти.

Надо многое сделать. На столе его ждало несколько дел, и каждое требовало уделить ему внимание: кипа юридических документов, бланк телеграммы «Вестерн Юнион», томик избранных рассказов о Шерлоке Холмсе и катушка проволоки.

Сначала документы. Один из них, напечатанный совсем недавно на специальной актовой бумаге, он взял в руки, прочел и нашел касавшийся его пункт:

В дополнение к другому завещанному имуществу десять миллионов долларов передается в доверительное управление трасту в интересах моей дочери, Элис Мадлен Эллингэм.

Если же моей дочери больше нет в живых, эту сумму получит тот, кто обнаружит ее бренные останки – будь то один человек, группа лиц или организация, – если, разумеется, не будет причастен к ее исчезновению. Если к девятнадцатому дню рождения Элис так и не будет найдена, эти средства отойдут Эллингэмской академии, чтобы совет директоров пользовался ими по своему усмотрению.

С этим пунктом закончили накануне, и Роберт Макензи отнюдь ему не обрадовался. Он принес документ от юриста, сел напротив Альберта и посмотрел на него в упор.

– В чем дело, Макензи? – наконец был вынужден сказать тот. – Выкладывай, что тебя беспокоит.

– Мне это не нравится. И вам хорошо известно, почему.

– Да, известно.

– Сюда как саранча со всего мира слетятся аферисты любых типов и мастей, – продолжал Макензи, – и ждать себя точно не заставят.

– Один из этих аферистов может знать, где моя дочь, – возразил ему Альберт Эллингэм.

– А вот это вряд ли. Да и, потом, откуда вы узнаете, какой именно?

– Дело в том, что мне известно об Элис нечто такое, чего больше не знает никто, – ответил Эллингэм, – так что выяснить правду я смогу.

Макензи откинулся в кресле и вздохнул.

– Ты думаешь, я старый идиот, – сказал Альберт Эллингэм.

– Во-первых, не старый, а во-вторых, не идиот. Вы отец, попавший в беду, и чрезвычайно богатый человек. Очень многим захочется вами попользоваться.

– Я справлялся и не с такими проблемами, Роберт.

– Знаю…

– Ты стараешься меня защитить потому, что всегда отстаивал мои интересы и хотел как лучше. Но это мои деньги, и распоряжаться ими я буду, как считаю нужным. А нужно как раз поступить так. Ты должен будешь написать официальное заявление, я на той неделе опубликую его в газете, а потом несколько раз повторю.

Альберт Эллингэм еще раз просмотрел составленный документ. Макензи, конечно же, был прав. Выдвигая подобное предложение, он потенциально становился жертвой любого мыслимого мошенничества, какое только в состоянии предложить этот мир. Из-за десяти миллионов долларов к его двери протопчут дорожку величайшие аферисты планеты.

Но они же превратят весь мир в армию работающих на него частных детективов.

Это был риск, но к риску Альберт Эллингэм относился с симпатией. Он появился из ниоткуда и с превеликой радостью отправился бы обратно в никуда, если бы это означало вновь увидеть Элис.

Он сложил документы обратно в большую папку и сунул ее в ящичек стола.

Теперь ему предстояло заняться бланком «Вестерн Юнион». Надпись на нем он сделал этим же утром, только раньше. Загадка пришла ему в голову за несколько дней до этого, но до сегодняшнего дня он не мог доверить ее бумаге, потому как это означало посмотреть правде в глаза. Как давно он об этом узнал? Вероятно, когда впервые прочел ту книгу. Альберт несколько мгновений смотрел на загадку, сунул ее в карман и пододвинул к себе «Приключения Шерлока Холмса». Данный экземпляр был из школьной библиотеки, он нашел его в обсерватории, когда пришел туда в роковой вечер похищения. Поначалу даже не придал этому значения: той ночью произошло слишком много других событий. Книгу, конечно же, взял кто-то из его гостей – всем им любезно предлагалось пользоваться школьной библиотекой, чтобы в охотку почитать. Но потом, когда прошло время и мысли в голове прояснились, он навел по поводу этого томика справки и узнал, что никакие гости ее не брали. Ею практически безраздельно владела Долорес Эпштейн.

Вот как он пришел к пониманию того, что Долорес в тот день пришла в его скромное убежище почитать и принесла одну из самых любимых своих книг.

Сам Альберт Эллингэм вырос в одном из беднейших районов Нью-Йорка; наверное, именно поэтому ему так полюбилась малышка Долорес Эпштейн. Он с восьми лет продавал на улице газеты, собирая пятицентовики и пенни. Сколько холодных ночей ему довелось провести на пороге какого-нибудь дома. Порой он находил убежище в Публичной библиотеке Нью-Йорка и тогда читал про Шерлока Холмса – все без исключения рассказы о нем, запоминая многие строки наизусть.

Эллингэм открыл книгу и прочел фрагмент, нередко приходивший ему на ум. Это была строка из рассказа «Тайна Боскомской долины»: «Нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт».

Действительно. Так оно и есть.

Храня книгу у себя в кабинете, он случайно обнаружил на одной из страниц подчеркнутое предложение. В самом начале, рассказ «Этюд в багровых тонах». После этого его мысли пришли в движение. Долорес Эпштейн, эта чудесная, блестящая девочка, думала до самого конца. Обладать таким умом, таким присутствием духа…

Наконец он потянулся к проволоке. Нужно будет прослушать ее еще раз – для полной уверенности. Он встал, пересек комнату, подошел к веренице шкафов с выдвижными ящиками и открыл один из них. Внутри оказался проволочный магнитофон «Вебстер-Чикаго». К аппарату прилагались наушники. Он поместил катушку с проволокой на шпиндель, надел наушники и включил воспроизведение.

Через несколько минут выключил аппарат и снял наушники. Все было в наличии, все идеально встало на свои места. А когда он добавил то, о чем поведала Марго Филдс…

Картина стала совершенно полной. Теперь пора.

Он нажал на столе кнопку звонка, которым вызывал Роберта Макензи. Тот явился через минуту с блокнотом в руке. По его виду Эллингэм понял, что он обратил внимание на отдернутые шторы.

– Я еду в яхт-клуб, – сказал он, – погода ясная и отличная. Попросил поехать со мной Марша. И он, и я можем позволить себе побыть немного на свежем воздухе – слишком уж долго мы торчали в темноте.

Альберта до глубины души тронуло выражение неподдельной радости на лице секретаря. Макензи о нем заботился – не исключено, что последний из всех.

– Прекрасная мысль, – сказал Макензи, – если хотите, я распоряжусь насчет корзинки для пикника.

Альберт Эллингэм покачал головой.

– Право, не стоит. Послушай, утром я составил загадку и хочу узнать, что ты о ней думаешь.

Он сам удивился своему поступку. Головоломка носила личный характер, но он всегда делился с Макензи всеми своими шарадами. Тем более что эта, пожалуй, заслуживала его внимания куда больше, чем остальные. Макензи схватил ее, явно в восторге оттого, что все входит в старое привычное русло.

– Где бы ты искал того, кого здесь нет? – прочел он. – Он всегда на лестнице, но не на ступени.

Альберт пристально вглядывался в секретаря. Интересно, он знает ответ? Может, он очевиден для всех?

– Думаю, это лучшая головоломка из всех, что я когда-либо сочинял, – сказал он, – моя Загадка Сфинкса. Тот, кто отгадает ее, проходит. Но вот тот, кто нет…

Альберт протянул руку, взял бланк обратно и аккуратно положил его на середину стола. Макензи прокручивал шараду в голове, однако Эллингэм видел, что его внимание поглощено чем-то другим. Чтобы найти ключ к разгадке, секретарь анализировал его поведение. Макензи выглядел гораздо старше своих тридцати. Ему требовалось почаще куда-нибудь выезжать, как-то жить.

– Для тебя, Роберт, у меня на сегодня есть очень важное поручение, – произнес он и поставил на головоломку пресс-папье, чтобы ее прикрыть, – сходи куда-нибудь, проветрись. Развлекись. Это приказ.

– Я и сам собирался, – ответил Макензи, – но сначала нужно разобрать корреспонденцию, которой накопилось фунтов десять.

– Я настаиваю, Роберт.

Ему действительно этого очень захотелось. Самым неожиданным образом велеть Роберту Макензи подумать о себе стало для него важнее всего на свете.

– Скоро наступит зима, и ты пожалеешь, что не воспользовался такими днями, как этот, с большей пользой для себя.

Макензи неловко заерзал.

– Ты хороший человек, Роберт, – продолжал Эллингэм, – и я хочу, чтобы в твоей жизни было столько же радости и счастья, сколько было в моей. Не забывай играть. Помни об игре. Всегда помни об игре.

Это прозвучало уже немного чересчур, поэтому Альберт Эллингэм заставил себя расплыться в самой широкой улыбке, на какую только был способен.

– Обещаю сегодня куда-нибудь сходить, – сказал Макензи, хотя весь его вид свидетельствовал об обратном.

– И еще одно, – сказал Альберт, – все документы по дополнительному пункту завещания и трасту у меня на столе. Позаботься, чтобы все было готово для публикации. Завтра я намерен дать первое объявление.

– Вы действительно приняли окончательное решение? – спросил Макензи. – И мне совершенно нечего сказать, чтобы вас остановить?

– Верно, нечего. Крупный жирный шрифт вверху полосы: «Эллингэм предлагает за дочь десять миллионов долларов». Я хочу, чтобы этот заголовок читался даже с пролетающих мимо самолетов.

– Но это ошибка.

– Мое дело – совершать ее или нет. Если у тебя есть десять миллионов долларов, ты можешь делать с ними что угодно.

Его слова прозвучали резковато, но надо было ставить точку. Пора идти. И больше никаких трогательных комментариев по поводу замечательного дня. Теперь, когда наступил момент, в душе Эллингэма шевельнулось сомнение. Может, лучше объяснить? Роберту Макензи можно доверять.

– Это оказалось на проводе, – добавил он, когда секретарь уже подошел к двери.

– Что? – обернулся тот.

Нет, Роберт ничего не знал.

– Ничего-ничего. Иди, не слушай меня.

Макензи вернулся в свой кабинет.

Теперь все было в порядке. Остальные приготовления он сделал до этого. Материалы лежали в багажнике автомобиля. Сам механизм оказался делом несложным, он смастерил его у камина накануне вечером. Альберт Эллингэм еще раз оглядел свой кабинет, желая убедиться, что ничего не забыл. Потом наклонился и открыл самый нижний ящичек стола. Там хранились лишь его немногочисленные личные вещи: пузырек аспирина, запасные очки, колода карт. Он просунул руку дальше и вынул револьвер. Несколько секунд подержал, ощутив на ладони его тяжесть, потом внимательно осмотрел.

Часы из зеленого мрамора отмеряли время. Когда на них в последний раз смотрела убитая принцесса? Она знала, что другой такой возможности ей больше не представится? Холодный стеклянный глаз наблюдал за ней в тот момент, когда ее увозили из собственного дома. Но от зрелища ее смерти, от картины того, как голову несчастной насадили на пику и с восторгом пронесли по улицам Парижа, их избавили. Эту голову, жуткую куклу, даже поднесли к тюремному окну и показали ее подруге – королеве – в знак того, что ей уготовило будущее.

Это были всего лишь часы. Они не могли ничего ни знать, ни понимать. Но разбирались во времени и теперь говорили, что час Альберта Эллингэма пробил. Пора делать выбор.

Нет, лучше обойтись без пистолета. План он продумал хорошо. Альберт положил револьвер обратно в ящичек, встал и, не дожидаясь, когда мозг перехитрит сам себя, взял пальто.

Пришло время сыграть в игру.

Глава 20

Едва освободив от обязанностей Ларри, школа не захотела отпускать Стиви с ним в Берлингтон. Однако, в соответствии с инициативой «мы сделаем что угодно, лишь бы вы почувствовали себя лучше», против ее поездки к доктору Фентон, чтобы немного поработать, возражать никто не стал. Ее взялся отвезти охранник по имени Джерри, смена которого заканчивалась через полчаса. А чтобы забрать ее, пообещали прислать кого-то еще. В Берлингтон Стиви поехала с Джерри на его старой «хонде акуре» и всю дорогу не снимала наушников, но ему на это было наплевать. Ей было необходимо послушать какую-нибудь музыку. В голове пульсировали мысли, и девушке хотелось привести все к единому ритму.

Когда они подъехали к дверям дома Фентон, Стиви выпрыгнула из машины, быстренько поблагодарила и торопливо зашагала по растрескавшейся бетонной дорожке. Сообщение Хантеру она предварительно посылать не стала, потому что для задуманного необходим элемент неожиданности, к тому же требовалось произвести некоторую разведку на местности. Сначала она прислушалась. В доме было тихо. На первом этаже ни огонька. Перед этим она проверила расписание Фентон и теперь знала, что через сорок пять минут у той лекция. Девушка немного отошла, чтобы ее не было видно, стараясь держаться подальше от той стороны, в которую должна была направиться доктор. Прождав минут сорок, она увидела, что Фентон выскочила из двери и яростно застучала своими сабо по направлению к учебному корпусу.

Тогда Стиви отправила Хантеру сообщение:

«Ты дома?».

Через секунду пришел ответ: «Да, а что?».

«Спускайся вниз и выходи на улицу».

Стиви подождала его на застекленной веранде с кучами хлама и мусора, дожидавшегося своей участи в корзинах. Через минуту дверь в дом открылась, и из нее высунулась голова Хантера.

– Можно войти?

– Конечно, – ответил он и распахнул дверь.

В тот день в доме стоял ужасный запах. Фентон наверняка не шутила, когда сказала, что у нее отсутствует обоняние. С этого корабля, похоже, сбежали даже кошки.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Стиви.

– В чем?

Она могла бы солгать. Ей приходилось делать это и раньше. Но в результате своего вранья получала результат, обратный ожидаемому. К тому же пробраться в дом к Фентон было совсем не то, что прокрасться в чью-то комнату. В реальном мире это называется «проникновение со взломом». Здесь требовались открытость и немного удачи.

– Мне нужно попасть в ее кабинет. Надо посмотреть рукопись.

У Хантера вытянулось лицо.

– Я не могу…

– Я ничего не украду, – сказала она, – мне необходимо лишь бросить взгляд на ее записи о том, что сказал Макензи.

– Говорю тебе…

– Послушай, – продолжала Стиви, обходя комнату в поисках уголка, где воняло бы не так сильно, – я делаю так совсем редко. Мне нужно тебе кое-что показать.

Отыскав на одном из столов местечко почище, она поставила туда сумку. Потом расстегнула молнию, залезла внутрь и вытащил баночку из-под чая.

– Здесь доказательство того, что письмо за подписью Лукавого написали двое студентов школы. Это была шутка, шалость. Что-то типа этого.

– Замолчи, – сказал он.

Она открыла баночку и достала фотографии.

– Эти двое, – произнесла она, взяв одну из них, – были студенты из богатых семей. Парень слыл поэтом. Девушка зачитывалась журналами, посвященными реальным преступлениям. Они изображали из себя Бонни и Клайда. Даже написали стишок.

Она протянула его парню.

– А это, – продолжала Стиви, показывая Хантеру слипшиеся фотографии с вырезанными буквами, – доказательство. У меня в этом деле появилась реальная улика. Если она есть и у твоей тетки, мне надо ее увидеть. Знаешь, я чувствую: она играет со мной в какие-то игры. И в моей школе что-то происходит. Погибли два человека.

– Случайно, – возразил он.

– Да, но здесь все равно что-то не так. Если Макензи действительно говорил что-то о деньгах, если эта теория верна, мне нужно посмотреть ее записи.

Хантер глубоко вздохнул и бросил взгляд на дверь кабинета.

– Я не притворяюсь, – произнесла Стиви, – и пришла сюда не ради денег, а чтобы найти ответы. Ну пожалуйста.

Хантер обвел взглядом пол, затем поднял глаза обратно на Стиви.

– Тетка вернется меньше чем через час, – сказал он, – она всегда уходит раньше, не дожидаясь, когда истекут положенные сорок пять минут. Так что вперед.

Он прошел в застекленную дверь, Стиви последовала за ним. Оказавшись внутри, Хантер направился к картотечному шкафу. Но, вместо того чтобы открыть его, ткнул концом костыля в кипу журналов под ногами.

– У нее паранойя, – сказал он, прислонил костыль к шкафу и опустился на пол.

Затем сдвинул журналы в сторону, и под ними обнаружилась коробка из-под пиццы. Хантер открыл ее. Коробка была новая, внутри лежало несколько картонных папок для делопроизводства. Перебрав их, одну из них он вытащил. Потом немного отдохнул.

– Мне кажется, когда она говорила с Макензи, он был болен, – произнес он, – болен и стар. Его пичкали лекарствами. И то, о чем он всегда молчал, рассказал ей только потому, что был раним. Хотя, на мой взгляд, это все равно когда-нибудь всплыло бы.

Он немного подумал и протянул папку Стиви.

Надпись на ней гласила «МАКЕНЗИ». Папочка была тоненькая, внутри лежало всего несколько исписанных от руки страниц, представляющих собой разорванный на несколько частей желтый лист бумаги формата А3. Очень многие заметки касались того, что, где и когда происходило. Потом шла страница, на которой было всего два пункта:

* В ночь похищения Эллингэм около двух часов ночи покинул дом примерно на 45 минут, причем вышел не через дверь. Скорее всего, ушел из своего кабинета. Макензи, похоже, уверен, что под Гранд-Хаусом есть тоннель, который тянется к противоположному концу территории школы. Наверняка к нему примыкает еще один, начинающийся под коттеджем «Минерва», где он поселил свою любовницу.

– Ни хрена себе! – воскликнула Стиви. – Так вот откуда о существовании тоннеля узнала Герти вон Куворден.

В бумаге был еще один пункт, представлявшийся важным.

***Последним, что произнес Альберт Эллингэм, были такие слова: «Это оказалось на проводе».***

– На проводе? – повторила Стиви.

– Ну да, – подтвердил Хантер, – тетка мне читала. По ее мнению, «на проводе» означает по радио. В тот вечер, когда погиб Альберт Эллингэм, шла большая постановка…

– «Война миров», – сказала Стиви.

Об этом можно было прочесть в любой книге, посвященной данному делу. Вечером в день гибели Альберта Эллингэма по радио передавали постановку Орсона Уэллса под названием «Война миров» – спектакль о вторжении инопланетян в Нью-Джерси в духе нового радиовещания. Проблема лишь в том, что в 30-х годах прошлого века публика еще не привыкла к такого рода метафикции, и тысячи слушателей чуть с ума не сошли, решив, что на Землю действительно прилетели пришельцы и вскоре наступит конец света.

– Как-то странно, что об этом вообще упоминается, – сказал Хантер.

– На проводе… – повторила Стиви. – И это называется великим откровением? Тоннель и какой-то провод? А как насчет завещания?

– Это она ни в жизнь не стала бы записывать. Как я уже говорил, у нее настоящая паранойя. Ей ненавистен даже тот факт, что у меня есть телефон, на который можно делать фотки. Но я думаю, что… ладно, ты и сама видела бутылки. Плюс запах. И все остальное тоже.

– Такое трудно не заметить.

– Надо сложить все, как было, – сказал он и потянулся за папкой, – тебе, думаю, лучше уйти, а то… Слушай… можно было бы… если хочешь, можно прогуляться или куда-нибудь сходить. Попить кофейку. В общем, отправиться в местечко, где не воняет как в заднице. Пока она не вернулась и не увидела тебя.

Они зашагали по Перл-стрит, прочь от университетского квартала, в сторону Черч-стрит, где располагались магазины и туристическая зона. Улица была заставлена машинами, поэтому они шли по самой середине. Какое-то время ничего не говорили – просто не возражали, что между ними повисла тишина.

– Однажды она лечилась, – наконец произнес он. – Лет десять назад. Организовала все моя семья. По словам тетки, она согласилась только потому, что ее заставили, чтобы доставить им радость. Послушать ее, так у нее никаких проблем нет. Думаю, она и сама в это верит.

– Жаль.

– Да ладно, – сказал Хантер, – все нормально. Не с ней, конечно же, но… ладить с ней совсем нетрудно. И жить в основном отлично. Воняет в доме потому, что она курит, не выходя на улицу, и напрочь лишена обоняния. Но в моей комнате… там лучше. У меня огромный воздушный фильтр и целый набор ароматизаторов. Я часто открываю окно. До такой степени, что даже мерзну.

– Звучит здорово, – ответила Стиви.

– Иногда ночую не дома, – продолжал Хантер, – а у друзей в университетском кампусе. Просто ложусь на полу. Невелика беда, если учесть, что живу всего в нескольких кварталах оттуда.

– Зачем тебе это? – спросила она. – Я имею в виду: жить здесь?

– Я получил льготу на обучение, и, пока учусь, у меня есть бесплатное жилье. Присматриваю за ней, держу в курсе остальных. Думаю, когда я рядом, ей лучше. Она регулярнее питается. Вероятно, меньше пьет. Иногда с ней случаются… приступы. Нет, ты не подумай, она совсем не опасна. Просто орет, не более того. Мы заключили сделку: она не садится за руль. Езжу я, она ходит пешком или берет такси.

«Интересно, Хантер действительно по этому поводу не заморачивается или это только кажется?» – подумала Стиви. Жить с теткой-алкоголичкой в насквозь прокуренном доме в обмен лишь на бесплатную комнату, стол и льготное обучение – вероятно, не лучшая в мире сделка, хотя на каком-то уровне Стиви его понимала. Человек всегда делает то, что ему необходимо.

Вступает в сговоры.

– Ты не спросила меня о костыле, – сказал он.

– Просто решила, что не надо, – ответила она, – поскольку никакого гипса нет, думаю, ты пользуешься им постоянно.

Хантер кивнул.

– Ювенильный ревматоидный артрит. Я заболел им в пятнадцать лет. Холод мне на пользу не идет. По правде говоря, мне бы жить где-нибудь во Флориде, но я обосновался здесь, в теплом и солнечном Вермонте.

– Неплохой вариант, – сказала Стиви.

– Всему виной – большая скидка на обучение. У моих друзей есть японские матрасы.

Справа показалась кафешка, Хантер направился к ней, но Стиви задержалась.

– Тоннель, – сказала она.

Хантер повернулся.

– Что тоннель?

– Как Элли там оказалась и умерла? Если бы о нем было известно раньше… даже не знаю. Может, ее нашли бы вовремя. Твоя тетка о нем знала. Хотя она ни в чем не виновата, Элли бежала из-за меня.

– Я не знаю, что там произошло, но вынужден признать, что ты права… – сказал на это Хантер. – Разве нет? Насчет того, что сделала Элли?

– Да, но… мне кажется, что этим история с ней не ограничивается.

– Что ты хочешь этим сказать?

Стиви покачала головой. Она и сама не понимала, что имела в виду, потому что тонула в избытке информации.

– А знаешь что, – сказал он, – на берегу, прямо у воды, есть отличные качели. Садишься на скамью и качаешься. После таких качелей жизнь становится лучше. Может, попробуем? Все лучше, чем кофе!

«Качели со скамьей…» – звучало отлично. Рядом с Хантером ей было… Она даже не могла толком сказать. Неплохо. Может, немного странно, ведь он был такой дружелюбный. Но, может, с ним что-то было не так? Неужели, если человек просто уравновешен и мил, с ним обязательно что-то не так?

– Ну конечно! – воскликнула она. – Пойдем, покачаемся. Я бы точно придумала что-нибудь похуже.

Они повернули обратно на Черч-стрит и пошли к озеру. Стиви вытащила телефон, посмотреть, который час.

– Ни фига себе, – сказал Хантер, – из этого парня сейчас выбьют все дерьмо.

Стиви подняла глаза. В конце улицы, под навесом автобусной остановки у здания суда, собралась кучка скейтбордистов.

Один из них раз за разом бил Дэвида кулаком по лицу.

Глава 21

– О, привет, – сказал Дэвид, когда к ним подошла Стиви.

Он улыбался. Его зубы покраснели от крови. Ею была забрызгана его белая парадная рубашка. Он опять прифрантился, как в тот первый вечер, когда они вместе поехали на автобусе в Берлингтон. Тогда Дэвид пытался втереть родителям Стиви очки, подкинув мысль, что у них любовь, чтобы убедить не забирать ее из Эллингэмской академии после смерти Хейза. Но сегодня такое объяснение не проходило. Он просто разоделся традиционно в пух и прах и нарвался на мордобой в квартале от суда. Помимо прочего на нем было то самое пальто за две тысячи долларов, все в грязи. Из раны на правой щеке текла кровь. Еще один порез красовался над глазом. Рубашка с краю была разодрана, несколько пуговиц на ней расстегнулись, указывая, что в районе грудной клетки у него тоже не все в порядке.

– Как жизнь? – небрежно бросил он. – У тебя новый дружок? Кто он?

Из уголка его рта текла тоненькая струйка кровавой слюны.

– Ты в порядке? – спросила она, попыталась взять его за руку, но он ее вырвал.

– Отлично, – ответил он, – просто решил немного потусить с друзьями.

Потом, пошатываясь, подошел к другому скейтбордисту, который наблюдал за происходящим, снимая на телефон. Дэвид протянул руку, парень отдал ему телефон, и нападающая сторона тут же укатила на своих роликах.

– Да что случилось? – спросила Стиви. – Пойдем. Я отведу тебя в… Больница или отделение скорой помощи рядом где-то есть?

Этот вопрос уже был обращен к Хантеру, который не сводил с Дэвида глаз.

– Естественно, – сказал он, – моя машина стоит в паре кварталов отсюда, сейчас ее подгоню.

– Я никуда не поеду, – отказался Дэвид, поднимая руки.

– Дэвид, прекрати.

– Нет, нет и нет, – категорично заявил он, – никакой полиции.

Он сел на бордюрный камень и уставился в телефон. Стиви повернулась и посмотрела на Хантера, продолжавшего наблюдать за происходящим в полном недоумении.

– Хантер, – сказала она, – не оставишь нас на минутку одних?

– Ну конечно, разумеется, – ответил юноша, отходя назад, – я сейчас вернусь, только…

– Спасибо.

Он зашагал обратно той же дорогой, по которой они пришли, раз или два оглянувшись.

– Быстро это у тебя получается, – сказал Дэвид, не отрывая от телефона глаз.

– Что именно?

– Твой новый приятель. Я чрезвычайно за вас рад. И когда вы намерены объявить великий день?

– Может, заткнешься? – спросила она и села рядом. – Дай лучше посмотреть.

На этот раз он отодвигаться не стал. И даже выставил напоказ голову, чтобы она могла лучше разглядеть его щеку.

– Что там? – спросил он.

– Судя по виду, рана глубокая. Сначала мы пойдем в больницу, потом в полицию.

– Зачем? – сказал Дэвид, стирая рукавом кровь. – Разве в том, чтобы получить в Вермонте пенделя под зад, есть что-то незаконное?

– Бить тебя было незаконно.

– Но только не в том случае, когда я сам им за это заплатил. Хотя, может, и нет. Я не юрист.

– Что значит: ты им заплатил? Ты дал денег, чтобы…

– Погоди, – перебил ее он, проделал с телефоном какую-то манипуляцию, удовлетворенно кивнул и сунул его в карман. – Готово, ролик выложен.

– Куда?

– На YouTube, старый канал Хейза.

– Что?

– Послушай, я же ведь не полное ничтожество, – произнес Дэвид, – и взломать канал на YouTube могу вполне. Ладно, это все, конечно же, весело, но тебе надо идти, я прав?

– Не понимаю, – сказала Стиви и покачала головой, – ты делаешь это все из-за моего поступка?

– Из-за твоего поступка? – засмеялся он, и у него изо рта опять потекла струйка крови. – Не думай, что в этой жизни все происходит только из-за тебя.

Он сплюнул на землю кровавый сгусток, заставив женщину с маленьким ребенком поспешно уйти. Дэвид улыбнулся им своей кровавой улыбкой.

– Я тебя здесь не оставлю, – заявила Стиви, – и мне плевать, хочешь ты, чтобы я с тобой пошла или нет. Тебе нужно к врачу.

– Уходи – или уйду я.

– Я с тобой.

– Знаю, о чем ты думаешь, – бросил он, – переживаешь, что твоей договоренности с моим отцом пришел конец, что он прилетит на своем вертолетике и в мгновение ока тебя отсюда заберет.

– Я переживаю, что тебе только что настучали по физиономии, а ты этому, похоже, только рад.

– Я тронут. Только почему бы тебе не вернуться к новому дружку, как там его?

– Ну почему ты такой недоделанный идиот? – завопила она.

– Думаю, ты знаешь ответ на свой вопрос. Я обо всем тебе рассказал. С моей стороны это был хороший поступок. Похоже, что мне наконец удалось понять, что откровенность с другими может приносить пользу. Я повзрослел.

– Считаешь, я сейчас должна перед тобой извиниться? – сказала она.

Когда эти слова слетели с ее языка, она поняла, что даже приблизительно не знает, как ответить на свой вопрос. Дэвид заинтересованно поднял голову. В выражении его лица промелькнуло нечто любопытное, но что именно, Стиви разобрать не смогла.

– Может быть… – ответил он. – Ладно, проехали.

Он сплюнул еще один сгусток крови и сказал:

– Не волнуйся обо мне. У тебя, похоже, проблемы покруче, чем у меня. Я, по крайней мере, знаю, что у меня все наперекосяк.

Он поднялся с бордюрного камня и зашагал к озеру, на ходу промакивая лицо шарфом. Стиви сделала небольшой круг, не зная, как действовать, и ринулась за ним.

– Зачем ты выложил ролик? – спросила она. – Зачем заплатил, чтобы тебя избили?

– У меня свои планы, – ответил он, – но ты в них не входишь.

– Дэвид…

Стиви прибавила шагу, обошла его и перегородила путь. Он ее обогнул и зашагал дальше. После этого опять вставать у него на дороге выглядело бы каким-то нелепым танцем, поэтому она пошла рядом, стараясь приноровиться к его быстрому шагу.

– Хочешь, я тебе кое-что расскажу? – сказала она. – Твой отец заявился ко мне домой как гром среди ясного неба. У него было несколько папок, набитых сведениями о системе безопасности. Он уговорил моих родителей отпустить меня обратно и отвез прямо в аэропорт. В самолете я спросила его, что ему от меня надо, зная, что твой предок не из тех милых парней, которые делают что-то просто так.

– Молодец, правильно сделала, – сказал Дэвид и сунул руки в карманы.

Пока они шли, на Дэвида смотрели прохожие: не смотреть было просто невозможно.

– Вот тогда-то он и заявил, что посылает меня обратно, полагая, что ты на хрен угомонишься, если я буду рядом. Я не говорила тебе потому, что…

– Потому что…

– А как мне было тебе сказать?

– Словами, – ответил он.

– И что бы ты тогда сделал?

Дэвид остановился.

– Если бы ты мне сказала? – переспросил он. – Я бы понял. Потому что знаю отца. Но ты промолчала. Подождала, пока я не обнаружил труп подруги, разлагающийся в тоннеле на земле, и все на меня вывалила.

– Потому что мне было плохо, – сказала она, – я не знаю, как это делается. И не… Я не знаю, как вести себя с людьми.

– Это точно, – ответил он, – не знаешь.

– У тебя, можно подумать, это выходит лучше. Наплел мне, что твои родители умерли.

– Теперь, полагаю, мы квиты, – простодушно сказал он, – у тебя все будет в порядке. Хотя, вероятно, только до тех пор, пока отец не увидит видео. И не узнает, что в Эллингэмскую академию я больше не вернусь. Это может стать проблемой. Но ты справишься.

– Подожди, что ты такое говоришь?

– В Эллингэмскую академию я больше не вернусь, – ответил Дэвид.

– Значит, тебе просто настучали по физиономии, и ты уходишь из школы?

– Умница! Молодец!

– Но почему? – спросила Стиви.

– Не твоего ума дело. Можешь заключить с Эдди какую-нибудь новую сделку. Почему бы тебе не сказать ему, что ты найдешь меня и вернешь обратно? Это может сработать. У тебя здорово получается находить других.

– Дэвид…

Она потянулась, чтобы взять его за руку, но он грубо ее отдернул.

– Нам теперь в разные стороны: тебе – в одну, мне – в другую, – сказал он.

– Я тебя не оставлю.

– Отлично. Тогда я прыгну в озеро. Как насчет того, чтобы искупаться? Сегодня немного прохладно, да и ветер резковат, но из всех физических упражнений плавание – просто супер.

В случае с Дэвидом сказать, шутит он или нет, было невозможно, а озеро блестело уже в конце улицы.

– Возвращайся, – сказал он, – насчет искупаться я не шучу.

По лицу Стиви ручьем катились слезы. Странно. Она редко плакала, тем более при посторонних. Дэвид несколько мгновений на это смотрел с бесстрастным интересом, затем повернулся и зашагал к берегу.

Стиви за ним не пошла. В этом озере и так произошло много чего плохого. Она не хотела быть причастной еще к одной беде.

Его пришлось отпустить.

Когда она вернулась в школу, ролик с мордобоем Дэвида набрал уже десять тысяч просмотров. Стиви обновила страницу и стала наблюдать, как это число растет. В большинстве комментариев по вполне понятным причинам сквозила озадаченность. На этот канал заходили, чтобы посмотреть шоу о зомби. Но теперь парень, рассказывавший о них, умер, а его место занял неизвестно кто с разбитой физиономией.

Она как одержимая без конца хватала телефон, проверяя, не пришло ли от него сообщение, и все думала, не написать ли ему самой, но они оба продолжали хранить молчание. В то же время с ней несколько раз выходил на связь Хантер. Стиви в своих ответах ему осторожничала. Объяснить это было трудно.

Когда она вернулась в «Минерву», в коттедже царила тишина. Огонь в очаге не горел, но было тепло.

Теперь их осталось трое. Хейз умер. Элли умерла. Дэвид…

Как она жила до всего этого безумия? Как справлялась? А вот так… справлялась, и все. Реальность разматывала перед ней свою синусоиду, по которой она шла.

Стиви послала Нейту сообщение спуститься вниз и подошла к двери Джанелль, которая была на пару дюймов приоткрыта. Хозяйка сидела на полу, на мохнатой подушке, на мониторе компьютера крутился ролик компании SpaceX, вокруг валялись компоненты системы Arduino. Рядом лежала небольшая горка теней для век. Наклонившись вперед, Джанелль смотрела в висевшее на стене зеркало и осторожно накладывала кисточкой краску.

– Ну, что ты на это скажешь? – сказала она, повернулась и явила глаз, самым удивительным образом переливавшийся оранжевыми, красными и желтыми оттенками. – Это глаз заката. Похож на заход солнца? Кажется, я перестаралась с оранжевым.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала Стиви.

Джанелль повернулась в ее сторону и остановила видео. Стиви закрыла дверь и села на пол.

– Я должна тебе кое-что рассказать, – сказала она.

– Это связано с Дэвидом?

– Да. А ты что, заметила?

– Ну вот, хочешь стать детективом, но при этом остаешься самым наивным человеком из всех, кого я когда-либо встречала, – сказала Джанелль. – Тебе придется над этим поработать. Что случилось?

– Это секрет, – сказала Стиви, – и секрет нешуточный.

Джанелль озабоченно наморщила лоб. Ее единственный закатный глаз бросил на Стиви тревожный взгляд. В дверь постучали, а когда Джанелль ответила, просунулась голова Нейта.

– Чего? – спросил он. – У нас типа собрание или как?

– Ребята, вы мне нужны, – сказала Стиви, – вам обязательно надо это услышать.

Под глазами Нейта залегли синеватые круги – под цвет линялой футболки.

– Ладно, – сказал он и сел на пол, выставив вверх колени, – может, для нас всех пришло время обменяться впечатлениями.

– Что это вы от меня утаили? – сказала Джанелль, переводя взгляд с нее на него и обратно.

– Давай говори, – обратился к Стиви Нейт, – мне начинать не с руки.

Та сделала глубокий вдох и взъерошила волосы.

Ситуация слишком затянулась. И запуталась.

– Дэвид – сын Эдварда Кинга, – сказала она.

Джанелль понадобилось какое-то время, чтобы это переварить, – ее закатный глаз то прищуривался, то широко распахивался.

– Дэвид? – переспросила она. – Сын… этого политика? Парня, участвующего в президентской гонке, на которого работают твои родители? Ты его имеешь в виду?

– Ага, – сказала Стиви, – они не ладят друг с другом. Я узнала об этом на следующее утро после того, как исчезла Элли. Он приезжал в школу.

– Что-то я не вижу, чтобы ты удивлялся, – съязвила Джанелль в адрес Нейта.

– Мне она рассказала совсем недавно.

– Я не могла ни с кем этим делиться, – сказала Стиви, – хотела, но не могла. Предполагается, что об этом никто не знает. Думаю, подобная информация может создать проблему в плане безопасности.

– Значит, систему безопасности действительно оплатил Эдвард Кинг? – спросила Джанелль. – Это не слух? Я думала, Ви ошибалась.

– Это еще не все, – продолжала Стиви. – Обратно сюда привез меня он. Именно благодаря ему я вернулась в школу. Кинг убедил моих родителей. И поступил так, решив, что, если я вернусь, Дэвид угомонится. Вот теперь все.

Она придвинула к себе ноутбук Джанелль, зашла на канал Хейза и включила им ролик с избиением Дэвида. В прошлый раз она смотрела его без звука. С саундтреком Дэвида, который подзадоривал скейтбордистов, стало намного хуже. Стиви было мучительно смотреть, как ему наносят удары, как он улыбается и просит еще.

Теперь ролик набрал уже шестьдесят тысяч просмотров.

– Что он, блин, делает? – воскликнула Джанелль. – С этим парнем явно что-то не так.

Нейт медленно повернулся к Стиви.

– Она права, – добавил он.

– Дэвид за это им заплатил, – сказала Стиви, – а еще сказал мне, что больше в школу не вернется.

– Ладно, – произнесла Джанелль тоном, предполагавшим, что больше ей смотреть ничего не надо.

Потом встала и обратилась к ним уже стоя.

– Я, как вам известно, его недолюбливаю, но ты должна кому-нибудь все рассказать. Сейчас же.

– А может, это все – блеф? – предположил Нейт. – Как думаешь, он мог блефовать? Может, решил тебе насолить?

– Мне так не показалось, – сказала Стиви. – Он заплатил, чтобы его избили. Затем взломал страничку Хейза и выложил ролик. И, что самое странное, сделал это преднамеренно. Он что-то затеял, но что – я понять не могу.

– Решил испортить нам жизнь, – произнес Нейт.

– Неважно, – возразила Джанелль, – он заплатил, чтобы его избили. Это плохо. Хейз умер. Элли умерла. Никто другой в этом доме не пострадал. Ты должна кому-нибудь все рассказать. Лучше всего – Пикс. Без промедлений.

Джанелль, конечно же, была права. Рассказать кому-то было бы правильно. Поступок Дэвида вызывал глубокую тревогу. Но в его глазах присутствовала решимость. Он делал это с определенной целью. Его хоть и побили, но не так, чтобы очень. А выложив ролик на канале Хейза, он хотел ей что-то сообщить – знать бы только, что.

Но правоты Джанелль это не отменяло.

– Хорошо, я расскажу Пикс, – сказала Стиви, – о том, как его избили и что он больше не вернется. Об отце умолчу. Но следующим шагом будет то, что меня попрут из школы.

– Откуда тебе знать? – спросила Джанелль.

– Оттуда, – ответила Стиви. – Дела Дэвида плохи, значит, сделка больше не действительна.

– Это мы уладим, – сказала Джанелль, – поможем тебе. Но пока все расскажем Пикс. Прямо втроем! И больше никаких секретов.

– Больше никаких секретов, – сказала Стиви.

– Дело, конечно, увлекательное, – сказал Нейт, – но это явно хуже, чем писать книгу.

Глава 22

Стиви снился сон. В этом сне все перепуталось. Она шла по улицам Берлингтона той же дорогой, что недавно с Дэвидом. Донесся чей-то крик: «Из озера достают людей!». Стиви во сне рванула к берегу, в то место, где впервые встретилась с Фентон, и увидела, что из воды действительно вытащили несколько дюжин тел. Но они были еще живы и бились на земле, как рыбы. Бьющиеся человеческие тела. Кто-то зашел Стиви за спину, но она даже не повернулась. Она услышала чей-то голос, девичий шепот, однако слов разобрать не смогла. Что-то внутри подсказало ей, что это Дотти Эпштейн, и стоит ей обернуться, как девочка исчезнет. Поэтому она продолжала смотреть на людей, бившихся на пристани, и пыталась разобрать слова Дотти.

Потом у нее зазвонил телефон.

– Я тебя не разбудил? – спросил Эдвард Кинг.

Стиви рывком села на кровати и яростно протерла глаза. На коленях лежал ноутбук, по-прежнему открытый на страничке форума Websleuths, которую она читала перед тем, как уснуть. Когда на нее слишком много наваливалось, она прибегала к этому средству, чтобы расслабиться. Сквозь скованные дремой глаза она бросила на ноутбук взгляд. Было без семи минут семь.

– Нет, – солгала Стиви.

– Значит, разбудил. Извини, что звоню так рано. У нас через два часа голосование по законопроекту, и перед этим мне еще надо провести несколько встреч.

Его звонок, конечно же, был предрешен. Стиви понимала, что Эдвард Кинг не заставит себя долго ждать после того, как она рассказала обо всем Пикс, которая с мрачной решимостью восприняла новость об избиении Дэвида и о том, что он больше не вернется в школу. Она и так потеряла двух студентов, и то, что еще один из них ушел, еще больше усугубляло ее и без того тяжкое бремя. Сообщив ей эти новости, Стиви забралась с ноутбуком в постель да так там и осталась.

Удивительно, но она прекрасно выспалась. Впервые за очень долгое время – настолько долгое, что она уже даже не помнила. Этой ночью ее не одолевали ни тревоги, ни беспокойство.

– Ты меня слушаешь? – спросил он.

– Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос с утра не хрипел после сна.

– Хорошо. Теперь о деле, я имею в виду выложенный вчера ролик. Полагаю, ты видела его?

– Да.

– Знаешь, Стиви, я вряд ли могу отнести его к категории моих любимых. Мы заключили соглашение, и мне, хочу я того или нет, кажется, что ты, со своей стороны, его нарушила.

– Чего вы от меня хотите? – спросила она. – Только конкретно.

– Думай сама. Одним из возможных решений проблемы была ты сама. Если оно оказалось недейственным, я найду другое. Полагаю, тебе было бы неплохо с ним поговорить.

Пререкаться было бессмысленно, как бы ей этого ни хотелось.

– Что-то еще?

– Нет. Я позвоню завтра в это же время. До свидания.

– Он, кстати, в полном порядке, – сказала она, но Эдвард Кинг уже дал отбой.

На Стиви нахлынуло необычное ощущение ясности. Ее время пришло. В счет теперь шел каждый день, каждый час. Времени ценнее, чем это холодное утро в Эллингэмской академии, у нее еще никогда не было.

Стиви согнала себя с постели (несколько очков за усилия), сняла пижамные брюки с начесом и надела вместо них почти такие же серые треники. Душ принимать не стала. Старая футболка на ней (одна из любимых – она откопала ее в коробке со всяким старьем на чердаке) сойдет вполне. После ночи от нее немного попахивало, но это было здорово.

Да, от детективов иногда попахивает.

Стиви схватила рюкзак и сложила в него все, что ей могло понадобиться: телефон, зарядку, ноутбук, планшет, фонарик. Одна из ее любимых авторов, писавших о реальных преступлениях, как-то решила разобраться в череде убийств, совершенных в 1970-х годах. С этой целью она сделала все от нее зависящее, чтобы мысленно переместиться в то место и то время. Стиви читала, что она составила плей-листы всех музыкальных композиций, которые могли передавать по радио во время совершения убийств, включила их и стала колесить по окрестностям, чтобы тонко настроить мозг на атмосферу тех событий. «Потому что все это было очень важно, – сказала она. – Преступление надо прочувствовать, постичь его всеми мыслимыми способами и проникнуться им – оно может тебя захватить или даже попытаться определять твою жизнь, но при этом становится делом, которое тебе предстоит разрешить».

Стиви нашла онлайн-станцию 1930-х годов и засунула в уши наушники.

Утро выдалось хрустящим, как яблочный крисп. Воздух очищал организм изнутри, царапал легкие, гнал по артериям студеную жизнь. (Только не по венам. Вены возвращают в сердце кровь, бедную кислородом. А жизнь несли именно артерии, поднимаясь к дуге аорты, взмывая ввысь по сонной артерии и угощая мозг сладкой кислородной конфеткой, в которой он так нуждался.) Она включила музыку, и в уши полились тихие размеренные звуки. Стиви вошла с ними в резонанс, позволяя ногам с каждым шагом по камням отбивать такт. Стань этой музыкой. Слейся с ней. Вернись в то время через воздух и ритм.

Она обойдет разок всю территорию школы. Для начала прогуляется между домами, прошвырнется по улицам и извилистым дорожкам. Стиви вдруг обнаружила, что движется, грациозно выпрямив спину. Завидев кого-нибудь вдали, она меняла маршрут, незаметно уходила в сторону, прикрываясь деревом, сворачивала за угол. По слухам, Альберт Эллингэм спроектировал дорожки своих владений по следам выпущенного гулять по земле кота, потому как «кошкам виднее». Может, это и неправда, но с Альбертом Эллингэмом ничего нельзя сказать наверняка. Шагая по новому для нее музыкальному пути, Стиви неожиданно поняла, насколько справедливо было это утверждение. Во многих отношениях кошкам действительно виднее. Они охотницы и прекрасно идут по следу, но сами при этом остаются невидимы. Могут украдкой, скользящей тенью забраться на дерево и спуститься обратно. Кошки охватывают картину в целом, в то время как люди, как правило, смотрят только прямо перед собой.

Что у нее имелось в наличии? Эдвард и Фрэнки с их гангстерским маскарадом, превратившиеся в Лукавого. Но зачем? Просто чтобы сыграть с Мастером игры?

Внешне они казались состоятельными. Двое богатых, пресыщенных ребят, захотевших сделаться плохишами. Типа хорошо знакомого ей обеспеченного мальчишки, который вчера вечером ушел и заплатил, чтобы ему расквасили физиономию по совершенно непонятной ей причине, разве что дабы привлечь к себе внимание отца. Сегодняшний день отношения к Дэвиду не имел, но связь между ними не была лишена смысла. Это можно будет использовать. Эдвард и Фрэнки затеяли нечто, понятное только им и больше никому. И в итоге послали письмо. Но при этом не пригнали машину и не увезли в ней Айрис и Элис, правда? Их наверняка заметили бы. Да и, потом, где бы они стали держать Элис? Они не были тем здоровяком, которого видели вечером в обсерватории. Не избили зверски Джорджа Марша, не сели в лодку и не поплыли по озеру Шамплейн за выкупом. Никакого Интернета тогда не было, только телефоны, и то лишь кое-где. Такие действия нельзя координировать в отсутствие средств связи.

Стало быть, это, скорее всего, совпадение. Или же кто-то просто воспользовался письмом, включив его в свой план.

А как же быть с Дотти? Стиви зашагала по лужайке мимо статуй сфинксов. Дотти в мифах разбиралась. И наверняка знала все о загадке сфинкса, потому что без конца читала.

Стиви остановилась и посмотрела на Гранд-Хаус – с самой дальней точки территории школы, откуда его можно было увидеть. Музыка сменилась быстрой джазовой композицией. Именно такая, вероятно, звучала в уик-энд накануне похищения, когда в доме вовсю шла вечеринка. Дом – сердце владений Эллингэма, бившееся жизнью и мелодиями…

Что там Фентон говорила ей о последних словах, которые Альберт Эллингэм сказал Макензи? «Это оказалось на проводе». Провод? Радио? Неужели он действительно что-то услышал по радио? Был ли вообще в этом смысл? Он как раз собирался покататься на яхте, понятия не имел, что умрет, и поэтому мог бросить эту фразу просто так.

Однако…

Он изменил завещание. А что, если дополнительный пункт, о котором ходит столько слухов, существовал в действительности? Что, если Эллингэм и в самом деле предназначил состояние тому, кто предъявит ему дочь, живой или мертвой? Что, если знал: с ним должно что-то случиться? Он сочинил головоломку. Закруглил бизнес. И сказал Макензи, что «это оказалось на проводе».

Стиви как-то пошла в суши-бар, где еду подавали на ленте транспортера. Примерно то же порой происходило с ее разумом: факты появлялись словно на небольшом конвейере. Время от времени у нее возникал порыв протянуть к одному из них руку, взять и доставить себе истинное наслаждение. Провод.

– Провод, – произнесла она вслух.

И пошла к дому. Чем ближе она к нему подходила, тем он казался ей больше. Фонтан Нептуна на холодное время года выключили, и насест, с которого на нее взирал морской бог, теперь совершенно высох.

На месте Ларри у входной двери кто-то маячил – парень помоложе, в форме того же агентства безопасности, которое Эдвард Кинг нанял установить систему видеонаблюдения. Когда она попыталась войти, он ее остановил, но в этот момент «Зовите меня Чарльз» крикнул ей с балкона:

– Стиви! Ты не могла бы на секунду ко мне подняться?

Она затопала вверх по ступеням мимо семейного портрета Эллингэмов. Чарльз стоял на площадке вместе с Дженни Куинн.

– Ты Дэвида Истмана случайно не видела?

– Видела, – ответила она, – вчера, в Берлингтоне.

– А потом?

Девушка покачала головой. Дженни посмотрела на Чарльза, будто говоря: «Вот видишь?».

– Может, он звонил тебе или…

– Нет, – сказала она, – извините.

Передавать ему слова Дэвида о том, что он больше не вернется, не было смысла. Это не ее цирк, и она в нем не клоун на вольных хлебах. Все это начинание рухнет само по себе, и ускорять процесс не стоит.

– Ладно, – сказал он, – спасибо тебе. Ты в мансарду?

Стиви кивнула.

– Если он вдруг тебе позвонит, ты нам скажешь?

– Ты же видела ролик, – добавила Дженни.

Это был не вопрос.

– Если я что-нибудь о нем узнаю, то поставлю вас в известность, – ответила Стиви, поднялась еще выше и направилась к лестнице черного хода, по которой можно было попасть в мансарду.

Когда-то, оказавшись здесь впервые, она взялась все неторопливо рассматривать, заглядывать в коробки, снимать с полок то одно, то другое. Сегодня все было иначе. Стиви пришла сюда за совершенно конкретным предметом и была обязана его найти. Искать его следовало в одной из коробок, где хранились вещи из кабинета Альберта Эллингэма. В носу зачесалось от запаха пыли и старой бумаги. Сколько же здесь скопилось всего из кабинета Альберта Эллингэма: кнопки, окаменевшие мотки ленты, от возраста сделавшиеся янтарными, пожелтевшие, чистые, старые блокноты с его именем, выбитым на обложке, ножницы, пресс-папье, вскрытые письма, высохшие чернильницы…

А еще несколько бело-бордовых бобин, на которых красовались слова «Вебстер-Чикаго». Рядом на клочке бумаги, примотанной к ним пожелтевшей лентой, были буквы: «Д. Э.». Она порылась еще и извлекла со дна коробки вещицу, поначалу показавшуюся ей бесполезной. Это была картонная коробка для бобин. Об этом можно было судить по изображению на упаковке. Рядом шли буквы: «МАГНИТОФОННЫЙ ПРОВОД “ВЕБСТЕР-ЧИКАГО”».

– Магнитофонный провод, – произнесла вслух она, – магнитофонный провод.

Если это запись, то оставалось лишь решить, на чем ее, черт возьми, воспроизводить? Ведь если она существует, значит, ее на чем-то сделали.

Стиви завертела в разные стороны головой, оглядывая тесный проход. Музыка в ее ушах опять изменилась, а вместе с ней – и ход мыслей. Альберт Эллингэм очень кстати соорудил ей путеводитель по дому, указывающий, где что хранится, причем выполнил его в виде гигантского кукольного домика. Стиви ринулась в противоположный конец мансарды, откинула полог и осторожно открыла этот кукольный домик. Затем присела на корточки перед крохотным кабинетом Альберта Эллингэма, чувствуя себя великаном, взирающим сверху вниз на жизнь этого великого человека. Очень многое в кабинете было узнаваемо: что-то немного передвинули, но в плане расположения и декора изменилось очень и очень немногое. Те же кожаные кресла, те же шкуры, два письменных стола, покрытых миниатюрными бумагами, и телефоны – не больше ногтя на большом пальце Стиви. Книжные полки были забиты на удивление маленькими томиками. В кабинете был глобус, на каминной полке стояли часы из зеленого мрамора и…

Застекленный шкафчик с каким-то небольшим странным предметом размером с принтер для компьютера. (Ну хорошо, хорошо, здесь он был со спичечный коробок, но символизировал собой штуковину размером с принтер.) Стиви протянула его и взяла. Он вполне мог оказаться радиоприемником, но на нем, по всей видимости, тонкой кистью, было выведено «ВЕБСТЕР-ЧИКАГО».

Вот он, аппарат.

Она взяла крохотную копию в качестве образца и занялась поисками оригинала. У Эллингэмов было много чего – сотни и тысячи самых разных вещей, но на данный момент значение имел только этот предмет. Она работала методично, начав с первой полки с разными офисными принадлежностями. Ставила их по очереди на пол, просматривала документы, чихая от пыли, листала старые телефонные справочники, пачкая пальцы пылью и грязью. Когда не могла дотянуться наверх, вставала на железный стеллаж, даже не задумываясь, в состоянии ли он ее выдержать. Надо было во что бы то ни стало найти то, что она искала.

Стиви понадобилось почти два часа. Он оказался в картонной коробке под другой – тяжеленной от записей. Аппарат, вероятно, весил фунтов тридцать. Серебристо-бордовый, сплошной блеск в стиле ар-деко, даже слова «ВЕБСТЕР-ЧИКАГО» и те до конца так и не потускнели. Стиви смотрела на толстые старые пассики, бобины, ручки настроек. Толком даже не понимая, безопасно ли включать его в розетку или как заставить работать.

Но, на ее счастье, у нее имелся знакомый гений.

Глава 23

– Ладно, – сказала Джанелль, застегивая пояс с инструментами, – давай глянем, что за штуковину ты приволокла.

Древний магнитофон стоял на тележке посреди мастерской. На лице Джанелль застыло выражение неподдельного счастья, защитные очки она подняла на лоб.

Новая служба безопасности обладала одним преимуществом: в отсутствие Ларри никого не заинтересовал тот факт, что Стиви так приглянулась эта пыльная рухлядь из мансарды. Она сказала, что ей велели принести ее в мастерскую, почистить, и охранник у входа кивнул головой. Стиви туда ее и притащила – там уже ждали Джанелль, Нейт и Ви. Чтобы привлечь внимание Джанелль, лучшего способа, чем послать сообщение с текстом «МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ТЫ ПОЧИНИЛА ОДИН АГРЕГАТ», даже придумать было невозможно.

Для начала Джанелль осторожно протерла магнитофон снаружи тряпкой, потом открыла защелку, и все увидели четыре шпинделя старого механизма. Затем она низко склонилась над машиной, внимательно изучая ее, обошла вокруг и осмотрела верх. После чего закрыла крышку и перевернула.

– Этот корпус должен сниматься, – сказала она, подошла к стене с инструментами и взяла беспроводной шуруповерт, до этого покоившийся в зарядке.

Нейт сидел по-турецки на полу и глядел в телефон. Ви устроилась на штабеле дров и смотрела на подругу, не скрывая восхищенного взгляда, который говорил: «И круто же ты смотришься с этими твоими инструментами!». Стиви маялась, то прислоняясь к стене, то усаживаясь рядом с Нейтом, то прогуливаясь до двери. Несколько раз подходила к тому месту, где когда-то стоял контейнер с сухим льдом, ставшим причиной смерти Хейза. Его давно унесли – оно, пожалуй, и к лучшему – или, может, просто пристроили где-то еще. Теперь в том углу прислонилось к стене несколько граблей и лопат.

Шуруповерт пару раз коротко взвизгнул, и Джанелль вывинтила удерживавшие корпус винты.

– Через пару дней ожидается снег, – сказал Нейт, отрывая от телефона взгляд, – густой и много. Надвигается чудовищный снегопад.

– Класс! – воскликнула Джанелль. – Обожаю снег. Бьюсь об заклад, что здесь, в горах, это просто удивительно.

– Тебе нравится, когда вокруг много снега? – спросил Нейт.

– Да, но здесь нужно уточнить, что такое «много». Я ведь из Чикаго. А там без снега никак.

– Три фута. С сугробами, возможно, больше.

– Это… много, – одобрительно протянула Джанелль. – А тебе снег, похоже, не нравится, да?

– Отчего же, нравится, – ответил Нейт, – когда идет снег, с общественной точки зрения приемлемо сидеть дома.

Когда Джанелль осторожно перевернула аппарат и сняла корпус, обнажив голый механизм, ее смех звоном прокатился с одного конца мастерской в другой. Аппарат представлял собой серо-коричневую мешанину шпинделей, проводов и заросших грязью металлических частей.

– Хорошая девочка, – сказала Джанелль, – грязная девочка. Сейчас мы тебя почистим.

– Как думаешь, эта штуковина сможет у тебя заработать?

– Наберись немного терпения, – сказала Джанелль, опуская на глаза защитные очки, – мне нужно заняться делом. Хочу обдуть ее воздухом и основательно избавить от грязи.

Она вытащила какой-то инструмент, похожий на неуклюжий игрушечный пистолет с тонким, как у колибри, клювом ствола. Потом сунула его в магнитофон и стала нагнетать воздух, выдувая небольшие хлопья пыли и грязи.

– Отлично, – сказала Джанелль, поднимая обратно очки и засовывая воздушный пистолет за пояс, – похоже, аппарат прекрасно сохранился. Думаю, нам надо заменить эти конденсаторы и, вероятно, шнур питания. Конденсаторы у меня в запасе есть, сейчас найду шнур, зачищу его, включу и поставлю проволоку.

Все это производило огромное впечатление на Ви, глаза которой чуть не приняли форму сердечек.

– В воздухе витает любовь, – тихо молвил Нейт, – и через минуту может оказаться на крышке твоего агрегата.

Поработав около часа, Джанелль поставила корпус магнитофона обратно.

– Отлично, – сказала она, – теперь посмотрим, как он работает.

Она покрутила какое-то колесико, и шпиндели завертелись. Стиви и Нейт, сидевшие на полу, прямо подпрыгнули.

– У тебя получилось! – воскликнула Стиви. – Неужели правда?

– Конечно, получилось, – сказала Джанелль, сунула в лифчик руку, вытащила блеск для губ и, не глядя, его наложила, – я же королева машин.

Ви сжала Джанелль в объятиях.

– Ладно, – сказала Стиви, протягивая магнитную проволоку, – и как это работает?

– Я как раз только что посмотрела, – сказала Ви, выпуская из рук Джанелль, – народ такие вещи коллекционирует. В Интернете полно инструкций. Это лучшая из всех, что мне удалось найти.

Ви передала телефон Джанелль, которая тут же посмотрела ролик. Потом взяла бобину с проволокой и надела ее на шпиндель, несколько раз сверившись с инструкцией.

– Думаю, это все, – сказала она, – я не хочу делать новую запись поверх старой. Так что, думаю, все. Ну что, попробуем?

Стиви кивнула, и Джанелль щелкнула кнопкой. Проволока на шпинделях завертелась. Несколько секунд слышались только треск и шипение, затем раздалось несколько приглушенных ударов, будто кто-то постучал по микрофону. А потом… голос. Глубокий, мужской. Наверняка Альберт Эллингэм.

– Сядь вот сюда, Долорес.

– Сюда?

Это уже голос детский. Говорила Долорес Эпштейн. Стиви потрясенно отшатнулась. Долорес была персонаж, давно забытый человек из прошлого. Но теперь оказалась среди них, и они услышали ее голос – высокий, чистый, с ярко выраженным нью-йоркским акцентом.

– Да, сюда, – сказал Альберт Эллингэм, – и наклонись ближе к микрофону.

Джанелль смотрела на Стиви широко распахнутыми, взволнованными глазами.

– Отлично, – сказал он, – теперь от тебя потребуется всего лишь говорить. Я хочу задать тебе несколько вопросов о пребывании в Эллингэмской академии. Готовлю ряд записей о школе, чтобы все знали, чем мы здесь занимаемся. Ну что, Долорес, насколько я понимаю, перед нашей с тобой встречей ты то и дело попадала во всевозможные переплеты, так?

– Это для радио? – спросила Дотти.

– Нет-нет, можешь говорить свободно.

– Мне просто нравится смотреть по сторонам и находить всякие вещи, – сказала она.

– Но это же замечательно! Я и сам такой был.

– Мой дядя работает в Нью-Йорке полицейским. Говорит, что я второэтажница.

– Второэтажница? – спросил Альберт Эллингэм.

– Как следует из названия, второэтажник – это вор, проникающий в дом через окно второго этажа. Это немного сложнее обычной кражи. Но если честно, то забираться в такие местечки меня научил как раз дядя. Полицейские знают всякие штучки. А замки и все, что с ними связано, интересовали меня всегда.

– А что ты подумала, когда впервые здесь оказалась? В этой школе, должно быть, совсем не так, как в Нью-Йорке?

– По правде говоря, поначалу я испугалась.

– Чего?

– Я привыкла к городу. Там нет лесов. В лесу страшно.

– Но ведь лес – это замечательно!

– Как говорит поэт Роберт Фрост, он темный и непроходимый. Когда я сообщила дяде, что еду сюда, он это одобрил, сказав, что у вас здесь есть чердачник.

– Чердачник? – спросил Альберт.

– Еще одно просторечное выражение. Что всегда над вторым этажом? Чердак. Дядя постоянно говорил, что полицейский, чтобы поймать второэтажника на горячем, должен обязательно оказаться над ним. Здесь у вас есть полицейский из Нью-Йорка, мистер Марш. После этого я почувствовала себя лучше. Мне здесь нравится.

Альберт Эллингэм тихо засмеялся.

– Рад это слышать. Что ты рассказала бы миру об Эллингэмской академии?

– Я бы сказала, что это лучшее место из всех, где мне когда-либо приходилось бывать. Школа включает в себя элементы, предложенные Марией Монтессори, хотя я наблюдаю и некоторые наработки Джона Дьюи. Кстати, вы знали, что он отсюда, из Берлингтона?

– Нет, не знал. Здесь, в школе, я каждый день узнаю что-то новое. Мы все учимся друг у друга. Например, только что ты рассказала мне о «второэтажниках». А теперь давай поговорим о том, чем ты здесь каждый день занимаешься. Расскажи мне о твоей учебе…

В голове у Стиви вдруг зазвучал голос Маджа. В тот момент они смотрели на коровий глаз. «В действительности в том месте, куда стекается вся информация, ничего увидеть нельзя».

Перед глазами Стиви будто мелькнула вспышка. Все разрозненные фрагменты, которые она собирала, все, что видела, годами читая материалы по этому делу, вдруг встало на свои места. Ей захотелось немного подвигаться, чтобы ничего не упустить и убедиться, что ни одна деталь никуда не денется, поэтому она быстро подошла к двери – не в состоянии больше ничего слышать или с кем-либо говорить, в противном случае суть, которую она только что ухватила, тут же исчезла бы.

– Эй! – крикнула ей Джанелль, останавливая аппарат. – Ты куда?..

Стиви махнула рукой. Небо приобрело конфетно-розовый оттенок, в воздухе – прекрасном и чистом для того, чтобы подумать, – появились холодные, влажные нотки. Вот что стало первой причиной, побудившей Альберта Эллингэма купить эту местность: он считал, что здешний воздух способствует учебе и размышлениям. Возможно, он был прав. Как только человек привыкает к легкому недостатку кислорода, его жизнь, похоже, тут же начинает двигаться быстрее.

«Думай, Стиви. Какого фрагмента тебе не хватает? Что такое интересное тебе когда-то попадалось на глаза?»

Темные шпили Эллингэмской библиотеки резко выделялись на фоне розового неба. Библиотека. Дотти оставила там знак!

Стиви ринулась вперед и ворвалась в дверь в тот самый момент, когда Киоко, по всей видимости, собиралась закрывать и идти домой. Девушка чуть не юзом подъехала к ее столу.

– Киоко… мне кое-что нужно.

– До завтра подождать не можешь?

Стиви покачала головой.

– Книжка. Та, что читала Дотти. Про Шерлока Холмса.

– Значит, подождать ты не можешь?

– Ну пожалуйста, – взмолилась она, – я быстро! Пять минут. Нет, две!

Киоко слегка закатила глаза, но все же наклонилась, взяла ключи и открыла канцелярию. Стиви пошла за ней, мимо металлических стеллажей и коробок, к ряду, где хранились сокровища 1936 года. Киоко вытащила из коробки бело-коричневую книгу и протянула ее девушке.

– Давай, быстро, но осторожно, – сказала она.

Стиви взяла томик как священную реликвию и отнесла к столу.

– Что это тебе так срочно понадобилось? – спросила Киоко.

Но та ее уже не слушала. Она озабоченно искала мелкую деталь, которую когда-то видела, что-то совсем незначительное, какой-то маленький сигнал…

Вот оно. «Этюд в багровых тонах». Предложение, жирно подчеркнутое карандашом: «Я думаю, – сказал Шерлок, – что изначально человеческий мозг напоминает собой пустой чердак, и его можно обставить любой мебелью, какой только захочешь».

В «Этюде в багровых тонах» речь шла о трупе, на котором кровью было написано RACHE. В переводе с немецкого rache означает «месть». Намек, который оставила жертва, чтобы рассказать, что случилось.

– Ну что, нашла, что искала? – спросила Киоко, склоняясь над столом.

– Да, – ответила Стиви и встала.

Она чуть не спотыкалась и в спешке зацепилась ногой за ножку стола.

– С тобой все в порядке?

– Да… все хорошо. Нет, правда хорошо.

Она быстро закрыла книгу и отдала обратно Киоко, которая осторожно положила ее в ящик с ручками.

– Спасибо, – сказала Стиви, – мне надо… спасибо.

Затем ринулась из библиотеки и промчалась мимо тех, кто работал за столами, нацепив наушники. Выбежав на улицу, глотнула воздуха, наполненного кроткими снежинками, которые залетали в нос и таяли в горле. Потом выхватила из кармана телефон и позвонила Фентон.

Телефон доктора издал пять гудков.

– Давай, – сказала Стиви, пританцовывая на каблуках, – ну давай же…

Она зашагала по дорожке перед библиотекой.

– Алло! – громко и не очень разборчиво ответила Фентон.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка, – мне нужно с вами поговорить. Я…

– Я сейчас не могу, Стиви, – ответила та.

– Да вы не понимаете! – возразила девушка, стараясь не переходить на крик. – Я…

– Я сейчас не могу… – сказала Фентон голосом, который перешел в шипение. – Чуть позже перезвоню тебе сама. Там ребенок. Там ребенок!

– Что? – спросила Стиви.

Доктор дала отбой.

Девушка встала, по-прежнему прижимая телефон к уху. Стеклянная поверхность стала холодной и от ее дыхания покрылась туманом. Стиви пошла по выложенной камнями дорожке. В холодном воздухе звуки громче отдавались эхом. Каждый удар по мячу слышался отчетливо и резко.

Как Фентон могла повесить трубку? Как могла оставить ее одну во мраке этих гор, где ей не с кем поделиться обрывками мыслей, которые сплетала воедино маленькая мышка в ее голове?

Как ей было объяснить, что она узнала, кто похитил Элис и Айрис Эллингэм?

30 октября 1938 года, 5 часов дня

Картина была поистине идиллической: маленькая спортивная яхта «Уандерленд», сошедшая со стапелей общества «Спаркмен и Стивенс» и принадлежащая Альберту Эллингэму, лениво скользила по водам озера Шамплейн. Над ней реяли два паруса, красный и белый, выжидательно набрав ветра, хотя яхта продолжала тихо дрейфовать. Прекрасный октябрьский вермонтский день буйствовал многоцветьем, будто над пейзажем опрокинули коробочку с красками. Рука Альберта Эллингэма расслабленно лежала на штурвале. Джордж Марш устроился на одном из обитых сидений, расположенных в ряд, удобно откинувшись назад, широко раскинув руки и наслаждаясь этим послеполуденным часом.

– Джордж, а вы много читаете? – спросил Альберт.

– Нет, – ответил тот.

– А надо, надо. Чтение – одна из великих жизненных радостей, может, даже величайшая.

– Вы, вероятно, никогда не курили кубинские сигары.

Альберт Эллингэм засмеялся.

– И то правда. Все деньги, вся власть – ничто не сравнится с хорошей книгой. Книга дает тебе все. Она приоткрывает окно в чужие души, другие миры. Мир – это дверь, а книги – ключ к ней.

– Вы совсем сбили меня с толку, – сказал Джордж.

– Как насчет Шерлока Холмса? Никогда не читали «Этюд в багровых тонах»? Ну, его-то точно читали.

– Боюсь, что нет, – ответил Джордж.

– Прочтите, обязательно прочтите. Там автор выводит Шерлока Холмса на сцену. Изумительный рассказ и очень назидательный. Из него узнаешь, каким Шерлок Холмс видит мир и какой подход проявляет к работе. Как представителя правоохранительных органов он должен вас заинтересовать. По сути, эта история и сделала меня тем, кто я есть. В детстве я рос в приюте для мальчиков, и книг у нас было немного. К ним относился и сборник рассказов о Шерлоке Холмсе. Я открывал его и читал раз, наверное, сто, если не больше. Она научила меня глядеть – и видеть окружающий мир. Одно из самых назидательных повествований из всех, когда-либо написанных.

– Ладно, – Джордж Марш засмеялся и вытащил сигарету, – вы меня убедили, как-нибудь схожу в библиотеку.

– Стало быть, доброе дело на сегодня я уже сделал. Да, Джордж, приношу извинения, но окажите любезность: не курите на яхте. Огонь и суда плохо согласуются друг с другом.

Джордж Марш кивнул и заткнул сигарету за ухо.

– Я собираюсь бросить здесь якорь. Посидим немного. Мне нравится добираться сюда по заливу Маквам.

Альберт Эллингэм спокойно намотал на руку с катушки канат и опустил якорь в воду.

– Знаете, – сказал он, не отрываясь от дела, – когда преступники наткнулись на Дотти Эпштейн, она читала про Шерлока Холмса. Девочка так часто уходила с головой в книги. Это моя вина. Я сосредоточился на Айрис, на Элис… А малышку Дотти Эпштейн из Нижнего Ист-Сайда вышвырнули, как мусор, бесформенной кучей. Это несправедливо, она заслуживала лучшей участи.

– Бедный ребенок, – сказал Джордж Марш и покачал головой.

– Долорес Эпштейн, – продолжал Альберт Эллингэм, – Дотти – вот кого я не заметил. Исключительная девочка, поистине исключительная. Я не говорил вам, что она стала первой студенткой, выбранной мной для школы?

Джордж Марш покачал головой.

– Нет? – сказал Альберт Эллингэм. – Да, я думаю, это так и не стало достоянием гласности. Об этой девочке с авеню «А», читавшей на греческом и трижды заглядывавшей в зал редких книг публичной библиотеки, я узнал от руководителей заведения. Они сказали, что она проблемная, но в хорошем смысле этого слова. Проблемная в хорошем смысле слова. Вы понимаете меня, что я имею в виду, Джордж?

– Понимаю, – ответил Джордж Марш, – если позволите мне высказать свое мнение, вы тоже – человек в некоторой степени проблемный в хорошем смысле этого слова.

– Позволю, конечно же. Я ценю вашу искренность. Я поехал к ней в школу, поговорил с директрисой. Могу сказать, что, с одной стороны, та была в восторге избавиться от девочки, но с другой – очень опечалена. Такие студенты на дороге не валяются. Я помню радость, которая была у нее на лице, когда она только приехала в академию, переступила порог моей библиотеки и узнала, что может взять любую книгу, какую только захочет… Джордж, я богатый человек. У меня много чего есть. Но я скажу вам одну вещь: лучшие мои вложения – это вложения в книги Дотти Эпштейн. Я питал ум человека. Она была потрясающим ребенком.

– То, что с ней случилось, просто ужасно, – сказал Джордж Марш и с важным видом кивнул.

– Хуже, чем ужасно, намного хуже. В тот день мы столько потеряли. Ее ум. А знаете, когда злодеи наткнулись на нее в обсерватории, она читала томик «Приключений Шерлока Холмса». В тот роковой момент она читала именно эту книгу. Как странно…

Альберт Эллингэм помолчал и туже намотал на пальцы канат. Яхта тихонько повернулась, остановилась и покачнулась.

– Знаете, – сказал через миг Альберт Эллингэм, – я увидел, что в своей книге она подчеркнула фразу, ставшую знаменитой: «Я думаю, – сказал Шерлок, – что изначально человеческий мозг напоминает собой пустой чердак, и его можно обставить любой мебелью, какой только захочешь». Я задумался об этом предложении, которое она выделила. Совсем не аккуратно – буквально процарапала карандашом резкую, неровную линию. Никаких других пометок в книге нет. Но кто думает о предложении, которое подчеркнула в книге какая-то студентка? А все мои мысли полностью занимали Айрис и Элис. Я, как и Ватсон, смотрел, но заметить ничего не смог. Однако что-то такое в моей голове, должно быть, все же осело. Вам известно, как мозг работает над проблемой? Он тикает, словно часы, где-то на заднем плане. И помеченная девочкой строка никак не давала мне покоя.

Яхта немного повернулась носом к заходящему солнцу, и Альберт Эллингэм слегка прищурился.

– Я пошел в библиотеку и просмотрел все книги, которые брала Дотти Эпштейн. Но ни в одной из них, Джордж, не нашел никаких пометок. В этом мы убедились вместе с библиотекаршей. Она за этим следит, и что-то подобное мимо таких, как она, никогда не проходит. Подчеркнуть предложение, конечно же, мог и другой студент, однако Дотти настолько любила эту книгу, что, кроме нее, ее попросту больше никто не брал. Она постоянно была у нее. Думаю, многие другие студенты привыкли, что у них есть собственные книги, и пользовались библиотекой не как Дотти. Я пошел еще дальше и посмотрел полицейский отчет о том, что было найдено в обсерватории и подвале. На полу ликерной комнаты обнаружили карандаш – он откатился к стене. Банальная вещь – карандаш, принадлежащий кому-то из студентов. Синий, с надписью «Эллингэмская академия» на боку. Таким образом, логично прийти к выводу, что пометку оставила Дотти, причем в тот самый день и именно в обсерватории. Но почему?

– Возможно, случайно, – ответил Джордж Марш, – может, она испугалась, может, ее кто-то схватил, и она непреднамеренно провела на странице линию…

– Нет. Я, конечно, понимаю, что наводит вас на такую мысль, но все же нет. Непреднамеренная пометка не была бы настолько точной. Это предложение она подчеркнула неслучайно. Мне кажется, что Дотти Эпштейн хотела таким образом что-то сообщить, надеясь, что я пойму. Она на меня рассчитывала, а я ее подвел.

– Альберт, – сказал Джордж, – нельзя так себя…

Эллингэм махнул рукой, отметая его совет.

– Я ценю то, что вы пытаетесь для меня сделать, Джордж, но это ведь правда. Я понял Дотти. Она была из тех, кто играл в игры. Ее дядя работал в полиции Нью-Йорка, по сути, как и вы. По ее словам, он научил ее забираться в самые разные места.

Губы Альберта Эллингэма расплылись в легкой ухмылке, Джордж Марш улыбнулся.

– Да, – произнес Альберт, – Дотти была очень умной девочкой и без боя сдаваться не захотела. Послушайте, сделайте одолжение. Вон та панель, под вашим сиденьем. Протяните вниз руку между коленей, сдвиньте ее влево и загляните внутрь.

Джордж Марш наклонился, как ему было велено, и сдвинул панель. Под сиденьем оказалось несколько тугих связок темных брикетов взрывчатки, накрепко прикрепленных к корпусу лодки.

Альберт Эллингэм посмотрел прямо на солнце.

– Яхта заминирована, – спокойно произнес он, – кроме того, на ней еще четыре таких заряда. Я только что установил растяжку, соединив ее с канатом на моей руке. Стоит мне ее отпустить, как мы вместе взлетим на воздух. Можно было бы воспользоваться пистолетом, но пистолет у человека слишком легко отобрать, к тому же я их не люблю. По правде говоря, я попросту не в состоянии себе доверять. Слишком уж сильное у меня желание вас застрелить. И чтобы узнать все, что нужно, мне понадобится некоторое самообладание. На данный момент у вас только один вариант: сесть, не рыпаться и рассказать мне, как все произошло.

Глава 24

Стиви сидела на бетонном полу под куполом беседки, через ткань джинсов ее пронизывал холод. Ее окружала россыпь мертвых, сухих цветочных лепестков. От мемориала уже мало что осталось, но какая-то одинокая открытка ускользнула от внимания уборщиков, с их метлами и мусорными пакетами. Она представляла собой небольшой кусочек голубой бумаги, по краям которого шла черная блестящая, нанесенная вручную кайма. Текст на ней был изображен теми причудливыми буквами, которыми пользуются те, кто всерьез ведет дневник, описывая свою жизнь в ежедневнике с маркерами. Он гласил: «НИКОГДА НЕ УМИРАЙ, НИКОГДА НЕ ОСТАВАЙСЯ МЕРТВЫМ. ВСЕГДА ЛЮБИ. МЕЛОДИ».

Стиви положила клочок бумаги обратно.

Доказательств у нее, конечно же, не было. Поэтому представить их суду она не могла. Как не могла сразу же написать книгу – тем более что не знала, как это делается. Она видела, как пытался писать свой роман Нейт, и этот процесс показался ей поистине ужасным. По правде говоря, она никогда не задумывалась над тем, что сделает, когда распутает это дело. Кому скажет? Может, выйдет ночью и прокричит все луне? Выложит в «Твиттере»? Повысит свой статус в «Фейсбуке» до «криминалиста»?

Вот почему ей так надо было поговорить с Фентон. Она уставилась в телефон.

– Ну что же ты не звонишь? – произнесла она, обращаясь к нему.

Телефон лежал рядом, темный и несведущий. Она взяла его и отправила сообщение Хантеру.

«Чем сейчас занята твоя тетка? Мне нужно срочно с ней поговорить. Ты не можешь сказать, чтоб она мне перезвонила?»

Стиви пялилась в экран, ожидая, когда статус сообщения сменится с «доставлено» на «прочитано». Ничего.

Надо отдохнуть.

Она встала, сделала небольшой круг, провела рукой по коротко стриженным волосам, чувствуя, как пальцы скользят вверх, ероша пряди. Что же с ней делать, с этой мыслью, которая ей пришла? Как проверить работу?

Оставалось, конечно же, только одно. Поступить, как поступают в книгах. Собрать подозреваемых и проработать теорию совершенного преступления. Не вживую, конечно же, а мысленно. Она позовет мертвых. Выстроит их в ряд. И пройдется по ситуации, пункт за пунктом.

Вокруг беседки Стиви расставила полукругом воображаемые стулья. На двух из них усадила Эдварда Пирса Дэвенпорта и Фрэнсис Жозефину Крейн. Эдвард отличался поэтичной внешностью – привлекательной и яркой. Фрэнсис щеголяла с прямой, цвета воронова крыла стрижкой боб. На ней были свитер, кардиган с шевроном на рукаве и юбка. Шерстяная и узкая. Кремово-коричневая. Ко всему этому прилагался берет, лихо сбитый на правый бок. Эдвард надел белую рубашку, ослабил галстук, чтобы он болтался на шее, и расстегнул черный пиджак. У него в волнении горели глаза; чтобы лучше видеть Стиви, он нагнулся вперед, склонившись над своими коленями, в то время как Фрэнсис откинулась на спинку, холодная и собранная.

– Вы, – негромко сказала им Стиви.

Вокруг не было ни души, и, когда она говорила вслух, это помогало.

– Вы хотели быть преступниками.

– Мы и были преступниками, – ответила Фрэнсис.

– Даже написали стихотворение, – добавил Эдвард.

– Совершенно глупое, – ответила Стиви, – читала я твои стихи. Никудышный ты поэт.

Эдвард оскорбленно дернулся назад.

– Твой идиотский стишок на долгие годы спутал все карты, – продолжала Стиви, наворачивая круги, – все подумали, что это Лукавый, хотя на деле никакого Лукавого и не было.

– Мы играли в игру, – сказала Фрэнсис, – как в том стишке. Король был ловкач, балагур и шутник. Хотел он игрой управлять. И жил на холме, там замок воздвиг, чтоб в замке прекрасном играть. И сделали Фрэнки и Эдвард свой ход. Теперь все совсем по-другому пойдет.

– Но ведь вы написали эти слова до того, как уйти из школы, – сказала она, – еще до того, как все пошло не так. И даже понятия не имели о том, как вскоре все обернется. У вас на уме было что-то другое.

Фрэнсис спокойно улыбнулась.

– Ага, значит, вы все же знали, – продолжала девушка, – хотя и не были ни в чем виноваты. Нет. Вы не могли быть тем, кто «всегда на лестнице, но не на ступени». Вы убрали лестницу – вот о чем он говорил. Убери лестницу, и ты…

На стуле рядом с Фрэнсис материализовалась фигура Джорджа Марша, в костюме в тонкую полоску и мягкой фетровой шляпе на голове. Он был широкоплечий мужчина, крепкого телосложения, с квадратной челюстью. Джордж сложил на груди руки и неподвижно уставился на Стиви, будто бросая ей вызов.

– У тебя ничего нет, – сказал он. – Я работаю в ФБР и знаю, когда у человека по делу нет ровным счетом ничего.

– Неправда, – сказала она ему. – Вы совершили ошибку. Вас увидел человек, обожающий тайны.

В их кругу появилась еще одна призрачная фигурка – девочка с кудрявыми волосами и беззубым ртом. В простом коричневом шерстяном платьице и немного кривоватых очках. Прижав к груди книгу, она долго смотрела на Джорджа Марша, затем повернулась к Стиви и кивнула. Та кивнула ей в ответ.

Темные силуэты деревьев, опоры купола беседки и статуи – все они стояли свидетелями.

– Понятно, – сказала она Маршу.

У нее зазвонил телефон. Круг призраков растворился в ночи, и Стиви осталась среди цветочных лепестков одна.

– Тебя ждать? – спросил Нейт. – Чем ты занимаешься?

– Ты не поверишь.

– Скажи – может, поверю.

– Я распутала дело.

Пауза.

– Ты где?

– В беседке.

– Я сейчас приду, – сказал Нейт.

Стиви отняла от уха телефон, опустила и вновь проверила сообщения. Хантер так и не прочел того, что она ему отправила. Чем, черт возьми, была так занята Фентон? Как не вовремя… Там ребенок. Там ребенок! Да, пьяные несут всякую чушь, но ее слова звучали слишком уж необычно и настойчиво.

Вдруг у нее в голове что-то щелкнуло.

Да, многие порой не отвечают на звонки. Порой говорят странные вещи. Но ее слова не стыковались между собой. Стиви посмотрела на цемент у себя под ногами. Под подошвами хрустели останки импровизированного мемориала Хейзу. Все это время Элли была под ними. Они ходили над ней. Она слышала их? Слышала друзей, расхаживавших сверху, когда ей не хватало воздуха, когда она дрожала, страшно хотела есть и пить? Ее страх, по-видимому, был непомерен, превосходил все, с чем сталкивалась Стиви. Там, в темноте, Элли понимала, что умирает? Она подружилась с этой тьмой, с тем, кто пришел в этом мраке за ней? С коварным другом, прятавшимся среди теней, который явился забрать ее боль и страх…

Почему так молчит телефон?

Он сказал звонить. В любое время. Стиви несколько раз сжала и разжала кулаки и набрала номер. Ларри ответил уже после второго звонка. Девушка услышала, что где-то рядом с ним работает телевизор и лает собака.

– Что случилось? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила она.

– Ну хорошо. Давай выкладывай.

– Я знаю, кто похитил Элис и Айрис, – сказала она, – и знаю, кто убил Дотти.

– Что?

– Но дело не в этом, – продолжала Стиви.

У нее участилось дыхание.

– Проблема не в этом. Я… наверное, волнуюсь. За доктора, с которой работаю в Берлингтоне. Сама не знаю, почему. С ней что-то случилось, нутром чувствую.

– Давай ее адрес, – сказал Ларри.

30 октября 1938 года, 6 часов вечера

Какое-то время на яхте царила тишина. Джордж Марш и Альберт Эллингэм сидели и смотрели друг на друга, небо окрасилось в оранжевые и красно-вулканические тона. Загорался потрясающий осенний вермонтский закат.

– Скоро стемнеет, – сказал Альберт Эллингэм, нарушив молчание, – как же здесь по вечерам тихо.

О борт ласково плескалась вода.

– Альберт…

– Нет-нет, – перебил его Эллингэм, – слишком поздно, Джордж. Носить в себе тайны – это изматывает. Я убедился в этом на собственном опыте. Поначалу бремя кажется сносным, но время идет, и его тяжесть растет. Оно давит на тебя. Теперь настал час это бремя облегчить.

– Альберт…

– Видите ли, – продолжал Альберт Эллингэм, игнорируя его, – в Дотти Эпштейн я нашел как раз ту девочку, что нужно. Таких, как она, одна на миллион. Не уверен, что кто-то другой мог дать мне ответ. Я лишь жалею, Дотти, что мне понадобилось столько времени. Я слишком долго медлил. Я тебя подвел. Но все же, пусть с опозданием, добрался до сути.

Эти слова он адресовал заходящему солнцу.

– Джордж, мне кажется, я понял это на каком-то подсознательном уровне. Вам как полицейскому должно быть знакомо это чувство. Ведь совершенно очевидно, что к похищению должен быть причастен кто-то из домочадцев. Я приказал проверить каждый дюйм жизни всех – от первого до последнего. Узнал о кокаине Лео, который принимала Айрис. Выяснил много разного о множестве людей, причем такого, чего предпочел бы не знать, но так и не нашел никаких намеков на то, что произошло с Айрис и Элис. Я не увидел самого очевидного. В действительности человек никогда не видит того, что у него под носом. Как-то я сочинил головоломку. Звучит она так: где бы ты искал того, кого здесь нет? Он всегда на лестнице, но не на ступени. Всякие шарады порой возникают в моей голове автоматом. Мозг генерирует их, и мне самому же приходится их решать. Для этого надо перепробовать много чего. В нашем случае головоломка велит нам вычесть из лестницы ступени. Что тогда останется, Джордж? Ну, говорите.

– Площадка… – неохотно отозвался Джордж Марш. – Лестничная площадка.

– Совершенно верно. А кто любит задерживаться на лестничных площадках? Правильно, полицейский, который ведет дело и собирает улики. Кто вроде бы как есть, но на самом деле его нет? Кто гость, который в действительности не гость? Полицейский, приставленный тебя защищать и поэтому априори непричастный к преступлению. На этой исчезающей лестнице, Джордж, стояли вы. Об этом мне рассказала Дотти. Только своими словами. Понимаете, когда студенты впервые приехали в школу, я попросил некоторых из них рассказать на магнитофон о том, чем они занимаются в школе. Думал сделать что-то вроде киножурнала, чтобы показывать в кинотеатрах перед фильмом. Дотти сообщила нечто весьма забавное. Сказала, что боялась ходить в лес потому, что привыкла к городу. Представляете! Для Дотти город был безопасным местом, а природа – дикой и пугающей. Однако дядя, полицейский, сказал ей не переживать, потому как в школе есть «чердачник». Поскольку я не имел ни малейшего понятия, что это такое, она объяснила: оказывается, что воров нередко называют «второэтажниками», а полицейских, устраивающихся этажом выше, чтобы поймать их на горячем, – «чердачниками». Ее дядя знал, что вы – Джордж Марш, знаменитый коп, спасший Альберта Эллингэма. Как и Дотти.

Вдали показалась еще одна яхта и повернула в сторону, чтобы вскоре исчезнуть в ночи. Альберт Эллингэм поднял руку и поприветствовал ее, будто на борту ровным счетом ничего не происходило.

– Я не знаю всего, – сказал он, несколько раз ею взмахнув, – именно поэтому мы здесь. Сначала я расскажу вам, до чего додумался сам, а вы заполните недостающие пробелы. Мне известно, что в день похищения вы были в Берлингтоне. Вас видели на почте, в полицейском участке – Айрис поехала на машине, так что вы исколесили весь Эллингэм. Поэтому физически к похищению вы, вероятно, непричастны, хотя я могу и ошибаться. Домой вы вернулись ближе к вечеру. Думаю, вам помог туман: совсем мало машин, низкая видимость. Необычных следов от протекторов не было, поэтому я подозреваю, что вы припарковались где обычно. Не стали заниматься всякими глупостями типа слишком больших ботинок, чтобы оставить ложные следы. Если кто-то увидит ваши отпечатки, то что из этого? Вы все время были в моем доме. Стали тем, кто всегда здесь, но кого на самом деле нет. Вы спустились в тоннель, направились в обсерваторию и там вдруг столкнулись лицом к лицу с одной из самых ярких и талантливых девочек Нью-Йорка. У вас, уверен, было какое-нибудь оружие, однако в ее распоряжении оказалось нечто неизмеримо большее. Книга. Она подняла на вас глаза и узнала чердачника. Вероятно, знала, что времени у нее совсем немного. И не хотела, чтобы вы вышли сухим из воды. Подобно умирающему герою «Этюда в багровых тонах», она оставила послание – послание мне. Вот здесь, Джордж, я передаю слово вам. Объясняйте.

– Нечего здесь объяснять, – произнес Джордж Марш.

– Тогда и говорить нечего, а раз нечего говорить, то полагаю…

Он потянулся к веревке, Джордж Марш подался вперед и вытянул руки.

– Она ненастоящая, – сказал он, – я имею в виду бомбу.

– Еще какая настоящая. Как и мое обещание взорвать ее, если вы не расскажете мне все, что я хочу знать.

– Но зачем вам…

– Затем, – спокойно ответил Альберт Эллингэм, – что у меня больше ничего не осталось. Единственное, что мне нужно, – это ответы. И я знаю, что они у вас есть. И если я их от вас не получу, то прикончу нас обоих. Подумайте хорошо, Джордж, прежде чем сделать следующий шаг. Поймите: я в жизни не стал бы тем, кем являюсь, если бы расточал пустые угрозы.

Тишина может быть оглушительной. Плеск воды, звук птицы вдали. Любой шорох, любая рябь раздавались раскатистым грохотом. Джордж Марш сидел на том же месте, слегка подавшись вперед, у него на лбу выступили капельки пота. Он облизал губы и несколько раз моргнул. Потом из него будто вышел весь воздух, и он медленно откинулся на спинку сиденья.

– Вот и правильно, – тем же спокойным голосом сказал Альберт, – вы все поняли, Джордж. Облегчите душу. Рассказывайте. Расскажете – и вам тут же станет легче. Вперед, сынок. Времени у нас хоть отбавляй.

В его голосе присутствовала такая доброта, что у Джорджа Марша покраснели глаза.

– Все должно было закончиться совсем иначе, – наконец сказал он, – вот что вы должны понять. Никакого насилия не планировалось. Никогда. Просто все пошло кувырком.

– Зачем вы это сделали, Джордж?

Марш сцепил в замок руки.

– Когда меня приставили к вам и вашим друзьям… я оказался в непростой ситуации и не знал, как с ней справиться. Я играл в карты. Игрок из меня неплохой. Часто выигрывал. Но потом, в один прекрасный день, сверзился в финансовую пропасть глубиной порядка двадцати штук, сев за один стол с какими-то ребятами из Нью-Йорка, настоящими профессионалами. Они знали, что я связан с вами, поэтому безропотно позволяли мне повышать ставки. Мне казалось, я вот-вот выиграю…

– Деньги? – произнес Альберт Эллингэм. – Джордж, если вы нуждались в деньгах, то почему не пришли ко мне?

– Чтобы заплатить карточные долги? – спросил Марш.

– Если вы нуждались в помощи, я помог бы вам.

– А потом больше никогда со мной не работали бы, – ответил полицейский. – Нет, я должен был сам выпутаться из этой истории и никогда больше во что-то подобное не влипать.

– И поэтому забрали мою жену и ребенка? – Альберт Эллингэм самую малость повысил голос, прочистил горло и собрался. – Продолжайте.

– Однажды, – начал Джордж Марш, опустив голову, – я увидел, как девочка из школы читала журнал о подлинных преступлениях. Я спросил, о чем там написано, и она ответила, что о похищениях. Ей хотелось знать, работал ли я когда-нибудь по аналогичному делу. Я ответил, что да. Она спросила меня об особенностях, о следах и уликах по тому делу. И чем дольше им интересовалась, тем отчетливее я осознавал, что похищения, которые мне довелось видеть, были просты. Берешь кого-то, тебе платят деньги, и ты возвращаешь похищенного обратно. Пока никто не видит твоего лица, дело по большому счету в шляпе. Потом мне в голову пришла мысль о деньгах в вашем офисе. Меня осенило: я потребую эти самые деньги. Если честно, мне казалось, что Айрис…

– Что Айрис?

Джордж Марш поднял глаза, ломая руки.

– Что Айрис это понравится, – ответил он.

– Понравится?

– Ей нужен был адреналин, Альберт. Как вам известно, она нюхала кокаин. Известно и то, с кем водила компании. Айрис жаждала веселья и приключений. Здесь ей было скучно. Ее предполагалось лишь схватить и несколько часов подержать в сарае. А потом она при вас рассказывала бы эту историю за обедом.

Альберт Эллингэм хоть и мог это представить, но ничего такого все же не сказал.

– У меня была парочка знакомых парней – третьесортных, безмозглых гопников. Украсть могли что угодно, но чтобы кому навредить – ни-ни. Я предложил каждому из них по два куска и попросил мне помочь, всего на пару часов. Их задача сводилась к тому, чтобы перегородить машиной дорогу и, когда поедет Айрис, схватить ее, завязать глаза, скрутить и отвезти в сарай в нескольких милях в стороне. Я должен был получить деньги. После этого ее отпустили бы. Она, может, и получила бы пару царапин, но вернулась бы домой, хохоча. Домой и хохоча.

– Но домой она так и не вернулась, – сказал Альберт, – и больше не хохотала.

– Верно. Не вернулась. – Джордж Марш вытащил из-за уха сигарету. – Элис была в машине. Думаю… это и усложнило дело.

Он запнулся, но Эллингэм махнул ему рукой: продолжать.

– Как вы и говорили, в тот день я был в Берлингтоне. Мы условились о сигнале. Я должен был пойти обедать к Генри, а парням по окончании дела вменялось в обязанность позвонить туда и спросить Пола Грэди.

Официантка выкрикнула это имя в пять минут второго. Я расплатился по счету и ушел, но на какое-то время задержался в городе, посмотреть, что делаете вы и Макензи. Потом по Второму шоссе отправился домой и припарковался у телефонной будки. Мне позвонил один из парней, которого я поставил проследить, когда вы уедете из Берлингтона. Пора было ехать на место. Стоял туман, поэтому вокруг, по сути, не было ни души. Я припарковал машину на задах дома и спустился в тоннель. На мне были шарф, пальто и шляпа. Мне лишь надо было подождать в обсерватории, получить деньги, связать вас и вернуться к будке. На телефонном узле у меня был верный человек…

– Марго, – сказал Альберт Эллингэм, – Марго Филдс. Единственный момент, который не давал мне покоя: тем вечером мы застали вас дома, куда вы никак не могли вернуться, если бы были тем самым человеком, которого видела Дотти. Но я быстро сообразил, как легко было перевести наш звонок вам в любое другое место. Однако Марго дала показания полиции и сказала, что соединила нас с вашим домом. Мне пришлось вернуться, задать этот вопрос еще раз, и девушка в конечном счете призналась, что перевела звонок в телефонную будку. По ее словам, вы велели ей никому ничего не говорить – сказали, что к делу якобы причастно ФБР и некоторые сведения лучше хранить в тайне как от общественности, так и от меня. В итоге вы пошли в обсерваторию, но обнаружили, что там кто-то есть – Дотти Эпштейн. Что с ней случилось?

– Вы должны понять, – сказал Джордж Марш, – что машина уже закрутилась. И дело следовало довести до конца. Я не хотел причинять ей зла. И не знал, как поступить. Она просто стояла, прижимала книгу, словно щит, и обещала ничего никому не говорить. А я стоял напротив и думал, что с этим ребенком делать. Кажется, сказал ей что-то вроде: «Я не могу тебя отпустить» – но даже не успел ничего понять, как она сиганула в дыру в полу. Клянусь вам, в самом деле прыгнула, попыталась бежать.

Голос Марша надломился, ему понадобилось несколько минут, чтобы вновь овладеть собой.

– Боже мой, она, должно быть, ужасно ударилась головой. Упасть с высоты десяти, может, даже двенадцати футов… Я спустился за ней вниз. Там было столько крови… Она стонала и пыталась ползти, но не могла. Лишь… скользила. Ее череп, должно быть, раскололся пополам. Если бы я ее так оставил, было бы только хуже. Клянусь, что было бы хуже. Я смотрел, как она скользила на том полу, это было так ужасно, что… У меня был с собой ствол, но если бы я пристрелил ее, то следы точно привели бы к моему пистолету. Поэтому я схватил прислоненную к стене железяку – то ли трубу, то ли прут, с помощью которого вы, вероятно, открывали люк, – ударил ее один-единственный раз, и она затихла…

Небо начало темнеть – как ему и полагалось.

– Я даже не знаю, чем мой разум был занят в тот момент. Все произошло за считаные секунды. Я никогда не желал этому ребенку зла. Вскоре должны были явиться вы. У меня в голове билась единственная мысль: прибрать все на месте происшествия. Я отнес ее вниз и положил в ящик из-под ликера. Он был набит деревянной стружкой для хранения бутылок, которая несколько впитала кровь. Вымыл выпивкой пол. Той же выпивкой помыл ботинки. Затем поставил ящик на колесную тележку, выкатил наверх и перенес в свою машину.

– Почему вы ее там не оставили? – спросил Альберт Эллингэм.

– Раз нет трупа, то и смотреть не на что. Это уже не место преступления. Позже я смог вернуться и навести порядок. Мне пришлось там все убрать. Потом я опять поднялся наверх, вернулся на место и стал ждать вас. Даже не собирался наносить вам такой удар – просто был очень взвинчен из-за девочки. Забрал деньги, вернулся назад по тоннелю, сел в машину и уехал. Отправился в придорожную закусочную. За пару недель до этого я стал там обедать, поэтому меня уже ждали. Она располагалась ближе к вам, чем мой дом. Я всегда рассказывал, что предпочитаю перекусить, прежде чем ехать к вам, потому что вы едите всякую французскую хрень – «крем де о-ля-ля» – в то время как обычному парню хочется бургера. И это всем нравилось. Так что я взял солсберийский стейк, кофе и стал ждать звонка. Мне было известно, что он поступит. Именно на него я сделал ставку. Если вечером мне домой будут звонить, Марго на телефонном узле перенаправит звонок сюда, чтобы все подумали, будто я у себя. В этой закусочной я буду ждать вашего звонка, пока не дождусь. Потом поеду к вам. Уеду опять и заберу Айрис. Оказавшись на месте, отдам ребятам их долю и привезу Айрис домой. Но все произошло совсем иначе.

– Да, – сказал Альберт Эллингэм, – иначе.

– Приехав, я отдал им деньги. Старался держать себя в руках, но парни, как оказалось, тоже были на взводе. Айрис дала им бой – из-за Элис. Она не собиралась просто так сдаваться. А ребята были не так глупы, как я думал, и не так безобидны. Они сказали, что Эллингэмы стоят больше двух кусков на брата. Я предложил им пять. И тогда они вместе на меня набросились. При других обстоятельствах я их одолел бы, однако один из них ударил меня гаечным ключом. Они сказали, что теперь будут руководить сами, что перед этим перевезли Айрис и Элис в другое место, что взяли еще одного парня, который готов их застрелить, если их приказания не будут выполнены. Потом проинструктировали меня по поводу передачи денег. Ситуация вышла из-под контроля.

– И следующим вечером вы отправились за выкупом, – сказал Эллингэм.

– К тому времени у меня уже была возможность подумать, – продолжал Джордж. – Я понятия не имел, что случилось с Айрис и Элис, но обязан был попытаться вытащить их из беды. Надо было что-то делать.

– Но это все же не помешало вам прихватить из общей кучи несколько меченых купюр, – заметил Альберт Эллингэм, – чтобы отвести от себя подозрения и подставить другого человека.

– Мне нужно было показать парням, что у меня в запасе есть козыри, с помощью которых я избавлю их от неприятностей и вообще покончу со всем этим делом. У меня всегда была одна зарубка – Ворачек. Он представлял собой проблему, и все были бы только рады упечь его за решетку. Раньше он высказывал в ваш адрес угрозы. Мне оставалось лишь подсунуть ему кое-какие деньги. Я собирался сказать об этом парням, заверить, что они могут сматывать удочки, что никаких проблем у них не будет. Ждал, когда они выйдут со мной на связь. Но они так и не вышли. Потом я с головой ушел в это дело и просмотрел все имевшиеся сведения о них. Перетряс все контакты, но с такими деньгами человеку всегда сопутствует ветер. А потом в озере нашли Айрис…

Он посмотрел через борт лодки на ту самую воду, в которой когда-то плавала Айрис.

– Кто убил Ворачека? – спросил Альберт Эллингэм.

– Не знаю. Честно не знаю. Не удивлюсь, если его хлопнул кто-то из своих. Впрочем, это мог оказаться кто-то из толпы – просто разозлился.

– Айрис, Дотти, Антон Ворачек, – сказал Альберт Эллингэм. – Три человека мертвы. Остается лишь моя Элис. Именно поэтому мы здесь. Я должен это знать. Где Элис?

Джордж Марш наконец достаточно собрался с духом для того, чтобы поднять голову и посмотреть Альберту Эллингэму в глаза.

– Что хорошего, – спросил он, – если мы здесь умрем?

– Это цена, которую я хочу заплатить.

– Мне известно, где Элис, – сказал Джордж Марш.

Последние силы, еще остававшиеся у Альберта Эллингэма до этого момента, его покинули. Он привстал, еще туже намотал канат на кулак, его лицо побагровело, а капилляры глазных белков образовали мраморный узор. Когда он заговорил, его голос превратился в утробный рык.

– Ты же только что говорил, – сказал он, – что ни сном ни духом не знаешь, что случилось с Элис. Что ты не имел прямого отношения к ее похищению. Что искал ее.

– И в конечном итоге нашел, – ответил Марш.

– Моя дочь жива?

Впервые за все время их разговора Джордж откинулся на спинку сиденья, ослабил галстук и вытянул ноги, будто для него вновь наступила обещанная послеполуденная прогулка под парусом.

– Здесь уже я должен у вас кое-что спросить, – сказал он. – Это что, очередная ваша игра? Вы любите игры, Альберт.

– Это не игра. Ты говоришь мне, где моя дочь, или…

– Или ты отпустишь этот канат, и нас разорвет на куски? Да? А если я отвечу, ты просто меня отпустишь? Так оно и будет? Я говорю тебе, ты сматываешь канат обратно, мы плывем к берегу, все опять становится чудесно, и мы в полном шоколаде?

– Мы поплывем обратно. Ты будешь жить.

– Где? – Джордж Марш вытянул вперед руки и пожал плечами. – За решеткой? Альберт, ты же знаешь, что со мной сделают в тюрьме. С копом, похитившим ребенка. Твоего ребенка. Меня будут каждый день бить, до тех пор пока не превратят в бесформенную массу – причем, вполне возможно, другие полицейские. Если я, конечно же, до этого доживу. Никакого будущего на берегу для меня нет.

– Если расскажешь мне, где Элис, мы сможем договориться. Когда я заполучу обратно дочь, мне будет плевать на то, что с тобой случится.

– Да, мы могли бы заключить просто неслыханную сделку. Только вот как все произойдет на деле? Ты отпустишь меня, может, предложишь немного денег, и я скажу тебе, где она? Ну уж нет. – Марш покачал головой. – Ты никогда не пойдешь на такой риск. Не сможешь меня отпустить. Пока я знаю, что случилось с Элис, ты должен держать меня под колпаком. А если убьешь, то так никогда ничего и не узнаешь.

Он нагнулся вперед – достаточно, чтобы немного откинуть назад пиджак. Альберт Эллингэм смотрел на него, не говоря ни слова, его лицо от гнева пошло пятнами.

– По правде говоря, – продолжал Марш, вставая и закатывая рукава рубашки, – я несказанно удивлен, что тебе для этого понадобилось столько времени. Знаешь, я ведь ждал, что вся история закончится, и вот этот день наступил. И ты прав. Рассказав тебе, я действительно почувствовал себя лучше. Мне это надоело. Тебе, должно быть, – тоже: все твои маленькие грязные секреты. Бьюсь об заклад, что даже Макензи и тот все их не знает. Секреты твои и принадлежащих тебе газет – деньги, которые ты платишь, истории, которые утаиваешь, политики, которых держишь на коротком поводке. Великий Альберт Эллингэм…

– Я не делал таких…

– А Элис? О ней я ведь тоже знаю. Может, она и есть твоя самая большая тайна?

Марш встал, окончательно снял пиджак и положил его на сиденье за собой. Потом сунул руку в карман брюк и вытащил зажигалку.

– Пути назад теперь нет ни для меня, ни для тебя, – произнес он и сунул в рот сигарету.

Меньше чем через минуту все, кто в тот момент оказался неподалеку, увидели яркую вспышку и услышали грохот, от которого бросились врассыпную ночные птицы. Яхту «Уандерленд» и всех, кто был на ее борту, взрыв разметал на куски, разлетевшиеся в разные стороны. На озере Шамплейн еще несколько недель находили фрагменты судна и человеческой плоти, выбрасываемые волнами по всему берегу.

Глава 25

– Зачем ты пишешь книги?

Нейт сидел во мраке на полу, напротив Стиви, под куполом беседки. Они оба подогнули к груди колени и съежились под куртками. Стиви давно заметила, что тихие уголки, стоит к ним привыкнуть, тут же наполняются ужасным шумом. Слух приноравливается, и тогда можно различить любые звуки. Каждый упавший листик с тихим шорохом опускается на землю. Каждая поверхность, по которой шелестит ветер, отзывается собственной вибрацией. Все живое в темноте – а в темноте много чего живого – словно играет в миниатюрный футбол. Кричат совы. Скрипят в лесу деревья. Шум стоит просто невообразимый.

– Не знаю, – ответил Нейт, – просто я не знаю, как заниматься чем-то другим.

– Это не причина.

– Возможно. Я просто пишу, и все. А для этого обязательно нужна причина?

– Причины есть для всего, даже если мы о них не знаем, – сказала Стиви, – движущие мотивы.

– Ну хорошо, – сказал Нейт, – мной движет такой мотив: я предпочитаю драконов.

– Предпочитаешь чему?

– Отсутствию драконов.

Стиви бросила взгляд на Гранд-Хаус, высившийся в противоположном конце лужайки. В темноте светились окна, своими перекошенными прямоугольниками напоминая вытаращенные глаза. Остов дома очерчивала луна; дверь полностью утопала в тени портика, что превращало Гранд-Хаус в громадное существо, глядевшее на тебя, но не пускавшее внутрь. На конце трезубца статуи Нептуна примостился луч прожектора. В такой час, когда Гранд-Хаус, почти невидимый, скрывался за пеленой мрака, Стиви лицезрела его впервые. И понимала, что он собой представлял: безумное место, отвергнутое горами. Гора Топор – вот как она называлась, потому что действительно напоминала своей формой топор. Гора Топор не хотела, чтобы ей изуродовали лицо и спилили на ней деревья. Она не желала иметь ничего общего с этой школой и поэтому сожрала создавшую ее семью. Сожрала медленно и аккуратно, маленькими кусочками, пока от той ничего не осталось.

В голове Стиви творилось что-то странное.

– Что поделывает Пульсирующий Норб? – спросила она, стараясь отогнать свои мысли.

– Ничего. Он представляет собой что-то вроде стены из желе «Джелло»… Туда можно сунуть что угодно, и никто ничего не заметит.

– Значит, это стена, в которой можно что-нибудь спрятать? Раньше ты мне этого не говорил.

– В основном она пульсирует, – сказал Нейт, – внешне кажется, что дышит. На данный момент я не работаю над Пульсирующим Норбом.

Рассказ об этой пульсирующей, дышащей стене Стиви не нравился. Только не сейчас – когда с противоположного конца лужайки ей грозил этот заразный дом. Зачем она вообще сюда приехала? Зачем прошла меж двух сфинксов? Зачем вернулась после смерти Хейза? Сколько еще ее нужно предупреждать?

Ну вот, началось. В груди зашевелился зверь, существо с пальцами, сжимающими сердце, сбивающими его ритм, шепчущее на ушко всякие гадости до тех пор, пока окружающий мир не начинает разваливаться на части. Он был уже на подходе, как все, что сидит у человека в голове.

– Мне он нравится.

– Ты не понимаешь, что такое Пульсирующий Норб. Никто не понимает, что он такое.

– Я закажу его.

– Никто не может заказать Пульсирующий Норб, – возразил Нейт. – Может, подождем внутри?

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Потому что я не могу сдвинуться с места.

Это, по крайней мере, было правдой. Если обратиться в камень, сильнее сжать в руке телефон, ухватиться за реальность, в которой существовали Нейт, Ларри, Фентон и Хантер, то зверя можно одолеть. Она была обязана это сделать. Потому что получила ответы.

– А почему ты назвал эту штуковину Норбом? – спросила Стиви, стараясь заставить себя хоть что-то говорить.

– Печатая слово «орб», допустил опечатку, а потом решил ничего не менять. Нет, Стиви, я серьезно… холодно… Джанелль с Ви…

– А что, если я действительно его раскрыла? – произнесла она. – Что, если мне это действительно удалось?

Нейт несколько мгновений помолчал.

– Тогда ты сделала великое дело, – наконец сказал он.

– Мне страшно.

К чести Нейта надо сказать, что он не спросил, почему ей страшно, и не бросился увещевать не бояться. Может, осознал, насколько ужасно сделать то, что собирался, а может, видел в ночи ее чудищ.

– А почему ты занимаешься именно ими? – спросил он. – Почему раскрываешь тайны?

Этот вопрос Стиви обдумала уже давно.

– Потому что с тайнами, – сказала она, – с преступлениями ты собираешь всю доступную информацию, и при этом все без исключения имеет значение. Место. Время. Погода. Дом. Почва. Каждое событие. Каждый предмет в комнате. Кто что говорил. Целая куча всего. А ты должен на все это посмотреть, чтобы выявить общий принцип, увидеть то, что выделяется на фоне всего остального, найти элемент, который что-то означает. Не остался ли на заборе обрывок нитки. Не слышал ли кто шум. Нет ли под столом отпечатков пальцев. Таковых могут быть тысячи – и какие из них значимы. Ты берешь совокупность предметов и явлений во всем мире, а потом пытаешься понять, что важно, а что – нет. Вот так. А после этого все делаешь правильно.

– Стало быть, ты пытаешься найти ответы, в то время как я их придумываю, – сказал он. – У меня такое ощущение, что мы с тобой сэкономили на психотерапии кучу денег.

– А еще я хочу носить лабораторные перчатки, – сказала Стиви.

– Мы все хотим их носить, – чуть улыбнулся Нейт.

– Ты так радостно улыбаешься, – произнесла она, – будто на пасмурном небе вспыхивает радуга.

– Никогда мне больше это не говори.

На бетонном полу задребезжал ее телефон. Его звук настолько потряс ее, что она на миг сжалась в комок. На экране высветилось имя: Ларри. Стиви схватила гаджет и сказала:

– Алло.

– Стиви, – странно спокойным голосом произнес Ларри, – что подвигло тебя мне позвонить?

– Плохое предчувствие, – ответила она, – простите, я не хотела.

Ларри молчал.

– Алло! – сказала она. – Что случилось?

– Стиви… в доме случился пожар. Страшный, Стиви. Похоже, что она забыла выключить газ и решила прикурить сигарету. На первом этаже нашли труп. Это твой профессор, доктор Фентон.

Стиви почувствовала, что еще чуть-чуть – и она захохочет. Ничего веселого в происходящем не было, однако смех так и рвался наружу.

– На лестнице обнаружили еще одного человека. У нее есть племянник…

Похоже, это не смех… скорее уж, позыв к рвоте.

– Он…

– Я не знаю, в каком он состоянии. Стиви, ты же знала, что там что-то не так.

Нейт подался вперед. Он точно мог сказать, что что-то не так.

– Когда мы говорили по телефону, она была какая-то странная.

– Кто-нибудь еще там был? Что она говорила?

«Только не сейчас… Там ребенок. Там ребенок!»

– Стиви!

Вокруг темнело. Конечно же, наступил вечер, но ночь с тьмой наступали все больше и больше, и Стиви почувствовала, что пришло время откинуться назад и растянуться на земле. К ней скользнул Нейт, спросил, все ли в порядке, но она его уже почти не слышала. Теперь, когда она лежала на спине и другие огоньки окружающего мира померкли, над головой виднелось только одно пятнышко света. Маленькая светящаяся голубая точка размером с булавку, обрамленная сияющим черным зрачком, похожим на коровий глаз, тот самый, что они анатомировали вместе с Маджем. Как называлось то место, где все соединяется воедино, место, которое нельзя увидеть?..

Стиви могла поклясться, что ей подмигнул маленький голубой глазок камеры видеонаблюдения в потолке беседки, установленной Эдвардом Кингом.

Он все видел.

Благодарности

Когда я пишу книгу, часто чувствую себя одинокой чудачкой, которая что-то сочиняет и разговаривает сама с собой. А чувствую я себя так потому, что это весьма точно представляет происходящее. НО! В действительности мы никогда не одиноки! Книги появляются на свет благодаря друзьям и семье, благодаря издателям, редакторам, агентам, промоутерам, специалистам по маркетингу, книготорговцам, библиотекарям… Сколько же людей помогает создать книгу, придав ей тот или иной вид, а потом донести ее до читателя.

Спасибо вам, Кэтрин Теджен, за наставления и поддержку. Благодарю Мэйбел Хсу, контролировавшую весь процесс редактирования этой книги. Выражаю признательность моему невероятному редактору Бет Данфи за чрезвычайно мудрые замечания и неиссякаемый оптимизм. Равно как и всем остальным сотрудникам издательства HarperCollins, которые заботились о данном произведении на всех стадиях процесса (а стадий этих было немало).

Спасибо Кейт Шефер Тестерман, моему агенту и соучастнице моих преступлений. Она просто супер. Никому ее не отдам. Верните обратно. Она моя и больше ничья. Благодарю мою помощницу Кейт Уэлш, с ее восхитительными электронными таблицами. Выражаю признательность и Саре Вайнман, нашей Леди Преступление, за поддержку и все ее детективные истории.

Благодарю моих друзей, моих чудесных друзей. Как же мне повезло, что рядом есть блестящие родственные души, всегда готовые поделиться своими знаниями о сюжете и структуре. Спасибо Кэсси Клэр, Холли Блэк, Саре Риз Бреннан, Келли Линк и Робину Вассерману. Я даже передать не могу, насколько их мудрость обогатила мою жизнь и мастерство. Благодарю моего друга Дэна Синкера, который настоял, чтобы я занималась любимым делом, и заманил меня в мир подкастинга. Не знаю, куда бы меня занесло, если бы не эта отдушина. Спасибо Джейсону Кили, Пауле Гросс, Александру Ньюману, Джону Грину, Кирстен Рэмбо, Пегги Банашек, Шэннон Скалски, Алексис Фишер, Кристе Казмироски и Джули Полк – за все в целом и всегда. И многим-многим другим. Вы все просто замечательные. (Кроме тебя, Кили. Ты нормальный.)

Благодарю моих родителей за любовь и безграничную поддержку.

Спасибо моей прекрасной девочке Зельде. Она мой ангел, пусть даже и попахивающий, и само совершенство, даже когда лает по три часа кряду, когда я пишу. Кому-то же надо охранять дом от грабителей.

На середине этой книги я вышла замуж! И теперь благодарю мою удивительную английскую семью, которая приняла меня в качестве еще одного члена. Как здорово, когда у тебя есть свекр и свекровь, новый брат, новая сестра и двое поразительных племянников. Не совсем понятно, что я принесла вашему столу, но что пригласили – спасибо.

Благодарю моего мужа, который останется безымянным. Назовем его Поистине Прекрасным. (Ахахахаха, ну да, конечно, ЛОЛ). (Но он действительно такой. В смысле прекрасный). (Ахаха, ЛОЛ).

И спасибо вам. Да-да, ВАМ. Спасибо, что прочли эту книгу. Вы и есть ее движущий мотив!

Об авторе

Морин Джонсон – автор нескольких романов, ставших бестселлерами, в том числе романа «Тринадцать маленьких голубых конвертов», циклов «Тени Лондона» и «Комната Скарлетт». Кроме того, она также выступила соавтором таких произведений, как «Пусть идет снег» совместно с Джоном Грином и Лорен Миракл и «Хроники Бейна» с Кассандрой Клэр и Сарой Риз Бреннан. Морин живет в Нью-Йорке, в Интернете ее можно найти в «Твиттере» (@maureenjohnson) и на страничке www.maureenjohnsonbooks.com.

Примечания

1

Колледж Смит – частный женский гуманитарный колледж в Нортгемптоне, штат Массачусетс. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Вассар-колледж – частный университет в городе Поукипзи, штат Нью-Йорк, США.

3

Смор – традиционный американский десерт, состоящий из поджаренного маршмэллоу и куска шоколада, прослоенных в два куска крекера «грэм».

Content

Морин Джонсон
Исчезающая лестница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Благодарности

Об авторе

Примечания