С. Вробель

Милая Роуз Голд

Оригинальное название: THE RECOVERY OF ROSE GOLD

Copyright © Stephanie Wrobel, 2020

Изображения на обложке: https://www.shutterstock.com/

Дизайн обложки: Emily Osborne

Опубликовано по согласованию с Madeleine Milburn Ltd и The Van Lear Agency LLC

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Издательство Clever

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Генеральный директор Александр Альперович

Главный редактор Елена Измайлова

Арт-директор Лилу Рами

Ведущий редактор Алина Сафронова

Редактор Дарья Козлова

Корректоры Батыр Эсенов, Надежда Власенко

⁂

1.

Пэтти

День выхода на свободу

МОЕЙ ДОЧЕРИ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО было давать против меня показания. Но она все же решила это сделать.

Да, Роуз Голд виновата в том, что я села в тюрьму. Но ответственность лежит не только на ней. Если уж показывать пальцем, то свою лепту внесли прокурор с нездоровым воображением, излишне доверчивые присяжные и кровожадные журналисты. Им нужна была история. (Доставайте попкорн, история вышла что надо.)

Жила-была одна злая-злая женщина. Однажды у нее родилась дочка. Девочка была слаба и тяжело болела. Она питалась через трубку, у нее выпадали волосы, а передвигалась бедняжка на инвалидной коляске. Восемнадцать лет доктора разводили руками, не понимая, что с девочкой.

А потом появились два бравых полицейских и спасли девочку. Вы только посмотрите: выяснилось, что девочка была абсолютно здорова, зато мать оказалась больным чудовищем! Прокурор рассказал всем, что она травила собственного ребенка на протяжении многих лет. Это мать была виновата в том, что девочку все время тошнило, что она страдала от истощения. Жестокое обращение с ребенком при отягчающих обстоятельствах – вот как это назвали. Мать заслужила наказание.

Сразу после ее ареста налетели стервятники-репортеры. Они хотели нажиться на истории разрушенной семьи. В заголовках они требовали расправы над «Ядовитой Пэтти», «манипуляторшей», которой перевалило за пятьдесят. Все друзья матери поверили в эту ложь. Городок всколыхнулся в волне праведного гнева. Все адвокаты, копы и соседи считали себя благородными рыцарями, спасителями бедняжки. Они заперли мать в темнице и выбросили ключ. Свершилось правосудие, а потом почти все жили долго и счастливо. Конец.

Но где были все эти адвокаты, когда мать в тысячный раз соскребала с ковра дочкину рвоту? Где были копы, когда эта самая мать ночи напролет сидела за медицинскими справочниками? Где были соседи, когда малышка еще до рассвета начинала звать мамочку?

Объясните мне: если я почти двадцать лет издевалась над собственной дочерью, то почему она предложила сегодня забрать меня из тюрьмы?

Коннолли подходит к моей камере ровно в полдень, как и обещал.

– Готова, Уоттс?

Я вскакиваю с койки, похожей на печеньку «Поптарт»[1], и расправляю грубую униформу цвета хаки.

– Да, сэр!

Я превратилась в пташку, готовую чирикать по команде.

Пузатый надзиратель достает большую связку ключей и, насвистывая, открывает дверь камеры. Я у Коннолли любимица.

У койки сокамерницы я останавливаюсь. Мне не хочется устраивать сцену, но Алисия уже сидит у стены, обхватив колени руками. Она поднимает на меня взгляд и начинает рыдать. Она выглядит намного моложе своих двадцати.

– Ш-ш, ш-ш. – Я наклоняюсь и обнимаю бедняжку, пытаясь украдкой взглянуть на ее перебинтованные запястья, но она замечает. – Не забывай наносить мазь и менять повязки. Чтобы не было инфекции, – говорю я, поигрывая бровями.

Алисия улыбается. На щеках блестят слезы. Она икает.

– Хорошо, сестра Уоттс.

Я стараюсь не показывать, что мне приятно. Я ведь сертифицированная сиделка, двенадцать лет проработала в этой сфере.

– Вот и умница. Диаз сегодня сводит тебя на прогулку. Тридцать минут. Все как доктор прописал. – Я улыбаюсь Алисии в ответ, гладя ее по волосам. Она уже перестала икать.

– Будете мне писать?

Я киваю.

– И можешь звонить мне когда угодно. – Сжав ее руку на прощание, я снова встаю и иду к Коннолли, который терпеливо меня ждет. На пороге я останавливаюсь и оглядываюсь на Алисию, а потом мысленно ставлю галочку, чтобы не забыть отправить ей письмо, когда доберусь до дома. – Со временем станет легче.

Алисия смущенно машет мне рукой:

– Удачи вам там.

Мы с Коннолли идем к контрольно-пропускному пункту. Заключенные из других камер прощаются со мной.

– Не теряйся, слышишь?

– Будем скучать, мама.

– Береги себя, Скито! (Это сокращение от «Москит». Меня так назвали, желая оскорбить, но я восприняла эту кличку как комплимент. Москиты упрямые, они не сдаются.)

Я машу им всем с видом королевы Елизаветы, но от воздушных поцелуев воздерживаюсь. Не стоит превращать все в фарс. Мы с Коннолли идем дальше.

В коридоре меня чуть не сносит Стивенс. С виду она самый что ни на есть настоящий бульдог – приземистая, крепкая, щеки обвисшие, иногда пускает слюни.

– Скатертью дорожка, – бурчит Стивенс.

До моего появления она здесь всеми командовала. Пряники не в ее стиле, ей знаком только метод кнута. Но на одной грубой силе и устрашении далеко не уедешь, а с такими крупными противниками, как я, – вообще с места не сдвинешься. Свергнуть ее было проще простого. Неудивительно, что она меня ненавидит.

Я кокетливо машу ей:

– Всего самого наилучшего, Стивенс.

– Не трави больше маленьких девочек, – рычит она.

Задушить ее нельзя, так что я пытаюсь убить ее добротой: улыбнувшись, делаю вид, что я сама безмятежность, а потом бросаюсь догонять Коннолли.

Контрольно-пропускной пункт выглядит крайне непримечательно: длинный коридор с бетонным полом, слишком белые стены и изоляторы с окнами из толстого стекла. Коридор заканчивается небольшой офисной зоной, где стоят столы, компьютеры и сканеры. Прямо как в какой-нибудь бухгалтерской конторе, только все работники носят значки и пистолеты.

Кресло за стойкой администратора развернуто к радио. Передают новости. «После короткой рекламной паузы, – говорит ведущий, – мы вернемся к истории пропавшего младенца из Индианы. А также поговорим о том, могут ли конфеты вызвать рак. Это и многое другое – скоро в эфире нашей радиостанции». Я не смотрела, не слушала и не читала новости с тех пор, как был вынесен приговор. СМИ уничтожили мое доброе имя. Из-за них со мной четыре года не разговаривала родная дочь.

Я прожигаю взглядом радиоприемник. Кресло разворачивается, и я понимаю, что знаю сидящего в нем служащего. Я привыкла мысленно называть этого лысого крепкого мужчину «мистер Пропер». Мы с ним встретились пять лет назад. В тот день он без устали флиртовал со мной, спрашивая, что у меня за парфюм, а я только отмахивалась. Мне приходилось изображать непринужденность, а мой разум в это время обуревали злость из-за несправедливого приговора и страх перед тем, что меня ждало в ближайшие пять лет. С тех пор мы больше не виделись. До сегодняшнего дня.

– Пэтти Уоттс? – говорит он, выключая радио.

Я киваю.

– Я вас помню, – улыбается он.

Мистер Пропер достает какой-то документ из ящика, а затем исчезает за дверью склада, чтобы через несколько минут вернуться с небольшой картонной коробкой в руках. Он дает мне листок:

– Мне нужно, чтобы вы проверили все по описи и поставили подпись, подтверждающую, что вам вернули все, с чем вы сюда поступили.

Я открываю коробку и окидываю взглядом вещи, прежде чем нацарапать свою подпись.

– Можете переодеться в обычную одежду, – говорит мистер Пропер, указывая на туалет и подмигивая мне, пока Коннолли не смотрит. Я запрокидываю голову и шаркающей походкой удаляюсь, прижимая к себе коробку.

В кабинке я срываю с себя рубашку с надписью «ДЕПАРТАМЕНТ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ» во всю спину и начинаю копаться в своих вещах. После пяти лет на тюремном пайке я чувствую, что мои любимые джинсы слегка мне великоваты – к счастью, они на резинке. Я натягиваю футболку с Гарфилдом и красную толстовку с эмблемой муниципального колледжа, где я училась. Мои старые носки стали жесткими от пота, но все равно они лучше, чем тюремные, из грубой шерсти. Я влезаю в белые кроссовки и замечаю последнюю вещь на дне коробки. Это медальончик в форме сердца. Я беру его, планируя положить в карман, но потом все же застегиваю на шее. Пусть увидит, что я надела ее детский подарок.

Я выхожу из туалета и отдаю пустую коробку мистеру Проперу.

– Ну, удачи там. – Он снова подмигивает.

Мы с Коннолли проходим через освещенный флуоресцентными лампами коридор контрольно-пропускного холла, ведущий к парковке.

– Тебя встречают, Уоттс?

– Да, сэр. За мной скоро приедут. – Я не уточняю, кто именно: хотя Роуз Голд уже двадцать три, некоторые до сих пор видят в ней болезненную маленькую девочку. Не все обрадуются нашему воссоединению. Некоторым плевать на то, что я не спала ночами, следя за показаниями приборов каждый раз, когда она попадала в больницу. Они не знают всей глубины моей материнской любви.

Мы останавливаемся у дверей. Я тянусь к ручке, чтобы толкнуть ее, и чувствую покалывание в кончиках пальцев. Коннолли почесывает усы, подстриженные под Тома Селлека[2].

– Родителям жены очень понравились вареники по тому рецепту.

Я радостно хлопаю в ладоши:

– Я же говорила!

Помедлив, Коннолли добавляет:

– Мне явно удалось впечатлить Марту. Вчера она даже не стала спать на диване.

– Постепенно все образуется, сэр. Она оттает. Продолжайте читать ту книгу. – В последние месяцы я натаскивала нашего надзирателя по книге «Пять языков любви»[3].

Коннолли улыбается и, кажется, не может подобрать слова.

– Ну-ну, не раскисать, – шучу я, хлопая его по плечу.

Он кивает:

– Удачи, Пэтти. Пообещай мне, что я тебя тут больше не увижу, ладно?

– Сделаю все, что в моих силах, – говорю я.

Коннолли уходит. Его огромные, как у клоуна, ботинки шлепают по линолеуму. Я провожаю надзирателя взглядом. Когда Коннолли вваливается в какой-то кабинет и закрывает за собой дверь, я остаюсь один на один с пугающей тишиной. Вот и все. Департаменту исполнения наказаний штата Иллинойс больше ничего от меня не нужно.

Я стараюсь не обращать внимания на гулкий стук в груди. Открыв дверь, я выхожу под слепящее солнце, почти ожидая, что вот-вот раздастся сирена и замигают красные лампы. Но здесь нет никакого подвоха. Входи, выходи – никому нет дела. Я могу пойти в кино, в церковь или в цирк. Я могу оказаться на улице в грозу без зонта или попасться вооруженным грабителям. Я свободна, и со мной может случиться все что угодно. Я вытягиваю пальцы, чтобы поймать прохладный ноябрьский ветерок. Приложив ладонь ко лбу козырьком, я окидываю взглядом парковку, высматривая старый фургон «шевроле», но кругом только море седанов. И ни души.

Она приедет с минуты на минуту.

Я сажусь на хрупкую скамейку, она со скрипом прогибается под моим весом. Несколько минут я, нахмурившись, пытаюсь устроиться поудобнее, но потом, бросив эту затею, встаю и снова начинаю ходить взад-вперед.

Наконец я вижу, как мой темно-красный фургон сворачивает на длинную однополосную дорогу, ведущую к зданию тюрьмы. Машина подползает ближе, а я приглаживаю волосы и одергиваю край толстовки. Я откашливаюсь, как будто собираюсь что-то сказать, но вместо этого лишь молча смотрю. Когда фургон въезжает на парковку, я уже могу разглядеть узенькие плечи и русые волосы дочери.

Я наблюдаю за тем, как Роуз Голд паркует машину. Потом дочь глушит мотор и откидывается на спинку сиденья. Я представляю, как она на минуту прикрывает глаза. Кончики ее прядей, доходящих до груди, опускаются и поднимаются с каждым вдохом и выдохом. Роуз Голд с самого детства мечтала о длинных волосах и вот наконец отрастила.

Я где-то читала, что у человека на голове в среднем около ста тысяч волос – у блондинов больше, у рыжих меньше. Интересно, сколько прядей умещается в кулаке? Я представляю, как заключаю дочь в объятия и накручиваю ее волосы на руку. Я всегда говорила Роуз Голд, что с бритой головой намного лучше. Так ты менее уязвима – не за что схватиться. Но дочери никогда не слушают матерей.

Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Роуз вскидывает руку и машет мне, будто королева красоты с подиума. Моя рука тоже взмывает в воздух в ответном радостном жесте. Я замечаю очертания детского кресла на заднем сиденье фургона. Там, должно быть, пристегнут мой внук.

Я схожу с тротуара и делаю шаг навстречу своей семье. Прошло почти двадцать пять лет с тех пор, как я в последний раз родила. Через несколько секунд крохотные пальчики малыша коснутся моей руки.

2.

Роуз Голд

Пятью годами ранее, ноябрь 2012

ВРЕМЕНАМИ МНЕ ВСЕ еще не верилось, что я могу читать все, что захочу. Я водила пальцами по фотографиям на глянцевых страницах. Вот шикарная пара на пляже – они стоят, взявшись за руки. Вот лохматый парнишка нырнул в ждущую его машину. Вот сияющая мать идет по улицам Нью-Йорка, держа на руках дочь. Все это были известные люди. Я знала, что мать – это певица по имени Бейонсе, но остальные были мне незнакомы. Любая другая восемнадцатилетняя девушка наверняка без труда назвала бы их всех.

– Роуз Голд?

Я вздрогнула. Передо мной стоял наш менеджер Скотт.

– Мы открываемся, – сказал он. – Ты не могла бы отложить журнал?

Я кивнула. Скотт пошел дальше. Может, надо было извиниться? Он злится на меня или просто выполняет свои обязанности? Вдруг мне за это объявят выговор? Я ведь должна уважать начальство. И еще я должна быть хитрее него. Маме всегда удавалось всех обыгрывать.

Я посмотрела на выпуск «Сплетника», который держала в руках. Я искала в нем упоминания о маме. Пока шли слушания, о нас вышло целых три статьи. Теперь же, в первый день ее тюремного заключения, таблоидам было нечего сказать. Как и крупным газетам. Начало маминого срока было отмечено лишь кричащим заголовком в местной газетенке под названием «Вестник Дэдвика».

Я вернула журнал на полку. Скотт принялся хлопать в ладоши, обходя магазин и крича:

– Улыбка – это часть вашей униформы, ребята!

Я бросила взгляд на Арни за второй кассой. Тот закатил глаза. Я его чем-то разозлила? Что, если он больше никогда не будет со мной разговаривать? Что, если он скажет всем, что я чокнутая? Я отвела взгляд.

Охранник отпер двери «Мира гаджетов». За ними никто не ждал. По утрам в воскресенье здесь было тихо. Я попыталась включить свет над кассой. Большая желтая цифра пять не загорелась. Мама всегда говорила, что перегоревшая лампочка – это к неприятностям.

У меня в желудке что-то сжалось. За прошедший год я привыкла к страху. Я боялась каждого знакового для судебного процесса дня – и того, когда стороны произносили вступительные речи, и того, когда я давала показания, когда были объявлены вердикт и мера наказания. Но теперь репортерам было наплевать на то, что Ядовитая Пэтти отправилась за решетку. Никто, кроме меня, не помнил о том, что сегодня первый день ее заключения. Она была бы на свободе, если бы я не дала показания в суде. Я не разговаривала с ней с самого ареста.

Я попыталась представить свою мать – метр шестьдесят пять, крепкого телосложения – в оранжевом комбинезоне. Что, если надзиратели будут ее бить? Или она разозлит опасную заключенную? Что, если ей станет плохо от тюремной еды? Я знала, что должна бы радоваться таким перспективам. Я понимала, что должна ненавидеть свою мать (потому что все постоянно спрашивали меня об этом).

Но я не хотела представлять ее такой, какой она должна была быть сейчас – в сливовых синяках, бледной от нехватки солнца. Мне хотелось помнить ту женщину, что меня вырастила, широкоплечую, с сильными руками, которые могли за несколько минут замесить тесто для хлеба. С волосами, короткими и почти черными благодаря дешевой краске из коробочки. С пухлыми щеками, с носом картошкой и с широкой улыбкой, освещавшей все лицо. Я обожала мамину улыбку, потому что мне нравились ее зубы, белые, ровные и аккуратные, как ее шкафчик с документами. Но больше всего меня восхищали ее бледные зелено-голубые глаза. В них читались внимание и сочувствие. Они излучали доброту и надежность, так что ей даже не нужно было ничего говорить. Когда она сжимала мои пальцы своей мощной рукой и обращала на меня свой аквамариновый взгляд, я чувствовала, что с ней мне никогда не будет одиноко.

– Роуз Голд, верно?

Я снова вздрогнула. Передо мной стоял вылитый диснеевский принц. Я узнала его. Этот парень все время приходил покупать компьютерные игры.

Подросток указал на мой бейдж.

– Ладно, я схитрил. Я Брендон, – сказал он.

Я смотрела на парнишку молча, боялась, что он уйдет, если я скажу что-нибудь не то. Тот не сводил с меня глаз. Может, у меня что-то на лице? Я схватила его покупки, лежавшие на ленте: видеоигру с солдатом, держащим винтовку, на обложке и четыре пачки арахисового «Эм-энд-эмса».

Брендон продолжил:

– Я учусь в старшей школе Дэдвика.

Значит, он младше меня. Мне уже исполнилось восемнадцать и я получила школьный аттестат.

– Понятно, – сказала я, понимая, что нужно добавить что-то еще. Почему со мной вообще заговорил такой симпатичный парень?

– Ты тоже там училась?

Я подняла руку и почесала нос, чтобы прикрыть зубы.

– Я была на домашнем обучении.

– Круто. – Брендон улыбнулся, глядя себе под ноги. – Я хотел спросить, не хочешь ли ты сходить со мной куда-нибудь.

– Куда? – Я уставилась на него в шоке.

Он рассмеялся:

– Ну, типа, на свидание.

Я окинула взглядом пустой магазин. Брендон стоял передо мной, сунув руки в карманы, и ждал ответа. Я подумала про Фила, моего парня по переписке.

– Я не знаю.

– Да ладно тебе, – сказал Брендон. – Честное слово, я не кусаюсь.

С этими словами он перегнулся через прилавок. Между нашими лицами осталось сантиметров тридцать. У него на переносице были крошечные веснушки. От него пахло мылом, которое обычно используют мальчики. Мое сердце пустилось в щенячьи попрыгушки. Может, у меня наконец будет первый поцелуй. Это будет считаться изменой, если я никогда не видела своего парня по переписке вживую?

Брендон подмигнул мне, а потом закрыл глаза. Как у него все так просто выходит? Мне тоже нужно закрыть глаза. Но что, если я промажу и поцелую его в нос вместо губ? Значит, надо с открытыми. Попытаться с языком? В журналах писали, что иногда можно использовать язык. А зубы нет. Зубы нельзя.

Зубы. Я не могла подпустить его так близко к своим зубам. Да и Скотт мог нас увидеть. Между нашими лицами оставалось меньше десяти сантиметров: я сама не заметила, как наклонилась над прилавком. У меня ничего не выйдет. Я не готова. Я резко отстранилась.

– Время неподходящее, – пробормотала я.

Брендон открыл глаза и наклонил голову набок:

– Что ты сказала?

– Я говорю, время неподходящее. – Я задержала дыхание.

Он отмахнулся:

– Да я еще и не предлагал никакое время. Ты что, всегда занята?

Я вообще никогда не бывала занята, но не отвечать же так. Я хрустнула костяшками пальцев и попыталась сглотнуть. Во рту у меня пересохло.

Брендон приподнял брови:

– Хочешь, чтобы я умолял?

Я представила, как проведу следующие сорок восемь часов, заново переживая этот разговор во всех подробностях. Нужно заканчивать, пока я не натворила чего-нибудь. Я заправила за ухо прядь волос, коротких и тонких.

– Извини, – сказала я, глядя на футболку Брендона.

Брендон отступил на шаг от кассы. Его щеки залились краской, а улыбку сменил оскал. Наверное, я все же умудрилась сказать что-то не то. Вздрогнув, я замерла в ожидании.

– Значит, ты слишком занята, изображая, что тебе нужна инвалидная коляска?

У меня упала челюсть. Я тут же прикрыла рот ладонью.

– Думаешь, ты от кого-то спрячешь такие зубы? Они просто уродские. И ты уродина, – прошипел Брендон.

Не плакать, не плакать, не плакать.

– Я пригласил тебя на свидание, потому что поспорил с другом, – добавил он. Будто по сигналу, из-за второй кассы с довольным видом выскочил еще один мальчишка. Мои глаза начали наполняться слезами.

– Это ты-то мне будешь отказывать? – фыркнул Брендон и, держа в руках фирменный пакетик «Мира гаджетов», удалился. Его дружок дал ему пять. Первая крупная слеза скатилась по моей щеке.

Как только они ушли, я убежала из-за кассы, не обращая внимания на следившего за мной Арни. Я вспомнила Малефисенту, Джафара, Стервеллу Де Виль, Шрама и Капитана Крюка: в конце злодеи всегда получали по заслугам.

В комнате для персонала никого не было. Я закрыла за собой дверь и заперла ее на замок. Так сильно я не плакала уже два месяца, с тех пор как озвучили вердикт по делу моей матери.

После работы я села за руль маминого помятого фургона и поехала домой. До моей квартиры было почти пятнадцать километров. Я получила права два месяца назад. Мне помогла мамина бывшая лучшая подруга Мэри Стоун, она записала меня на курсы вождения, а потом отвезла в Департамент автотранспорта, чтобы я сдала тест и практический экзамен за рулем. Служащий, выдававший мне документы, сказал, что я первая в этом месяце получила высший балл. Иногда я садилась в фургон и кружила по району – просто так, потому что могла.

Я припарковалась возле своего многоквартирного дома. Когда я устроилась кассиром в «Мир гаджетов», все та же миссис Стоун помогла мне дешево снять квартиру в Дэдвике. Жилой комплекс «Шеридан» оказался обшарпанным четырехэтажным зданием. Миссис Стоун сказала, его построили, когда она была ребенком. Иногда ко мне в гости заглядывали мыши, зато я платила за квартиру меньше четырехсот долларов в месяц. Как говорила миссис Стоун, надо же с чего-то начинать. Правда, я понятия не имела, что именно я начинаю.

Я закрыла машину и пошла к дому по бетонной дорожке. Наступая на каждую трещину, я представляла Брендона. Вдруг у меня в кармане завибрировал телефон.

Фил: Хочешь поболтать?

Я: О да. У меня был плохой день.

Фил: Что случилось?

В квартире я скинула ботинки и сразу пошла к весам в ванной. Я съехала из маминого дома девять месяцев назад и с тех пор набрала почти четырнадцать килограммов, но в последнее время вес перестал расти. Я посмотрела вниз. По-прежнему сорок шесть.

Я вышла в коридор, не глядя в зеркало. Сейчас у меня не было сил на привычные дела. (Шаг первый: проверить, помогают ли отбеливающие полоски. Я ставила каждому зубу оценку от одного до десяти и записывала результаты в блокнотик, чтобы отследить улучшения. Шаг второй: приложить измерительную ленту к волосам, чтобы узнать, насколько они выросли. Я перепробовала все: капсулы с рыбьим жиром, биотин, витамины, но ничего не помогало. Волосы никак не желали расти быстрее. Шаг третий: осмотреть себя с ног до головы, изучить каждую часть тела и составить перечень того, что мне не нравится. Я постоянно держала в голове этот список, чтобы знать, над чем нужно поработать.) Я старалась проводить такой осмотр не чаще раза в день, а в плохие дни, как сегодня, и вовсе пропускала его. Я выключила свет в ванной. Хотелось есть.

На кухне я бросила в микроволновку замороженные макароны с сыром по-мексикански, прислонилась к столу и прочитала описание блюда на упаковке. Интересно, какая на вкус эта колбаса чоризо. С тех пор как я стала жить одна, я питалась в основном хлопьями и замороженными готовыми блюдами. Я пыталась научиться готовить, но никак не могла правильно рассчитать время. Овощи у меня подгорали, рис выходил недоваренным. Я слишком привыкла к тому, что кто-то готовит еду за меня, пусть даже меня кормили детскими питательными смесями типа «Педиашур». Иногда я зажигала свечи в стаканах, как делала мама, чтобы ужин казался более праздничным.

Микроволновка запищала, и я достала из нее макароны. Даже не садясь за стол, я сорвала пластиковую обертку и аккуратно положила в рот пасту, прижимая прохладные зубчики вилки к языку. Закрученные макаронины, покрытые острым сыром «Монтерей Джек», покорно скользнули в пищевод, понимая, что для них это дорога в один конец. Сухарики захрустели у меня на зубах. Потом я вдруг почувствовала вкус специй – чоризо оказалась очень пикантной! У меня даже глаза заслезились. По коже побежали мурашки. Мне никогда не надоест пробовать все эти новые вкусы.

Я открыла холодильник, вытащила коробку с готовым перекусом – в этой лежали крекеры, ломтики индейки и кусочки чеддера – и упаковку шоколадного молока. Сначала я собиралась попить прямо из пачки, но потом представила горящий огнем взгляд мамы и все же налила молока в стакан.

Я: Какой-то школьник притащился в магазин и вел себя как мудак.

Мне нравилось употреблять слова типа «мудак». Раньше мне не разрешали ругаться.

Я: В общем, проехали.

Я: А у тебя как прошел день?

Я всегда надеялась, что слишком строга к себе. Не могут же все остальные считать меня такой уродиной, какой вижу себя я. Какой меня увидел Брендон. Моя тощая фигура больше подошла бы шестилетнему мальчишке, чем взрослой женщине. Грудь не выросла. Зубы были гнилые и неровные. Даже набрав вес, я все еще оставалась слишком худой. Сиденье в автобусе было для меня слишком большим. Никто не считал меня красивой, даже мама, которая часто называла меня прекрасным человеком, но вот красивой девушкой – никогда. В этом вопросе она почему-то предпочитала быть честной.

Фил: Вот скотина.

Фил: А у меня сегодня снежно.

Пару лет назад Фил переехал в Колорадо, чтобы чаще кататься на сноуборде. Он уговорил родителей отпустить его жить к тете с дядей, у которых был домик в предгорьях Передового хребта, в семидесяти километрах от Денвера. Именно эти бунтарские черты в сочетании с романтическим интересом ко мне и привлекли меня. А еще Фил помог мне понять, что делала со мной мать, чем, по сути, спас мне жизнь. Я нашла его в чате для знакомств, когда мне было шестнадцать, вскоре после того, как я убедила маму подключить нам интернет, чтобы мне было проще учиться. Она разрешала мне заходить в сеть всего на сорок пять минут в день, но, когда она засыпала, я снова включала компьютер, чтобы поболтать с Филом. Теперь, два с половиной года спустя, мы переписывались каждый день. Правда, никаких звонков и видео. Спонтанная речь давалась мне не очень хорошо. Во время переписки у меня хотя бы было время обдумать ответ. Я боялась рисковать, потому что не хотела потерять Фила.

Выбросив пустой контейнер из-под макарон, я взяла с собой коробку с перекусом и пошла в комнату. Там я уселась в кресло, купленное на гаражной распродаже, и выдвинула встроенную подставку для ног. Я положила кусочек чеддера и ломтик индейки на крекер, но потом замерла. Мне кажется или у меня в желудке какое-то странное чувство?

Вслух я сказала:

– Все в порядке, мне не вредно есть макароны.

Я взяла с журнального столика диски: «Алиса в Стране чудес» и «Пиноккио». В детстве мне разрешали смотреть только три мультика: «Спящую красавицу», «Золушку» и «Красавицу и Чудовище», – так что теперь я наверстывала упущенное. Пока что я успела ознакомиться примерно с половиной диснеевских мультфильмов, которые были в наличии в местном видеопрокате. И ни один из них не смог превзойти «Русалочку». Я пересматривала ее уже тридцать раз и хотела довести это число до тридцати трех – на удачу.

Но сейчас мне не хотелось ничего смотреть. Я уставилась на свои брюки цвета хаки и синюю форменную рубашку. Завтра я надену все то же самое, буду поправлять все те же журналы на полке и сидеть за той же кассой в ожидании очередного мудака, который придет в «Мир гаджетов», чтобы сказать мне, какая я уродина.

Что, если Брендон снова придет? Что, если я столкнусь с ним на заправке или в супермаркете? Пожалуй, я слишком драматизирую. У меня есть парень, полноценная работа, я сама снимаю квартиру. Я ходила к стоматологу, который сказал, что, если вырвать часть зубов и установить мост на имплантах, у меня будет чудесная белоснежная улыбка. С тех пор я начала откладывать по пятьдесят долларов с каждой зарплаты на новые зубы. Я двигаюсь к цели. Какая разница, что там думает какой-то красавчик? Брендон мне никто.

– Вовсе ты не уродина, – сказала я вслух. У меня на душе было скверно, беспокойно. Я сама себе не верила.

Я не готова была переехать в другой город. Почти всю свою жизнь я прожила в одном доме, выходя из него только на прием к врачу, в гости к соседям и в школу, пока мама не перевела меня на домашнее обучение. И хотя большинство жителей Дэдвика меня раздражало, вокруг были знакомые лица. Хоть что-то. Я смогу и дальше держаться, лишь бы у меня были старые добрые коричневые диваны, продуктовый магазин на углу и миссис Стоун, известная своим фирменным овсяным печеньем и неиссякаемым оптимизмом, в пяти минутах езды на машине. Переезжать мне пока рано. Но ненадолго сменить обстановку не помешает.

«Составь список», – шепнул мне мамин голос. И я мысленно перечислила всех своих знакомых, которые сейчас жили не в Дэдвике: мама, Алекс, которая жила в Чикаго, и Фил в далеком Колорадо. Мы с Филом никогда не обсуждали возможность увидеться. Встреча лицом к лицу разрушила бы все фантазии. Увидев меня, Фил, возможно, тоже решил бы, что я уродина. Может, он даже бросил бы меня. Но что-то все же не давало мне успокоиться.

Следующие сорок пять минут я провела, обдумывая текст сообщения, а потом наконец решилась спросить напрямую.

Я: А что, если я приеду к тебе в гости?

Я: Мне нужно куда-нибудь выбраться ненадолго.

Три точки повисли на моем экране. Он все печатал, печатал, печатал. Я принялась обрывать заусенцы. Не строй воздушных замков.

Фил: Сейчас неподходящее время. Прости, милая.

Фил: Может, через пару месяцев?

Я наконец выдохнула. Мне не хватило смелости спросить, почему именно сейчас неподходящее время. Вместо этого я составила новый список под названием «Почему мой парень не хочет со мной встретиться: возможные причины». Может, у него есть другая девушка. Может, отношения со мной для него интрижка на стороне. Может, ему не разрешают ни с кем встречаться. Может, он не умеет кататься на сноуборде. Может, на самом деле он выглядит хуже, чем на фото. Может, он догадывается, что я совсем не та милашка, которую он рассчитывает увидеть. Хотя я специально назвалась ненастоящим именем, чтобы меня невозможно было найти.

До выходки Брендона у меня ни разу не было даже намека на первый поцелуй. Восемнадцать – это и так уже слишком поздно. Это я вычитала в журнале «Севентин». Я решила, что нужно еще поработать над отношениями с Филом. Он мой единственный шанс. К тому же, если нам суждено быть вместе, когда-нибудь мы все-таки встретимся?

Я постучала пальцами по подлокотнику кресла, пытаясь придумать что-нибудь еще. Можно съездить в Чикаго. Алекс, моя лучшая подруга (и дочь миссис Стоун), уже несколько месяцев предлагала мне приехать посмотреть город. Ехать туда три часа на машине, бензин обойдется не так уж дорого.

Я открыла переписку с Алекс в телефоне. «Думаю, я смогу приехать в гости!» – набрала я, после чего нажала на голубую стрелочку и закусила губу. Потом я немного полистала наш диалог. Алекс не ответила на последние три сообщения, что я ей отправила. Я бы начала волноваться, если бы она не публиковала посты в соцсетях буквально каждый день, в деталях расписывая, как прекрасно она проводит время со своими городскими друзьями. В последние несколько месяцев я взялась за изучение этих сайтов, чтобы разобраться, как там все устроено. Я даже набралась смелости и создала аккаунт на одном из них, но до сих пор ничего не выложила. Я не могла решить, что поставить на аватарку.

Я снова посмотрела на диски из видеопроката, но в итоге вставила в проигрыватель «Русалочку» – единственный диск, который я купила.

Прошло тридцать минут, но Алекс не отвечала. На этот раз даже Скаттл и Себастьян не могли меня отвлечь. Мне казалось, что над моей головой плавает неоновая вывеска с надписью «УРОДИНА», а две мигающие стрелочки указывают прямо на меня. Это слово было выбито у меня лбу, на щеках, на языке. Я закуталась в полосатый, как зебра, флисовый плед – его сделала для меня мама – и натянула его до самого подбородка. Но и под пледом гадкое слово не оставило меня, оно стало стучать в ушах. Я представила, как оно бежит по венам вместе с кровью. Пришлось потрясти головой, чтобы прогнать эти мысли. Надо было просто не обращать внимания на эту сволочь или дальше листать журнал.

Журнал! Я снова схватила телефон и полистала почту в поисках старых писем. Одно из них было от Винни Кинга, журналиста, который писал статьи для «Сплетника» и несколько раз просил меня дать интервью в обмен на пару сотен баксов. Я пробежалась взглядом по письму.

«СМИ нарисовали образ слабой жертвы, несчастной маленькой девочки. Не пора ли донести до людей правду?»

Тогда я верила в провидение. Я считала, что у всех событий в жизни есть смысл.

Когда Винни Кинг впервые обратился ко мне, я все еще ходила с пищевым зондом. Я только-только переехала из нашего дома к миссис Стоун. Социальная служба прикрепила ко мне психотерапевта. Репортеры лагерем стояли у каждого здания, где, как они думали, я могла прятаться. К моменту, когда я дала показания против матери, мои силы были на исходе. Мне хотелось публично опровергнуть ложь и показать всем истину, но интервью с прежней Роуз Голд обернулось бы катастрофой. Я живо представляла себе газетные заголовки, утверждавшие, что дочь, как оказалось, такая же чокнутая, как и мать. Они и так были не самыми приятными: «МАТЬ БЕЗЖАЛОСТНО МОРИЛА ДОЧЬ ГОЛОДОМ». Но это было тогда.

Сейчас я обрела равновесие. Конечно, многое оставляло желать лучшего. Я до сих пор комлексовала из-за веса. Некоторые блюда все еще вызывали у меня приступы тошноты, хотя я была уверена, что сама себя накручиваю. Я не умела общаться с ровесниками. Ублюдки типа Брендона до сих пор выбивали меня из колеи.

Может, я не готова была обсуждать воспоминания, которые так успешно прятала в себе весь этот год. Но у меня был выбор: либо я мирюсь с тем, что люди, которые ничего обо мне не знают, будут и дальше оскорблять меня, либо я рассказываю обо всем со своей точки зрения. СМИ уже не интересовались ни мной, ни мамой; Винни не писал мне уже несколько месяцев. Но, возможно, мне удастся убедить его выслушать меня. А деньги за интервью потрачу на новые зубы. Или на поездку к Филу в Колорадо.

Алекс до сих пор не ответила на мое сообщение. Ариэль на экране согласилась расстаться с голосом.

Я поспешила набрать номер Винни Кинга, пока не передумала. Раздались гудки. Я опустила взгляд и посмотрела на ноги. Шнурки развязались. Она думает обо мне.

3.

Пэтти

Я ИДУ ЧЕРЕЗ ПАРКОВКУ к дочери. Роуз Голд спрыгивает с водительского сиденья. Она примерно метр пятьдесят ростом и потому кажется совсем маленькой рядом с массивным фургоном. Нескладный подросток, которого я помню, превратился в двадцатитрехлетнюю женщину. У нее прямые жидкие волосы, они тусклые, не светлые и не темные. Маленький курносый носик придает ей сходство с мышонком. На ней мешковатые джинсы и толстовка с круглым вырезом. Роуз Голд бежит ко мне, как всегда, не наступая на пятки, как будто бетон усыпан горячими углями. С виду она здорова и в полном порядке. Кроме зубов.

Зубы торчат из ее десен в разные стороны, напоминая старинные надгробия на кладбище. Все они разных оттенков желтого – от эгг-нога[4] до дижонской горчицы. У корней некоторые еще темнее, цвета грязи. Края зубов острые и неровные. Она смотрит на меня с улыбкой – или скорее ухмылкой, – напоминая мне тыкву, вырезанную к Хеллоуину. Кому-то эти зубы покажутся уродливыми. Но для меня важнее история, которую они могут поведать. Они напоминают мне о том, как желудочный сок годами разрушал эмаль. Эти зубы – свидетельство стойкости Роуз Голд.

Мы встречаемся посреди парковки. Роуз Голд первой тянется ко мне.

– Ты на свободе, – говорит она.

– Ты стала матерью, – отвечаю я.

Несколько секунд мы просто обнимаемся. Чтобы не вызвать подозрений излишней заинтересованностью, я мысленно считаю до пяти, прежде чем спросить:

– Можно мне познакомиться с малышом?

Роуз Голд отстраняется. Она смотрит на меня с улыбкой, но я вижу в ее глазах тень настороженности.

– Конечно, – отвечает Роуз.

Я приближаюсь к фургону вслед за ней. Роуз Голд открывает заднюю дверь. А вот и он, ждет нас, пристегнутый в детском кресле. Глазеет по сторонам, болтает ножками. Наш малыш Адам. Ему всего два месяца. Я невольно тяну пальцы к его ножке в носочке и принимаюсь ворковать над ним. Он издает булькающий звук, а потом показывает мне язык. Я радостно смеюсь. Потом тянусь к застежке ремня безопасности, но понимаю, что забылась, и поворачиваюсь к Роуз Голд:

– Можно?

Она кивает. Ее взгляд мечется – прямо как у ее сына – между моим лицом и младенцем. Я отстегиваю ремень и достаю малыша из кресла.

Я обхватываю его руками, прижимаюсь носом к его макушке и делаю вдох. Нет ничего чудеснее, чем запах новорожденного ребенка. На секунду мне даже показалось, что на руках у меня Роуз Голд, и мы снова в нашем доме, и она в кои-то веки не плачет, не задыхается и не кашляет.

– Он похож на тебя, – говорю я, бросая взгляд на дочь.

Она снова кивает, глядя на ребенка с таким пристальным вниманием, что я понимаю: дочь меня не слушает. Я узнаю этот взгляд, полный обожания: Роуз Голд души не чает в своем сыне.

Я переключаю внимание на Адама, который смотрит на меня своими любопытными карими глазками. Он опять показывает язык, а потом засовывает сразу несколько пальцев в рот. Обычно младенцы похожи на маленьких морщинистых старичков, но Адам выглядит очень даже мило. Очаровательный малыш. Но мы, Уоттсы, никогда не могли похвастаться внешностью, так что скоро и он растеряет красоту. Ну а пока он просто прелесть и лапушка. Лучшего внука нельзя и пожелать. Я вздыхаю.

– А ведь кажется, только вчера ты навещала меня с растущим животиком, – говорю я, передавая малыша Роуз Голд. – О, милая, он просто чудо.

Она кивает и укладывет ребенка обратно в кресло.

– Я тоже так думаю. Однажды он проспал всю ночь, не просыпаясь. – Она укрывает его одеялом до самого подбородка – такая заботливая миниатюрная мамочка. Малыш улыбается, глядя на нас. На его щеках появляются ямочки. Мы обе расплываемся в ответной улыбке.

Роуз Голд поворачивается ко мне:

– Ну что, поехали?

Я киваю. Мы одновременно тянемся к водительской двери. Осознав свою ошибку, я обхожу машину. Я купила этот фургон, когда Роуз Голд была совсем маленькой. И никогда еще не сидела на пассажирском сиденье.

В салоне Роуз Голд снимает толстовку и остается в заношенной футболке. Моя дочь, похоже, снова начала терять вес. Я думаю, не сказать ли ей об этом, ведь большинство молодых матерей были бы очень рады это услышать – сама я за двадцать три года так и не вернулась в форму, – но все же решаю промолчать. Для Роуз Голд это никогда не было комплиментом.

За рулем она кажется совсем маленькой. Такая машина больше подходит крупному водителю вроде меня. Однако Роуз Голд легко справляется с ней: выруливает с парковки и устремляется обратно по длинной дороге. Моя дочь вцепилась в руль обеими руками. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Интересно, когда она получила права. Я ей раньше не разрешала делать это. Я представляю, как вырываю у нее руль и фургон вылетает на обочину.

У всех бывают такие мысли. Что, если я закричу посреди совещания? Что, если я вдруг обхвачу его лицо руками и поцелую? Что, если я воткну ему в спину нож, вместо того чтобы его убрать в ящик? Вот она, разница между здоровыми и сумасшедшими: здоровые знают, что можно совершить что-то безумное, – и не делают этого.

Я замечаю, что молчание затянулось.

– Спасибо, что приехала за мной.

Роуз Голд кивает:

– Каково это – наконец оказаться на свободе?

Я задумываюсь на несколько секунд.

– Страшно. Тревожно. Но в целом – потрясающе.

– Еще бы. – Она покусывает губу. – И что теперь? Тебе нужно ходить на общественные работы, к психотерапевту или что-то типа того?

Еще чего, стану я трудиться на общество, которое бросило меня в тюрьму. Все детство Роуз Голд я была образцовой соседкой, ходила убирать мусор возле дороги и играла в бинго со стариками. Если мне понадобится психотерапевт, придется платить за него самой. Таких денег у меня нет, а если б и были, я бы не стала отдавать их за то, что какой-то шарлатан перечисляет мне мои недостатки. Со мной сидела одна женщина, в прошлом мозгоправ, она дала мне бесплатный совет.

Она предложила мне составить список целей для возвращения в общество. Сказала, что если я буду все время занята, то у меня не будет времени ввязываться в неприятности. Я не стала говорить ей, как много у меня было дел в месяцы, предшествовавшие аресту.

Вот какой я составила список:

1. Найти жилье. Мой дом перешел в собственность банка после того, как я попала в тюрьму.

2. Найти работу. В больнице мне работать больше нельзя, но у меня есть один неплохой вариант от старой тюремной подруги. Когда Ванда вышла на свободу, она открыла некоммерческую организацию, помогающую отсидевшим женщинам устроиться в новой жизни. В самой организации тоже работают бывшие заключенные, а называется она «Свобода 2.0». («А как же женщины, которые отсидели, к примеру, двенадцать раз? – спросила как-то я. – Для них название будет “Свобода 13.0” или как?» – «Пэтти, – протянула Ванда, – твой ум – это твое величайшее преимущество и в то же время твой самый большой недостаток». Мне часто делают вот такие сомнительные комплименты.) В последнем своем письме Ванда говорила что-то об удаленной работе оператором колл-центра.

3. Наладить отношения с Роуз Голд. Когда год назад дочь впервые пришла меня навестить, она злилась и задавала вопросы. Я шаг за шагом завоевывала ее расположение. Скоро все будет как раньше.

4. Убедить друзей и соседей в моей невиновности.

Все отрицать – не самая плохая стратегия. Да, пусть придется показать, что я ничего не понимала и в упор не видела правды. Но есть огромная разница между тем, кто не видел правды, и тем, кто ее скрывал. Люди скорее простят тебя, если будут думать, что ты и впрямь ничего не понимал. Пусть называют меня недалекой. Пусть считают, что я ошибалась. Это не худший вариант.

Я бросаю взгляд на Роуз Голд. У меня есть только один шанс.

– Мне нужно где-то остановиться на первое время, – говорю я, старательно изображая непринужденность.

Дочь не реагирует, продолжая следить за Адамом через зеркало заднего вида. Я надеялась, что Роуз Голд сама предложит и просить не придется. Возможно, она относится ко мне не так хорошо, как я думала. Я отворачиваюсь к окну. Мы едем по шоссе, вокруг только бесконечные кукурузные поля и больше ничего. Эту тюрьму построили у черта на рогах. Я стараюсь сохранить спокойный тон.

– Я подумала, может, я поживу у тебя какое-то время. Совсем чуть-чуть, пока не устроюсь в жизни, – добавляю я. – Я помню, ты говорила, что у тебя совсем маленькая квартира.

Роуз Голд переводит взгляд на меня и смотрит так долго, что мне становится страшно. Мне кажется, мы сейчас вылетим на обочину. Спустя минуту Роуз Голд отвечает:

– Я уже не живу в той квартире.

Удивившись, я поворачиваюсь к ней.

– Я купила дом, – с гордостью объявляет она. – Не роскошный особняк, конечно, но зато с тремя небольшими спальнями, ванной и двором.

Бинго!

– Что ж, если у тебя есть свободная комната, я была бы рада провести с тобой побольше времени. Я могла бы помочь тебе с ипотечными выплатами, когда выйду на работу.

Я даже готова сидеть с Адамом, пока Роуз Голд на работе, но решаю повременить с этим предложением. Меня раздражает нервный стук собственного сердца. Я восемнадцать лет давала дочери кров. Отчего бы ей теперь не приютить меня?

– Мы проделали большой путь с тех пор, как я начала навещать тебя в тюрьме, – медленно говорит Роуз Голд. – Мне не стоило верить во все, что насочиняли журналисты. Я жалею, что пошла на поводу у прокурора.

Похоже, все складывается неплохо, поэтому я молчу, чтобы она почувствовала, что сама принимает решение. Может, я даже дождусь извинений.

Дочь поворачивается ко мне:

– Но ты зря всю жизнь ограждала меня от остального мира. И теперь я уже не ребенок.

Я киваю, не реагируя на этот оскорбительный выпад. Я не могу ввязываться в ссору из-за каждой несправедливости. Скоро дочь сама поймет, что желание оберегать свое дитя никогда не покидает мать и не важно, сколько лет ребенку.

– Я не хочу, чтобы наши отношения испортились, едва наладившись. Если я соглашусь попробовать, если ты будешь жить со мной, то помни: мой дом – мои правила, – дрожащим голосом объявляет она. Хватит легкого дуновения ветерка, чтобы разрушить ее уверенность. – Я хочу, чтобы мы были во всем честны друг с другом.

Я снова киваю, старательно сдерживая радостное волнение. Несколько секунд Роуз Голд молчит, покусывая ноготь.

– Ладно, давай попробуем. Можешь пожить в одной из свободных комнат.

Она улыбается. Я знаю, что это искренняя улыбка, потому что дочь забывает прикрыть зубы. Я хлопаю в ладоши от радости и сжимаю ее плечо – ничего не могу с собой поделать. Удивительно: совсем недавно мы ругались через стол в тюремном зале для свиданий, а теперь снова будем жить вместе! Как я могла сомневаться в родной дочери? Разумеется, моя кровиночка не могла не взять меня к себе. Ведь я ради нее принесла столько жертв. Она мне всем обязана.

– Ты уверена? Я не хочу на тебя давить.

Роуз Голд глубоко вздыхает, не сводя глаз с зеркала заднего вида.

– Если ничего не выйдет, ты всегда можешь съехать и жить отдельно. Но я не хочу, чтобы первую ночь на свободе ты провела в каком-нибудь мотеле. Это немногим лучше тюрьмы.

– О, милая, я буду очень рада пожить у тебя. И с удовольствием посижу с Адамом, если тебе нужна будет помощь. – Эти слова сами срываются с моих губ. Я не успеваю вовремя прикусить язык.

– Посмотрим.

В ее голосе не слышно восторга, но она коротко улыбается мне, прежде чем снова перевести взгляд на зеркало заднего вида. Что она там высматривает? Родная дочь перестала быть для меня открытой книгой.

На какое-то время разговор обрывается, мы просто сидим рядом и молчим, и почти всю дорогу я пытаюсь понять, какое это молчание – приятное или напряженное. Когда тишина становится невыносимой, я включаю радио. В эфире звучит Eye of the Tiger[5] группы Survivor. Песня тут же поднимает мне настроение. Обожаю музыку восьмидесятых. Я начинаю постукивать по подлокотнику в такт.

Когда мы доезжаем до поворота на Дэдвик, Роуз Голд сворачивает с шоссе. У меня невольно опускаются плечи. Если описать этот городок одним словом, я бы сказала, что он бурый. Там все чахнет – либо от избытка снега, либо от недостатка дождя. К тому же вряд ли безмозглые местные жители устроят праздник по случаю моего возвращения.

Я надеюсь, что ее дом в новой части города, застроенной таунхаусами и жилыми комплексами. Не сказать, что дома там красивые и большие, но зато они далеко от старых воспоминаний.

Мы останавливаемся на светофоре возле «Кейси», городской автозаправки. Я с удивлением замечаю, что бензин стоит меньше доллара за литр. На светофоре загорается зеленый свет, и мы сворачиваем направо, на север. Значит, старая часть. Ну разумеется, мне не везет.

На центральной улице Роуз Голд сбрасывает скорость, так что фургон ползет по-черепашьи медленно. Я стараюсь смотреть прямо перед собой, чтобы не узнать случайно чье-нибудь вытянутое серое лицо за окном и не поймать взгляд маленьких черных глазок-бусинок. Мои соседи, люди, которых я считала лучшими друзьями, не стесняясь порочили мое доброе имя на протяжении всего судебного процесса: «ХИЩНИЦА И ЧУДОВИЩЕ – ТАК СОСЕДИ НАЗЫВАЮТ ЯДОВИТУЮ ПЭТТИ УОТТС». С тех пор я ни с кем из них не виделась и не разговаривала.

Мы едем уже больше часа, и у меня нет сил молчать. Я начинаю как можно более непринужденно:

– Фил не звонил?

Роуз Голд бросает на меня недовольный взгляд.

– Я же сказала, мы расстались.

– Я думала, что это не насовсем. Надеялась, что ему хватит порядочности и он решит поучаствовать в воспитании своего ребенка.

Роуз Голд хрустит суставами пальцев, не убирая рук с руля. Напряжение нарастает.

– Ты же не собираешься читать мне еще одну лекцию про никчемных отцов?

– Нет, конечно. – Я откладываю на потом речь, состоящую из шести пунктов. Я готовила ее с последнего визита Роуз Голд.

Мою дочь нельзя было оставлять без присмотра. Несколько лет без меня – и вот она уже беременная брошенка. Соседи могут сколько угодно ворчать о моих диктаторских замашках и называть мой подход к воспитанию сомнительным. Но им не понять, как сильно я нужна ей и как ей повезло, ведь я готова взять управление ее жизнью на себя. Ничего, никто и глазом моргнуть не успеет, а я уже подлатаю этот тонущий корабль.

– Может, ужасные отцы – это проклятие всех Уоттсов. – Губы Роуз Голд кривятся в усмешке. – И потом, ты всегда говорила, что без Гранта мне только лучше.

Так и есть. Я сказала ей, что ее папа умер от передозировки еще до ее рождения. Весьма своевременный и удобный для меня несчастный случай. Да, она никогда не видела отца, зато могла представлять его хорошим человеком. А он им не был.

– Ну, теперь ты не одна. Я с тобой. – Я широко улыбаюсь. Все пятьдесят восемь лет с улыбкой на лице. Пора вручить мне медаль.

Роуз Голд продолжает смотреть в зеркало заднего вида. Придерживая руль коленями, она вытирает ладони об штаны. На ткани остаются потные следы. Неужели из-за меня нервничает?

Она включает поворотник, и я вдруг понимаю, что мы едем очень знакомой дорогой. Свернуть с шоссе направо, потом долго по прямой, снова направо, два раза налево. Мои внутренности стискивает ледяная рука тревоги. Мне снова десять лет, я сижу на заднем сиденье после тренировки в бассейне и со страхом жду возвращения домой.

– Мам? – зовет Роуз Голд. – Ты меня слышишь? Что хочешь на ужин?

Я прогоняю воспоминание.

– Давай я сама что-нибудь приготовлю, милая?

Дочь едва заметно вздрагивает.

– В благодарность за то, что ты согласилась меня приютить.

Роуз Голд снова поворачивает направо. Мы уже на соседней улице. Может, моя дочь свернула не туда? Фургон замедляется – мы приближаемся к знаку «Стоп» на пересечении Эвергрин-стрит и Эппл-стрит. Я стискиваю подлокотник. На лбу выступают капельки пота. Я уже несколько десятков лет не сворачивала налево по Эппл-стрит. В той стороне всего два дома, и один из них заброшен.

Фургон медлит у знака остановки, словно ему тоже не хочется ехать дальше. Мне кажется или Роуз Голд специально заставляет меня ждать? Машина замирает, в салоне никто не двигается, даже Адам. Роуз Голд включает поворотник и крутит руль влево. Но это невозможно. В том доме сейчас живут мистер и миссис Пибоди.

Фургон ползет по Эппл-стрит. Вдоль улицы растут деревья, но в это время года на них ни листочка. Посреди дороги яма; во времена моего детства ее там не было. Как и отбойника в тупике, которым заканчивается улица, – интересно, когда его успели поставить? Я пытаюсь осмыслить происходящее. Может, кто-то отремонтировал старый дом Томпсонов. Но отсюда его уже видно, и он все такой же полуразрушенный, каким я его помню с детства.

Мы проползаем мимо границы участка и останавливаемся у номера двести один по Эппл-стрит: двадцать соток земли и маленький одноэтажный жилой дом. Это коричневое кирпичное здание по-прежнему ничем не примечательно: оно унылое, но видно, что все эти десятилетия за домом ухаживали. Сзади участок огорожен высоким деревянным забором. «Чтобы подонки всякие не совались», – так сказал мне много лет назад отец, вбивая опоры в землю.

Я смотрю на Роуз Голд, разинув рот, и не могу даже сформулировать вопрос. Она въезжает на участок и открывает гараж, нажав кнопку на пульте, который прикреплен к солнцезащитному козырьку. Дверь начинает открываться. Гараж двухместный и не пристроен к дому.

– Сюрприз, – нараспев произносит Роуз Голд. – Я купила дом, в котором ты выросла.

Я настолько в шоке, что не в состоянии собрать слова в предложение.

– А Пибоди?

– Джеральд умер в прошлом году, а Мейбл переехала в дом престарелых. Но мы договорились, что они продадут мне дом, когда будут готовы. Это была очень выгодная для меня сделка. За такие деньги я бы ничего здесь не купила.

Роуз Голд ужасно горда собой, прямо как в тот день, когда научилась завязывать шнурки. Она загоняет фургон в гараж, где пустовато без отцовского садового инвентаря и ящиков «Будвайзера».

К горлу подкатывает тошнота.

– Я хотела подождать пару недель, прежде чем показывать его тебе, – думала, успею тут все отделать. Но, может, ты как раз и поможешь мне с этим. – Понизив голос, она сжимает мое плечо, повторяя мой недавний жест. – Раз уж мы решили помириться и все такое.

У меня в голове глухо, как в комнате, обитой коврами. Я пытаюсь переварить новости, но все застилает одна мысль: я не могу войти в этот дом.

Роуз Голд достает ключ из замка зажигания и открывает дверь.

– Я так и знала, что ты удивишься. – Самодовольно улыбнувшись, моя дочь вылезает из машины.

– Ты же знаешь, что здесь произошло, – говорю я, все еще пытаясь отойти от шока. – Так почему ты вдруг решила купить этот дом?

Глаза Роуз Голд широко раскрываются.

– Я подумала, что будет здорово, если семейное гнездо останется у нас, – возражает она серьезно. – Четыре поколения Уоттсов! Ты только подумай! Это же наша история!

Она открывает заднюю дверь и начинает сюсюкать с Адамом. Он дергает ножками. Роуз Голд достает его из детского кресла.

– Я соскучилась, – продолжает ворковать она, прижимая его к груди.

Младенец зевает, прильнув к ней.

Я до сих пор не отстегнула ремень безопасности. Моя рука застыла над пряжкой. Роуз Голд с ребенком на руках идет к боковой двери гаража, но потом оборачивается, заметив, что я все еще в фургоне.

– Ну, идем, мама.

Почему она произносит это слово с такой иронией, как будто на самом деле я ей не мать?

– Покажу тебе, что я успела сделать.

Надо было остановиться в мотеле. Даже в тюрьме было бы лучше. Волоски у меня на руках встают дыбом. Во рту пересохло. Я нажимаю на пряжку, и ремень втягивается на место. Пальцы нащупывают ручку двери. Ступни сами находят подножку.

– Ты идешь? – Роуз Голд смотрит на меня, держа Адама на руках.

Кивнув, я заставляю себя выдавить улыбку. Покладистая Пэтти не станет скандалить. Захлопнув дверцу фургона, я медленно выхожу из гаража и иду к дому.

4.

Роуз Голд

Январь 2013

ЖУРНАЛИСТ СТОЯЛ В ОЧЕРЕДИ за нашим кофе, уткнувшись в телефон. У Винни Кинга были прилизанные волосы и цепочка с серебряным крестиком на шее, а его мешковатая одежда выглядела так, будто он в ней же и спал. Возможно, он только недавно проснулся.

Прошло два месяца, прежде чем мы подобрали подходящую дату для встречи в Чикаго. Я ехала туда, уверенная в том, что Винни в последний момент все отменит. И даже сидя в кафе, я думала, что интервью не состоится. Однако в этот холодный солнечный январский день все шло по плану.

Винни предложил встретиться в кофейне в Бактауне. Мне пришлось погуглить, где находится Бактаун, но в итоге я благополучно добралась до места. Одни посетители заказывали кофе с собой, эти были нервные и очень спешили. Другие сидели за старыми деревянными столами и стучали по клавиатурам ноутбуков. Я когда-то пробовала кофе, и он мне совсем не понравился, но Винни об этом знать было не обязательно. Кофе – это ритуал, признак взрослости. Только ребенок откажется от него. Так что, когда Винни предложил угостить меня кофе, я попросила взять мне латте с «Нутеллой», надеясь на то, что сладость заглушит кофейный вкус.

Интервью должно было пройти хорошо, потому что на пути в кофейню мне встретилось два знака: малыш, сунувший пальцы в рот, а потом три синих машины, припаркованные в ряд. Я начала обращать внимание на знаки лет в семь – потому что так делала мама и потому что мне просто хотелось хотя бы примерно представлять свое будущее. Когда, сидя в приемной у очередного врача, я чувствовала, что сердце начинает стучать громче, я, вместо того чтобы сидеть и бояться, доставала розовый блокнот и записывала в нем все, что видела.

«Мужчина с повязкой на глазу», – записала как-то я, заметив этого старика в коридоре. Через тридцать минут доктор сообщил, что мне все-таки не придется делать МРТ. И повязка стала хорошим знаком. «Две серые шляпы», – заметила я на парковке возле клиники. В тот день врач проводил проверку моих показателей и обнаружил, что я похудела почти на три килограмма. С тех пор серая шляпа означала, что меня ждет что-то плохое.

Такой взгляд на мир придавал мне уверенности в те годы, когда я была полностью лишена контроля над собственным телом и здоровьем. Теперь я понимала, что все эти знаки ничего не предсказывают, но для меня они по-прежнему были как мягкая игрушка из детства, которую не хочется выкидывать.

Винни вернулся с двумя большими кружками и поставил их на стол. Кофе из одной выплеснулся через край и попал на руку репортера.

– Черт, – буркнул он.

Я уставилась на него.

– Не подадите мне пару салфеток? – сказал Винни, ткнув пальцем в подставку.

Я торопливо выдернула две салфетки из металлической коробки. Винни потер мокрой ладонью джинсы, на которых уже расползалось темное кофейное пятно. Взяв у меня салфетки, он попытался его оттереть. «Не три, просто прижми к пятну, – раздался у меня в голове ее голос. – Видишь, что бывает, когда не носишь с собой ручку-пятновыводитель?»

Винни поднял голову и заметил, что я смотрю на него. Я тут же опустила взгляд и принялась изучать свой кофе. Кто-то нарисовал на пенке сердечко. Я хотела сфотографировать его, но посмотрела по сторонам и увидела, что никто не фотографирует свои напитки. Наверное, это не принято.

– Спасибо за кофе, – сказала я.

Винни перестал тереть джинсы и бросил смятые салфетки на стол. Потом разочарованно вздохнул и сел напротив меня, признав свою неудачу.

– Я взял вам еще несколько маффинов, – сказал он и окинул меня оценивающим взглядом. – Впервые в Чикаго?

Я кивнула.

– Надолго?

– На выходные. – Я прикрыла рот ладонью. – Приехала в гости к подруге.

Утром, когда я приехала, Алекс была в спортзале, так что я поехала прямиком в кафе. Я отправила ей несколько сообщений, но ответа не получила.

– В Дэдвике мы с ней жили по соседству, – объяснила я.

Бариста поставил в центр нашего стола корзинку с маффинами. Я насчитала пять штук. Винни подул на остатки своего кофе. Маффин журналист не взял, так что и я тоже брать не стала. Интересно, сколько Винни лет. Наверное, недавно перевалило за сорок.

– Она была первой, кому я рассказала про маму, – пробормотала я. В прошлые выходные я попыталась испечь маффины, но вышло не очень. Может, эти окажутся вкуснее. Я начала нервно покачивать ногой под столом.

Винни смахнул со лба волосы, которые лезли в красные глаза, и сел немного прямее.

– Может, начнем с ваших заболеваний? – предложил он. – Какие диагнозы вам ставили? И не могли бы вы говорить чуть громче?

Мои глаза широко раскрылись, когда я представила, сколько всего мне придется перечислить.

– Я родилась недоношенной, на десять недель раньше срока. Так все и началось, – сказала я, потирая бедра ладонями и не глядя в глаза Винни. – В больнице у меня началась желтуха, а потом воспаление легких. Думаю, эти два диагноза были настоящими. Они записаны в моей медицинской карте.

Винни все еще не притронулся к маффинам. Я была не в силах больше терпеть голод, поэтому схватила черничный, откусила кусочек и чуть не застонала от удовольствия. Снизу кекс был сочный, сверху маслянистый и со свежей черникой. Эти маффины оказались в миллион раз вкуснее, чем та неудачная партия, которую я испекла дома. Я с восторгом откусывала кусок за куском, пока не вспомнила, что нужно продолжить рассказ.

Я объяснила Винни, что, когда маме разрешили забрать меня домой, у меня появилось ночное апноэ[6]. Мама купила мне аппарат для искусственной вентиляции легких и лекарства. Еще она говорила, что у меня постоянно поднималась температура, болели горло и уши. Педиатр вставил мне трубки в барабанные перепонки.

Больше всего маму беспокоили мои проблемы с пищеварением. Меня от всего тошнило – и от детской смеси, и от обычной еды. Я таяла на глазах вместо того, чтобы расти. Когда выяснилось, что я вешу меньше, чем девяносто процентов детей моего возраста, врач согласился с доводами мамы и позволил установить пищевой зонд. Мне тогда не было и двух лет.

Не помню, когда именно мама придумала свою теорию «хромосомного дефекта», но все мое детство она придерживалась именно ее. Как еще объяснить все эти странные симптомы – головные боли, проблемы с желудком, головокружение, почти постоянное чувство усталости, – которые нельзя связать ни с какой конкретной болезнью? Словосочетание «хромосомный дефект» звучало достаточно серьезно для того, чтобы я производила впечатление очень больного ребенка, и при этом достаточно размыто, так что им можно было объяснять самые разные отклонения.

У мамы находилось решение для любой проблемы. С возрастом у меня начали клочьями выпадать волосы, и тогда мама побрила меня налысо, чтобы я не стеснялась проплешин. Зрение не становилось лучше, и мама купила мне очки. Я стала чаще падать в обморок – у меня появилась инвалидная коляска. Из-за всего этого я и была похожа на хронически больного ребенка. Много вы видели здоровых десятилетних девочек, обритых налысо и прикованных к инвалидному креслу? Никто не сомневался в том, что я больна. Даже я сама.

Винни ненадолго задумался.

– И многое из этого вы сами помните?

Я взяла вторую половинку маффина и откусила. Наверное, большинство людей, думая о детстве, вспоминает домашнее печенье с шоколадной крошкой, которое пекла бабушка, или сладкий аромат кокосового солнцезащитного крема, смешанный с солоноватым запахом кожи, обгоревшей за долгий летний день.

Когда я думала о детстве, то сразу вспоминала запах дезинфицирующего средства.

– Свои первые визиты к врачам я не помню, потому что была тогда слишком маленькой, – ответила я, – но когда я подросла, мама мне все объяснила. Она сказала, что, сколько бы мы ни ходили по клиникам, никто не смог выяснить, что со мной.

Взгляд Винни скользнул к хорошенькой девушке, которая собрала вещи и вышла из кафе. Что, если он потерял интерес к моему рассказу? Вдруг он оборвет интервью и я не получу деньги, которые хочу потратить на зубы? Я схватила второй маффин, на этот раз с шоколадной крошкой. Хотя бы поем бесплатно.

– События всегда развивались одинаково. Мама находила нового врача. Перед походом к нему она брила мне голову. Говорила, что в приемной можно посидеть в парике, но у врача в кабинете его нужно будет снять, чтобы сразу было понятно, как тяжело я больна.

В детстве я ненавидела показываться на людях с бритой головой. Я вполне могла сойти за мальчика. Но я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы отрастить волосы. Я даже не помнила, как они выглядели. Судя по маминому описанию, смотреть там было не на что, и я верила ей на слово.

– Мама всегда говорила мне, что сказать, когда придет врач, – продолжила я. – «Ты должна держаться храбро. Расскажи доктору, как ты себя чувствуешь в последнее время. Про головные боли, головокружение и рвоту. Не стесняйся. Если не расскажешь ему, он не сможет помочь».

Уплетая маффин с шоколадной крошкой, я рассказывала Винни про то, что просто повторяла мамины слова, когда врач входил в кабинет. Я не врала насчет того, что болею. Мне все время было плохо. Но четырехлетний ребенок не понимает, что такое «быстрая утомляемость». Все, что я знала о своем теле, исходило от мамы. Я верила ей.

Мама злилась, когда я отвечала односложно, и начинала раздувать проблему. «Изнуряющие головные боли, доктор, они у нее все время». Она перечисляла всю мою историю болезни начиная с младенческого апноэ. Я молчала и с ужасом ждала момента, когда она дойдет до восемнадцатимесячного периода. Именно тогда мне поставили пищевой зонд. Мама всегда поднимала мою кофточку, чтобы продемонстрировать трубку врачу. Для меня это было мучительно.

– Через тридцать минут врач уже был готов на все, лишь бы мама умолкла. Он замерял мой пульс, давление и температуру. Все мои показатели всегда были в норме, кроме веса. Килограммов всегда не хватало. Доктор предлагал какие-нибудь анализы, а если нет, то у мамы в сумочке всегда лежал блокнот, в котором находилась идея-другая для разогрева.

«Может, сделать биохимический анализ крови? Как насчет развернутого клинического анализа?» В этот момент она наклонялась поближе к врачу, подмигивала и шептала: «Я двенадцать лет проработала сиделкой», чтобы тот понял, что она вам не какая-нибудь нервная мамаша с паранойей. Она знает, о чем говорит.

Доктор в итоге соглашался: «Почему бы и нет? Я могу назначить клинический анализ», – и мама радостно хлопала в ладоши. Больше всего она любила, когда доктора с ней соглашались. Ей же просто хотелось, чтобы все объединили усилия и подобрали самое лучшее лечение для ее малышки.

Я потянулась к третьему маффину и бросила взгляд на Винни. К моему удивлению, он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня округлившимися глазами. Я положила в рот еще несколько крошек, начиная нервничать. Репортер не сводил глаз с моей руки, которой я прикрывала рот, пока жевала.

Винни нахмурился, все еще глядя на мой рот.

– А что ваш отец? У вас его не было, верно? Журналисты, освещавшие процесс, писали, что он умер, когда вы были совсем маленькой.

Впервые за очень долгое время (не помню, когда в последний раз такое было) я убрала руку от лица, прежде чем заговорить. Я перестала прятать зубы от Винни. Тот придвинулся ближе и поморщился, однако на его лице появился интерес. Все внимание журналиста теперь было приковано ко мне.

– Он умер еще до моего рождения, – сказала я.

– От чего?

– От рака, – соврала я.

На минуту меня охватило чувство вины, но сказать правду было слишком стыдно. Удивительно, как быстро эта ложь сорвалась у меня с языка и как легко Винни в нее поверил. Раньше я удивлялась тому, как мама умудрялась столько лет врать и не путаться. Но оказалось, что лгать намного проще, чем говорить правду.

Винни склонил голову, как будто в молитве за моего умершего отца. «Не верь кресту у него на шее, – прошептал мамин голос. – Этот хорек ни разу в жизни не молился». Винни снова поднял голову и открыл диктофон на телефоне.

– Не против, если я включу запись?

Я кивнула, и он нажал на кнопку. Я улыбнулась во весь рот. Винни слегка вздрогнул, но даже не попытался спрятать свой заинтересованный взгляд. У меня на щеках выступил румянец стыда, но это ничего. Зато я все-таки получу деньги, которые смогу потратить на зубы.

– А родственники с его стороны? – спросил Винни. – Вы с ними не знакомы?

Я покачала головой.

– Итак, ваша мама говорит всем, что вы больны, и ни вы, ни доктора – никто не ставит ее слова под сомнение. Вы все время ходите по врачам. А что дома? Как проходила ваша жизнь?

Я вгрызлась в третий маффин, выставляя напоказ зубы.

– Она забрала меня из школы в первом классе после того, как меня обидел один мальчишка. Сказала, что на домашнем обучении мне будет проще. До шестнадцати лет я почти все время проводила только с ней.

– Как она это объясняла?

– Говорила, что здоровье не позволяет мне общаться с другими детьми. Слабый иммунитет не сможет защитить меня от чужих микробов. Она все время пугала меня этим хромосомным дефектом. Я слишком боялась своей болезни, чтобы спорить с матерью. Поэтому просто сидела в своем инвалидном кресле, как образцовый пациент, пока она брила мне голову.

– Но не все же время вы сидели дома? – спросил Винни.

– Мы выходили из дома на прием к врачу, по делам и в гости к соседям, – ответила я. – До маминого ареста все вокруг считали ее святой. Она участвовала во всех благотворительных сборах продуктов, в субботниках у дороги и в лотереях. И все это при том, что дома у нее больная дочь. «Эта Пэтти просто невероятная», – говорили все. А ей именно этого и хотелось – чтобы они ее хвалили.

Винни задумался:

– Вы сказали, что почти ни с кем не общались до шестнадцати лет. Что тогда изменилось?

Я улыбнулась:

– Мы провели интернет.

Рассказывая Винни о том, как мне удалось остановить маму, я почему-то решила не упоминать Фила. Однажды в нашем чате я написала, что брокколи, индейка и картошка напоминают мне кленовый сироп, смешанный со сладкой ватой. Фил был первым, кто сказал мне, что ни у одного из этих продуктов не может быть приторного вкуса. Я описала странную горечь, которая оставалась в горле и на языке после маминой еды. Эта горечь жгла меня изнутри, чтобы я ни делала. Приторно-горький вкус ничем было не перебить: ни полосканием, ни жвачкой, ни водой, ни другими продуктами.

«Странно, что тебя никогда не тошнит от еды в больницах. Только от маминой», – заметил тогда Фил.

Этот момент сохранился в моей памяти в мельчайших деталях, словно сцена, застывшая в снежном шаре. Мне было шестнадцать. Я сидела за столом в маминой спальне, где она решила поставить компьютер. Дело было глубоко ночью. Только тогда я осмеливалась зайти в чат пообщаться с Филом. Мама спала на кровати в двух шагах от меня и громко храпела.

Я уставилась на экран компьютера. Пальцы застыли над клавиатурой. Моя болезнь. Мама. Болезнь связана с мамой. Раньше мне и в голову не приходило, что тут есть какая-то связь.

«Мне пора ложиться, – написала я Филу. – Спасибо, что выслушал».

Я вышла из чата и остаток ночи провела, переходя по ссылкам и по крупицам собирая информацию. Солнце уже поднималось, когда я нашла ее – фотографию маленькой коричневой бутылочки с белой крышкой и синими буквами. Однажды я видела такую, когда раскладывала вещи по местам после стирки.

Задержав дыхание, я крохотными шажками подкралась к маминому комоду и осторожно, сантиметр за сантиметром, выдвинула ящик с носками. В глубине его лежала та самая коричневая бутылочка. На ней синими буквами было написано: «Сироп ипекакуаны».

Я поспешила вернуться к компьютеру и просмотрела страницу в поисках деталей. Сироп ипекакуаны использовался, чтобы вызвать у детей и животных рвоту, когда они случайно проглатывали яд. Моя мама меня травила.

Я вдруг ощутила, как болезненно сжалось сердце. Рука не чувствовала мышку. Из-под меня словно выдернули кресло. Мне было страшно читать дальше. Внезапно меня окатило жаром, словно зловонное дыхание коснулось моей шеи.

Я резко обернулась, ожидая увидеть склонившуюся надо мной маму. Что бы я ей сказала? Но нет, мне почудилось. Она все так же лежала на кровати. Стеганое одеяло приподнималось и опускалось с каждым вдохом и выдохом. Даже во сне мама оставалась спокойной и уверенной в себе. Бессонница ее не тревожила. Я еще почитала, пока хватало смелости, а потом очистила историю поиска.

В то утро я легла в постель, не представляя, что делать дальше. Я выяснила, что мама добавляла мне в еду ипекакуану, но до меня все еще не дошло, что у меня нет никаких аллергий и проблем с пищеварением. Мне потребовалось еще шесть месяцев, чтобы понять, что, похоже, пищевой зонд мне не нужен. Постепенно я собрала по кусочкам весь пазл и осознала, что мама лгала мне во всем. Проблемы со зрением, хромосомный дефект – все это было ложью.

Выслушав меня, Винни сказал:

– Так, давайте сразу проясним этот вопрос: получается, на самом деле вы были полностью здоровы и проблема была только в том, что мать добавляла вам в еду сироп ипекакуаны? – В его голосе слышалось разочарование.

– Когда мне вообще давали еду, – заметила я. – Сироп объясняет рвоту. Все остальные симптомы были связаны с истощением.

– Но у вас же был пищевой зонд.

– После ареста мамы я выяснила, что она давала мне половину суточной нормы калорий.

Винни тихо присвистнул.

– Боюсь обидеть вас, но вынужден спросить… – Он помедлил. – Как вы могли этого не осознавать? В детстве – я еще понимаю, но у вас даже в пятнадцать лет не возникало подозрений?

Винни Кинг оказался мудаком. Мне резко захотелось вылить свой мерзкий кофе ему на колени. Я уже успела наслушаться таких комментариев: «Почему ты просто не встала с инвалидной коляски? Почему ты сама не готовила себе еду? Ты реально не знала, что изображаешь больную?» Все эти люди не спрашивали, а осуждали.

Я прищурилась, глядя на Винни.

– Мама не сочиняла мои симптомы. Меня все время тошнило. Меня действительно рвало от любой пищи, которую она ставила передо мной. У меня действительно очень сильно болела и кружилась голова. У меня никогда не было возможности самостоятельно готовить себе еду. Я была слишком слаба, а она – всегда на шаг впереди. Если ваша мама, ваши врачи и ваши соседи говорят, что вы больны, с чего бы вам в этом сомневаться? Мне действительно было плохо. А медицинская карта это подтверждала.

К десяти годам у меня были трубки в ушах, пищевой зонд, разваливающиеся зубы и лысая голова. Мне приходилось передвигаться в инвалидной коляске. У меня была аллергия почти на все существующие продукты. Я моталась по клиникам с подозрениями на рак, церебральные нарушения, туберкулез. Я сообщила Винни, что однажды мне чуть не провели катетеризацию сердца, – на самом деле это было не совсем так. Доктор отверг эту идею, как только мама ее озвучила. Но Винни уже слушал меня с неподдельным интересом.

Я сделала глубокий вдох и продолжила:

– Откуда мне было знать, что выпадение волос и затрудненное дыхание связаны с недоеданием? Откуда мне было знать, что все эти трубки в ушах и аллергии – просто выдумки, что моя мать лгала всем, когда я сама еще не умела говорить? – Я в тысячный раз подумала о ее предательстве и почувствовала, что глаза наполняются слезами, а голос теперь звучит на тон выше. – Есть вещи, которые ребенок просто не ставит под сомнение. Вот ваша мама, вот ваш папа. Вас зовут Винни. Вот это ваш день рождения. Когда вам исполнилось пятнадцать, вы разве начали спрашивать у родителей, правда ли это ваш день рождения?

Несколько слезинок скатилось по моим щекам. У меня не вышло создать крутой образ уверенного в себе человека, но эта версия меня была даже лучше. Такую меня Винни был готов слушать. Он состроил сочувственную гримасу, словно медсестра, которая только что воткнула в тебя иглу.

– Вы правы, прошу прощения. Я повел себя как скотина. Это похоже на стокгольмский синдром или какую-нибудь секту – людям со стороны не понять, что происходит внутри.

Я ничего не ответила. Повисло неловкое молчание. Мне хотелось съесть еще один маффин и побольше посветить зубами, но я боялась, что меня стошнит, если я откушу еще кусочек.

Винни прокашлялся:

– А что врачи? Вы вините их? Как они могли не понять?

Эту часть я запомнила еще с судебного процесса.

– Доктора рассчитывают на то, что родители лучше всех понимают состояние своего ребенка. Врач уверен, что мать действует в интересах ребенка и говорит правду. Если через пару месяцев кто-то из моих докторов начинал что-то подозревать, мы сразу же переходили к другому. Я успела полечиться у нескольких десятков врачей по всему штату. – Я провела рукой по волосам. – Мама говорила, что мы идем к новому специалисту, потому что предыдущему не хватило ума подобрать мне правильное лечение.

Винни поерзал на стуле.

– И как же вы ее остановили?

На самом деле цепочку событий, которая привела к маминому аресту, я запустила совершенно случайно. Я рассказала Алекс о происходящем не для того, чтобы она вызвала полицию, а для того, чтобы впечатлить ее. У Алекс были парни – больше одного, – она училась в большом городе на графического дизайнера. Я всю жизнь ею восхищалась. Мне просто хотелось поразить ее хоть чем-нибудь.

– Мне нужно было действовать, – сказала я вместо этого, – но я боялась сделать это сама, поэтому обратилась к подруге, про которую уже говорила, и она помогла мне сделать правильный выбор.

– Вы не скажете мне ее имя?

Я покачала головой. Алекс была бы очень рада вниманию, но это была моя история, а не ее.

– Понимаю.

Мы с Винни поговорили о судебном процессе. Я рассказала ему то, что он и так мог узнать из тогдашних новостей: никто в Дэдвике не выступил в защиту мамы. Один из моих бывших врачей дал показания. Он изначально подозревал, что «дело нечисто». Но именно из-за моих показаний она отправилась в тюрьму.

На следующее утро «Вестник Дэдвика» вышел с кричащим заголовком: «СУДЬЯ: ЯДОВИТАЯ ПЭТТИ ДОЛЖНА ОТВЕТИТЬ ЗА СВОИ ЗЛОДЕЯНИЯ». Репортеры писали тогда, что никогда еще в истории нашего округа присяжные не принимали решение так быстро. Маму признали виновной в жестоком обращении с ребенком при отягчающих обстоятельствах и посадили на пять лет. Ей запрещалось контактировать со мной до тех пор, пока я сама этого не захочу. Она провела в тюрьме уже несколько месяцев. Я впервые в жизни так долго с ней не разговаривала.

Мне хотелось уйти из кафе, убежать как можно дальше от Винни Кинга. Его интересовала только Роуз Голд из цирка уродов. Но я продолжила отвечать на его вопросы. Винни просто инструмент. Он нужен, чтобы донести мою версию правды. И без него у меня не будет денег на зубы. Я уже видела свою ослепительно белую улыбку. Незнакомцы будут улыбаться мне в ответ вместо того, чтобы морщиться.

«Мой маленький боец», – произнес мамин голос.

– Как думаете, почему ваша мама – простите мне мой французский – так долбанулась? Какая-нибудь детская травма? – Теперь Винни явно получал удовольствие.

– Кто знает, – ответила я и посмотрела в окно. Сосулька сорвалась с крыши и разбилась о тротуар.

Винни следил за мной, облизывая зубы. Я пыталась понять, осмелится ли он спросить про то, что интересует его больше всего.

– У вашей мамы, судя по всему, не все в порядке с головой. Вам ее не жаль?

«Ужасно жаль», – готова была закричать я.

Но людям не нравятся истории о прощении. Они хотят видеть, как горят мосты. Им нужна драма, на фоне которой их собственные жизни покажутся нормальными. Я уже начинала это понимать.

Я отвернулась от окна и уставилась на Винни. Я представила, как очередная падающая сосулька вонзается в голубой глаз. И получается глазной шашлык.

– Ни капельки, – соврала я.

5.

Пэтти

МЫ С РОУЗ ГОЛД стоим у двери дома, где я выросла. Я с трудом сдерживаю крик, рвущийся из горла. Я забираю у дочери Адама, потому что ей нужно найти ключи в сумочке. Держа на руках малыша, глядя на то, как шевелятся его пальчики, я успокаиваюсь и вспоминаю, почему я здесь.

Роуз Голд вздыхает с досадой и глубже зарывается в сумку. Пока дочь ищет ключи, я осматриваюсь. Справа от гаража начинаются заросли. Когда я была маленькой, там был целый лес, но к тому времени, когда я покинула этот дом, половину деревьев вырубили, чтобы построить торговый центр.

Через улицу стоит жалкая развалина, принадлежавшая Томпсонам. Помню, двое мальчишек, их сыновья, постоянно возились с металлоломом во дворе. Их лица всегда были в грязи, даже утром. «Как варвары», – ворчала моя мать, глядя на них из окна.

Томпсоны привлекали меня, потому что у них была лошадь. Правда, я никогда не видела, чтобы она выходила из загона. Но в один прекрасный день она исчезла. И сами Томпсоны тоже. Никто не знал, куда они подевались, но свой хлам они забирать не стали. Теперь их двор, заросший травой по колено, завален покрышками и упаковками от фастфуда. Думаю, здесь по-прежнему тусуется местная шпана. Поверить не могу, что Пибоди так и не заставили никого убраться на заброшенном участке. Такое уродство прямо под окном.

За гаражом сохранилась площадка для бассейна, которую мы строили вместе с отцом и моим братом Дэвидом. Я делаю несколько шагов в ту сторону. Дерево потрескалось, краска облупилась, а огромная дыра в центре площадки по-прежнему пустует. У отца были грандиозные планы: он хотел построить наземный бассейн, но так и не закончил его.

Роуз Голд наконец вытаскивает ключи из сумки, открывает дверь и перешагивает порог, но перед этим забирает у меня Адама.

– Привет, красавчик.

Она улыбается, покачивая малыша, гладя его по щекам и целуя в лобик. О родной матери она забыла. Ей важен только он. Нужно будет исправить эту ситуацию.

Я вхожу следом за Роуз Голд в дом и оказываюсь в нашей старой гостиной. Стены по-прежнему покрыты панелями из темного дерева. Ковер стального цвета совсем истерся, его пора заменить. Мебели немного: два коричневых кресла, журнальный столик и старенький телевизор. Стены голые: ни семейных фото, ни картин – ничего нет. Невероятно, но дом стал еще более неуютным, чем раньше.

– И давно ты сюда переехала? – спрашиваю я.

Роуз Голд жестом велит мне следовать за ней по коридору, ведущему к спальням.

– Несколько месяцев назад. Я пока не успела здесь ничего отремонтировать. Все время уходит на малыша.

Мы подходим к спальне моих родителей. Она закрыта. Роуз Голд толкает дверь.

Первое, что бросается в глаза, – это цвет, точнее его отсутствие. Все в комнате белое: и стены, и покрывало на кровати, и комод. Даже детская кроватка, стоящая в углу, сделана из белого дерева. А я готова была поспорить на свою левую грудь, что увижу какое-нибудь сочетание розового, фиолетового и аквамарина. Это были любимые цвета моей дочери.

Кровать аккуратно заправлена, хотя подушка с одного края примята, как будто из нее вырвали часть набивки. На стенах нет ни фотографий Адама, ни моих, ни чего-либо еще. Все чистое, четко организованное и обезличенное. Комната напоминает мне нечто среднее между палатой в психушке и монашеской кельей.

Я понимаю, что Роуз Голд ждет моей реакции, поэтому киваю:

– Тебе подходит.

Она идет дальше и открывает дверь в мою детскую спальню:

– Я подумала, что ты можешь пожить тут.

Стены покрашены губкой в сиреневый цвет. Единственный предмет мебели в комнате – это хлипкая двуспальная кровать с простым белым бельем. Пожалуй, глупо было бы ожидать, что дочь отдаст мне главную спальню. Теперь хозяйка она, а я просто гость, хоть и рассчитываю сделать все, чтобы задержаться здесь надолго.

Проследив за направлением ее взгляда, я смотрю наверх. На потолке нарисованы два огромных и очень реалистичных глаза. Я отскакиваю назад, вскрикнув. Бледно-голубые глаза смотрят на меня так, словно я их расстроила.

Роуз Голд усмехается:

– У семейки Пибоди было странное чувство юмора.

Мне с трудом верится, что это «произведение искусства» нарисовано по заказу Пибоди. Даже в молодости они принадлежали к тому типу людей, для которых вечерняя партия в шахматы – уже бешеная тусовка. Такие, как они, украшают дом школьными поделками детей. А эти глаза нарисовал кто-то талантливый.

Отходить к двери бесполезно. Глаза смотрят на меня, куда бы я ни встала. Их нужно закрасить. Немедленно.

– А это, как тебе известно, третья спальня, – говорит Роуз Голд, стоя у двери напротив.

Это была комната моего старшего брата. Я закрываю дверь в свою спальню, чтобы скрыться от глаз, и заглядываю в спальню Дэвида. Там пусто, если не считать нескольких нераспечатанных коробок. Но я, словно наяву, вижу его стол, заваленный рисунками, дневник в кожаном переплете, спрятанный под матрасом, тумбочку, а на ней раскрытый швейцарский нож с торчащим наружу копьевидным лезвием. Я торопливо прохожу мимо комнаты и останавливаюсь в ванной, которую нам четверым приходилось делить.

Роуз Голд идет за мной, прижимая к себе Адама.

– Все в порядке?

Я разжимаю пальцы, стиснувшие столик, в который встроена раковина, и слабо улыбаюсь, глядя на отражение дочери в зеркале.

– С этим домом связано много воспоминаний.

Роуз Голд улыбается в ответ.

– Я подумала, что мы могли бы вместе воскресить некоторые из них. Я бы хотела побольше узнать о своих родственниках. – Роуз Голд не знала своих бабушку и деда: мой отец умер почти сорок лет назад, а мать – тридцать.

Дочь выходит из ванной, баюкая Адама, и направляется в кухню. Я смотрю на свое побледневшее лицо в зеркале и ломаю голову. Зачем Роуз Голд купила дом моих родителей? Может, она все еще зла на меня. Может, ненавидит меня настолько, что готова даже купить дом, лишь бы насолить мне. Но если так, зачем вообще было пускать меня к себе? Почему она просто не уехала в другой штат, не начала с чистого листа? Разумеется, если бы она уехала, я бы ее нашла.

Я выскакиваю из тесной ванной, спасаясь от клаустрофобии, быстро обхожу кухню – все те же шкафы из темного дерева и оливковые столешницы – и возвращаюсь в гостиную, готовая упасть в кресло.

– Погоди, – говорит Роуз Голд, открывая дверь в подвал. – Ты же еще не была внизу.

Мое тело напрягается, а ноги превращаются в желе. Я помню подвал недоделанным, с голым бетонным полом и стенами. Планировалось превратить его во вторую гостиную, но в итоге там обосновался отец. У него был рабочий стол с инструментами и холодильник размером с гроб, куда он складывал всю добытую оленину. Я не спускалась туда с семи лет. Даже к дверной ручке не притрагивалась. Каждый год, начиная с 1961-го, третьего октября я все вспоминаю, как бы ни старалась забыть.

– А зачем? – говорю я. – Там что-то изменилось?

– Нет, но я поставила там беговую дорожку. Мне ее отдал мистер Опал. Он купил новую, а эту выставил у своей подъездной дорожки. Я проезжала мимо, увидела это и постучалась к нему, чтобы спросить, сколько тренажер стоит, а мистер Опал сказал: «Для тебя, милая? Ты столько пережила, забирай бесплатно».

Роуз Голд ухмыляется, и у меня возникает недостойное матери желание влепить ей пощечину, чтобы стереть эту усмешку с ее лица. (Вот видите? Я честно говорю о своих недостатках.) Да будь в подвале целое пиршество ко Дню благодарения, я бы все равно туда не сунулась.

Я сажусь в кресло и устраиваюсь поудобнее.

– Я потом посмотрю. Сегодня был непростой день.

Роуз Голд кивает:

– Конечно. Я не хотела тебя переутомлять.

Я переключаю внимание на телевизор, и мое сердце снова начинает колотиться.

– Надеюсь, ты не смотришь новости? Эти проклятые журналюги сломали нам жизнь. Ты же это понимаешь? – Мой голос звучит слишком истерично, но я ничего не могу с собой поделать. – Если ты веришь хоть одному их лживому слову, я просто не знаю, что с тобой сделаю.

– Мам, успокойся, – терпеливо отвечает Роуз Голд. – У меня нет кабельного телевидения и даже антенны для самых основных каналов. Это просто экран, чтобы смотреть кино и «Нетфликс».

Я неуверенно киваю, поскольку не представляю, как все это работает и что я пропустила, пока сидела в тюрьме. Когда Роуз Голд была маленькой, я разрешала ей смотреть только несколько диснеевских мультфильмов. Не хотела, чтобы телевизор отравил ей мозги.

– Извини. На меня слишком много всего свалилось. Кажется, мне пора вздремнуть.

– Тогда я пойду сцежу молоко. – Роуз Голд не выпускала Адама из рук с тех пор, как мы вошли в дом. Она уходит по коридору с малышом на руках, напевая «Лепим-лепим пирожки».

– Можешь сделать это прямо здесь, я не против, – кричу я ей вслед.

– Да нет, ничего, – отвечает она. Дверь комнаты моих родителей захлопывается, а потом я слышу, как тихонько поворачивается замок.

Мне тяжело сдержать раздражение, которое вызвал этот жест, но я стараюсь проявить понимание. Может быть, ей неловко сцеживать при мне. Может быть, она еще не привыкла к материнству. Может быть, ей нужно личное пространство. Может быть, может быть, может быть.

Наверное, я успела задремать, потому что, когда я открываю глаза, Роуз Голд сидит во втором кресле и баюкает Адама, глядя на меня. Я вздрагиваю, вспомнив глаза на потолке спальни. Роуз Голд продолжает пристально смотреть на меня, так что я поднимаюсь.

– Не пора ли мне приготовить ужин?

Роуз Голд пожимает плечами:

– Почему нет. У меня есть все необходимое для супа с тортеллини.

Я готовила его, когда она была ребенком, – для себя, разумеется. Ее бы от него только стошнило.

На кухне я достаю замороженные тортеллини, итальянские колбаски и сливочный сыр с травами из холодильника. Пошарив в кладовке, я нахожу томатное пюре, консервированные помидоры и куриный бульон. Через несколько минут колбаса уже шипит на сковородке, а все жидкости смешаны в моей старенькой кастрюльке. Я по многому скучала в тюрьме, но по готовке – никогда. Впрочем, и в ней есть свои плюсы: эта монотонная работа все же требует некоторой степени концентрации, так что не успеваешь думать ни о чем другом.

За час я растопила плавленый сыр в бульоне, сварила пасту и обжарила колбаски. Я разливаю суп по мискам, с восторгом глядя на свое первое творение после выхода из тюрьмы. Пусть это довольно глупо, но я горда собой.

– Ужин готов!

Роуз Голд садится за стол напротив меня. Я пододвигаю к ней ее порцию, а потом беру ложку. Я многие месяцы мечтала о том, как впервые поем на свободе. В этих мечтах я смаковала каждый кусочек и наслаждалась каждым глотком. На самом же деле я торопливо хлебаю суп, работая ложкой так быстро, как могу.

– Кажется, я проголодалась, – смущенно говорю я, поднимая взгляд. – Ты не хочешь добавки? – Тарелка Роуз Голд полна до краев. – Что случилось? Тебе не нравится суп? Я что-то не так приготовила?

Роуз Голд качает головой.

– Я не голодна. Поздно пообедала перед тем, как забирать тебя. Ты злишься? – В ее голосе слышится искреннее сожаление, так что я решаю ее простить.

– Конечно нет. Там еще много осталось, завтра поешь.

Я принимаюсь за вторую порцию. А Роуз Голд за шесть минут шесть раз набрала супа в ложку и тут же вылила обратно. Менее терпеливая мать уже сказала бы ей, чтобы прекращала играть с едой. Но я всегда была терпеливой.

Когда с ужином покончено – ела только я, – Адам начинает плакать в спальне.

– Сходи за ним, – говорю я. – А я тут пока приберусь.

Я загружаю посудомоечную машину и мою кастрюлю, слушая, как моя дочь успокаивает моего внука. Она воркует и шепчет ему что-то, и малыш затихает. Я удивлена тем, что у Роуз Голд проявился материнский инстинкт. С другой стороны, я ведь помню ее подростком. Приходится постоянно напоминать себе о том, что она теперь взрослая женщина. И все же должно быть что-то, к чему она окажется не готова, вот тогда-то я и приду на помощь.

Роуз Голд приносит Адама на кухню. Она трется носом о его щеку, а малыш улыбается, обхватывая ее палец своей крошечной ручонкой. Я корчу ему рожицы, протирая стол. Какой же Адам еще маленький.

Когда я заканчиваю с уборкой, мы переходим в гостиную и садимся каждая в свое кресло. Роуз Голд устраивает малыша на коленях, берет в руки пульт и пролистывает список фильмов. Я замечаю, что у нее нет дисков, все фильмы уже в телевизоре. Когда все успело так измениться?

Она останавливается на фильме, о котором я никогда не слышала.

– Что за «Голодные игры»? – спрашиваю я.

Роуз Голд смотрит на меня так, будто я инопланетянка.

– Антиутопия, там в каждом из двенадцати районов раз в год выбирают по мальчику и девочке, и все они должны сражаться насмерть в реалити-шоу.

Я прижимаю ладонь к губам:

– Звучит ужасно.

Роуз Голд пожимает плечами и продолжает листать. К моему удивлению, она выбирает «Титаник». По-моему, там поднимаются слишком взрослые темы, но я молчу. А потом украдкой бросаю на нее взгляд.

– Может, мне взять Адама ненадолго? – предлагаю я. – Ты так устала.

Роуз Голд окидывает малыша взглядом, покрепче обнимает его, а потом передает мне.

Я обхватываю его руками, которые по размеру идеально подходят для того, чтобы носить младенцев. Я держу перед ним ярко-зеленую погремушку, и он радостно бьет по ней ручкой. Когда я щекочу ему пятки, он начинает гулить. Я высовываю язык и подмигиваю. Я молчу о том, что я создана для материнства.

Мне хочется задать дочери столько вопросов: трудные ли были роды, легко ли ей справляться с ребенком, нравится ли ей работа? Я хочу знать все, чем Роуз Голд готова со мной поделиться, но сейчас она напоминает койота Вайла[7], на которого только что упал булыжник. Я молчу, сосредоточившись на малыше.

Через несколько минут я понимаю, что считаю его вдохи. Точнее, секунды между вдохами. Привычка – вторая натура. В первую ночь, когда я привезла Роуз Голд домой, я смотрела на нее как завороженная. Покажите мне любого другого спящего ребенка, и я скажу, что предпочту посмотреть, как пара старых хрычей играет в гольф. Но если это твой малыш… Спросите любую мать. Она вам подтвердит.

Роуз Голд дышала, а потом перестала. Время тянулось бесконечно. Каждая секунда за четыре. Мои глаза прожигали маленькую головку дочери. Я хватала ртом воздух, мысленно умоляя ее сделать то же самое. Рука сама потянулась к телефону. Я успела набрать девятку, когда Роуз Голд задышала. Тихий вдох показался мне ревом морской волны. Прошло полчаса, может и час, а я, оцепенев, все смотрела на свою крошку и слушала, как из ее тельца вырывается дыхание.

В ту ночь я так и не уснула. Вместо этого я думала о времени, проведенном в больнице. Там всегда были те, кто знал, что делать. Они следили за моей малышкой, как за родной.

Я придвинула кресло-качалку к ее колыбельке и начала считать секунды между ее вдохами. «Раз-Миссисипи». Я заставила себя медленно произнести про себя название штата, отдавая должное каждому слогу. Мозг хитрая штука, он умеет сжимать слова в один звук, складывать их, как меха аккордеона, сминать, как машину в аварии. «Два-Миссисипи».

Сколько нужно насчитать Миссисипи, прежде чем звонить? В то время у большинства не было интернета. Я боялась выйти из комнаты за книгой «Чего ждать, когда ждешь ребенка», в которой закладок было немногим меньше, чем страниц. И мама, и папа к тому времени уже умерли. Дэвид и Грант тоже. «Ты одна, – напомнила я себе. – Ты ко всему готова. Три-Миссисипи».

Но невозможно подготовиться к остановке дыхания у твоего ребенка. Я решила, что пять – это подходящая цифра. Учитывая, что каждая из моих «Миссисипи» длилась, скорее всего, больше секунды, можно сказать врачу, что между вдохами прошло восемь-десять секунд. «Четыре-Миссисипи».

Никому не хочется быть той самой чокнутой мамашей. Которая делает из мухи слона. Которая названивает каждые пять минут. При виде которой медсестры закатывают глаза. Но ведь у Роуз Голд почти не работает иммунная система. Ее печень размером с крупинку. Разве это не оправдывает мое волнение? «Пять-Миссисипи».

Я схватила телефон. Педиатр сказал мне, что диагноз «апноэ» рассматривается только при задержке дыхания на двадцать секунд и более. Все, что меньше, – просто повод «быть повнимательнее». Как будто я могла переключить внимание хоть на что-то еще, пока моя дочь не дышала. Как будто я могла разгрузить посудомойку или постирать белье. В моей голове крутились мысли о том, как пять секунд превратятся в двадцать, а двадцать секунд – в минуту, а минута – в смерть.

В ближайшие несколько дней я только и делала, что считала Миссисипи между вдохами Роуз Голд. Один раз дошло до пятнадцати. После девяти я положила руку на телефон. Начиная с «десять-Миссисипи», я набирала номер врача – по одной цифре на каждый счет, чтобы к двадцати секундам звонок уже начался.

Через неделю после того, как я привезла ее домой, я досчитала до восемнадцати – и все равно позвонила.

– Прошло двадцать секунд, – сказала я. – Я хочу привезти ее на обследование.

На следующий день я вышла от педиатра, вооруженная аппаратом для искусственной вентиляции легких, лекарствами и планом действий. Так все и началось.

– Мам? – Голос Роуз Голд вырывает меня из забытья. – О чем ты задумалась? У тебя такое странное выражение лица.

Я бросаю взгляд на Адама. Он снова заснул. Я продолжаю покачиваться в кресле.

– Просто кое-что вспомнилось, – говорю я.

Роуз Голд, внимательно посмотрев на меня, все же решает ничего не говорить. Мы снова переключаем внимание на экран, где Роуз и Джек уже танцуют джигу на нижней палубе с пассажирами третьего класса.

– Так как вы с Грантом познакомились? – спрашивает Роуз Голд.

Я резко поворачиваюсь к ней, чуть не забыв, что у меня на руках ребенок.

– С чего вдруг такие вопросы?

Она указывает на спящего сына:

– У меня теперь свой ребенок. Хочу когда-нибудь тоже рассказать ему о его корнях.

«Его корни – это мать, которая думала не головой, а пятой точкой, и отец, который был еще хуже», – хочется сказать мне.

Роуз Голд и раньше задавала этот вопрос, но мне всегда удавалось уйти от разговора. На этот раз я решаю ответить честно.

– Я приехала в свой старый колледж, где когда-то получила диплом сиделки. Я искала программы повышения квалификации, чтобы меня повысили до старшей медсестры. Я встретила его в столовой.

– Сколько тебе было лет?

– Тридцать четыре.

В назначенное время я пообщалась с представителем приемной комиссии, а потом отправилась в столовую пообедать. Не сказать, чтобы в муниципальном колледже Галлатина продавалась такая уж свежая и здоровая пища, но я поддалась ностальгии. В столовой я взяла тарелку сырных палочек из моцареллы (куда там Сыну Божьему! сырные палочки – вот величайший дар Господа человечеству).

Я расправлялась уже со второй палочкой, когда на мою скамейку сел парнишка. На вид лет двадцати с небольшим. Сел он не слишком близко. На самом деле он выбрал идеальное расстояние: достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство, и достаточно близко, чтобы можно было завязать беседу. Особой привлекательностью он не отличался, но отглаженная рубашка хорошо смотрелась на его стройной фигуре.

«Привет», – сказала я, обращаясь скорее к сырной палочке, чем к этому коротко стриженному светловолосому парню. Он повернулся ко мне: «Привет?» Его голос звучал так, будто это был вопрос. Я могла бы с первого слова догадаться, что этот парень не из тех, кто может сделать первый шаг.

Роуз Голд прерывает мои воспоминания:

– И долго вы были вместе?

– Несколько месяцев, – отвечаю я.

– Ты никогда не думала о том, чтобы выйти за него?

Я давлюсь смехом:

– Боже, нет уж.

– Почему нет? – спрашивает она с таким серьезным видом, что я понимаю: тут следует проявить осторожность.

– Потому что я была готова повзрослеть. А он – нет.

Я говорю дочери, что Грант Смит стал моим парнем слишком быстро. Говорю, что, как всякая влюбленная девчонка, не обращала внимания на тревожные сигналы: на расширенные зрачки, на повышенное потоотделение, на то, что он прятал что-то под подушки, когда я неожиданно заходила в гости. Я давно ни с кем не встречалась, стыдно признаться, сколько месяцев (ладно, лет) у меня не было секса. Я не мечтала о том, что пойду под венец с ее отцом, который был на двенадцать лет младше меня, но он подходил для того, чтобы приятно провести время, пока не найдется кто-нибудь получше. Грант мог связать два слова и не казался при этом полным идиотом. Я никогда не говорила, что нашла в нем родственную душу.

К тому моменту я уже задумывалась о детях. Очень часто задумывалась. Не о том, чтобы завести детей с ним, а о том, что мне хочется ребенка для себя. Ночами я мечтала о крошечных пальчиках и придумывала имена для девочек. Иногда я думаю, что сама напророчила себе ребенка, потому что так много мечтала о детях, лежа рядом со своим парнем. Как иначе объяснить то, что я забеременела, хотя принимала противозачаточные?

Я долго размышляла о своей проблеме, прежде чем сказать ему. Да и проблема ли это? Я так давно хотела ребенка, и вот оказалось, что он уже растет у меня в животе. Может, мы станем счастливой семьей. Может, он перейдет к наступательной тактике. Сыграет домашний матч. (Все, у меня закончились спортивные метафоры.) Может, ему нужен ребенок, чтобы остепениться. Ну конечно.

Ее отец пришел в ужас, это свойственно большинству молодых людей. Он не хотел ребенка – у него вся жизнь была впереди – и поверить не мог, что я «так с ним поступила». Его переполняли подозрения и злоба, и, сказала я Роуз Голд, стало невозможно разобраться, говорит ли со мной он или метамфетамин. Я не могла впустить ребенка в его мир. Пришлось смириться с тем, что предстоит справляться одной.

Из нас не получилось идеальной «Семейки Брейди»[8], на что я надеялась изначально, но, если уж на то пошло, Майк Брейди был унылым занудой. Я и сама могу вырастить ребенка. Себя же я вырастила? И вышло неплохо. Я разорвала отношения с Грантом и начала подбирать себе дом.

Роуз Голд снова встревает:

– А он умер от передозировки?

– Так мне говорили.

– То есть ты не знаешь наверняка?

– Знаю. – Я хмурюсь, глядя на дочь. – Я просто хотела сказать, что мы тогда уже не общались. Мне сказал кто-то из его соседей.

– Кто?

– Я не помню. – Я начинаю раздражаться.

– Где он похоронен?

– Господи, да откуда мне знать?

– Я подумала, может, тебе говорили, – отвечает Роуз Голд. Она расспрашивает с умом.

– Прости, если это прозвучит жестоко, – говорю я, – но Грант не хотел быть твоим отцом.

– Да уж, в этом я не сомневаюсь, – с горечью произносит Роуз Голд.

По экрану бегут финальные титры. Мы следим за проползающими именами. Потом я выключаю телевизор, и комната погружается в тишину. Роуз Голд зевает и потягивается в своей мешковатой толстовке.

Дочь забирает у меня Адама и прижимает его к себе. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но в этот момент ее телефон начинает громко вибрировать на журнальном столике перед нами. Я наклоняюсь посмотреть, кто звонит, но Роуз Голд хватает мобильник раньше, чем я успеваю что-то увидеть.

Она смотрит на экран. Ее лицо стремительно бледнеет, а руки начинают трястись. На секунду мне становится страшно: а вдруг она выронит Адама?

– Можешь подержать его? – бормочет Роуз Голд и сует малыша мне в руки.

Она торопливо проходит по коридору, сжимая телефон. Через несколько секунд захлопывается дверь ее спальни. Замок защелкивается. Я сижу в кресле и покачиваю Адама, размышляя о том, что увидела.

Кто-то хочет поговорить с моей дочерью. Вопрос в том, почему она не хочет говорить с этим кем-то.

6.

Роуз Голд

КОГДА ИНТЕРВЬЮ ЗАКОНЧИЛОСЬ, я взяла бумажный пакет, в котором лежали все мои вещи для ночевки, и вышла из кафе. Я села в фургон и вбила адрес Алекс в телефон.

Она жила в Лэйквью, так что я проехала на север по Вестерн-авеню и повернула направо, на Фуллертон, думая о том, что солгала Винни. Разумеется, мне было жаль маму. По вечерам я нередко смотрела на пустое кресло, стоявшее у меня в квартире, и мне даже хотелось, чтобы в нем сидела она. Она рисовала пальцем буквы у меня на спине и заплетала мне парики. Она сочиняла безумные приключения, в которые мы отправлялись, не выходя из дома. Она обнимала меня так крепко, что в легких не оставалось воздуха. Она боролась за меня. Несмотря на все ее грехи, я знала, что она меня очень сильно любила.

Но никому не интересны положительные качества женщины, попавшей в тюрьму за жестокое обращение с ребенком. Я начала понимать, что людям очень хотелось рассортировать окружающих: в это ведро хорошие, в это плохие, третьего не дано, пусть даже большинство из нас на самом деле находится где-то посередине. Любой, кто знал нашу историю, видел в маме злодейку. В ночь после вынесения приговора присяжные, должно быть, спали крепким сном праведников, воображая себя рыцарями в сияющих доспехах. Но ведь они отняли у меня мать. Иногда я была этому рада, а иногда мне казалось, что меня лишили жизненно важного органа.

Все это крутилось у меня в голове, пока я искала парковку в Бельмонте. Мне не хотелось провести выходные, утопая в жалости к Пэтти. Стоя на светофоре, я успела загуглить стокгольмский синдром. Винни ошибался. Я не пленница, да и маме я давно уже не доверяю. Тому, что она сделала со мной, нет оправдания. Я припарковалась, закрыла фургон и пешком отправилась к квартире Алекс.

В кармане завибрировал телефон.

Фил: Есть какие-нибудь интересные планы на сегодня?

Я: Нет, работаю.

Фил: Я тоже весь день за рабочим столом.

Я помедлила. Разве Фил не работает инструктором на горнолыжном курорте? По крайней мере, так он мне сказал.

Я: Новая работа?

Фил: Да, пару раз в неделю делаю бумажную работу на лыжной базе.

Коробочка с ключами была прикручена к забору. Я достала запасной ключ и вошла в дом, как велела мне Алекс. Преодолев три пролета скрипучих ступенек, я остановилась у двери квартиры, тяжело дыша. Затрудненное дыхание – это было начало знакомого мне с детства процесса. Скоро начнет кружиться голова. Потом перед глазами забегают мохнатые паучки. Если я не смогу остановить их, то упаду в обморок. Буду лежать без сознания на этом грязном коврике, пока кто-нибудь меня не обнаружит. Что, если Алекс и Уитни придут домой поздно? Я могу впасть в кому. Меня отвезут в больницу, будут колоть толстыми иглами, может, даже сделают операцию, которая мне не нужна. Я постучала по деревянной дверной раме, опасаясь, что напророчу себе все это. Послышалось чье-то тяжелое дыхание, и через мгновение я поняла, что это мое собственное.

Я прислонилась к двери и подождала. Паучки так и не появились. Голова не кружилась.

– Прекрати выдумывать глупости, – сказала я себе, отпирая дверь квартиры. Дома никого не было.

Предметы, которыми наполнили свой дом Алекс и Уитни, в некоторой степени отвлекали внимание от дешевой мебели и старой бытовой техники. Над диваном висели яркие пестрые картины. У стены стоял белый холст, на котором красной краской из баллончика было написано «ТЫ ГОНИШЬ», но вверх ногами. Я не поняла, в чем фишка, но от этого все казалось мне только круче. Усевшись на синий диван, я достала телефон, чтобы написать Алекс.

Я: В ернулась с интервью для «Сплетника». Готова потусить в любое время.

До этого момента я ничего не говорила ей об интервью. Во-первых, в глубине души я боялась, что она захочет пойти со мной. Во-вторых, я решила приберечь эту новость до того момента, когда мне потребуется привлечь ее внимание.

Через тридцать секунд мой телефон зазвонил. Алекс. Я попыталась вспомнить, когда она в последний раз мне звонила.

– С какого интервью? – спросила она вместо приветствия.

– Привет, Алекс, – сказала я.

– Ты давала интервью для «Сплетника»? – спросила она как можно громче, чтобы все вокруг наверняка услышали. Интересно, кто там рядом с ней.

– Журналист даже купил мне вкуснющие маффины и латте с «Нутеллой». – Я постаралась справиться с голосом и говорить спокойно.

– Хочу знать все! Буду дома через десять минут.

Она повесила трубку.

Восемь минут спустя в замке повернулся ключ. Алекс – высокая, стройная, со своим фирменным высоким хвостом из светлых волос – вошла с рюкзаком на плече. На ней была дизайнерская одежда для тренировок, купленная с сорокапроцентной скидкой в спортивном магазине, где Алекс подрабатывала. Она бросила рюкзак на пол и уселась на диван напротив меня. Иногда меня поражало то, как мало в ней было от миссис Стоун. Алекс, бывало, таскала мне конфеты, пока мама не видела.

Алекс вцепилась в мои колени. В последний раз она делала что-то подобное, когда я рассказала ей про маму. Мне очень хотелось протянуть руку и погладить ее хвост, но я сдержалась.

– Расскажи мне все, – потребовала она.

Следующий час я провела, в мельчайших деталях описывая интервью. Алекс жадно ловила каждое слово. Я решила простить ее за то, что она игнорировала меня несколько месяцев. Ей явно было небезразлично – она даже перевела телефон в беззвучный режим.

– Тяжело тебе было, наверное, – сказала Алекс, когда я договорила. Она сидела в глубокой задумчивости, теребя кончик своего хвоста. – Ты не побоялась выйти и открыто рассказать обо всем. Горжусь тобой. – Она сжала мою коленку. Я пожалела, что не в шортах: утром я побрила ноги, и они теперь были гладкие, как шелк. Я вспомнила, как десять месяцев назад впервые нанесла крем для бритья в ванной у миссис Стоун.

Я улыбнулась уголками губ, не показывая зубы, хотя мне хотелось улыбаться во весь рот.

– Мне так надоело быть жертвой, – ответила я, позаимствовав слова у Винни.

– И когда интервью выйдет? – Алекс вскочила с дивана и пошла на кухню. – Смузи?

Я никогда раньше не пробовала смузи.

– Давай. А статья, думаю, через месяц-другой.

На лице Алекс проступило разочарование.

– Но скоро у меня будет фотосессия, – соврала я. Винни дал мне понять, что для материала они используют какое-нибудь старое фото из тех, что у них есть. – В фас снимать не будут. Может, сделают в профиль или типа того.

Алекс кивнула:

– Правильно. Тебя и так достаточно преследовали.

– Да. И потом, всей стране не обязательно видеть, какая я страшная.

Алекс не ответила. Я записывала в заметках на телефоне рецепт, следя за тем, как она высыпает в блендер пол-упаковки замороженной клубники, а потом добавляет один банан, десять кубиков льда и немного молока. Теперь можно будет попытаться повторить то же самое дома. Пока она готовила, я следила за ее длинным светлым хвостом, представляя, как отрезаю его и приклеиваю к своей голове.

Алекс вернулась на диван с двумя розовыми смузи и протянула один из них мне.

– Ты не страшная, – сказала она. – Твое лицо уникально, и главное – оно твое.

Я уставилась на Алекс. Интересно, ей самой когда-нибудь говорили, что ее лицо «уникальное»? Наверное, нет, иначе она бы не считала это комплиментом. Я вздохнула и сделала глоток смузи. Меня удивил его свежий, нежный вкус.

– Когда фотосессия? – спросила Алекс.

– Примерно через неделю. Винни сказал, что фотограф мне позвонит. – Уже второй раз за день вранье легко сорвалось с моих губ. Это меня удивило. Если я не буду осторожна, ложь может превратиться в привычку.

– А можно мне с тобой?

Алекс смотрела на меня с восторгом и надеждой. Раньше дочь Мэри Стоун никогда мне не улыбалась так – как будто впервые в жизни у меня было что-то, что нужно ей. Все мои внутренности сжались при мысли о том, что мне придется ее расстроить.

– Не знаю, Алекс. – Я помедлила. – Чем больше там соберется народу, тем сильнее я буду стесняться.

– Да ладно тебе, – возразила она. – Я подскажу, какой лучше сделать макияж и как уложить волосы. Чтобы тебе не нарисовали совсем чужое лицо. Ну, ты же все-таки хочешь быть похожа на саму себя.

Иногда я задумывалась, осталось ли у нас с Алекс хоть что-то общее, кроме родного города. В детстве мы так прекрасно ладили: строили аттракционы из всякой ерунды, которая валялась в доме; представляли, что ковер в гостиной – это лава; устраивали собачьи конкурсы красоты для игрушек из серии «Щенок в кармане», которые были у Алекс. В детстве дружить было проще.

Она ждала ответа, причем положительного. Ладно. Потом можно будет придумать причину, чтобы объяснить, почему все отменилось.

– Ну ладно, если хочешь… – сказала я.

– Ура! – Алекс захлопала в ладоши. – Боже мой, просто невероятно! Подумать только, «Сплетник»!

Я улыбнулась, спрятав зубы за стаканом смузи. Алекс столько для меня сделала, я могу порадовать ее хотя бы так.

Она продолжала теребить кончик хвоста, вылавливая воображаемые посеченные кончики.

– Как дела у моей мамы?

Я поняла, что не заходила к миссис Стоун уже месяц, если не больше, и тут же пообещала себе навестить ее, как только вернусь в Дэдвик. Она так помогала мне в трудные минуты.

– Скучает по тебе, – сказала я. – Приезжай почаще.

– Зачем? – ответила Алекс, обращаясь к пряди волос, которую рассматривала. – Теперь, когда у нее есть ты, на меня времени не осталось.

На мгновение я удивленно застыла. Алекс никогда раньше не говорила ничего подобного.

– Неправда, – возразила я.

– Раньше она звонила мне каждый день. До того как посадили твою маму. – Алекс посмотрела на меня и пожала плечами. – Но ничего страшного. Я все понимаю.

Я не знала, что сказать.

– Ты должна съездить домой и увидеться с ней.

– Съезжу, – ответила Алекс.

Голова опущена, зрительного контакта нет… Кажется, я начала понимать язык тела. В этой комнате я была не единственной лгуньей.

Ближе к ночи мы с Алекс встретились с ее друзьями в баре. По пути туда она сообщила мне, что знакома с тамошним вышибалой, поэтому у меня не будет проблем на входе, несмотря на то что мне всего восемнадцать. И действительно, тот был так увлечен флиртом с ней, что забыл проверить у нас удостоверения личности. Мы прошли внутрь. В баре были липкие полы, толпа шумела, а бармены работали с недовольным видом.

Я нервничала, потому что по дороге нам встретилось четыре белых машины – дурной знак. И еще я наступила на трещину, когда выходила из такси.

Мы встали в кружок недалеко от входа, нас всех по очереди толкали. Алекс представила меня своей компании: трем парням и двум девушкам (одной из них была Уитни).

– Это моя подруга детства Роуз Голд. Она появится на обложке «Сплетника»! – Это не было даже отдаленно похоже на правду: мое интервью на две полосы планировали напечатать где-то в конце журнала. Но я не стала поправлять Алекс. Мое сердце начало колотиться, когда все взгляды обратились ко мне. Я помахала ребятам, помня о том, что улыбаться нельзя.

Все пятеро уставились на меня. Видимо, Алекс успела им обо мне рассказать. Все они потягивали напитки, в основном пиво. Только у Уитни была водка с клюквенным соком. Неужели никто из них не собирается назвать мне свое имя?

Уитни заметила, что я смотрю на ее коктейль.

– Хочешь попробовать? – Она протянула мне стакан.

Я сделала глоток, стараясь не сморщиться. Клюквенный сок был ничего, но все портил алкоголь – такое ощущение, что пьешь средство для чистки стекол. Но главное – я это сделала. Мой первый глоток алкоголя. До моего девятнадцатого дня рождения оставался месяц. Я вернула коктейль Уитни.

Алекс тронула одного из парней за плечо. Он был одет в спортивную куртку с нашивкой в виде лося на груди, с левой стороны.

– Принесешь коктейль для Роуз Голд? Водку с клюквой.

Парень с лосем удалился. Довольная собой, Алекс повернулась к остальным.

– Я пойду с ней на фотосессию, – объявила она, перебросив хвост через плечо.

Девушки уставились на нас. У них у всех были рождественские глазки.

– Так круто, – вздохнула Уитни.

– С ума сойти, – согласилась вторая. Все ее лицо было покрыто веснушками.

Алекс кивнула.

– В детстве я иногда красила Роуз Голд. – Она с улыбкой повернулась ко мне. – Помнишь, у меня был целый чемоданчик «Кабудл»? Ты все время просила фиолетовые тени с блестками.

Я коротко улыбнулась ей и кивнула. Если бы Алекс предложила, я бы и сейчас позволила ей меня накрасить. Теперь, по крайней мере, не нужно было бояться того, что мама начнет оттирать с меня всю красоту, как только увидит.

Парень с лосем протиснулся через толпу и вручил мне красный напиток в пластиковом стаканчике. Я отвернулась от остальных и открыла сумочку.

– Сколько? – спросила я.

– Что? – прокричал он.

– Сколько с меня? – повторила я громче.

– Пять, – ответил парень.

Я нашла кошелек и вручила парню пятидолларовую купюру. Он взял ее, не сказав ни слова. Потом обошел наш кружок и втиснулся на прежнее место, между Алекс и одним из парней. Те подвинулись. Меня восхищало то, как легко они все взаимодействуют, как чутко улавливают движения других членов группы. Эти ребята даже не представляли, как им всем повезло. Для них это был самый обычный вечер пятницы.

Я проглотила водку с клюквой. Голова начала кружиться. В тот вечер я больше ничего не пила (в детстве у меня так часто кружилась голова, что хватило на всю жизнь), просто наблюдала за тем, как Алекс с друзьями пьют и постепенно пьянеют. С каждым новым стаканом они все меньше следили за тем, что говорят.

– Как думаете, может, фотограф и меня поснимает? – спросила Алекс у всей компании.

– Конечно, – ответила Веснушка, пошатываясь. – Ты такая красивая!

– И такая фотогеничная, – согласилась Уитни.

– А то вдруг мне понадобится портфолио, – объяснила Алекс ребятам.

– Ты же учишься на графического дизайнера, – заметил парень с лосем на куртке.

– А может, я начну подрабатывать актрисой. – Алекс драматично вскинула руки.

Все рассмеялась. Учитывая то, как Алекс это произнесла, предположение казалось вполне правдоподобным. Я сжала губы и улыбнулась ей. В ответ она подмигнула. Ее хвост дразнил и покачивался.

Мне уже сорок пять минут хотелось в туалет, но я терпела, боясь что-то пропустить: смешную шутку, комплимент от одного из парней или от Алекс. Больше я терпеть не могла.

– Я ненадолго, – сказала я Веснушке.

Та не ответила – она увлеченно лохматила волосы одному из парней. Я протиснулась сквозь толпу к женскому туалету. Возле него собралась очередь, я встала в конец. Интересно, почему в мужском туалете никого нет? Три девушки, стоявшие передо мной, хихикая, прокрались к мужскому, притворяясь, что делают это очень незаметно. Но ведь они очевидно нарушали правила. Неужели их не пугали возможные последствия?

Девушки зашли втроем в одну кабинку. Интересно, они что, будут делать все прямо в присутствии друг друга? К тому моменту, как они вышли, я уже была в начале очереди. Я закрыла за собой дверь и потерла лицо, сев на унитаз. Пока что все шло на удивление гладко. На меня никто не обращал внимания, но и неприятных вопросов тоже не задавали. Может, Алекс разрешит мне еще как-нибудь приехать в гости и сходить с ними в бар. Нужно просто внимательно следить за всеми и вести себя так же, как они.

Я пробралась назад к нашей компании. Парень с лосем успел закинуть руку на плечо Алекс и теперь что-то шептал моей подруге на ухо. Она посмеивалась, их с парнем пальцы сплелись, но все же Алекс продолжала болтать с остальными. Веснушка все время косилась на парня с лосем. Я готова была поспорить, что она положила на него глаз, но парню нравилась Алекс. Я была ужасно рада тому, что разгадала эту загадку. Даже когда я успешно справлялась с тестами по обществознанию, которые давала мне мама, я не испытывала такой гордости за себя.

Я представила нас с Филом в баре – может, в отеле где-нибудь в Брекенридже. Мы бы опустились на большой коричневый кожаный диван у камина, утомленные катанием на сноуборде. Фил закинул бы руку мне на плечи, не спрашивая, будто мое тело – продолжение его тела. Пальцы Фила переплелись бы с моими, и он поцеловал бы меня в лоб. У меня снова был бы кто-то, кто обо мне заботится.

Алекс не знала про Фила. Он был моим секретом. Она решила бы, что парень по переписке – это странно. «Откуда тебе знать, что он тот, за кого себя выдает?» – спросила бы она. Или: «Почему бы тебе не найти настоящего парня?» Как будто у меня стоит очередь из желающих стать моим парнем.

Я подошла к своей компании. Все внимание ребят было сосредоточено на Алекс, и меня никто не заметил.

– Она такая жалкая, – прокричала Алекс, стараясь перекрыть шум толпы. – Ей не позавидуешь.

– А ее мать разве не в тюрьме, нет? – так же громко спросила Веснушка.

– Это я сдала ее копам, – похвасталась Алекс.

К моим щекам прилила кровь, а руки затряслись. Я сжала ладони в кулаки. Мне хотелось развернуться и уйти, пока меня не увидели, но тут Уитни крикнула:

– Ой, Роуз Голд, а вот и ты!

Несколько месяцев назад я бы подумала, что она действительно рада меня видеть. Но теперь я понимала, что Уитни просто предупреждает остальных о моем появлении, чтобы они перестали говорить обо мне.

Моих слез никто не заметил. То ли все были слишком пьяны, то ли им было все равно. Я вытерла глаза рукой и посмотрела на Алекс в надежде на то, что она прошепчет короткое «извини» или снова подмигнет мне. Но она была слишком увлечена шутками парня с лосем на куртке и не обращала на меня внимания.

Алекс не хотела дружить со мной. Ее интересовали лишь несколько минут славы, ей хотелось увидеть свое имя и лицо на страницах журнала, похвастаться тем, что она жила по соседству с чокнутой семейкой. Я была всего лишь объектом насмешек на случай, если им с друзьями не о чем будет поговорить. Меня предал уже второй человек из числа тех, кому я доверяла.

«А я ведь говорила, что эта маленькая тварь всегда действовала только в своих интересах», – прошептала мне мама. «Заткнись», – мысленно прошипела я.

Алекс запрокинула голову, смеясь над очередным остроумным замечанием парня с лосем. Хвост из светлых волос заструился по ее спине, и я представила, как отрываю его, на этот раз голыми руками, без помощи ножниц. Одно движение – и вот она уже лысая мечется по бару, умоляя о помощи. Но никто не поможет очаровательной Алекс Стоун. Все слишком заняты – они смеются над ней, смеются до слез, схватившись за животики, согнувшись пополам. Какой униженной и одинокой она тогда почувствовала бы себя. Отыскав меня в углу бара, Алекс упала бы на колени, хватаясь за меня с мольбой в глазах.

– Извини, – сказала бы я и зевнула. – Просто ты такая жалкая.

Я стояла в их гадком кружке и смотрела на хвост, который раскачивался, как маятник. Я считала секунды до того момента, когда смогу в него вцепиться. Но какой был смысл предъявлять претензии Алекс прямо там? Ее окружали друзья, которые могли встать на ее сторону, поддержать и защитить. Какой смысл кричать на нее, если все просто рассмеются, как только я уйду? И где я буду ночевать, если не у Алекс?

Я понимала, что сейчас неподходящий момент для того, чтобы проучить ее. Мы с Алекс так давно дружим. Я обязана дать ей шанс. Может, она извинится, когда протрезвеет. Хотя нет, я не обязана. Но я дам ей этот шанс. Ей не придется расставаться с хвостом. Пока что. Но мне нужно быть осторожнее с людьми. Я слишком рано начинаю доверять. Мама обманула меня, а теперь и Алекс. Я больше не позволю вытирать об меня ноги. Никому, в том числе Филу.

Почему бы мне не съездить к нему точно так же, как я съездила к Алекс? Скоро я получу деньги за интервью. Мне не обязательно ждать, пока он сам меня пригласит. Фил просто стесняется и никогда не проявит инициативу. Можно поехать на автобусе, чтобы не тащиться через полстраны за рулем. Я отправила ему сообщение.

Я: Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас был рядом.

В этот вечер в баре я дала себе обещание: в течение года я непременно съезжу к своему парню и у меня будет первый поцелуй. Давно пора узнать, кто ждет меня там, по другую сторону экрана.

Когда парень с лосем на куртке пошел к бару за новой порцией выпивки, Алекс наконец поймала мой взгляд. Она послала мне воздушный поцелуй – то ли и впрямь ничего не понимала, то ли намеренно вела себя жестоко, а может, и то и другое. Я улыбнулась ей во весь рот. Пора показать ей неприглядную сторону Роуз Голд.

7.

Пэтти

ПЕРВУЮ НОЧЬ НА СВОБОДЕ я провожу, ворочаясь в своей кровати. Глаза смотрят на меня с потолка. Из соседней комнаты доносятся пронзительные крики Адама. Стоит ему замолчать, и мне чудится щелчок ремня прямо у двери моей комнаты. Я затыкаю уши и ругаю себя за то, что превратилась в такую тряпку. Все пять лет в тюрьме, не считая первого месяца, ушедшего на привыкание, я спокойно спала каждую ночь. Даже после того, как некоторые женщины выяснили, за что я сижу, я ни одной ночи не лежала без сна и никогда всерьез не беспокоилась за свою безопасность.

Мне нравится думать, что тюремную жизнь мне облегчили не мои габариты, а моя харизма. Главное, что на зоне, что за ее пределами, – это заручиться поддержкой тех, в чьих руках власть. Когда охрана и надзиратель оказались у меня в кармане, заключенные тоже подчинились. Они перестали видеть во мне отвратительно оптимистичную копию Санта-Клауса. Я оказалась полезной. Новый приступ детского воя прерывает мои размышления в шесть утра. Я уже и забыла, какими крикливыми бывают младенцы.

Дверь родительской спальни открывается. За воплями малыша я не слышу шагов Роуз Голд. Звуки удаляются – она идет на кухню или в гостиную. Я спускаю ноги на пол и сажусь на кровати. Мне нужно спрятаться куда-нибудь от этих блестящих голубых глаз.

Я иду в гостиную и обнаруживаю там Роуз Голд, которая кормит Адама из бутылочки.

– Доброе утро, – говорю я.

Я замечаю, что дверь, ведущая в подвал, открыта, и торопливо закрываю ее. Дочь смотрит на меня. Ее волосы торчат во все стороны. Под глазами темные синяки.

– Доброе. Он мешал тебе ночью? Прости.

Это слово звенит у меня в ушах. Получается, она может извиниться за своего плачущего сына, но не за то, что упекла меня в тюрьму.

– Спала мертвым сном, – щебечу я. – Ты завтракала? Я приготовлю яичницу.

На кухне я включаю радио. Когда я понимаю, что звучит песня Every Breath You Take[9] группы The Police, я улыбаюсь и делаю громче. Из холодильника я достаю упаковку яиц. Роуз Голд ставит пустую бутылочку на стол и помогает Адаму отрыгнуть после кормления.

– Не трудись. Я съем злаковый батончик или тост.

– Тост? Это совсем мало, ты не наешься.

Роуз Голд пожимает плечами.

– Не привыкла много есть по утрам. – Она продолжает поглаживать малыша.

– Съешь хотя бы одно яичко! – возражаю я. Пожалуй, неудивительно, что она не фанат моего кулинарного таланта.

– Не все так много едят, как ты, – огрызается она.

Это задевает меня, и я умолкаю. Я кладу два кусочка хлеба в тостер и достаю три яйца из упаковки. Потом включаю плиту – вспыхивает голубой огонь.

Даже в детстве я была крупновата. До того как мое тело стало округлым, оно было квадратным, и я морщилась, слыша комментарии окружающих. «Коренастая», «кость широкая», «плотная». Все эти слова были весьма прозрачными намеками, не позволявшими мне забыть, что я больше похожа на мальчишку, чем на девочку. Я занимала слишком много места. Я доедала все, что клали мне на обед в коричневый бумажный пакетик. Джимми Барнетт, бывало, шутил: «Салфетку тоже съела?» Но никто не травил меня из-за лишнего веса. Прозаичность этих замечаний была чуть ли не хуже всего. Все знали: Пэтти крупная, Земля вращается вокруг Солнца, заказывать хот-дог с чили в забегаловке у Грязного Дуга нельзя, если не хочешь следующие двадцать четыре часа услаждать чужой слух звуками из задницы.

Представьте, каково это: прийти в магазин одежды в десять лет и услышать, что платья – это «не для тебя». «Неужели ни одно не подойдет?» – пискнула я. Там висели сотни платьев самого разного кроя, фасона и цвета. Вместо ответа на мой вопрос продавщица скорчила гримасу. Трудно быть маленькой девочкой, когда ты совсем не маленькая.

Раньше я мечтала, что приведу себя в форму, сяду на какую-нибудь безумную диету из перцового сока, заплачу тренеру, который будет кричать на меня, пока я топчусь на беговой дорожке, как бывает во всех этих реалити-шоу. Но между кормлениями Роуз Голд, ее обучением и походами к врачу проще было жевать «Орео» и запивать диетической колой. Только в тюрьме я поняла, насколько я сильная и как полезно мое крупное тело. Чем больше места я занимаю, тем реже мной осмеливаются помыкать.

Я делаю яичницу-болтунью и, спрятав подальше свою обиду, намазываю маслом тост для Роуз Голд. Потом бросаю взгляд на дочь. Она прилипла к экрану телефона.

– Что там у тебя такое?

– Инстаграм.

Мое молчание меня выдает.

– Это такая соцсеть, – добавляет она.

– Как фейсбук? – спрашиваю я, надеясь, что это не слишком глупо.

– Да, только круче.

Я предпочитаю не выяснять, чем именно фейсбук лучше инстаграма; вместо этого я перехожу к вопросу, который действительно меня интересует:

– Так кто вчера звонил?

Роуз Голд, до этого напоминавшая зомби, оживляется.

– Никто.

– Не похоже, что никто, – замечаю я будто между делом. – Выглядело так, будто бы ты увидела привидение.

Она молчит. Мы смотрим друг на друга через кухню. Я жду, что Роуз Голд уступит, но, к моему удивлению, она держится.

– Это был отец Адама? – высказываю я догадку.

Роуз Голд, помедлив, все же кивает:

– Он вдруг решил, что хочет вернуться. А до этого девять месяцев знать меня не желал. Я сказала ему, чтобы отвалил.

– Почему у вас не сложилось? – спрашиваю я ласковым тоном.

– Он слился, когда узнал, что я беременна. – Голос Роуз Голд дрожит, но она гордо вскидывает подбородок. – Лучше выращу ребенка одна, чем с трусливым треплом.

Тут я с ней поспорить не могу. Роуз Голд, похоже, готова расплакаться, так что я спешу сменить тему.

– Какие на сегодня планы?

– Работа, – отвечает дочь.

– Не хочешь, чтобы я присмотрела за Адамом? – Я прикладываю все усилия для того, чтобы в моем голосе не было слышно ни малейшего оттенка надежды.

Роуз Голд окидывает меня оценивающим взглядом.

– С тех пор как я вышла на работу на прошлой неделе, за ним присматривает миссис Стоун.

Вот это новости. Во время одного из посещений Роуз Голд сказала, что в последнее время почти не разговаривает с Мэри Стоун. Я не видела свою бывшую соседку и бывшую лучшую подругу с момента окончания судебного процесса.

Я ставлю тарелку с тостом перед Роуз Голд.

– Ты отвозишь его к ней или Мэри сама его забирает?

– Она его забирает. Тебе бы лучше спрятаться, когда она придет.

– Почему?

– Она теперь тебя не особенно жалует. – Роуз Голд усмехается.

– Ах, это. – Я лишь отмахиваюсь. – Нам с Мэри нужно о многом поговорить. Разрешить некоторые недоразумения.

Роуз Голд явно настроена скептически. Она отодвигает от себя тарелку с тостом, не доев кусочек.

– Хочешь, я посмотрю за Адамом, а ты пока сходи в душ? – предлагаю я.

– Было бы замечательно.

Это самые добрые слова, что я услышала от родной дочери за все утро. Облегчение, которое она испытывает, почти физически ощутимо. Мы обе знаем, как тяжело растить ребенка одной. Я смотрю, как Роуз Голд смотрит на него. Ее взгляд полон любви к сыну. Немного помедлив, дочь вручает Адама мне. Мой план начинает работать.

Роуз Голд закрывает за собой дверь ванной. Включается душ. Посмотрев на гору грязной посуды в раковине, я решаю оставить ее на потом. Кто знает, как долго мне позволят возиться с внуком? Я кладу Адама лицом вниз на ковер в гостиной. Головка малыша покачивается, когда он пытается ее приподнять. Я хлопаю, восхищаясь им и его крепнущей шеей. Он показывает мне язык, щекастый бесенок!

С того места, где я сижу, мне видно угол кухни, там стоит высокий пластиковый детский стульчик. Адам пока слишком мал для него. Возможно, это еще одна вещь, которую Роуз Голд нашла у соседей. Мой деревянный стульчик когда-то стоял в том же самом углу. Адам смотрит на меня большими карими глазами. Я что-то лепечу ему. Его нижняя губа начинает дрожать, он открывает рот, готовясь закричать. Я поднимаю Адама на руки, хватаю его шапочку и плотное одеяло и бегу к боковой двери, ведущей на задний двор. Я в состоянии обеспечить хотя бы двадцать минут покоя для Роуз Голд.

Малыш заходится плачем, и я пускаю в ход свои старые приемы. Я укачиваю его широкими движениями. Сую соску ему в рот. Пытаюсь заставить его отрыгнуть еще немного. Ничего не помогает: Адам продолжает вопить.

– Кто нагадил тебе в ботинки? – спрашиваю я у младенца. Тот не реагирует.

Не скоро мне удается его успокоить. Адам все еще не умолк окончательно, но теперь он хотя бы просто хнычет, а не вопит. Вчера он был таким тихим, что я сочла его спокойным малышом. Я продолжаю его баюкать.

Задний двор срочно нужно привести в порядок. Мой отец стриг траву так же коротко, как волосы у себя на голове, ни травинки не оставлял. Теперь двор зарос. Местами видны засохшие участки. Что-то такое, наверное, можно увидеть возле дома с привидениями. На толстой ветви дуба до сих пор висят наши самодельные качели, только красное сиденье выцвело до розового. Отец соорудил их, когда я была маленькой. Он проверил их раз двадцать, прежде чем нам с Дэвидом разрешили на них сесть.

Дверь распахивается. Роуз Голд выскакивает на улицу, завернутая в полотенце и с мокрыми волосами.

– Что ты с ним сделала? – кричит она. Ее взгляд мечется по двору до тех пор, пока не находит Адама, которого я держу на руках.

– Мы все это время были здесь, – спокойно отвечаю я. – Адам начал шуметь, я не хотела, чтобы он мешал тебе мыться. Он только-только успокоился.

Роуз Голд продолжает вопить:

– Я думала, ты сбежала! – Ее глаза широко распахнуты, как у испуганной лошади. Кажется даже, что у нее вот-вот пойдет пена изо рта.

– Ш-ш, – говорю я, стремясь остановить ее истерику.

Услышав крики Роуз Голд, Адам снова начинает плакать. К моему удивлению, на глазах Роуз Голд тоже выступают слезы. Она вырывает у меня малыша и крепко прижимает к себе. Как бы у него что-нибудь не сломалось от таких объятий.

– Я просто хотела помочь, – оправдываюсь я, шокированная этой сценой. Неужели моя дочь не знает, что если бы я хотела украсть ее ребенка, то продумала бы все намного лучше. Мы, Уоттсы, всегда отличались вниманием к деталям.

Роуз Голд разворачивается и уходит с ребенком в дом. Она босая, острые лопатки торчат над полотенцем. Они напоминают мне Роуз Голд в детстве – больную Роуз Голд. Она захлопывает за собой дверь. Во дворе снова воцаряется тишина.

Я испытываю легкое чувство вины за то, что расстроила ее, но зато я узнала кое-что очень важное. Когда Роуз Голд приехала за мной вчера, я заметила в ней некоторое самодовольство, уверенность, которой раньше не было. Она привезла меня в этот дом, прекрасно зная, что здесь мне будет плохо. Решила вцепиться в уязвимое место? Что ж, слабости есть у всех. И теперь мне известна ее слабость.

Я возвращаюсь к двери, вхожу в дом и на цыпочках крадусь по коридору. Ее комната закрыта. Я прижимаюсь ухом к двери и напрягаю слух. Деревянные половицы скрипят под ногами Роуз Голд. Она успокаивает Адама, повторяя тихое «ш-ш». Он умолкает. Потом она произносит какую-то фразу. Первую половину я не слышу, потому что слова сказаны шепотом.

– … скоро. Обещаю. – Ее голос дрожит. – Прости.

Что скоро? Что произойдет? Наверное, она что-то задумала. Планирует издеваться надо мной в этом доме? Выгнать на улицу? Причинить мне вред физически? Роуз Голд слишком слаба для того, чтобы справиться со мной, и я с трудом могу представить, что она применит насилие, но, пожалуй, исключать ничего нельзя.

Я простояла у двери еще с минуту, но Роуз Голд больше ничего не сказала. Вдруг половицы перестают скрипеть, так что я решаю прокрасться в гостиную. Там я сажусь в кресло и начинаю думать. Когда я вышла на свободу, то протянула дочери оливковую ветвь, надеясь начать сначала. И вот как Роуз Голд мне ответила? Она не только отказывается брать на себя ответственность за свои поступки, но и рассчитывает проучить меня. Будь я послабее, сбежала бы, поджав хвост. Но нет, я не брошу свою дочь в такую трудную минуту. За всей этой злобой и коварными планами прячется молодая женщина, которой просто нужна мать. Пусть думает, что держит ситуацию под контролем. Она здесь не единственная Уоттс, и я тоже умею строить планы.

Как я уже сказала, теперь мне известно ее слабое место: Адам. Я дожидаюсь момента, когда дочь выйдет из комнаты. Через полчаса замок в хозяйской спальне щелкает. Роуз Голд идет на кухню, кладет бутылочку молока в холодильник, моет молокоотсос в раковине и убирает его в рюкзак.

– Извини, – шепчет она, выходя в гостиную. На ней брюки цвета хаки и темно-синяя рубашка с маленьким логотипом «Мира гаджетов», вышитым на груди. На плече у нее рюкзак со всем необходимым для сцеживания молока. Она ставит на пол детскую переноску, в которой лежит закутанный Адам. – Я что-то психанула.

– К материнству привыкать непросто, – говорю я с вымученной искренностью.

Роуз Голд не отвечает.

– Я рядом, милая, и готова помочь.

Я окидываю ее внимательным взглядом, ища подсказку. Даже сейчас, когда на ней рубашка с длинными рукавами и брюки, заметно, что она похудела. А тогда во дворе, завернутая в одно полотенце, моя дочь выглядела совсем осунувшейся. Я вспоминаю ее еженедельные визиты в тюрьму на протяжении последнего года. Она выглядела нормально, а потом, когда начал расти живот, еще больше располнела. Разумеется, некоторые матери после родов быстро теряют вес, набранный во время беременности, но я не ожидала, что Роуз Голд вернется к своей прежней форме. Такой худой она была в шестнадцать лет.

Подростком моя дочь была похожа на сутулый скелет с острыми коленками и локтями. Она перестала расти, достигнув полутора метров. Роуз Голд всегда мучительно стеснялась собственного тела. Тогда я пыталась убедить ее, что худоба – это модно. Я говорила, что миллионы девчонок готовы умереть за такое тело, как у нее, но она продолжала стыдиться себя. Ко всему прочему, грудь у нее была плоской, как доска. Роуз Голд застряла в теле ребенка.

Это все было до того, как у нее прошли аллергии на еду. До того, как удалили пищевой зонд. Раньше у ее худобы была причина – болезнь. Теперь моя дочь здорова. По крайней мере, так она мне сказала.

Звенит дверной звонок. Я тут же встаю, но Роуз Голд обгоняет меня и слегка приоткрывает дверь. По дому разносится наполненный теплотой голос Мэри Стоун.

– Как дела, милая? Хоть немного удается поспать? – Я скучаю по беспокойству и искренней заботе, которую, я уверена, сейчас выражает лицо Мэри. Раньше вся эта доброта была для меня. Когда у меня выдавались особенно тяжелые дни с Роуз Голд, Мэри приносила мне тарелку кексов или графин холодного чая. Мы садились и разговаривали часами.

– Я в порядке, – бормочет Роуз Голд.

Я поднимаю переноску и выхожу к двери.

– Малыш Адам у нас бойкий, – говорю я, открывая дверь шире.

Мэри Стоун ни капли не изменилась за пять лет: стрижка умной мамочки, скучное, но вызывающее доверие лицо, слишком много розового в одежде. Благослови ее Господь.

Глаза Мэри чуть не вылезают из орбит, а рот широко раскрывается при виде меня. Иногда она просто ходячее клише.

– Здравствуй, Мэри, – ласково говорю я. – Как же давно мы не виделись.

Я тянусь к ней, чтобы обнять, но Мэри отшатывается.

Она поворачивается к Роуз Голд и, теребя брошку в виде бабочки из страз, приколотую к блузе, спрашивает:

– Чья это была идея?

Моя дочь не смотрит ей в глаза.

– Моя. Маме было некуда идти.

Мэри прищуривается:

– Я знаю, куда ей пойти.

Несомненно, это самое агрессивное заявление из всех, что я когда-либо слышала от смиренной овечки Мэри Стоун. Видимо, не всегда любовь в разлуке крепнет.

– Я так скучала по тебе, Мэри, – принимаюсь лепетать я. – Все время о тебе вспоминала.

Мэри хватается за дверной косяк. Ее лицо багровеет, а костяшки пальцев белеют. Интересно, как сильно нужно хлопнуть дверью, чтобы оттяпать кому-нибудь палец? Мэри выхватывает у меня переноску и заглядывает внутрь, как будто боится, что я заглотила Адама целиком на завтрак. Пора купить себе черную остроконечную шляпу.

Мэри поворачивается к Роуз Голд:

– Может, зайдешь ко мне после работы? Обсудим новости…

Роуз Голд пожимает плечами, втянув голову и глядя в пол. При виде этой смиренной версии моей дочери я почти начинаю скучать по маньячке, которая орала на меня на заднем дворе полчаса назад.

– Я бы с удовольствием присоединилась, – встреваю я. – Нам тоже нужно столько всего обсудить!

– Я не желаю видеть тебя в своем доме, – отвечает Мэри. – Больше никогда.

Она сжимает переноску и спешит по подъездной дорожке к своей машине. Похоже, можно с уверенностью сказать, что меня в этом районе больше не любят.

Я шагаю за порог прямо в туманное и облачное утро. Мэри пристегивает переноску Адама к заднему сиденью. Мой взгляд привлекает движение на другой стороне улицы. В темном окне заброшенного дома стоят, уставившись на меня, три тени. Они не исчезли, даже когда увидели, что я их заметила. Один из трех силуэтов скрещивает руки на груди. В ответ я делаю то же самое, хотя волоски у меня на руках встают дыбом. Я бросаю взгляд на подъездную дорожку. Мэри уже уехала. Снова взглянув на заброшенный дом, я вижу, что фигуры тоже успели исчезнуть. Помотав головой, я возвращаюсь в дом и запираю за собой дверь.

Дочь смотрит на меня выжидающе.

– Репортеры умудрились ввести в заблуждение целый город. – Я пожимаю плечами.

– Люди могли бы и простить тебя, если бы ты перестала делать вид, что все в порядке, – замечает Роуз Голд.

– Милая, после пяти лет в тюрьме, куда тебя отправили за преступление, которого ты не совершала, хочется наверстать упущенное, – возражаю я. – Я не стану тратить время и строить из себя виноватую, когда это не так.

Роуз Голд на мгновение сжимает зубы, однако тут же расплывается в улыбке. Может, Мэри Стоун и способна на такое повестись, но от родной матери злость не скроешь.

– Мне пора на работу, – говорит Роуз Голд. – Вернусь около шести.

Захлопнув за собой дверь, она идет к гаражу. Из окна гостиной я вижу, как дверь открывается. Роуз Голд задним ходом выезжает на подъездную дорожку, затем останавливается и несколько секунд сидит, уставившись на меня. Я смотрю на нее. Она презрительно кривит губы. Это выражение я видела на ее лице всего один раз: двадцать второго августа две тысячи двенадцатого года, в день, когда она вышла давать против меня показания.

В ту среду в зале суда стояла ужасная духота. Зрительские места были забиты. Почти все жители Дэдвика явились на слушание, чтобы сунуть свой нос в чужие дела. Репортеров тоже было пруд пруди: они не могли устоять перед искушением наплести еще больше вранья. Мой представитель – некомпетентный государственный адвокат, которому самое место за стойкой в пункте выдачи медицинской марихуаны, – нервно обмахиваясь, ерзал на стуле. Впервые увидев этого человека в мешковатом костюме, я поняла, что обречена.

Прокурор только что закончил допрашивать одного из педиатров, лечивших Роуз Голд. Этот имбецил заявил, что я вела себя «подозрительно» во время приемов. Забавно, что десять лет назад он ни слова не сказал о моем поведении. Не сообщил об этих «странностях» ни своему начальству, ни органам опеки. По-моему, прокурору удалось установить лишь то, что главный свидетель обвинения – величайший болван, еще один жадный до славы лгун, вооруженный небылицами. Врач вернулся на свое место.

Прокурор стоял, вздернув подбородок и гордо расправив плечи, строил из себя героического борца за справедливость. Он посмотрел на свои шпаргалки, лежавшие на столе, и повернулся к судье.

– Ваша честь, сейчас я хотел бы вызвать в качестве свидетеля Роуз Голд Уоттс.

У меня внутри все сжалось. Мой адвокат говорил, что Роуз Голд даст показания против меня, но я надеялась, что она все же откажется еще до заседания. Я повернулась, чтобы посмотреть на дочь, которая сидела на своем обычном месте, зажатая между Алекс и Мэри Стоун. Роуз Голд жила в их доме последние шесть месяцев, с того момента, как меня арестовали. Мне было запрещено с ней разговаривать.

Алекс приобняла Роуз Голд за плечи. Вот же маленькая обманщица. Может, репортеры и поверили в спектакль, который разыгрывала Алекс, изображая заботливую лучшую подругу, но я-то знала, что ей нужны были только личные пятнадцать минут славы. До судебного процесса этой лгунье было наплевать на Роуз Голд.

Моя дочь встала. Кардиган висел на ее острых плечиках, глаза были широко раскрыты, она слегка пошатывалась, как будто могла в любой момент упасть в обморок. Ее кожа была бледнее, чем обычно. С виду Роуз Голд не выглядела на свои восемнадцать.

Моя дочь была в ужасе. «Сядь, – хотела сказать ей я. – Давай отменим весь этот фарс. Я отвезу тебя домой, уложу в кроватку, и мы снова будем сочинять сказки про принцесс и волшебство в далеких странах».

Роуз Голд неуверенно сделала шаг вперед, потом еще один, и еще, и вот она оказалась так близко, что я могла протянуть руку и коснуться ее. Нужно было остановить ее. Я не могла допустить, чтобы она и дальше себя мучила.

– Тебе не обязательно это делать, – прошептала я.

Роуз Голд повернулась ко мне. Ее глаза смотрели на меня с грустью, умоляя забрать ее домой.

– Мисс Уоттс! – рявкнул судья Салливан, похожий на моржа. – Если вы еще раз попытаетесь обратиться к свидетелю, я обвиню вас в неуважении к суду.

При звуке его голоса Роуз Голд отвернулась и шаркающей походкой пошла к креслу свидетеля. Неужели все в этом зале ослепли? Разве они не видят, что моя девочка не желает здесь находиться? Они не могут не понимать, что ее вынудили дать показания.

Роуз Голд заняла место свидетеля. Она подняла правую руку и поклялась говорить правду. Прокурор попросил ее назвать свое имя для присяжных.

– Роуз Голд Уоттс, – промямлила она.

Присяжные наклонились над столом и вытянули шеи, чтобы лучше слышать ее.

– Не могли бы вы повторить чуть громче, – попросил прокурор.

Моя дочь откашлялась.

– Роуз Голд Уоттс, – повторила она.

– Какие отношения связывают вас с подсудимой? – спросил прокурор.

– Это моя мама, – сказала Роуз Голд, опустив взгляд. Ее руки сжимали подлокотники кресла.

– В доме пятнадцать – двадцать два на Клермонт-стрит вы проживали вдвоем со своей матерью, верно?

Роуз Голд кивнула.

– Не могли бы подтвердить это словесно, пожалуйста?

– Да, – ответила Роуз Голд.

– Отца не было? Братьев, сестер?

Я вцепилась в кресло. Этот простак заставлял мою дочь заново переживать все плохое, что было в ее детстве, вспоминать о каждом члене семьи, которого ей не хватало, о каждой болезни, о каждой пропущенной школьной поездке. Я пыталась защитить ее от всех трудностей. В нашем доме было правило: всегда мысли позитивно. А эти дураки решили утопить ее в сожалениях.

– Можете описать свое образование – от подготовки к школе и до настоящего момента? – попросил прокурор.

Роуз Голд принялась нервно рассказывать о том, как в начальной школе ее перевели на домашнее обучение. Дрожащей рукой она пригладила непослушную волосинку. Может, у нее сейчас месячные. Они у нее должны были начаться как раз в это время. Я так и не научила ее пользоваться тампонами. Мне еще многому нужно было ее научить. Она была не готова жить в этом мире самостоятельно.

Прокурор перешел к следующей теме:

– Я хочу задать вам несколько вопросов о вашем питании.

Роуз Голд ни разу в жизни не сделала себе сэндвич и не помыла полы. Я убиралась в комнате дочери, заправляла кровать, сама возила мою девочку везде. Время от времени я пыталась подтолкнуть ее к самостоятельности, предлагала ей посидеть без меня в библиотеке несколько часов или сходить к доктору, оставив меня в коридоре, но она всегда хотела, чтобы я была рядом.

«Останься», – умоляла моя дочь, хватая меня за руку. И я оставалась. Наверное, надо было быть настойчивее. В восемнадцать лет у нее не было ни водительских прав, ни друзей. Она была не готова к жестокости этого мира. Из-за меня она оказалась там, на свидетельской трибуне. Следовало быть строже, чаще говорить «нет», меньше ее баловать. Но все эти годы она была нужна мне не меньше, чем я ей.

– Вам позволяли заводить друзей? – спросил прокурор.

Всю мою жизнь меня бросали. Я оказалась недостаточно хороша для собственных родителей, для отца Роуз Голд. И вот внезапно у меня появился этот ангел, который зависел от меня, который с каждым днем любил меня все больше. У меня появился человек, который помогал застегнуть молнию на платье, который смеялся над моими шутками, какими бы глупыми они ни были. Ей не надоедали мои сказки, она не просила оставить ее в покое. Бывало, вечерами, когда мы заканчивали с обучением, я уходила в свою комнату или на кухню, чтобы дать дочери возможность побыть одной. И каждый раз она все равно приходила ко мне.

Роуз Голд словно витала в облаках. Прокурор повторил вопрос:

– Мисс Уоттс, вам разрешали заводить друзей?

– Нет, – ответила она, стараясь не встречаться взглядом с окружающими, особенно со мной. – Моя соседка Алекс Стоун была единственной из моих ровесников, с кем мне разрешали общаться, и при этом почти всегда присутствовала моя мать.

– По какой причине вас не подпускали к другим детям? – спросил прокурор.

Роуз Голд подоткнула под себя руки, ее плечи напряглись. Она вздрогнула: ей явно было холодно. Мэри не подумала взять с собой второй свитер для нее. Хороша опекунша.

– Она говорила, что мой слабый иммунитет не справится с их микробами. Из-за хромосомного дефекта.

– Которого, как нам теперь известно, у вас нет, – заметил прокурор.

Похоже, они вдвоем заранее отрепетировали эту сцену.

– Верно, – помедлив, сказала Роуз Голд. – Это был предлог. Она хотела, чтобы мы с ней все время были вместе.

– Почему, как вы думаете?

Роуз Голд пробормотала – довольно тихо, но так, что услышали все:

– Она говорила, что хотела подарить мне детство, которого у нее никогда не было.

Мое лицо вспыхнуло до кончиков ушей. Внутри все перевернулось.

– А какое у нее было детство?

Роуз Голд уставилась на прокурора широко раскрытыми глазами, ища одобрения, как раньше делала со мной.

– Она почти ничего не рассказывала, но я знаю, что ее родители не очень хорошо с ней обходились. Ее отец был склонен к жестокости. Наверное, оттуда все и пошло.

Я вытерла вспотевшие ладони о брюки. Присяжные смотрели на меня с любопытством. Лицо одного из них даже выражало жалость. Я уставилась на стол, делая вид, что изучаю рисунок древесины.

В защиту отца можно сказать, что он страдал от посттравматического расстройства в эпоху, когда даже диагноза такого еще не было, не говоря уж о методах лечения. Подозреваю, что наступление в Арденнах далось ему проще, чем последующая битва с бутылкой. Нашу мать он ни разу даже пальцем не тронул, зато для нас с Дэвидом не жалел всех десяти. В шестидесятые страна переполнилась гневом, и наш дом не был исключением.

Отец построил отношения в семье по-военному, причем были только «Да, сэр!» и никаких «вольно». Моя бесхребетная мать была его заместителем. Она никогда нас не била, но я привыкла бояться слов «Вот придет отец…» почти так же сильно, как самой порки, которая неизбежно следовала за ними. Я до сих пор не могу спокойно смотреть на ремни, не то что носить их. Как вижу – так сразу шрамы на спине начинают гореть.

Роуз Голд смотрела на прокурора нахмурившись, как будто боролась с сомнениями. Я мысленно умоляла ее не говорить того, что было прописано в их сценарии. Она приняла решение, откинулась на спинку кресла и тихо произнесла, уставившись на свои колени:

– Однажды я обнаружила ее на кухне. Она рыдала и повторяла, что родители никогда ее не любили.

У меня в горле встал ком. Я всю жизнь старалась быть оптимисткой, но в то утро, о котором упомянула Роуз Голд, у меня просто не нашлось сил держать себя в руках. Когда моя десятилетняя дочь увидела, что я плачу над раковиной, я решила открыться. Я сползла на кафельный пол, привалилась к шкафу и, всхлипывая, сказала, что мама с папой никогда меня не любили. Выпускной, родительские собрания, школьные конкурсы талантов – мой отец никогда на них не ходил. «Ты же все равно не выиграешь», – отмахивался он, а мать сидела рядом с ним и молчала.

Усевшись рядом со мной на полу кухни, Роуз Голд прижалась щекой к моему плечу. «Я люблю тебя больше, чем все люди на свете, вместе взятые», – сказала она тогда. Ее любовь помогла мне подняться, приготовить завтрак и помыть посуду. Я знаю, что совершала ужасные ошибки, но я никогда не рассказала бы всем, кого она знает, о том, что она больше всего в себе ненавидит.

Прокурор в зале суда подошел к заготовленному выводу:

– Справедливо ли будет сказать, что Пэтти Уоттс создала для ребенка токсичную среду?

Роуз Голд кивнула:

– Она не оставляла мне личного пространства.

Уже во второй раз за последние несколько минут я почувствовала себя так, будто мне влепили пощечину. Это я-то не оставляла ей пространства? Да я в туалет не могла отойти – Роуз Голд повсюду ходила за мной. Ей все время нужно было знать мое мнение о том, что ей надеть, как причесаться, как назвать новую куклу. Меньше года назад она просилась спать ко мне в постель, а теперь имеет наглость говорить, что это я душила ее вниманием. Если между нами и была нездоровая зависимость, она была взаимной. Конечно, людям со стороны наши отношения показались бы странными, но когда это нас волновали люди со стороны? Я доверяла ей. Она была своей.

Роуз Голд продолжала:

– Мама говорила за меня с врачами.

Ты же сама просила меня делать это, потому что стеснялась чужих людей!

– Мама выбирала, что мне надеть, пока мне не исполнилось семнадцать.

Ты не доверяла себе, думала, что не умеешь сочетать вещи!

– Мама прожевывала за меня еду, которую, по ее мнению, я могла переварить, прежде чем дать ее мне.

Ты говорила, что, возможно, тебя не стошнит, если еда будет уже пережеванная!

Воспоминания мелькали в моей голове одно за другим. Разве мы с ней не смеялись? Разве не просила она почаще ее обнимать, рассказывать ей сказки, хвалить ее? Еще, еще, еще. Разве я хоть раз отказала? Разве я хоть раз пожаловалась на нее соседке, учителю или врачу? Разве я хоть раз бросала ее одну в пятницу вечером, чтобы сходить на свидание или увидеться с подругой? Разве я просила дать мне немного личного пространства, разве я говорила, что хочу спать в кровати одна, что предпочитаю поваляться допоздна в выходной, принять ванну с пеной, не боясь, что дочь потребует срочно принести ей яблочного сока?

У Роуз Голд задрожал подбородок.

– Я знала, что она меня контролирует, но я понятия не имела, что родная мать кормит меня лекарством, от которого меня рвало раз за разом, так что начали гнить зубы. Она морила меня голодом и травила, – ее голос надломился, – она испортила мне все детство.

Роуз Голд начала теребить рукав свитера, пропуская ткань между средним и указательным пальцем. Так она успокаивала себя с самого детства. Еще в младенчестве моя дочь точно так же мяла одеяло. Вспомнив, какая она до сих пор маленькая и наивная, я почувствовала, что гнев отступает.

Я могла возмущаться сколько угодно, но на самом деле мне было некого винить, кроме себя. Если бы я внимательнее следила за дочерью, она сейчас не сидела бы в кресле свидетеля и не давала бы показания против родной матери. Жаль, что нельзя отменить последние шесть месяцев и начать сначала. Может, нужно было сходить вместе к семейному психологу.

– Спасибо, мисс Уоттс, – сказал прокурор и повернулся к судье. – Ваша честь, вопросов больше нет.

– Отлично, – ответил тот. – Сделаем часовой перерыв на обед.

Пристав подошел к свидетельской трибуне. Пальцы Роуз Голд сплелись в узлы. Она посмотрела по сторонам, и я поймала ее взгляд. «Я люблю тебя», – с улыбкой произнесла я одними губами. Ее лицо помрачнело. Она посмотрела на присяжных, которые собирали вещи, и наклонилась поближе к микрофону. На этот раз ее голос прозвучал громко и уверенно:

– Моя мать должна сидеть в тюрьме.

Пристав увел Роуз Голд со свидетельской трибуны. У меня за спиной шумели зрительские ряды. Я сжала зубы, борясь с желанием сорвать с моего ошеломленного адвоката галстук и затолкать его в рот собственной дочери. Все эти месяцы я представляла неясные фигуры манипуляторов, обступивших ее: Алекс Стоун, полицию, прокурора, журналистов. Я думала, что моя дочь лишь бездумно повторяет чужие слова, как послушная девочка. Но моя дочь вышла на трибуну – и разболтала детали нашей личной жизни – по собственной воле. Ей хотелось увидеть, как я отправлюсь заживо гнить в тюрьму, хотя я посвятила всю свою жизнь заботе об этой неблагодарной девчонке. Ее предательство пронзило меня, как разряд в две тысячи вольт. Я думала, что у меня вот-вот остановится сердце.

«Как ты могла? – мысленно спрашивала я, глядя на нее. – Ты была для меня больше чем дочерью. Ты была моей лучшей подругой. Ты была для меня всем».

Роуз Голд повернулась ко мне, как будто я произнесла эти слова вслух. Наши взгляды снова встретились. В ее глазах я увидела сожаление, мольбу о прощении. И тогда я поняла: однажды она ко мне вернется. Конечно, ей придется понести кару за свое предательство, но мы это переживем.

В день судебного заседания моя дочь сбилась с пути и потом блуждала еще много лет. Но я оказалась права: злодеи не смогли разлучить нас. В конце концов она вернулась ко мне.

На этот раз, моя милая девочка, обещаю, я тебя не отпущу.

8.

Роуз Голд

Август 2014

Я СИДЕЛА ЗА ХЛИПКИМ пластиковым столиком в комнате для персонала «Мира гаджетов» и обедала. Сегодня я сделала салат «Кобб». Стать звездой кулинарных шоу мне не грозило, но, по крайней мере, мои блюда стали съедобными. Прошло полтора года с тех пор, как в «Сплетнике» вышло мое интервью. Винни уверял, что хочет рассказать мою версию произошедшего, но в итоге в статье я все равно выглядела жертвой. Вышла типичная слезливая история на две страницы, которую напечатали далеко не на первых полосах таблоида. У меня дома лежали шесть экземпляров этого выпуска.

В моей жизни не произошло перемен, на которые я надеялась. В дверь не стучались диснеевские принцы. Соседи все так же совали нос в мои дела. Работа нагоняла скуку.

Напротив меня за столом сидела моя коллега Бренда. Пару месяцев назад она родила ребенка, поэтому вечно торчала в комнате для персонала, сцеживая грудное молоко. Ее грудь была прикрыта пледом, но молокоотсос работал так громко, что мешал мне думать. Каждый раз, когда я видела Бренду, она спрашивала, не поговорила ли я с Филом о том, чтобы приехать к нему в гости. Несколько месяцев назад я совершила ошибку, рассказав ей, что у меня есть парень по переписке.

– Итак, – начала Бренда, – ты уже спросила Фила?

– Нет, – ответила я, надеясь поскорее закончить заговор.

– Роуз Голд, тебе уже за двадцать! Однажды ты станешь тридцатипятилетней теткой вроде меня и у тебя будет двое детей. И тогда, поверь мне, милая, в особенно тяжелые дни тебе будут нужны воспоминания о каких-нибудь приключениях, чтобы удержаться на плаву. Ну что должно произойти, чтобы ты наконец его спросила?

Я пожала плечами, страдая от неловкости. Мы с Брендой даже не дружили.

Она с минуту смотрела на меня, склонив голову набок.

– Давай так, – наконец сказала Бренда, – я дам тебе пять баксов, если напишешь ему прямо сейчас.

Я представила свои новые зубы. Каждый доллар приближал меня к цели. Я достала телефон.

Я: Каково это – жить в загородном домике летом?

Фил: Вокруг столько зверей! На днях видел черную медведицу с медвежонком и еще пару лисиц.

Я: Твой дом ведь прямо в горах?

Фил: Да, недалеко от каньона реки Платт. Домик небольшой, но мне нравится.

Я: В смысле домик твоих дяди и тети?

Фил: Да. Но они в последнее время так много путешествуют, что я уже чувствую себя здесь хозяином.

Я: Так здорово! Собственный домик в горах!

Фил: Да, потрясающе…

Это был мой шанс. Я глубоко вдохнула. Бренда следила за мной, пока я ходила вокруг да около. Она достала из сумки кошелек. Я торопливо набрала сообщение, пока страх не взял надо мной верх.

Я: Почему бы мне не приехать и не убедиться в этом самой?

Я показала сообщение Бренде. Она издала торжествующий возглас и вытащила двадцатку.

Фил: Не знаю, Кейти…

Я изначально представилась Филу ненастоящим именем. Тогда я еще не очень хорошо понимала, как в интернете все работает, но уже знала, что нельзя называть свое имя незнакомцам на просторах сети. К тому моменту, как я поняла, что готова быть с Филом более открытой, мы с мамой уже мелькали на страницах газет под заголовками вроде «ЯДОВИТАЯ ПЭТТИ НАКОНЕЦ ПОЛУЧИТ ПО ЗАСЛУГАМ. РОУЗ ГОЛД ДОБИЛАСЬ СПРАВЕДЛИВОСТИ». Я не хотела, чтобы Фил нашел меня, и молилась о том, чтобы газеты в далеком Колорадо не освещали наш скандал. Однажды я расскажу Филу правду.

Я: Но ты же говорил, что мы скоро увидимся. Ты обещал.

Фил: Я помню, милая. Я просто не хочу разрушить то, что у нас есть.

«То, что у нас есть»? Мне было двадцать лет, и я до сих пор ни с кем не целовалась. Я выбросила пустую упаковку из-под сока «Капри-Сан» и убрала сумку с обедом в свой шкафчик. Затем я плюхнулась на диван, обтянутый черной искусственной кожей, и прикрыла глаза.

– Что, все плохо? – с виноватым видом спросила Бренда.

Я кивнула, не открывая глаз. Что бы на моем месте сделала Алекс? Пусть подруга из нее была не очень, зато с парнями она умела обращаться. Я задумалась. Алекс вечно ставила ультиматумы. Он должен сделать то-то и то-то, иначе я его брошу. Я не раз слышала от нее подобное. Но Алекс была красивая и классная. И у нее были такие волосы! Поэтому ей прощали подобные заявления. А я не Алекс. Впрочем, возможно, ее метод стоит попробовать.

Я посмотрела на часы на стене. Мой перерыв почти закончился. Я оторвала себя от дивана, помахала Бренде, вышла из комнаты для персонала и вернулась к кассе номер один. В магазине сегодня было пусто. Куча времени, чтобы обдумать ситуацию с Филом.

Я остановилась у полки возле моей кассы, дожидаясь покупателей. Это была новая выдумка Скотта: он считал, что так мы сможем расположить к себе клиента. Я следила за посетителями, которые бродили по рядам с компьютерными играми. Там были в основном подростки, если не считать одного аккуратно одетого мужчину за сорок. Я шагнула в сторону, чтобы проверить ряд с DVD, – как всегда, пусто.

Я снова перевела взгляд на отдел с играми. Мужчина смотрел прямо на меня, но отвернулся, когда понял, что я его заметила. Наверное, приехал из соседнего городка поглазеть на местное чудище. Я тут же напомнила себе о том, что не стоит делать поспешных выводов. В последнее время я смотрела на всех враждебно. Даже не пожелала последнему покупателю хорошего дня.

Я стала приводить в порядок полки возле кассы – подравнивала пачки журналов и упаковки жвачки. Через минуту я осторожно оглянулась. Незнакомец снова смотрел на меня. Он вздрогнул, когда я обернулась. На этот раз он пошел вдоль рядов в противоположную от меня сторону. Взял с полки игру, потом поставил на место.

Мужчина был среднего роста, с русыми волосами. Одну руку он держал в кармане брюк. По сторонам незнакомец оглядывался с таким видом, будто впервые попал в магазин электроники. С виду этот человек был из тех, кто возвращает владельцам оброненные кошельки, по-доброму подшучивает над женой и любит игры с водяными пистолетами даже больше, чем его собственные дети. Папа из рекламы. Такие обычно не суют нос в чужие дела.

Я вернулась за кассу. Так ему хотя бы будет сложнее на меня пялиться. Я осмотрелась, чтобы убедиться в том, что поблизости нет Скотта, и проверила телефон. Новых сообщений не было.

Я убрала мобильник в ящичек под кассой, а потом вздрогнула, заметив, что незнакомец теперь изучает товары, которые я только что поправляла. Мужчина рассматривал упаковку жвачки так, будто это была драгоценность. Он инопланетянин, что ли? Я старательно не реагировала на него, но он продолжал коситься на меня. Ну все, хватит.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила я, намеренно выбрав не очень дружелюбный тон. Я надеялась, что мужчина заметит, как я недовольна.

Он выронил жвачку, потом вернул ее на полку. После подошел к кассе и поставил бутылку диетической «Пепси» на ленту.

– Это все? – спросила я.

Тот кивнул и откашлялся, пялясь на мой бейдж, потом еще немного потоптался на месте.

– Роуз Голд, – прочитал он.

Я кивнула. Мое терпение подходило к концу, а сердце громко стучало. Я уже готовилась к очередному унижению. Этому я не дам просто так уйти. Достаточно того, что подобное уже сошло с рук Алекс, Брендону и всем остальным.

Незнакомец помедлил, словно принимая решение. Его лицо побледнело.

– Я Билли Гиллеспи, – произнес он с нажимом и протянул мне руку.

Я в растерянности уставилась на него. Мужчина прищурился и убрал руку.

– Билли Гиллеспи, – повторил он, называя свое имя так, словно это был тайный пароль, открывавший вход в пещеру контрабандистов. Билли Гиллеспи, похоже, думал, что я его знаю. Я нахмурилась и пробила диетическую «Пепси», чтобы разрядить обстановку.

– Наличные или карта? – спросила я.

Билли Гиллеспи достал кредитку и провел карту магнитной полосой через аппарат. Потом вздохнул.

– Вы не знаете, кто я такой.

Я покачала головой и повернулась к машинке, печатавшей чек, радуясь тому, что мне есть чем занять руки. Я вручила мужчине листок.

– Пакет нужен?

– Нет, спасибо, – сказал Билли Гиллеспи и покраснел, как помидор, когда мимо нас прошли другие покупатели. – Послушайте, я могу поговорить с вами на улице?

К этому моменту мое любопытство уже сменилось тревогой.

– Извините, – ответила я. – В рабочее время не могу. – Я скрестила руки на груди. В этом мужчине не было ничего угрожающего, но почему он так странно себя вел?

Билли Гиллеспи как будто хотел сказать что-то еще, но потом его плечи поникли, словно он признал поражение.

– Ладно. Я понимаю.

Мужчина побрел к двери. Я смотрела ему вслед. Он один раз оглянулся и скрылся за дверью. Я пробивала товары другого покупателя, пытаясь вспомнить хоть какого-нибудь Билли Гиллеспи. Нет, я была уверена, что никогда о нем не слышала.

После того как второй покупатель удалился, автоматические стеклянные двери снова открылись. Билли Гиллеспи вошел в магазин и направился прямо ко мне.

– Мне нужно всего пять минут вашего времени, – взмолился он.

Я не успела его остановить.

– Мне позвать менеджера? – произнесла я с напускной храбростью.

Билли Гиллеспи вскинул руки, отчаявшись, и выпалил:

– Я хотел, чтобы все прошло по-другому, но – ладно, дело в том, что я почти на сто процентов уверен: я твой отец.

У меня упала челюсть. Ко мне не раз приставали долбанутые типы, но ни один из них не заходил настолько далеко. Я повысила голос:

– По-вашему, это смешно?

Билли Гиллеспи страшно смутился.

– Твою маму ведь зовут Пэтти Уоттс?

Это знал любой, кто жил в радиусе пятидесяти километров от Дэдвика и читал газеты.

– Мой отец умер до моего рождения, – процедила я сквозь зубы.

– Тебе ведь двадцать, верно? Ты родилась где-то в феврале девяносто четвертого?

Я встревоженно уставилась на Билли и попыталась вспомнить, встречалось ли в какой-нибудь статье упоминание о дне моего рождения. Я знала их все почти наизусть. И в них про это не говорилось. Впрочем, возможно, эту информацию можно было найти где-нибудь в интернете.

– Вам лучше уйти, или мне придется позвать охрану. – Мой голос звучал жалко и пискляво.

– Откуда ты знаешь, что твой отец умер? – спросил Билли.

– Пожалуйста, уходите, – попросила я, не глядя на него.

Билли Гиллеспи сунул руку в задний карман брюк и достал фотографию, сложенную вдвое. Он развернул ее и разгладил, а потом поднес поближе ко мне, указывая пальцем на людей на ней.

– Видишь? – спросил он, протягивая мне фото.

Я готова была позвать Роберта, нашего крупного охранника, который и так уже посматривал в мою сторону, пытаясь понять, требуется ли его вмешательство. Но потом я увидела мамино лицо. На фотографии она была моложе на двадцать лет и улыбалась, глядя на юного Билли Гиллеспи.

– Все в порядке, Роуз Голд? – спросил Роберт у меня за спиной.

– Откуда вы это взяли? – прошептала я.

– Я говорю правду, – печально произнес Билли. – Теперь ты готова со мной поговорить?

Я окинула взглядом магазин. Заметит ли кто-нибудь, если я выйду? Я проверила часы.

– Все в порядке, Роберт, – сказала я охраннику. – Пять минут, – напомнила я Билли Гиллеспи и вышла с ним на улицу.

Мы остановились на тротуаре. Я обхватила себя руками.

– Что вам нужно? – спросила я.

Билли, похоже, удивился.

– Мне ничего не нужно. Я просто подумал, что так будет правильно. – Он искоса посмотрел на меня. – Возможно, я ошибся.

– До того как моя мама села в тюрьму, у нее было много друзей, – заметила я. – Это фото доказывает лишь то, что вы знали ее в молодости. – Я поняла, что все еще держу фотографию в руках, и попыталась вернуть ее Билли Гиллеспи.

– Смотри внимательнее, – велел он.

Я еще раз вгляделась в фото. Эти двое лежали в постели, под головами у них были подушки. Оба были раздеты. К счастью, кадр обрезали выше линии груди. Мамины короткие волосы были взлохмачены. Сфотографировал их сам Билли, держа камеру в вытянутой руке.

– Но ведь моего отца звали Грант Смит, – возразила я.

– От чего он умер? – снова спросил Билли.

– От передозировки. – Меня охватила тошнота. Хотелось, как в детстве, прижаться лбом к прохладной плитке в ванной, хотя обычно в такой ситуации с моих губ свисала ниточка зеленой рвоты. В животе все сжалось.

Билли вздохнул:

– Мама тебя обманула.

Что более вероятно? Что этот странный мужчина притворяется моим отцом или что родная мать солгала мне – как она уже не раз делала? Черт. «Если уж делаешь, делай как следует», – прозвучал в голове ее голос.

Билли продолжил:

– Я не горжусь тем, что бросил тебя, но я думал, что тебе ничего не грозит. Я понятия не имел, что Пэтти способна на такое. А потом, пару месяцев назад, я пришел к стоматологу и увидел старый выпуск «Сплетника» с твоим интервью, – смущенно признался он. – Оказывается, ты думала, что я умер. Я пытался найти тебя по телефонному справочнику или достать твою электронную почту, но все время заходил в тупик.

– Что вам нужно? – повторила я, чувствуя, как кружится голова.

Я сейчас расплачусь? Или закричу? Меня будто вывернули наизнанку. Я ущипнула себя в том месте, где указательный палец соединялся с большим.

– Я не знаю. – Билли помялся. – Меня просто мучает чувство вины.

Я уставилась на него. Так и знала, что сегодня будет плохой день. Утром я нашла калькулятор прямо на дороге.

– Я хотел узнать, все ли с тобой в порядке, – добавил он, окидывая меня взглядом с головы до ног, как будто на моей форменной рубашке можно было найти следы всего, что я пережила. Его взгляд задержался на зубах, и я поняла, что стою, разинув рот.

– Все ли со мной в порядке? – повторила я.

Мысли кружились, как карусель, на которую меня никогда не пускали, – мама боялась, что на ней меня стошнит. То же самое мне говорили про горки, качели и вообще про все детские развлечения, которые казались хоть сколько-нибудь интересными. Я сморгнула слезы. Руки дрожали.

– Ты бросил меня на двадцать лет, а теперь притащился обратно, чтобы выяснить, все ли у меня в порядке?!

Билли поморщился, но я уже разошлась не на шутку. Почему это все время происходит? Сначала я узнала о предательстве матери, потом – Алекс, и вот теперь объявился этот человек – судя по всему, мой отец. Да еще и Фил достал своими уклончивыми ответами. Неужели я никогда не усвою урок? Неужели я так и буду позволять всем втаптывать меня в грязь?

– Ты бросил нас! – прокричала я. – Всю свою жизнь я мечтала, чтобы у меня был отец, как у всех нормальных детей. Ты бросил нас на произвол судьбы. Мама вечно боялась остаться без денег. Разумеется, со мной не все в порядке. Всего этого кошмара в моей жизни не было бы, если бы ты остался с нами!

У меня в горле жгло, как бывает, когда очень стараешься не заплакать. Но я слишком много всего наговорила, и слезы было уже не остановить. Я села на бордюр и закрыла лицо руками. Моя рубашка пахла мамиными духами – аромат Vanilla Bean из Bath Shop. Сегодня утром я разбрызгала их по всей квартире, чтобы можно было представить, что мама со мной.

Билли молча сел на корточки рядом со мной. Через несколько минут мои плечи перестали вздрагивать. Я представила свое лицо, все в подтеках туши. Наверняка я выглядела ужасно. Мне не хотелось, чтобы он смотрел на меня.

– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это, – дрожащим голосом сказал Билли. – Это я во всем виноват. – Похоже, он говорил искренне.

Я подняла голову и всмотрелась в его лицо. У Билли были такие же карие глаза и маленький нос – как у меня. Нас обоих природа наградила тусклыми русыми волосами. Его нога постукивала по тротуару, прямо как у меня, когда я нервничала.

– Ты правда мой папа? – спросила я.

Билли кивнул. Помедлив, он приобнял меня за плечи. От него исходил древесный аромат крема после бритья и запах еды из «Макдоналдса».

– Когда я прочитал статью, я не знал, что мне делать. Я подумал, что, возможно, мне лучше тебя не трогать, не вываливать на тебя еще и это, тебе и так досталось. Но потом я решил, что ты, возможно, захочешь познакомиться со своим отцом или, по крайней мере, узнать, что я жив. Мне все время снились кошмары. Так что я приехал сюда из Индианы, где сейчас живу. Прости, если я принял неверное решение. – Билли убрал руку с моего плеча и прикусил губу. Я делала точно так же, когда волновалась. Между нами было слишком много сходств.

– У меня так много вопросов, – призналась я. Будем ли мы вместе отмечать День благодарения? Попытается ли он провести со мной воспитательную беседу «о пестиках и тычинках»? Будет ли он настаивать на том, чтобы я болела за его любимую команду?

Кто-то постучал по окну «Мира гаджетов» изнутри. Скотт стоял в вестибюле и грозно смотрел на меня, уперев руки в бока. Билли помог мне подняться.

– Во сколько ты заканчиваешь работать?

– Меня отпускают в пять, – ответила я, вспоминая о руке Билли у меня на плече и уже мечтая о том, чтобы это повторилось.

– Может, поужинаем? Например, в кафе «У Тины». В пять. Я отвечу на любые вопросы, – пообещал он. – Я хочу хотя бы попытаться загладить свою вину перед тобой.

Я вспомнила, сколько лет рождественским утром мечтала о том, чтобы над камином висел третий носок.

– Хорошо, «У Тины» подходит, – сказал мой голос.

Билли улыбнулся:

– Ладно, Роуз, увидимся вечером.

Я подняла руку и помахала на прощание, провожая его взглядом. Билли прошел через парковку и сел в красную «камри». Никто не называл меня Роуз, когда мама могла услышать. Она поправляла всех, кто пытался сократить мое имя.

На самом деле, когда мама только начала выбирать имя для своего ребенка, Роуз – «роза» – первым пришло ей в голову. Мама говорила, что ей всегда нравилось словосочетание «розовые очки». Она мечтала о том, что ее малышка будет с оптимизмом смотреть в будущее, несмотря на то что у нее нет ни отца, ни бабушек с дедушками. Но имя Роуз, по мнению мамы, было слишком обычным для дочери Пэтти Уоттс. Другое дело – Роуз Голд. Розовое золото, идеальный оттенок. «Он напоминал мне румянец на щечках. Или бледно-розовое закатное небо. Самое подходящее имя для девочки, которую невозможно не полюбить», – сказала она мне как-то вечером, широко улыбаясь.

Я побрела обратно в «Мир гаджетов» и встала за первую кассу, вполуха слушая нотации Скотта о том, что личные дела нужно решать в свободное от работы время. Если Билли и впрямь мой отец, значит, он все это время был жив. Я росла без отца только потому, что мама мне солгала. Сколько раз я спрашивала об отце? Сколько раз она отмахивалась от меня, называя его никчемным мерзавцем?

К кассе подошла покупательница, прервав тем самым лекцию Скотта, и слава богу. Я слабо улыбнулась этой женщине и пробила новенькую камеру. Мама скрывала его от меня. Она хотела, чтобы я принадлежала только ей. Если бы рядом был Билли, ее уловка с отравой не сработала бы. Мама не смогла бы морить меня голодом. Билли вмешался бы, он бы меня защитил. Из всех преступлений моей матери, совершенных против меня, это, безусловно, было худшим.

Следующие четыре часа тянулись целую вечность. Магазин как будто уснул, у меня почти не было покупателей, если не считать старого мистера Макинтайра, который работал в продуктовом магазине «Уолш» и которого я знала всю свою жизнь. Я сказала старичку, что игра LEGO City Undercover[10] непременно понравится его внуку. Прежде чем прошаркать к выходу, мистер Макинтайр в миллионный раз сказал, что надеется увидеть меня в церкви в воскресенье: таким, как я, особенно нужно учение Иисуса Христа. В миллионный раз я пропустила это мимо ушей, а потом помахала на прощание.

Весь день я вспоминала истерику, которую закатила Билли. Теперь мне было за нее стыдно. Он действительно плохо поступил со мной, но я могла хотя бы выслушать его. В четыре пятьдесят пять я заскочила в комнату для персонала за курткой и сумкой и положила их возле кассы. Дожидаясь пяти часов, я достала телефон и написала сообщение Алекс. Мне нужно было с кем-то этим поделиться.

Я: Ты не поверишь, что сегодня случилось…

Я: Я узнала, что мой отец жив!

Алекс: Ого. Ничего себе!

Мы с Алекс почти не разговаривали с того вечера в баре. Она расстроилась, когда я сказала, что фотосессию отменили, но это быстро забылось, и на следующий день после того, как интервью было опубликовано, Алекс устроила видеочат со мной и с несколькими своими друзьями.

Алекс так и не извинилась за то, что сказала у меня за спиной. Либо не знала, что я все слышала, либо была в тот момент слишком пьяна, чтобы потом вспомнить о своих словах. Я все еще злилась, но решила дать ей возможность реабилитироваться в моих глазах. Я не хотела быть человеком, который ставит крест на друзьях после одного-единственного проступка. К тому же заменить ее мне было некем.

Я: Мы должны встретиться в кафе «У Тины» и поговорить. Я так волнуюсь.

Алекс: Удачи.

Пока она что-то не спешила реабилитироваться.

Часы на телефоне показали ровно пять. Я надела куртку, помахала Роберту и поспешила к выходу. Сколько часов я провела онлайн, пытаясь найти хоть что-то про Гранта Смита? За исключением того времени, когда я копалась в своих медицинских проблемах или болтала с Филом, каждая моя минута за компьютером уходила на то, чтобы найти следы существования моего никчемного отца. Но в интернете было слишком много Грантов Смитов. Я не нашла никого с таким именем, кто умер бы в центральной части штата Иллинойс в год, когда я родилась. Пару недель я допоздна засиживалась за компьютером, но это ни к чему не привело, и я бросила эту затею.

Я припарковалась возле кафе «У Тины» и нанесла блеск для губ. Неподалеку я увидела красную «Камри», поэтому сразу вошла в кафе. Билли сидел за столиком в дальнем углу. Он улыбнулся и помахал мне. Я ответила ему тем же, а потом вытерла ладони о брюки. Мне так хотелось, чтобы все прошло хорошо.

– Спасибо, что приехала, – сказал он; я села напротив. – Я боялся, что ты передумаешь.

– Прости, что накричала, – ответила я. – Некоторые люди плохо со мной обращались.

Билли поерзал на стуле.

– Но я тебя не виню, – добавила я.

Он выдохнул.

– Как насчет того, чтобы начать все сначала? – предложил Билли, постучав пальцами по столу. Он был напряжен, хоть и старался этого не показывать.

Я заметила золотое кольцо на его левой руке.

– Ты женат? – спросила я, указывая на кольцо.

Билли кивнул:

– Мою жену зовут Ким.

Я попыталась представить эту женщину и решила, что она должна быть стройной и рыжеволосой. Совсем не похожей на мою мать.

– Как вы с Ким проводите свободное время? – спросила я.

Мне тут же представились захватывающие приключения: сафари, восхождение на Эверест – что-то в таком духе.

– У меня на заднем дворе есть огород: помидоры, огурцы, лук. Я даже сам их консервирую. – Билли помедлил. – Если честно, по выходным я обычно занят тем, что вожу детей на тренировки по баскетболу и плаванию.

Я удивленно захлопала глазами:

– У тебя есть дети?

Билли кивнул:

– Трое. Софи тринадцать, Билли-младшему одиннадцать, Анне шесть.

Это ведь мои единокровные сестры и брат, подумала я. Мне всегда хотелось сестренку или братика. Возможно, это мой шанс. Мы сможем вместе ходить на каток на Рождество, или в бассейн летом, или в кино на дневные сеансы по воскресеньям.

– И чем ты занимаешься там, в Индиане? – спросила я.

– Слишком много работаю. – Билли выдавил из себя смешок. – Я продаю страховки.

Мы немного помолчали. Его жизнь показалась мне чудесной, в ней всего хватало. Найдется ли в его сердце место для четвертого ребенка? Может, спросить об этом?

– Так Пэтти говорила тебе, что я мертв? – сказал Билли.

Я кивнула:

– Она сказала, что ты был наркоманом и умер от передозировки.

Билли опустил взгляд.

– А что, в этом есть доля правды? – спросила я.

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

– Я никогда ничем не злоупотреблял. Разве что праздничного торта как-то раз переел. – Билли снова смущенно усмехнулся.

Мы оба поморщились оттого, насколько слабой вышла шутка, но от этого он начал нравиться мне даже больше. Наверное, это был пресловутый «отцовский юмор».

– Значит, ты вообще не принимал наркотики? – спросила я с надеждой и тут же возненавидела себя за свой жалкий тон.

Билли отрицательно покачал головой, и его лицо стало серьезным.

– Если не считать одного раза, когда я попробовал курить траву в колледже.

Я поверила в это. Лицо Билли Гиллеспи было таким безупречно чистеньким, что он напоминал резиновую уточку. Он относился к тому типу родителей, которыми ребенок обычно восхищается, потому что они всегда честны со своими близкими.

Официантка подошла, чтобы принять у нас заказ. Я выбрала лимонад и клаб-сэндвич, Билли попросил то же самое. Это явно было добрым знаком. Официантка удалилась. Повисло неловкое молчание. Билли прокашлялся, но ничего не сказал.

– Как вы с мамой познакомились? – спросила я.

– Я взял несколько курсов в Галлатине, маленьком муниципальном колледже в тридцати минутах езды от моего дома. Решил начать заранее, а потом перезачесть оценки по пройденным курсам, когда поступлю в университет Пёрдью на будущий год. Мы с Пэтти познакомились в столовой. Твоя мама была очень милой и легко флиртовала, не стеснялась сделать первый шаг. Она все приглашала меня сходить с ней в кино, и на третий раз я согласился.

Он сделал паузу, будто пытаясь ответить на незаданный вопрос: почему?

– Она была чертовски остроумна, – сказал Билли. – Мне нравилось проводить с ней время.

Официантка принесла нам по стакану лимонада. Мы с Билли одновременно потянулись за упаковками с сахаром. Еще один знак. Я улыбнулась, размешивая сахар соломинкой. Этот человек казался добрым и абсолютно нормальным. Может, мне не нужна мама. Может, на самом деле все это время мне нужен был папа. Я жестом предложила ему продолжить.

Билли отпил лимонада.

– С Пэтти было весело, но я тогда не искал девушку. Мне было двадцать два, я несколько лет работал в разных местах в родном городе и уже собирался пойти в университет. Ничто не должно было помешать мне получить образование. – Он уставился на меня. – Моя мама забеременела от отца, когда им было по восемнадцать, и они поступили так, как было положено, – поженились и остепенились. Никогда не покидали наш маленький дом. Родились и умерли в одной и той же больнице. Так и не увидели мир, ни о чем особенном не мечтали. Они считали, что счастье – это несерьезная жизненная цель. Хотя, возможно, «несерьезная» – не то слово. Скорее недостижимая.

Билли смял упаковку от соломинки. Он все время вертел что-то в руках, как ребенок.

– Ты не подумай, я уважаю выбор, который сделали мои родители. Но для себя я такой жизни не хотел. Поэтому, когда Пэтти сообщила, что беременна… – Билли умолк и отпил еще немного из стакана, а потом откинулся на спинку стула, как будто закончил свой рассказ. Но мне нужно было это услышать.

– Когда она сообщила, что беременна… – повторила я.

Он издал страдальческий стон:

– Нам обязательно вспоминать все это? Я ведь уже сказал, что мне очень жаль.

Здесь нужно было соблюдать осторожность: я не хотела, чтобы он передумал налаживать со мной отношения.

– Я просто хочу взглянуть на события твоими глазами, вот и все.

Билли пожевал губу:

– Я понятия не имел, как это вообще произошло. Она уверяла, что принимает противозачаточные. У них эффективность чуть ли не девяносто девять процентов, я это помню, специально узнавал. – Он потер глаза. – Пэтти заявила, что это знак, мол, этому ребенку суждено было появиться. Когда она предложила мне расстаться, я понял, что все это было спланировано. Меня попросту надули. – Последнее слово Билли произнес дурашливым тоном, чтобы разрядить обстановку, но на мгновение его зубы сжались, а улыбка не коснулась глаз. Мама называла такую улыбку «фальшивкой». Я поскорее прогнала мысль о ней.

– Два клаб-сэндвича, – объявила официантка и поставила тарелки на стол. – Может, что-нибудь еще?

Я покачала головой и принялась за картошку фри.

– И что было дальше? – спросила я.

Билли откусил кусок сэндвича и вздохнул.

– Пэтти сказала, что, если я буду платить алименты, мне не обязательно общаться с ней и заниматься ребенком. Я сразу согласился не задумываясь. Я чуть не лишился всего – возможности учиться в Пёрдью, найти свою любовь и дождаться правильного момента, чтобы завести детей. Я высылал Пэтти чек каждый месяц, пока тебе не исполнилось восемнадцать.

Мама говорила, что чеки в простых белых конвертах были от моего деда. Что он оставил нам наследство. Интересно, она хоть раз в жизни говорила мне правду? Билли, конечно, тоже совершал ошибки, но он хотя бы был честен.

– Она так радовалась тому, что у нее будет ребенок. Я думал, из нее получится отличная мать, способная любить дочь за двоих. – Он печально поник, глядя на меня. – Роуз, надеюсь, ты знаешь, что мне ужасно жаль.

Я оказалась не нужна собственному отцу, и он ушел, вот и все. Но теперь, когда я сидела напротив него, то, что он бросил меня, уже не имело такого большого значения. Тогда мой отец был молодым и глупым, но сейчас-то он здесь и к тому же несколько раз попросил прощения, чего никто в моей жизни не делал.

Я протянула к нему руку и с улыбкой коснулась его пальцев:

– Все в порядке.

Он облегченно улыбнулся в ответ:

– Я бы очень хотел, чтобы ты приехала в гости на ужин. Познакомишься с Ким и с ребятами. Что скажешь? Ехать пять часов, но я могу оплатить бензин. Мы приготовим что-нибудь вкусное. Может, есть что-то, что ты давно хотела попробовать?

Я не могла поверить в то, что он пять часов ехал просто для того, чтобы увидеться со мной. Я вцепилась в край стола, не в силах справиться с волнением. У меня будет нормальная семья. Сегодняшний день стал первым в новом этапе моей жизни – лучшем этапе. Я начала мысленно примеряться к слову «папа».

– С удовольствием! – сказала я. – Я никогда не ела чизбургер. Только те, что из фастфуда, а домашний – никогда.

Билли изобразил крайнее возмущение:

– Это просто недопустимо! – Потом он широко улыбнулся и поднял руку, чтобы подозвать официантку. – Давай обменяемся номерами, а потом выберем дату, когда все свободны. – Он вручил мне свой телефон. Я набрала свое имя и номер. Билли потянулся к моему телефону, чтобы сделать то же самое, но я предпочла вбить всю информацию сама. Не хотела, чтобы он увидел, как мало у меня номеров в списке контактов.

Официантка принесла счет. Билли достал кредитку. Я потянулась за кошельком, но Билли только отмахнулся:

– Я угощаю.

– Ты уверен? – спросила я.

Он кивнул. Я не смогла сдержать радостную улыбку, чуть не забыв прикрыть зубы. Все было прямо как показывают по телевизору: отец платит за семью в ресторане, а дети говорят: «Спасибо за ужин, папа!»

– Спасибо за ужин, – сказала я.

Билли проводил меня до машины, и я снова улыбнулась. Он вел себя прямо как царь Тритон в конце «Русалочки», когда тот перестал быть слишком строгим с Ариэль. Нужно дать ему понять, что я его окончательно простила. Он теперь для меня хороший парень.

– У меня давно не было такого замечательного дня, спасибо, – сказала я, искоса поглядывая на него. – Надеюсь, ты знаешь, что я не злюсь. Спасибо за честность, – закончила я.

Билли какое-то время просто смотрел на меня.

– Я рад, что у нас будет второй шанс, – пробормотал он.

Я не сдержалась и заключила его в объятия, на этот раз более крепкие, и осторожно вдохнула его аромат. Еще хоть немного подышать папиным запахом. Билли отстранился, взяв меня за плечи. Его влажные ладони оказались сильными. С такого близкого расстояния я видела каждую морщинку у него на лбу и следы пережитого стресса в глазах.

– Скоро мы снова поговорим, хорошо?

Я кивнула, села в машину и еще раз помахала.

– Увидимся, папа! – Я подождала его реакции.

Он слегка дернулся, когда услышал это, но обернулся и помахал в ответ, коротко улыбнувшись, прежде чем сесть в свою «Камри». Его машина вывернула с парковки и уехала. Мои руки, лежавшие на руле, дрожали. С моего лица не сходила глупая улыбка. Она называла это «скалиться». Я нахмурилась и потянулась за телефоном. Еще одно сообщение.

Я: Все получилось, я с ним встретилась! Он просто замечательный! Лучшего отца и представить невозможно. Скоро я поеду к нему в гости в Индиану!!!

Алекс: Е-е-е-е-е.

Я открыла новую заметку в телефоне и начала записывать все вопросы, которые забыла задать в кафе. Мне хотелось знать об отце все. Придется спрашивать постепенно, может, по вопросу в день. Я слишком боялась отпугнуть папу.

9.

Пэтти

ОДНАЖДЫ УТРОМ Я просыпаюсь с мыслью о том, что сегодняшний день следует ознаменовать моим возвращением в общество. Добрые жители Дэдвика слишком долго обходились без Пэтти. Им нужно, чтобы кто-нибудь разнообразил их скучное и унылое существование. Мэри, может, и не готова меня простить, но остальные простят. К тому же я уже две недели на свободе и до сих пор ни разу не выходила из дома. В следующий четверг День благодарения. Поход за продуктами станет прекрасным первым шагом к моему воскрешению.

Пускай мой социальный календарь пуст, зато на других фронтах у меня прогресс. Я получила работу по программе «Свобода 2.0», начала украшать дом и написала письмо своей бывшей сокамернице Алисии, как и обещала. Роуз Голд однажды даже оставила меня одну с Адамом, пусть и всего на двадцать минут. Я все еще не могу понять, что она задумала. Иногда приходится напоминать себе о том, какая я терпеливая.

В ду́ше я замечаю, что мои ноги покрылись густой порослью. При мысли о бритье у меня вырывается стон. Есть люди, которым нравится этот процесс, но я не из их числа. Постоянный уход за собственным телом утомляет. Нужно брить ноги и подмышки, удалять волосы в зоне бикини воском, выщипывать брови, стричь и красить ногти, стричь и красить волосы, каждый день мыться, а у меня к тому же растет некрасивый клочок пуха на шее, и это значит, что нужно и его выщипывать. К тому моменту, как я справляюсь со всеми этими задачами, пора уже начинать все сначала. Иногда мне хочется дать волю своему внутреннему хиппи и стать одной из тех женщин, которым наплевать на волосы по всему телу. Но чаще всего я мечтаю о том, чтобы всех этих волос просто не было.

Приняв душ, я останавливаюсь перед шкафом, перебирая варианты. В итоге я выбираю свою любимую футболку. На ней фиолетовыми буквами написано: «Не жаворонок – это еще мягко сказано». На самом деле я как раз жаворонок. На протяжении последних десяти лет я каждый день просыпаюсь в пять тридцать. Но жаворонков большинство людей терпеть не может. Будет лучше, если я опущусь до их уровня.

В доме стоит звенящая тишина. Роуз Голд уехала на работу несколько часов назад, по дороге забросив Адама к Мэри. По утрам, после того как моя дочь уходит, я взяла в привычку проверять дверь ее спальни. Замок всегда закрыт. Сегодня я пыталась вскрыть замок шпилькой, но в итоге она просто сломалась. Если раньше мое любопытство напоминало неприятное покалывание, то теперь оно превратилось в нестерпимый зуд.

Я откладываю эту задачу на потом и закутываюсь в теплую зимнюю куртку. В «Уолш» я решила пойти пешком, до магазина двадцать минут пути. Впрочем, без машины у меня нет выбора. Я выхожу на улицу. Удивительно, какой там крепкий мороз.

Большинство жителей Дэдвика считают месяцы с ноября по апрель испытанием на прочность. Я делаю вдох. Волоски в носу намертво склеиваются. Кажется, даже дома нахохлились от холода. Подъездные дорожки пусты, занавески в гостиных задернуты. Я стою в конце нашей подъездной дорожки и всматриваюсь в старый дом Томпсонов, ища признаки жизни. Пожалуй, стоит заглянуть внутрь, чтобы убедиться в том, что за мной никто не следит.

Я маленькими шагами перехожу улицу и останавливаюсь у заброшенного участка. Какое-то время я стою в нерешительности, но потом говорю себе, что это глупо. Я решительно пересекаю лужайку и пробираюсь между гор мусора. Ветер стонет, я поплотнее запахиваю куртку. У лестницы в две ступеньки, ведущей к крыльцу, я останавливаюсь, все еще сомневаясь в том, что приняла правильное решение. Внезапно вокруг становится тихо, все замирает, до меня доносится какой-то скрип. Это где-то в доме?

Я ставлю ногу на первую шаткую ступеньку. Дерево тут же начинает трещать, и доска проваливается вместе со мной. Вскрикнув, я вскидываю руки в попытке удержать равновесие. Потом я разворачиваюсь, спешно покидаю двор и перехожу на свою сторону улицы. Там я стою какое-то время, уперев руки в колени и тяжело дыша – больше от испуга, чем от напряжения. Я бросаю злобный взгляд на заброшенный дом. Тот смотрит на меня не менее злобно. Понятно.

Я отправляюсь в путь, стараясь держаться храбро. В домах, мимо которых я прохожу, отодвигаются занавески. Из-за них выглядывают диковатые лица, и я затылком чувствую злобные взгляды, которые меня прожигают. Никто из этих людей не заходил к нам, чтобы поприветствовать меня. Какая-то карга с тележкой, увидев меня, переходит на другую сторону улицы.

Проходя мимо каждого дома, я подбираю оставленные разносчиками газеты и выбрасываю их в огромные мусорные баки. Мне не трудно. Должен же кто-то спасти моих соседей от чтения этой грязи. В новостях сплошная ложь и раздутые сенсации. Не стоит поощрять журналистов, тратя деньги и время на эти глупости. Как только я переехала к Роуз Голд, я убедилась в том, что у нее нет подписки ни на какие газеты.

Дэдвик состарился. На замену всем, кто болеет и умирает, в округе подрастает лишь горстка детей. В этом городе не осталось ничего – ни надежды, ни жизни, ни стремления к лучшему. Теперь это просто ряды разваливающихся домов, и их хозяева им под стать. Рано или поздно мы все придем в упадок один за другим.

Окно одного из домов открывается. Мешок с мусором вылетает из него и падает на тротуар в нескольких метрах от меня. Хоть мне и не было видно, кто именно выкинул мешок, я бросаю уничтожающий взгляд в сторону окна и продолжаю путь.

Я решила, что сегодня буду придерживаться позитивного мышления, поэтому стараюсь сосредоточиться на том, что мне когда-то нравилось в этом городе. Население Дэдвика стабильно держится на отметке в четыре тысячи жителей еще с семидесятых. Двадцать лет назад ни один из приезжих не мог остаться незамеченным. И обычно всех встречали тепло. Пока вся страна боялась пресловутых похитителей за рулем неприметных белых фургонов, в Дэдвике родители не беспокоились о безопасности своих детей. Большинство взрослых знало имя каждого ребенка, который проносился мимо них на велосипеде, и фамилию родителей на случай, если вдруг потребуется пожаловаться.

Мой переезд в таунхаус в свое время тоже не остался незамеченным: я выросла в старой части Дэдвика, так что в новой мое лицо еще не примелькалось. Мои соседи были рады уже тому, что я заняла место Гантцеров, которые держались особняком в обществе, где приветствовалась сплоченность. Гантцеры никогда не собирали вместе со всеми яйца на Пасху и не готовили еду для убитых горем семей. К тому же их кот Данте гонял соседских собак. Я поглаживала растущий живот и запоминала то, чего от меня ждали. Я всегда была хорошей соседкой.

Мое участие в общественной жизни окупилось, когда мне самой потребовалась помощь. Не знаю, как бы я пережила детство Роуз Голд, если бы соседи не заходили, чтобы поделиться едой и подбодрить меня разговором. Рядом всегда был кто-то, кто готов был похлопать по плечу, сочувственно повздыхать или выслушать мои идеи, когда это не желали делать врачи.

И вот я уже у входа в «Уолш». Я поднимаю подбородок повыше, расправляю плечи и вплываю в двери, не обращая внимания на то, как внутри все сжимается. Я качу тележку через первый ряд полок, набирая все, что мне нужно. Никто не обращает на меня внимания. Большинство лиц мне, слава богу, незнакомо. Узел тревоги, затянувшийся внутри, немного ослабевает.

Я подхожу к отделу кулинарии. За станком для нарезки работает старик Боб Макинтайр. Боб существо безвредное. Начну с него.

– Здорово, Боб, – говорю я, обращаясь к его спине. «Здорово»? Это слишком даже для меня.

Боб оборачивается с широкой улыбкой на лице, но потом узнает меня. Между его жиденькими бровями образуется складка.

– Я слышал, тебя выпустили из тюрьмы, – говорит он.

– Правильно слышал, – отвечаю я. – Вот, планирую семейный ужин ко Дню благодарения.

– Ты живешь у Роуз Голд? – спрашивает он, скрестив руки на груди.

– Конечно. Как дела у семьи? Как Грейс?

– Все в порядке, – говорит Боб. – Чем могу помочь?

– Мне нужно полкило медовой ветчины. Для сэндвичей, – добавляю я. – Индюшку я уже выбрала. – Я поглаживаю десятикилограммовую тушку от фирмы «Баттерболл», которую я затолкала на детское сиденье. Так или иначе, я откормлю свою дочь.

– Да уж, индюшку я вижу, – едва слышно бормочет Боб. Он берет ветчину с витрины и поворачивается к станку.

Я с трудом сдерживаю смешок. Если это худшее оскорбление, на которое способны жители Дэдвика, то мне нечего бояться.

– Какой пазл сейчас собираешь? – говорю я Бобу в спину. Он обожает пазлы.

– Солнечную систему из тысячи деталей, – неохотно отвечает тот.

Я решаю оставить при себе шутку про то, что его способности выросли до космических масштабов. Боб явно не в настроении. Он вручает мне пакет с нарезанной ветчиной.

– Как же прекрасно быть дома. – Я вздыхаю.

Боб фыркает:

– Хорошего дня.

Помахав ему на прощание, я иду дальше. Неплохое начало. Не все сразу.

Я заставляю себя неторопливо обойти магазин. Несколько раз на меня бросают недобрые взгляды, иногда до меня доносится неразборчивый шепот, но я продолжаю спокойно набирать продукты, делая вид, что ничего не замечаю. Как и они, я имею полное право быть здесь.

Я брожу в поисках фарша и вдруг натыкаюсь на работника магазина, который сидит на корточках и выставляет товар на полку. Я касаюсь его плеча.

– Извините, – начинаю я, но тут же умолкаю, узнав его. – Джош Берроуз. – Я останавливаюсь, скрестив руки на груди.

Паренек поднимает взгляд. Его мышиные глазки впиваются в мое лицо. Он пытается меня вспомнить.

Джош Берроуз, мальчишка, теперь уже юноша, которому я от всей души желала завалить вступительные, побыстрее обзавестись лысиной и прожить всю жизнь в окружении кошек. Все эти годы я боролась с искушением узнать, как у него дела, в какого психопата он вырос.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает он с притворной вежливостью, делая вид, что не узнает меня.

– Помнишь мою дочь? – говорю я.

Он почесывает рябую щеку:

– Простите, не припоминаю. Мы вместе учились?

– Она ушла из школы из-за тебя. – Я говорю тихо, чтобы ему пришлось придвинуться поближе.

Джош Берроуз озадаченно щурится. Так и знала, что он вырастет непроходимым тупицей.

Я вздыхаю от досады:

– Просто скажи мне, где лежит фарш.

– Это девятый ряд, – с улыбкой говорит он, радуясь, что у него наконец-то есть ответ. – Хорошего дня.

Закатив глаза, я ухожу с тележкой в направлении девятого ряда.

В тот мартовский день – Роуз Голд училась в начальной школе – я в кои-то веки позволила себе расслабиться. Кажется, я почти закончила кроссворд, когда мне позвонили из школы и попросили поскорее приехать: «Роуз Голд в порядке, но ей нехорошо». Все те два года, что она ходила в школу, они всегда начинали с этой фразы. «Если ей нехорошо, то она не в порядке!» – так и хотелось рявкнуть мне.

Я примчалась в школу и увидела, что Роуз Голд хватает воздух ртом, заливаясь слезами. В руках она держала свой парик, измазанный в грязи. Роуз Голд сжимала в кулачках испачканные золотые локоны, ее бритая голова была выставлена на всеобщее обозрение.

– Мне больно, мамочка, – пожаловалась Роуз Голд, прижимая парик к груди.

Я заметила у нее на коленях ссадины, заклеенные лейкопластырем. Утром никаких ссадин не было.

– Что у тебя болит, милая? – спросила я и притянула ее к себе. Вопрос был риторическим, я просто тянула время. Разумеется, у нее болело все: грудь, легкие, живот, голова. Если в каком-нибудь месте боль ослабевала, то другой орган перетягивал ее на себя, и пламя разгоралось снова. Боль никогда не уходила, менялась лишь интенсивность. С моей дочерью всегда было тяжело. Она отнимала у меня все силы.

Роуз Голд помотала головой, отказываясь отвечать. Сотрудники школы попросили меня сесть и поговорить с ними, но я проигнорировала просьбу. Я отнесла Роуз Голд в наш старый, видавший виды фургон, прижимая ее к груди, как младенца, пристегнула на заднем сиденье и вставила ключ в замок зажигания. По пути домой на мою малышку в зеркале заднего вида я смотрела чаще, чем на дорогу. Роуз Голд молчала, уставившись в окно.

Я загнала машину в гараж, заглушила мотор и минуту просто сидела, прижав затылок к подголовнику. Прикрыв глаза, я представила, как закончу разгадывать кроссворд и поведу дочь гулять в парк, как она побежит кататься с горки вперед головой, а я буду наблюдать за ней и подбадривать ее.

– Милая, почему твой парик испачкался? – спросила я. Внутри все оборвалось: я уже знала, какой будет ответ.

У меня за спиной Роуз Голд зашептала:

– На перемене Джош Берроуз сказал, что у меня ненастоящие волосы, и стянул с меня парик, чтобы всем это доказать. А потом они с другими мальчишками начали бросать его, и я не смогла его поймать, и он упал в грязь. Я хотела его поднять, но Джош толкнул меня, и я тоже упала в грязь. А потом они начали пихать землю мне в рот. Сказали, что она такого же цвета, как мои зубы. – Одинокая слезинка скатилась по ее щеке. – Мамочка, а что такое вши?

Джош Берроуз и его прихвостни уже несколько месяцев издевались над Роуз Голд: проливали кетчуп ей на одежду, подкладывали дохлых жуков в рюкзак, придумывали гадкие прозвища, которые подхватывали все вокруг. Но физическую боль они причинили ей впервые. С тех пор я каждый день желала этим мальчишкам тысячу раз умереть мучительной смертью. То, что Джошу тогда было семь лет, для меня не имело значения.

Я пыталась научить свою дочь защищаться, но, учитывая все ее недуги, она все равно была легкой мишенью. Я не совсем понимала, что делать в такой ситуации: в школе я была популярной, поскольку училась на отлично и с раннего детства освоила самоиронию. Роуз Голд оказалась слишком чувствительной, чтобы отшучиваться от насмешек.

Я разжала кулаки.

– У тебя чудесные волосы, милая. И никаких вшей у тебя нет. Это Джош Берроуз вшивый. – Несомненно, не следовало подавать ей плохой пример, но все мы люди.

Мой отец учил меня ценить практичность. Нет смысла слушать жалобы, если не можешь решить проблему. А я могла решить проблемы дочери. И мне ужасно хотелось ей помочь.

– А что, если ты больше не будешь ходить в школу? Хочешь, чтобы мамочка стала твоей новой учительницей?

Роуз Голд помедлила. На прошлой неделе она говорила, что ей очень нравится их учительница, и еще часто упоминала какую-то девочку из класса. Может, пока они и дружат, но долго ли та будет оставаться на ее стороне? Такие перемены облегчили бы жизнь нам обеим. Я бы успевала учить ее, пока мы сидим в очереди в больнице. Тогда в походах к врачу появилось бы что-то интересное, и Роуз Голд перестала бы бояться. Главное, чтобы чеки приходили каждый месяц, тогда у нас все получится.

Роуз Голд сняла очки с прозрачной оправой и протерла их краем своей футболки с изображением цыпленка Твити. Этот жест всегда вызывал у меня улыбку: такой взрослый жест для малышки. Я даже полюбила эти очки. Без них ее глаза напоминали бусинки, и мне казалось, что без оправы, которая держит их на месте, они просто куда-нибудь укатятся.

– Ну, что думаешь? – спросила я.

Роуз Голд надела очки и посмотрела на меня:

– А перемены у нас будут?

Мое сердце переполнилось нежностью, когда я попыталась представить, как она проводила перемены все эти два года. Я представила себе, как Роуз Голд стоит в сторонке, пока остальные играют. Она быстро начинала задыхаться от всей этой беготни.

Я подняла подбородок повыше, чтобы чувствовать себя увереннее.

– Конечно, будут, милая. Сделаем две большие перемены в день, что скажешь?

Роуз Голд кивнула и отстегнула ремень. Я надеялась, что Джош Берроуз и его прихвостни уже начали стираться из ее памяти. Супермама снова спасла ситуацию.

Вернувшись из мысленного путешествия в прошлое и положив в тележку последние продукты из моего списка, я отправляюсь к кассам. Открыта только одна, и около нее выстроилась очередь из четырех человек. Юная кассирша пробивает товары медленно. Я занимаю место в конце очереди.

Прямо передо мной стоит очень высокий мужчина, худой как жердь. В Дэдвике, насколько я знаю, есть только один человек ростом под два метра. Мужчина вдруг оборачивается, как будто услышав мои мысли, и я оказываюсь лицом к лицу с Томом Беханом. Он удивлен моим появлением, а я – тем, что у Тома нет усов.

– Ты сбрил усы, – успеваю выпалить я.

Том нависает надо мной, поправляя очки.

– Я слышал, тебя выпустили, – говорит он.

– Похоже, весь город только обо мне и говорит, – отвечаю я. От его тона веет холодом. – Странно видеть тебя без формы.

Мы с Томом вместе учились в Галлатине. Он был моим самым близким другом. Мы, бывало, допоздна засиживались у него в квартире и дурачились вместо того, чтобы готовиться к зачету по эпидемиологии. Он продолжил учебу и получил полноценный диплом медбрата, и иногда нас ставили в одну смену в местной больнице. Кажется, Том был в меня влюблен, а я всегда воспринимала его скорее как брата. Теперь у него жена и двое детей.

– Только давай без всей этой хрени. – Он направляет на меня указательный палец. – Тебе удалось снова втереться в доверие к дочери, ну и пусть. Но у нас хорошая память.

– Все это большое недоразумение, – возражаю я. – Я совершила несколько проступков и заплатила за это сполна. Мы с Роуз Голд теперь близки как никогда. – Не совсем правда, но Тому Бехану об этом знать не обязательно.

Он цедит сквозь зубы:

– Я всегда был на твоей стороне. Я помогал тебе искать информацию о ее симптомах, предлагал варианты лечения, всегда подставлял плечо. – На его лице проступает раздражение. Том начинает говорить тише. – Ты хоть понимаешь, какой вред мы нанесли ребенку? Абсолютно здоровому ребенку! Мы давали клятву…

– Она с трудом держалась на ногах. Я бы не назвала ее абсолютно здоровой. – Я смотрю в глаза Тому Бехану. Мне отчаянно хочется вернуть старого друга. Я смягчаю тон. – Я надеялась, что мы сможем оставить все это в прошлом.

Том стоит, уставившись на меня. Кассирша за это время отпустила только одного покупателя. К очереди присоединяется еще одна тележка.

– Так-так-так.

Я поворачиваюсь и вижу Шона Уолша, крупного, похожего на дровосека мужчину. Мы с ним почти не знакомы. Тем не менее пять лет назад он нашел что рассказать обо мне журналистам. Том кивает Шону.

– Видишь ли, Пэтти считает, что нам нужно оставить все в прошлом, – говорит Том достаточно громко для того, чтобы все вокруг его услышали.

Я морщусь.

– Оставить в прошлом, а? – повторяет Шон, почесывая бороду. Бросив тележку, он подходит ближе.

– Да, – говорю я, потому что он ждет моего ответа.

Шон делает еще один шаг в мою сторону. Я бы предпочла, чтобы он стоял подальше. Люди в очереди перед нами, исподтишка глазея на нас, делают вид, что поглощены изучением стойки со сладостями.

– Мы знали друг друга с семнадцати лет, – говорит мне Том. – Может, как раз это и нужно оставить в прошлом.

Шон делает глоток кофе из своей термокружки.

– Думаю, весь город будет рад забыть про то, что ты когда-то здесь жила.

Я бы с удовольствием добавила ему в кофе пару капель из коричневой бутылочки, которая лежит у меня в сумке, закрытая белой крышечкой.

– Том, будь благоразумным, – тихо говорю я.

Тот делает шаг в мою сторону.

– Благоразумным? – выплевывает он. – И это говорит мне женщина, которая морила голодом свою маленькую дочь? – Том смотрит на Шона, приподняв брови. Он разыгрывает представление, но в его голосе слышится боль. Я знаю, как он расстроен. Если бы здесь были только мы двое, я бы заключила его в крепкие объятия, как в тот день, когда он завалил свой первый экзамен на сертификат. Это я убедила Тома попробовать еще раз. Но если я попытаюсь обнять его сейчас, на глазах у Шона Уолша и остальных покупателей, Том, наверное, даст мне пощечину.

– Не надо рассказывать нам, что благоразумно, а что нет, – говорит Шон и делает еще шаг. Теперь этот Уолш так близко, что я могла бы дотянуться до него рукой. – Будь благоразумна, сейчас же уходи из магазина, пока я тебя сам не вышвырнул.

Где-то рядом раздаются аплодисменты. Жар приливает к моим щекам.

– Но… – Я показываю на тележку, полную продуктов.

– Мой брат переживет без твоих денег, – бросает мне Шон, указывая на выход. Билл Уолш владеет этим магазином. – Покупай себе еду в другом месте.

Том и Шон зажимают меня, оттесняя к выходу из магазина. Голые ветви деревьев тянутся ко мне с улицы, покачиваясь на ветру. Я представляю по дереву для каждого жителя Дэдвика. Руки-ветви подхватывают людей и поднимают их все выше и выше. А потом, когда все эти Томы, Шоны и даже маленькие Тимми оказываются на высоте пятнадцати метров, деревья выпускают свою добычу – всех одновременно, в унисон. Я как дирижер. Тела падают на землю, тяжелые, совсем не похожие на розовые лепестки. Они бьются об землю головами, сворачивают шеи, ломают позвоночники. Их тела – это мой кровавый ковер. Я вытираю ноги об их лица.

Несколько секунд я упрямо стою, вздернув подбородок, сжав кулаки. Я пытаюсь поймать взгляд Тома, чтобы попросить пощады, но он не смотрит на меня. Его лицо выражает отвращение, будто он только что наступил на собачью кучку.

Мне не оставили выбора. Шаркающей походкой я иду к двери, понурившись и бросив в магазине свою тележку. Я думаю о пустом холодильнике, который ждет меня дома, и о том, как глаза Тома подернулись пеленой воспоминаний. Я выхожу за двери. Толпа у меня за спиной взрывается аплодисментами.

10.

Роуз Голд

Ноябрь 2014

Я ЕХАЛА УЖЕ ЧЕТЫРЕ часа. Сначала на восток по Семьдесят четвертому шоссе, потом на север по Шестьдесят девятому. Это был важный день: я должна была познакомиться с папиной семьей и переночевать у них в Индиане. В прошедшие четыре месяца мы с ним много переписывались и несколько раз даже разговаривали по телефону. Я в основном слушала: папа охотно болтал за двоих. Однажды я даже отметила его разговорчивость, и он признался, что с возрастом начал разговаривать даже с незнакомцами – и в магазине, и в очереди на выезд с платной дороги.

Я добавила папу, Ким и двоих старших детей в друзья в соцсетях: надеялась на то, что эта семья полюбит меня еще до того, как мы познакомимся. Папа и Ким в сети были не так активны, как дети, особенно тринадцатилетняя Софи. Я лайкала все ее статусы. Они все были на разные темы и менялись очень часто.

«Указательные пальцы у меня на ногах длиннее, чем большие. В детстве мне говорили, типа, это значит, что я гений. Но даже тогда я понимала: на самом деле это значит, что у меня уродские ноги».

«Предупреждаю уже сейчас: подозреваю, что в конечном итоге я умру от рака. Мои бабушки и дедушки умерли от рака груди, горла, кожи и/или простаты. Единственная загадка – от какого из этих четырех умру я. Маловероятно, что от последнего».

Наверное, ее можно было назвать оригинальной.

Лето выдалось длинным, но теперь, в ноябре, уже начало холодать. Моя мать провела в тюрьме уже два года. Чем больше я сближалась с отцом, тем сильнее злилась на нее. Он оказался таким добрым и любящим человеком, а она скрывала его от меня. Раньше я думала, что мама очень меня любила. Даже когда я давала против нее показания, меня терзали сомнения. Я согласилась выступить только потому, что так мне велели миссис Стоун и полиция. Я продолжала сомневаться в себе на протяжении всего процесса. Но репортеры оказались правы, она была ядовитым чудовищем. Она была эгоисткой. Больше всего на свете она любила себя.

Начиная с августа, когда папа пришел ко мне в «Мир гаджетов», я постепенно стирала из жизни следы мамы. Я даже подумывала о смене фамилии, хотя «Роуз Голд Гиллеспи» выговаривать было непросто. Я отдалилась от миссис Стоун, потому что она пробуждала во мне воспоминания, связанные с мамой. Я перестала употреблять мамины дурацкие фразочки: никаких больше «щенячьих попрыгушек» и «рождественских глазок». Я старалась не спрашивать себя, как бы поступила она, всякий раз, когда нужно было принять решение. Я слишком долго позволяла ей вытирать об меня ноги. С меня хватит. Теперь у меня была новая семья. И я надеялась на то, что эти люди будут обходиться со мной лучше.

Я так увлеклась воссоединением с отцом, что пришлось отложить мысли о встрече с Филом. Пятичасовая поездка в Фэрфилд была важнее, чем путешествие в Колорадо. Я могла – и планировала – съездить и туда тоже, но пока Филу нужно было подождать. Когда я рассказала ему об отце, он очень мило отреагировал и поддержал меня. Фил понимал, что я люблю его, но все же буду уделять ему чуть меньше времени, чем обычно. Мне нужно было наверстать упущенное в отношениях с отцом.

Последний час пути пролетел неожиданно быстро, и я вскоре оказалась в чистеньком пригороде. Этот город был улучшенной версией Дэдвика: дома тут были больше, трава – зеленее, и даже собаки казались более счастливыми. Я свернула на подъездную дорожку дома номер триста пять по Шерман-стрит. У моего телепапы и дом был как с картинки – двухэтажное кирпичное здание, крепкое и ухоженное, хоть и не роскошное. Похоже, Гиллеспи жили неплохо. Мне не терпелось заглянуть внутрь.

Я взяла с заднего сиденья бумажный пакет со всем, что мне было нужно для ночевки, и пошла к дому. Дверь открыл папа.

– Добро пожаловать! – сказал он.

Я крепко обняла отца, с облегчением обнаружив, что от него по-прежнему пахнет «Макдоналдсом» и знакомым кремом после бритья.

– Заходи, заходи, – улыбнулся папа, впуская меня в дом. В прихожей ждала женщина. Ей, наверное, было под сорок, но из-за искусственного загара она казалась старше. Я уже приготовилась обнять Ким, но та протянула мне руку с акриловыми ногтями. У нее был французский маникюр. На одном ногте откололся кусочек лака. Я представляла ее иначе.

– Ким, – представилась она, рассматривая меня. – Рада знакомству.

Я пожала ей руку и улыбнулась, не показывая зубы.

– И я рада с вами познакомиться. – Завтра перед отъездом я еще раз попытаюсь ее обнять.

– Ну, пойдем на обзорную экскурсию. – Папа подмигнул и поставил мой пакет у стены в прихожей.

Сначала мы пошли в гостиную. Большую часть комнаты занимали два потертых дивана и телевизор. Возле одного из диванов стояла корзина с теплыми пледами. Стены от пола до потолка были увешаны черно-белыми семейными фотографиями в рамках: поездки в «Шесть флагов»[11], первые причастия, дни рождения, дети, бегающие под струями из садового оросителя, дети, стоящие в очереди за мороженым, дети с первыми выпавшими зубами в руках. «Посмотри на нас, – казалось, кричали они, – посмотри, сколько мест мы объездили, сколько всего мы делали, какие мы милые». У меня сжалось сердце при мысли обо всем том, чего не было в моей жизни.

Мы перешли в кухню. Холодильник был скрыт под доказательствами того, что семья ни дня не сидит без дела. Магнитики-буквы держали бланки с оценками, приглашения на вечеринки в честь скорого прибавления в семействе и списки дел. С торца уже было приклеено несколько рождественских открыток. До ареста мамы нам присылали открытки все соседи. Мама разрешала мне приклеивать их на дверной косяк между гостиной и кухней. Я отогнала это воспоминание.

Папа показал мне столовую со столом на шесть человек. У стены стоял сервант с фарфоровыми статуэтками и другими хрупкими предметами. Рядом со шкафом было рассыпано лего. Ким, как тень, следовала за нами. Я затылком чувствовала ее взгляд, она явно изучала меня. Я постаралась сосредоточиться на том, что рассказывает отец.

Мы прошли по коридору, и папа показал мне ванную на первом этаже. Потом мы вернулись к лестнице, и я заметила маленькую дверцу под ней.

– А это что? – спросила я, коснувшись ручки.

– Это наша сезонная кладовка, – ответил папа, жестом приглашая меня открыть дверь. – Праздничные украшения, упаковочная бумага и прочая ерунда. Туда никто никогда не заходит.

Я пригнулась и шагнула в маленькую комнатку без мебели. Здесь лежали новогодние венки, рождественские носки, пасхальные корзины, большой набор для шитья, костюмы для Хеллоуина и многое другое. Запах там стоял затхлый. В целом в кладовке не было ничего необычного, но мне понравилось это укромное место: казалось, под торчащей вдоль стен теплоизоляцией прячутся какие-то секреты.

Папа рукой позвал меня за собой в гостиную. Там он отодвинул стеклянную дверь, которая вела на задний двор. Я вышла на веранду, в вечернюю прохладу. Небо только-только начало темнеть.

В одном углу двора стояли качели, в другом батут. На веранде я увидела несколько стульев и гриль. Папа подошел прямо к нему и взялся за ручку крышки. Когда я закончила осматриваться и переключила внимание на него, он торжественно поднял крышку.

– Та-да! – произнес папа. На гриле лежало около десяти говяжьих котлеток.

Он не забыл. Я сморгнула подступившие слезы.

– Итак, – объявил папа, – небольшой урок.

Он взял фартук – на нем округлыми буквами было вышито: «Готовлю за поцелуи» – со стула на веранде, повязал вокруг пояса и разжег гриль.

– Сначала мы посыпаем котлеты смесью сухого чеснока, лука и соли, – объяснил папа, принимаясь за работу. – Потом плеснем немного вустерширского соуса.

Мясо было еще сырым, но я почувствовала, как рот наполняется слюной.

– Никогда не дави на котлету во время готовки, – предупредил папа. – А то весь сок вытечет. Переворачивать котлеты нужно всего один раз. Обжаривать по три минуты на каждой стороне. Нужно еще поджарить булочки и смазать их маслом.

Я молчала, но на самом деле внутри меня бурлил восторг: я готовила с папой бургеры на заднем дворе! Когда котлеты и булки были готовы, мы с папой сложили все на блюда и отнесли на кухню.

– Я познакомлю тебя с детьми, а бургеры пусть отдохнут немного. – Я не успела спросить, он сам объяснил, зачем это было нужно: – Чтобы сок равномерно распределился по котлетам.

Вслед за папой я вышла в прихожую.

– Дети, – позвал он. – Спускайтесь знакомиться с Роуз.

Я постаралась настроиться на нужный лад. Мне не терпелось их увидеть. На лестнице раздался быстрый топот и еще две пары шагов помедленнее.

Первой я увидела шестилетнюю Анну. Она улыбнулась мне. У нее не хватало двух передних зубов – добрый знак. Папа положил руку ей на плечо.

– Анна, это Роуз Голд, – произнес он, немного нервничая.

Я опустилась на корточки в ту же секунду, когда Анна сделала шаг вперед, и мы крепко обнялись.

– Твои волосы вкусно пахнут, – прошептала она, наматывая мою прядку на палец. Я представила, как мы вдвоем строим песочные замки на пляже, как я катаю ее на качелях в парке и как она приглашает меня на чай.

– Роуз, это Билли-младший, – продолжил папа. Худенький одиннадцатилетний мальчик стоял передо мной, пряча глаза. Руки он держал в карманах. Похоже, ему было неловко, хотя это, наверное, нормально для мальчиков в его возрасте. Он махнул мне рукой и снова спрятал ее в карман.

– А это Софи, – закончил папа.

Тринадцатилетняя девочка остановилась посередине лестницы, скрестив руки на груди. У Софи было легкое акне и брекеты. Я бы все отдала за то, чтобы мне в ее возрасте установили брекеты. Я улыбнулась ей, пряча зубы за губами. Она улыбнулась в ответ, а потом посмотрела в окно.

– У тебя фургон? – Софи сказала это разочарованно, даже немного грубо.

Я думала, что мои новые родственники встретят меня с распростертыми объятиями. Мне казалось, что они будут рады знакомству, как и я. Но пока никто, кроме Анны, не проявил особого энтузиазма.

– Софи, – позвала Ким из кухни, – помоги мне накрыть стол к ужину.

Девочка прошла мимо меня, не сказав ни слова. Я постаралась не расстраиваться. У нас был целый вечер для того, чтобы исправить первое впечатление.

– Пойдем за стол, дети? – предложил папа.

Его слова были обращены и ко мне. Я тоже была его ребенком. Я просияла, но сделала вид, что рассматриваю собственные ногти: не хотела, чтобы папа заметил мой восторг и счел меня жалкой.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила я.

Папа покачал головой. Мы вернулись в столовую. Стол был уставлен соусами и тарелками, на которых лежало то, что можно положить в бургеры. Мы с Анной и Билли-младшим сели за стол.

– Это мамино место, – сказала Анна, указывая на стул, который я выбрала.

Я вскочила, поморщившись. Билли-младший закатил глаза:

– Да кому какое дело, Анна.

– Не говори с сестрой таким тоном, – одернул его отец.

Билли-младший достал из кармана упаковку крекеров в форме рыбок и принялся заталкивать их в рот по десятку за раз, как маленький ребенок, который не в состоянии себя контролировать.

– А ну убери. Аппетит перебьешь, – проворчал папа.

Билли-младший спрятал крекеры в карман.

– Так куда мне сесть? – спросила я.

Анна похлопала по стулу, стоявшему рядом с ней. Я села туда, и она тут же принялась играть с моими волосами. Я уже успела забыть, как это приятно – быть предметом внимания.

В столовую вошла Ким с тарелкой котлет, а следом Софи с булочками. Папа разлил по стаканам молоко. Когда все заняли свои места, он прочитал молитву. Ким склонила голову и прикрыла глаза, а дети просто смотрели на бургеры. Я решила, что склоню голову, но глаза закрывать не буду, чтобы ничего не пропустить. Но ничего не произошло: дети просто сидели и ждали.

Закончив молитву, папа потер руки:

– Итак, Роуз, сегодня у нас пять вариантов сыра: американский, чеддер, «Джек», швейцарский и проволоне. Есть горчица – обычная и дижонская, кетчуп, майонез и соус барбекю. И еще помидоры, салат и красный лук. Все богатства мира перед тобой. Налетай.

Я не знала, с чего начать и что выбрать. Ким собрала бургер для Анны, прежде чем заняться своим. А Билли-младший уже наполовину умял свой к тому моменту, как я выбрала булочку и котлету. Удивительно, как быстро этот мальчик справлялся с едой. Оставалось только надеяться на то, что он не съест все. Я осторожно разрезала помидор и взяла листок салата.

– Ты раньше не бывала в Индиане, Роуз? – спросил папа.

– Нет, это первый раз, – ответила я. Все остальные косились на меня, когда думали, что я не вижу. Я сделала вид, что не замечаю этого, и положила красный лук поверх помидора.

– Что ж, в таком случае добро пожаловать, – сказал папа. – Мы все очень рады тому, что ты до нас добралась.

Несколько минут все жевали в неловком молчании. Интересно, у них всегда так тихо или это я их смущаю?

Ким первой подала голос:

– Как доехала? Скучная дорога, наверное, да? И посмотреть по пути не на что.

– Пожалуй, – ответила я. – В основном вокруг были кукурузные поля, но я раньше так далеко не ездила, так что мне было даже интересно. Я купила «Доритос» и играла в слова.

– Чудесно, – сказала Ким, а Билли-младший одновременно с ней пробормотал:

– Сама с собой?

Я выдавила кетчуп и горчицу на булочку и равномерно размазала их ножом, а потом красиво уложила все ингредиенты, как будто мой бургер должны были напечатать на обложке кулинарного журнала.

Билли-младший в шоке уставился на меня.

– Да съешь ты его уже, – тихо буркнул он.

– Не приставай к Роуз, – сказал отец, который смотрел на меня выжидающе.

Я откашлялась, взяла в руки бургер, вдохнула аромат обжаренного на углях мяса, потом широко открыла рот и откусила от бургера большой кусок, чтобы попробовать сразу все ингредиенты. Мне казалось, что первый укус важнее всего. После этого бургер из произведения искусства превратится в обычный источник энергии.

Я закрыла рот и начала жевать, наслаждаясь смесью вкусов – терпкой горчицей, хрустящим салатом и сочной, солоноватой котлетой. Это было потрясающе. И все ради меня. От удовольствия я застонала и даже покачала головой, чтобы показать, как сильно мне все нравится. Папа посмотрел на Ким с улыбкой. Понаблюдав за мной с минуту, все снова уставились каждый в свою тарелку и молча продолжили есть.

– Так значит, твоя мама в тюрьме? – спокойно спросила вдруг Софи.

– Софи! – одернул ее отец и повернулся к Ким в поисках поддержки. Но та смотрела на меня и ждала ответа.

Я прочистила горло:

– Уже около двух лет.

– Ты ее, наверное, ненавидишь, да? – сказал Билли-младший, глядя на собственную мать. Ким не стала его останавливать, так что он добавил: – Если все, что ты говоришь, правда.

– Неуместно обсуждать подобное за ужином, – не выдержал папа. В его голосе появились нервные нотки, которых не было, когда он обращался к Софи.

Та бросила взгляд на Билли-младшего. Никто из них не обращал внимания на нашего отца. Мне стало жаль его, но еще больше было жаль себя. Я закусила губу.

Ким тихо произнесла:

– Они просто хотят побольше узнать о Роуз Голд.

– Я просто не понимаю, – продолжила Софи, – почему ты не могла сама есть и чистить зубы? Анна уже год как сама их чистит.

Едва не уронив нижнюю челюсть, я уставилась на Софи, пораженная тем, что разговор так неожиданно свернул в это русло. Мама всегда говорила, что задирам нужно отвечать так, чтобы они поняли. И я бы с удовольствием ткнула Софи лицом в ее собственный бургер, но разве я не решила, что не хочу быть похожей на мать? К тому же папа с Ким не примут меня в свою семью, если я не смогу поладить с их детьми. Может, так всегда и бывает, когда у тебя есть сестра: шестьдесят процентов времени тебе просто хочется окунуть ее лицом в тарелку?

Анна широко улыбнулась, демонстрируя мне свои зубы.

– Я еще ниточкой чищу. Правда, мама?

– Да, милая. – Напряжение на лице Ким сменилось жалостью. – Роуз, мы все очень сочувствуем тебе. Ты столько пережила в детстве.

Я натянуто улыбнулась.

– Спасибо, Ким. – Я надеялась, что они поймут мой намек и больше не станут лезть в мое прошлое. Уже почти три года я жила нормальной жизнью, но всем больше нравилось видеть слабую жертву вместо здоровой женщины, в которую я превратилась. Мне нужно было срочно сменить тему.

Я повернулась к Билли-младшему с теплой улыбкой:

– Я так рада, что у меня теперь есть брат.

– Брат только по отцу, – пробормотала Софи.

Мои щеки вспыхнули. Папа снова посмотрел на Ким, ожидая, что она скажет что-нибудь, но та пила молоко.

– И сестры тоже, – добавила я, чтобы не обидеть Софи и Анну.

– Сестры по отцу, – поправил Билли-младший.

Нет, с этими двумя мне не справиться. Они как злые сестры Золушки.

– Хватит, – рявкнул папа на Билли-младшего. – Значит, вот каким человеком ты хочешь вырасти? Тем, кто обижает слабых?

Билли-младший опустил глаза. Папа бросил на меня извиняющийся взгляд и повернулся к Софи:

– Как тренировка?

Софи пустилась в десятиминутный рассказ о новых упражнениях, которые дал команде тренер. Я не очень понимала, о чем идет речь, но все равно вздохнула с облегчением: Гиллеспи перестали пялиться на меня, по крайней мере на время. Я доела бургер, делая вид, что мне интересно. Не такого приема я ждала.

Нужно было попытаться еще раз. Может, нужно поговорить о спорте? Жаль, что я совсем не спортивная.

– А вы смотрели Олимпиаду в Лондоне? – спросила я, когда Софи закончила. – Я была в восторге от Габби Дуглас, особенно от ее программы на брусьях.

Билли-младший закатил глаза:

– Это было два года назад.

Папа чуть не уничтожил его взглядом:

– Роуз была немного занята летом две тысячи двенадцатого года, она, знаешь ли, была главным свидетелем в судебном процессе и не могла весь день валяться дома в пижаме, как ты.

Билли-младший молча смотрел в свою тарелку. Ким умоляюще посмотрела на папу, но он не обратил на нее внимания. Мне было немного жаль Билли-младшего, папа был с ним очень строг, и в то же время меня переполняла радость: он ведь встал на мою сторону. К тому же Билли-младший получил по заслугам. Он тот еще нахал.

Ким повернулась ко мне:

– Мы все с удовольствием смотрели выступление нашей сборной по гимнастике. Нам тоже больше всех понравилась Габби Дуглас.

Видимо, она готова была взять на себя роль миротворца – что угодно, лишь бы снять напряжение, возникшее между ее мужем и сыном. Мы молча продолжили есть. Когда Билли-младший доел второй бургер, я решила, что мне тоже можно взять еще один. Ким в это время спросила у Софи, будет ли участвовать в матче в эти выходные девочка, которая повредила лодыжку. Я наклонилась над столом.

– Ты не мог бы передать мне булочки… папа? – пробормотала я.

Ким резко вскинула голову. Софи умолкла. Они встретились взглядами. Папа сделал вид, что не заметил этого, и подал мне тарелку. Я решила прервать молчание комплиментом – с моей мамой это всегда срабатывало.

– У вас чудесный дом, Ким, – сказала я. – Тут так уютно, и в каждой комнате семейные фотографии…

Ким натянуто улыбнулась. Папа накрыл ее руку своей.

– Эти трое – наше счастье, – ответила Ким, кивком указав на своих детей. – Пусть они не ангелы, но, по-моему, нам с ними повезло.

Анна просияла. Билли-младший закатил глаза. Софи поморщилась. Папа приобнял Ким, немного повеселев.

– Мы бы хотели еще одного, но…

– Пап, – смущенно простонала Софи. – Фу.

Анна потянула меня за локоть.

– А мы будем спать в палатке, – радостно сообщила она.

Я повернулась к ней.

– Следующим летом мы поедем в Йеллоустон, – объяснил папа. – С палатками.

Вся семья оживилась при упоминании поездки. Они заговорили все разом, перебивая друг друга.

– Мы возьмем напрокат каноэ, – сказала Софи.

– И будем жарить маршмеллоу, – объявила Анна.

– Я буду разводить костер, – добавил Билли-младший. – И мы пойдем на рыбалку. Правда, пап? – Он посмотрел на отца с надеждой, и я подумала, что этот мальчик, возможно, вовсе не нахал. Наверное, он просто ищет папиного одобрения и не понимает, как вести себя в присутствии сестры, которую до этого дня никогда не видел.

Папа с улыбкой кивнул. Его дурное настроение как рукой сняло.

– И когда вы планируете поехать? – спросила я.

– На Четвертое июля, – ответила Ким, немного расслабившись. Энтузиазм детей вызвал у нее улыбку, которая ей очень шла. – Мы сто лет никуда не выбирались. Последний раз ездили еще до рождения Анны.

– Когда я была у тебя в животике? – спросила та.

– Еще до этого, – сказала Ким.

Анна явно растерялась, но ничего не сказала. Софи снова подала голос:

– Анна думает, что видела меня и Билли в животе у мамы. – Все рассмеялись. – А еще она говорила, что там был магазин игрушек.

– Неправда, – возразила Анна.

– Правда-правда, – настаивали остальные. Сейчас они выглядели счастливее, веселились и шутили. Именно о такой семье я мечтала.

– Я научу этих ребят готовить вафли на костре, – сказал папа.

Его, как и детей, переполнял энтузиазм. Я представила, как сижу на бревне между Софи и Билли-младшим в ночной темноте и рассказываю им самую страшную историю с привидениями, которую только способна сочинить. Мы бы ели и смеялись до самого утра. А папа доверил бы мне жарить бургеры…

– Я бы с удовольствием поехала с вами, – вдруг выпалила я.

Ким резко повернулась ко мне. Даже папа не нашелся с ответом. Софи и Билли-младший уставились на родителей. Анна захлопала в ладоши и закричала:

– Можно Роуз поехать с нами? Я хочу сидеть рядом с ней в машине!

Папа выдавил слабую улыбку.

– Посмотрим, милая. – Он повернулся ко мне. – Давай потом об этом поговорим?

Я кивнула. Это значило «нет». Черт. Неужели я все испортила? Мое сердце колотилось как бешеное. Не надо мне было навязываться. Но они так здорово расписали эту поездку! Я уже представила, как следующим летом, вместо того чтобы одиноко сидеть на диване, уныло перебирая диски, я буду лежать в спальном мешке в палатке, а рядом будут тихо сопеть мои сестры и брат. В последний раз мне так сильно хотелось куда-то поехать, когда мне было десять и я мечтала увидеть «Дисней на льду».

Ким начала убирать со стола.

– Анна, почему бы тебе не пойти в гостиную вместе с Роуз? Покажи ей наши диски. Может, сегодня она выберет фильм на вечер?

Анна потянула меня за руку и повела в гостиную, где лежала ее коллекция диснеевских мультфильмов. Я провела пальцами по корешкам коробок. Все эти фильмы я без остановки смотрела на протяжении последних двух лет: «Питер Пэн», «Мулан», «Дамбо». Я сняла с полки последний.

– Ненавижу этот мультик, – с горечью произнесла Анна.

– Почему? – удивилась я.

Она уставилась в пол:

– Девчонки в школе говорят, что у меня уши как у Дамбо.

Мое сердце пропустило удар. Я присела перед ней на корточки:

– Но ведь в конце Дамбо научился летать. Он самый крутой слоненок.

Анна с сомнением покосилась на меня. Я заправила волосы ей за уши. Те и впрямь немного торчали, но Анна, скорее всего, думала, что все гораздо хуже. Она выжидающе смотрела на меня. Что же мне было делать? Сказать ей, что нужно любить свои недостатки, в то время как сама я откладываю каждый свободный доллар на то, чтобы избавиться от собственных?

– Какой у тебя любимый мультик? – спросила я.

– «Холодное сердце», – тут же ответила Анна.

Я ахнула.

– И у меня! Давай посмотрим его, а я заплету тебе косичку.

Она помотала головой, волосы рассыпались по плечам и снова спрятали уши.

– Я не люблю косички.

Нет, ты не любишь показывать свои уши. Все это было мне до боли знакомо.

– Да брось, ты будешь прямо как Анна и Эльза! – пообещала я. – Давай так: если тебе не понравится, мы сразу же все расплетем. Давай все же попробуем, вдруг тебе понравится.

Анна подумала, а потом кивнула.

– Ну ладно.

Пока остальные убирали со стола, я принялась заплетать ей косу, стараясь изо всех сил. Я даже вплела в волосы фиолетовую ленточку. Я очень много тренировалась на своих париках, но это был первый раз, когда я заплетала волосы человеку. Теперь я поняла, что жизнь готовила меня именно к этому моменту. Коса получилась идеальной. Анна побежала в ванную посмотреться в зеркало. Я задержала дыхание. Через несколько секунд Анна влетела в гостиную и повисла у меня на шее. Я улыбнулась, прижавшись щекой к ее макушке. Я наслаждалась тем, что сумела кого-то осчастливить.

Закончив с уборкой в столовой, Гиллеспи собрались в гостиной, чтобы вместе посмотреть «Холодное сердце». Анна сообщила мне, что я села на папино место, но тот сказал, что в этом нет ничего страшного, он все равно хотел посидеть где-нибудь еще. Я благодарно улыбнулась, радуясь тому, что папа явно считает меня членом семьи.

Билли-младшему и Софи было не так интересно смотреть мультик, как нам с Анной. Они все время сидели в телефоне. Софи страдальчески вздохнула, когда ее младшая сестра начала во весь голос подпевать «Отпусти и забудь», а мне показалось, что это мило. Анна постоянно теребила свою косу.

После мультфильма Ким велела детям готовиться ко сну и повела меня наверх. Она быстро показала мне второй этаж: хозяйская спальня с ванной, комната Софи и Анны, комната Билли-младшего и гостевая спальня, которую приготовили для меня.

В ней стояла широкая двуспальная кровать, а стены были желтого пастельного оттенка. Вдоль плинтуса виднелись изображения утят, нарисованные через трафарет. Ким заметила мой взгляд.

– Раньше здесь была детская, – объяснила она, доставая из ящика запасное одеяло. – До сих пор не дошли руки перекрасить стены. Боже, неужели Анне уже шесть? Ну вот, теперь мне стыдно. – Ким выдавила смешок. Я заверила ее, что мне все нравится.

Она положила одело в изножье кровати.

– Это на всякий случай, если замерзнешь.

Меня охватила тоска. Мне так не хватало заботы.

Ким указала на дверь ванной, расположенной между комнатой Билли-младшего и гостевой спальней.

– Если хочешь привести себя в порядок, пенка для умывания, паста и все остальное лежит в шкафчике.

Анна влетела в комнату и запрыгнула на кровать.

– Я хочу ночевать с Роуз!

– Ты уже должна быть в кровати, – строго сказала Ким. – Роуз до завтра никуда не денется, а сейчас дай ей поспать. Она полдня провела за рулем.

Анна надулась:

– Но…

– Не желаю слышать никаких «но», – отрезала Ким, указывая на дверь. – Не тяни время.

Анна вздохнула точно так же, как это делала Софи чуть раньше, и поплелась в свою комнату. Ким вышла следом. Уже закрывая дверь, она сказала:

– Если что-нибудь понадобится, обращайся.

Я поймала ее руку и сжала.

– Спасибо вам за все, – сказала я, глядя Ким в глаза, чтобы она не сомневалась в моей искренности.

– Спокойной ночи, – ответила она, сжав мои пальцы в ответ.

Ким ушла в хозяйскую спальню, но дверь за собой до конца закрывать не стала, оставила чуть приоткрытой. Я умылась в ванной, вспоминая наш таунхаус. У нас была всего одна ванная. У семьи Гиллеспи их было три, и все лучше нашей. Я всегда считала себя виноватой в том, что у нас с мамой нет денег: если бы она не тратила все время на заботу обо мне и на поездки по врачам, может, ей не пришлось бы бросать постоянную работу. Но я заблуждалась. Мама использовала меня для того, чтобы тянуть деньги из отца и соседей. Она брала подработку – уборщицей, сиделкой, бухгалтером – только тогда, когда возникала опасность просрочить платеж по ипотеке. Мы едва сводили концы с концами лишь потому, что мама сама сделала такой выбор.

Почистив зубы и закрыв кран, я услышала голоса из комнаты папы и Ким. Я подкралась к их двери и заглянула. Они разговаривали в ванной, закрыв за собой дверь. Я прокралась в спальню, подошла к ванной настолько близко, насколько хватило смелости, и прислушалась.

– Нельзя же ждать, что они сразу запишут ее в лучшие подруги, – говорила Ким. – Она им совершенно чужая! Да еще и навязывается ехать с нами в поездку! Как ей вообще в голову пришло?

– Я понимаю, милая, – ответил папа. – Я понимаю, к такому непросто привыкнуть, но я просто не знаю, что делать. У нее больше никого нет.

– Что, и друзей нет? – спросила Ким. – Скажи ей, чтобы съездила куда-нибудь с ними.

На несколько секунд повисло молчание.

– Я поговорю с ней, – вздохнул отец. – Но я не могу просто взять и выбросить ее из жизни.

Дверь ванной начала открываться. Испугавшись, я бросилась обратно в гостевую комнату. Разговор в хозяйской спальне продолжился на той же громкости, но я уже не могла разобрать ни слова.

Я тихо прикрыла дверь, забралась в мягкую постель и, раскинувшись звездой под одеялом, вытянула руки и ноги. Всю свою жизнь я спала в односпальной кровати. Может, когда-нибудь, после того как исправлю зубы, куплю себе большую кровать.

Как ни странно, я не расстроилась. Пусть Ким пока не прониклась ко мне теплыми чувствами, зато папа относится очень хорошо. Он пригласил меня сюда, в свой дом, и защищал меня перед женой. Нас все крепче связывали нерушимые узы. Если я хочу, чтобы Ким, Софи и Билли-младший полюбили меня так же, как папа и Анна, то мне придется постараться. Мне нужна была история, железобетонный аргумент, который убедил бы всех в том, что мне непременно нужно поехать с ними в следующем году. Если мы столько времени проведем вместе, то они поймут, что я не чужая, что я одна из них. Я лежала и думала, глядя в потолок и слушая, как семейство Гиллеспи готовится ко сну.

Утром, перед моим отъездом, мы с папой пошли прогуляться по району. На следующий день мне нужно было на работу, так что я собиралась домой. Какое-то время мы шли молча, в приятной тишине. Я все еще думала о том, что подслушала вчера вечером. Мне нужно было как-нибудь упомянуть поездку, чтобы дать папе шанс пригласить меня. Моя новая семья вернется с впечатлениями, которые приятно будет вспомнить и через тридцать лет. Эта поездка могла стать нашим первым семейным путешествием. Мне необходимо было уговорить Гиллеспи.

Мы повернули за угол, и снова показался папин дом.

– Когда мы снова сможем встретиться? – спросила я.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал папа. – Теперь ты знаешь, где меня найти. – Он подмигнул.

Я осторожно улыбнулась. Однажды я смогу улыбаться уверенно, смело показывая свои идеально ровные зубы.

– Роуз, – продолжил папа, – ты мне ничего не рассказывала о своих друзьях. Они все живут в Дэдвике?

«Все»?

– Ну, мою лучшую подругу зовут Алекс. Она учится в Чикаго, – ответила я. – Но в последнее время у нас что-то не ладится.

– Почему?

– Я не знаю. – Я вздохнула. В тот момент мне хотелось запомнить каждый сантиметр этого района: вот какой-то старик наклоняется за газетой, вот дети катаются на скейтбордах, вот догситтер пытается справиться с семью собаками одновременно. – Разошлись во взглядах по некоторым вопросам.

– И давно ты с ней знакома? – спросил папа.

– С детства. Она жила в Дэдвике со мной по соседству до того, как уехала в Чикаго.

– Похоже, у вас довольно крепкая дружба, раз вы столько лет общаетесь, – заметил он.

Я пожала плечами.

– Может, вам с ней нужно сесть и обо всем поговорить? Такие друзья – редкость.

Я кивнула:

– Хорошо, я попробую.

Кажется, папа остался доволен моим ответом. Я повернулась к отцу:

– Как думаешь, я понравилась Ким?

Он изобразил удивление:

– Конечно! С чего вдруг такие вопросы?

Это был мой шанс.

– Я… э-э… услышала, как вы с ней вчера разговаривали. Она не хочет, чтобы я ехала с вами летом. – Я уставилась на него, но он отвел взгляд.

– Роуз, – сказал папа, коснувшись моего плеча, – не принимай это близко к сердцу. Мы с тобой общаемся уже несколько месяцев и успели узнать друг друга, а моя семья познакомилась с тобой только вчера. Им еще нужно привыкнуть к тебе, но ты им понравилась. Я в этом уверен.

Я приподняла уголки губ:

– И они мне понравились.

Он так и не пригласил меня в поездку. Я поняла, что он не планирует этого делать. Все было прямо как с «Диснеем на льду». Когда мне было десять, я увидела в «Уолше» рекламный плакат «Диснея на льду». Я несколько недель уговаривала маму свозить меня на это шоу в Чикаго. «Я не буду вставать с инвалидного кресла, – обещала я. – Не стану надевать парик. Я сделаю все, что ты скажешь». Я представляла, как встречу Ариэль и как мне купят светящуюся волшебную палочку, как у Алекс. Может, я даже смогу поговорить с другими детьми.

И наконец мама сдалась. Мы выбрали день – десятое мая две тысячи четвертого года, и она купила билеты. По крайней мере, сказала, что купила. Я уже представляла, как сделаю подарок, чтобы отблагодарить ее. Я собиралась подарить ей брелок с миссис Поттс для ключей от машины.

Я целых шесть месяцев считала дни до поездки. А утром десятого мая, за час до того, как мы должны были выехать в Чикаго, меня начало тошнить. Рвота никак не прекращалась. Я хотела скрыть это от мамы, но она застала меня возле унитаза. «Мне так жаль, милая, – сказала она. – Съездим в другой раз». Но мы так и не съездили.

Мы с папой уже почти дошли до моего фургона, стоящего на подъездной дорожке к дому Гиллеспи. Я не могла упустить эту поездку. Нельзя было уезжать из Индианы, не получив обещания. Я отчаянно искала выход. Мне вспомнилось, как Ким посмотрела на меня с жалостью во время ужина. Это был единственный момент, когда папина жена действительно была на моей стороне. Может, как и всем остальным, семейству Гиллеспи больше нравилась прежняя я? «Не попытаешься – точно останешься ни с чем», – шепнул мне мамин голос.

Я замерла, и папа остановился.

– Дело в том, – сказала я, – что я больна.

Отец в недоумении склонил голову набок. Я глубоко вдохнула. Слова посыпались из меня с такой легкостью, будто я говорила правду.

– Меня уже несколько месяцев по ночам бросало то в жар, то в холод. Сначала я не придавала этому значения, но потом решила на всякий случай сходить к врачу. Он сказал сделать биопсию. У меня удалили подмышечный лимфоузел и отправили его в лабораторию. Два дня назад пришли результаты, и врач позвонил мне. У меня лимфома Ходжкина.

У меня на глазах выступили слезы. На мгновение я представила, что действительно больна. Я почти почувствовала жар, представила врача, который, поджав губы, сообщал мне ужасную новость.

Папа на мгновение замер, побелев как мел. Мне было ужасно неприятно врать ему.

– Это… это… Боже, как… ужасно. Роуз, мне так жаль.

Он обнял меня, и я даже задрожала – от облегчения. Так приятно было снова оказаться в объятиях родного человека.

– Какая стадия? – спросил он.

– Третья, – ответила я, крепче обнимая его.

Наконец мне пригодились мамины энциклопедические знания о болезнях. Однажды она убедила врача сделать мне биопсию, уверяя его, что у меня все симптомы лимфомы Ходжкина. Разумеется, результат оказался отрицательным.

– Через две недели у меня начинается химиотерапия, – сказала я, – но кто знает, поможет ли она? Вот почему я так хочу поехать с вами. Прости, я знаю, что не стоило напрашиваться, но я никогда никуда не ездила с семьей. В эти выходные я впервые выбралась за пределы штата. Я еще столько всего хочу сделать. Я так мало успела из-за того, что… Ну, ты знаешь.

Папа обнял меня еще крепче и погладил по голове. Я готова была простоять с ним вот так целую вечность.

– Я хочу хотя бы раз съездить в такую поездку, – прошептала я, заливаясь слезами. – Что, если я не?..

– Ш-ш, – произнес папа. – Все будет хорошо, договорились? Посмотри на меня. – Он заставил меня приподнять подбородок. – Мы справимся. Вместе.

Он начал покачиваться со мной, словно успокаивал ребенка. Я прикрыла глаза. Вместе, вместе, вместе навсегда. Я улыбнулась и всхлипнула. Кажется, пора выбирать походные ботинки. Мы стояли так, пока я не почувствовала на себе чей-то взгляд. Тогда я открыла глаза и взглянула на дом. Ким стояла на крыльце и смотрела на нас.

– Все нормально? – крикнула она.

Не просто нормально, Ким. Все замечательно.

11.

Пэтти

РОВНО В ЧЕТЫРЕ ЧАСА ужин ко Дню благодарения готов. Я ставлю последнее блюдо на кухонный стол и делаю шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. И пусть в волосах у меня кусочки батата, в голове все равно крутится слово «триумф».

В центре стола стоит запеченная индейка, а вокруг нее еще с полдюжины тарелок: фарш, картофельное пюре, засахаренный батат, запеченная брокколи, клюквенный соус и мускатная тыква. В холодильнике ждут своего часа шарлотка и шоколадно-сливочный пирог (последний – с ванильным кремом; воистину пища богов). Все это я приготовила сама, и даже ничего не подгорело. В кухне царит беспорядок, но с этим я разберусь потом. Я приготовила пир. И он – олицетворение моей любви к дочери.

Я поправляю льняные салфетки, которые купила в «Ти-Джей Максе», и зажигаю чайные свечи. Я так увлеклась готовкой, что на несколько часов даже забыла о печальном взгляде Тома и об аплодисментах негодующей толпы, которые раздались у меня за спиной, когда я вышла из «Уолша». После этого мне пришлось на автобусе ехать в магазин у черта на рогах, чтобы купить нам еду. Это унизительное происшествие крутилось у меня в голове всю неделю. Придется найти себе нового Тома, подружиться с какой-нибудь другой медсестрой в больнице. Когда я думаю, что больше никогда не смогу с ним поговорить, у меня подгибаются колени.

– Ужин готов! – говорю я, заглядывая в гостиную, где Роуз Голд поет Адаму детскую песенку.

Дочь приходит к столу, держа Адама на руках, целует его в обе щечки и кладет в люльку. Потом замечает приготовленное мною пиршество, и глаза у нее становятся просто огромными.

– Ты превзошла саму себя. – Она улыбается.

Я отмахиваюсь, хотя мы обе знаем, как много это для меня значит. До тюрьмы я почти ничего не готовила, мы ели в основном готовую еду, которую нужно было только разморозить. Роуз Голд все равно не могла удержать ничего в себе. Она тянется к картофельному пюре, но я ее останавливаю.

– Прежде чем мы начнем есть, – говорю я, – нужно сказать то, за что мы благодарны. Ты первая.

Ну да, я надеюсь получить свою порцию обожания. Роуз Голд задумывается на мгновение.

– Я благодарна за Адама. – Она широко улыбается. – Он изменит мою жизнь.

За Адама? Разве это Адам приготовил чудесный пир? Разве это Адам предложил помочь ей с деньгами? Он только и делает, что какает и орет по ночам. Чудо новой жизни уже не кажется чудом, когда оно чужое.

Я бросаю взгляд на малыша в люльке. Тот дергает ножками и смотрит на меня с ухмылкой, словно желая напомнить, какой он очаровательный, этот маленький лепрекон. Я сжимаю руку Роуз Голд:

– Уже изменил.

– Ну, а ты? – спрашивает она.

– Я благодарна за тебя. – Я встречаюсь с ней взглядом. – И за то, что у нас есть второй шанс.

Роуз Голд смотрит мне в глаза, а потом отворачивается. Ей явно неловко.

– Давай есть, – говорю я, нарушая неловкое молчание.

Мы обе наполняем тарелки едой, от нее еще идет пар. Я начинаю с индейки: боюсь, что это блюдо не удалось. Но птица получилась отличная, сочная, совсем не сухая. Я ем с такой скоростью, что почти не дышу. Весь день простояв у плиты, я ужасно проголодалась.

– У тебя ведь завтра выходной? – спрашиваю я, зачерпывая фарш вилкой.

Роуз Голд качает головой, ковыряясь ложкой в картофельном пюре.

– Черная пятница, я работаю сверхурочно. Нужно быть в магазине в шесть.

– В шесть утра? – возмущаюсь я. – Да разве человеку в здравом уме придет в голову покупать телевизор в такую рань? Этим людям, видимо, не хватает триптофана[12], раз они готовы куда-то бежать утром после Дня благодарения.

Роуз Голд пожимает плечами.

– Может, оставишь Адама здесь? – предлагаю я. – Так тебе не придется вставать еще раньше, чтобы отвезти его к Мэри.

Роуз Голд задумывается над моим предложением.

– Ладно, – отвечает она через несколько секунд. – Но только если ты не против.

Я радостно хлопаю в ладоши. Она впервые согласилась надолго оставить его со мной. Целый день с Адамом – столько новых возможностей!

Когда я доедаю добавку, становится невозможно игнорировать тот факт, что у Роуз Голд до сих пор полная тарелка.

– Милая, ты что-то совсем не ешь. Что, невкусно? – Она не посмеет оскорбить мой великий труд.

Роуз Голд отрицательно мотает головой и кладет в рот немного картошки.

– Все очень вкусно.

– Ты так много работаешь, да еще и кормишь ребенка. Тебе нужно побольше кушать, чтобы поддерживать силы, – говорю я. – Не ради себя, так ради Адама. – Я смотрю на дочь, нахмурившись. – Обещаешь?

– Ладно, ладно. – Роуз Голд поднимает руки, показывая, что сдается, и бросает на малыша встревоженный взгляд. – Обещаю.

Удовлетворенная таким ответом, я киваю и встаю, чтобы открыть морозилку и достать ванильное мороженое. Я хочу, чтобы оно стало помягче, прежде чем я добавлю его к пирогам. Я осматриваю все полки, но ведерка с пломбиром нет.

– Ты что, съела мороженое? – спрашиваю я, поворачиваясь к Роуз Голд.

Она увлеченно рассматривает кусочек индейки на вилке.

– Я убрала его в морозилку в подвале, – отвечает моя дочь. – Чтобы освободить место для моего молока.

Я упираюсь руками в бока. Она же знает, что я ненавижу подвал. И в холодильнике на кухне места предостаточно.

– Ты не могла бы его принести? – Я ни разу не спускалась в подвал с тех пор, как переехала сюда.

Роуз Голд кривится.

– Могла бы, но я тут кое-кому пообещала, что съем всю эту еду. – Она указывает на свою полную тарелку и кладет индейку в рот. – У меня полно работы. – Прожевав, Роуз Голд расплывается в улыбке. Кто-то до сих пор не понял, кто здесь главный.

Сцепив зубы, я выхожу из комнаты. Роуз Голд смотрит мне вслед.

Я открываю дверь в подвал. Белый холодильник поблескивает внизу, справа от лестницы. Я быстро спущусь, найду мороженое и тут же вернусь. Я осторожно делаю шаг на первую ступеньку. Думай об Адаме. Вторая ступенька. Думай о Роуз Голд. Третья ступенька. Адам. Четвертая ступенька. Роуз Голд. Седьмая. Отец. Девятая. Мама. Десятая. Он. Во рту пересохло. Колени подгибаются. Я сажусь на ступеньку, тяжело дыша. Потом поднимаю взгляд. С потолочной балки свисает мой брат Дэвид.

Отец с санитарами скорой сняли и увезли Дэвида до того, как я вернулась из школы. Меня там не было. Но я так часто представляла себе эту картину, что мне уже стало казаться, будто все случилось у меня на глазах. На самом деле в последний раз я видела Дэвида в то утро за завтраком. Кажется, мы с ним даже не попрощались, я вылетела за дверь, потому что спешила на автобус. Мне было семь лет.

Дэвид повесился на отцовском ремне, на том самом, которым нас обоих избивали до крови множество раз. С тех пор папа никогда больше не бил меня ремнем – ни этим, ни другими.

– Нашла? – кричит Роуз Голд из-за стола.

Я заставляю себя встать. Ноги дрожат. Я беру мороженое из холодильника и карабкаюсь наверх. Но вместо кухни я сворачиваю в ванную и запираю за собой дверь. Там я откладываю мороженое в сторону, сажусь на унитаз и опускаю голову между коленей. Когда пульс приходит в норму, я, умывшись, смотрю на себя в зеркало. Капли воды скатываются по щекам и по переносице.

Через несколько минут мне удается взять себя в руки. Я снова готова с ней разговаривать. Я прохожу по коридору и по привычке проверяю дверь спальни Роуз Голд, на мгновение забыв о том, что она дома и может это услышать. Дверь, как всегда, заперта. Пока я не могу найти этому объяснение. Пора бы уже распутать эту головоломку.

Пару дней назад я попыталась влезть в комнату через окно, но оно тоже было закрыто, к тому же рама оказалась старой и тяжелой. Она не поддалась. Я стояла на улице, упираясь руками в колени, и пыталась отдышаться, когда вдруг вспомнила про заброшенный дом, у которого есть глаза. Я оглянулась через плечо. В окне дома Томпсонов шевельнулась занавеска. По спине у меня пробежал холодок. За мной все время следят, даже когда я одна дома.

Когда я возвращаюсь на кухню, меня ждет приятный сюрприз: тарелка Роуз Голд почти пуста. При мне дочь доедает последний кусочек индейки. Я достаю пироги из холодильника и ставлю на стол вместе с мороженым. Роуз Голд, застонав, смеется.

– О нет, еще и десерт! – Похоже, она не испытывает никакого раскаяния из-за того, что заставила меня пережить – и сейчас, и в зале суда.

Я заставляю себя расслабиться.

– Какой же День благодарения без пирога? – возмущаюсь я. – Сегодня все будет по полной программе, детка. – Я отрезаю себе по куску каждого пирога, а сверху накладываю мороженого.

– Я просто у тебя попробую, – говорит она и берет немного сливочного пирога с моей тарелки.

Подвинув тарелку поближе к Роуз Голд на тот случай, если ей захочется еще, я внимательно ее рассматриваю. Возможно, она уже готова поговорить. Я начинаю как можно более непринужденно:

– И все-таки почему ты решила купить дом моих родителей?

Роуз Голд поднимает на меня глаза. Она озадачена – ну или делает вид.

– Я же говорила. Хотела сделать тебе сюрприз. Помочь начать новую жизнь.

– А я говорила, что надо мной издевался отец, – возражаю я, стараясь не скрипеть зубами. – И что мой брат покончил с собой в подвале. По-твоему, это хорошая идея – заставлять меня заново переживать эти воспоминания?

Роуз Голд внимательно смотрит на меня, склонив голову набок:

– А тебе не кажется, что хватит уже позволять своему мертвому отцу управлять твоей жизнью?

– Он не управляет моей жизнью, – возражаю я и только потом понимаю, что́ она делает. Роуз Голд заставляет меня защищаться, устроила суд надо мной прямо у меня на кухне. Но это я должна вести допрос, а не моя дочь!

– Тогда почему ты боишься этого дома? – продолжает Роуз Голд. – Твой отец умер несколько десятилетий назад. Он не выскочит из-за угла и не начнет тебя бить.

Пора сменить тактику. Я кручу вилку в руке, глядя на Адама. Мой внук не спит, он смотрит на меня из люльки.

– А знаешь, – замечаю я, будто бы между прочим, – к двум месяцам большинство детей узнает мамино лицо и голос. Ты не замечала, что Адам не поворачивает голову к тебе, когда ты говоришь?

Роуз Голд вздрагивает, словно ее ранили прямо в сердце.

– Это неправда.

Я пожимаю плечами:

– По-моему, он не очень к тебе привязан.

Я протягиваю Адаму руку, и его пальчики хватаются за мои. На лице Роуз Голд проступает испуг. Она достает ребенка из люльки и прижимает к себе, вглядываясь в его личико.

– Он хороший малыш, – бормочет моя дочь, скорее сама себе.

– Это верно, – соглашаюсь я. – Он совсем не плачет, когда тебя нет рядом.

Она вскидывает голову и смотрит на меня. Я отвечаю ей теплой улыбкой. Роуз Голд закусывает губу: к страху добавляется сомнение. Я почти вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки. Моя дочь пытается решить, действительно ли все так, права ли я насчет Адама. Может, после этого разговора она поймет, что нужно заботиться о своей семье, а не отталкивать нас. Может, тогда она начнет больше думать о будущем и меньше – о прошлом.

Мы доедаем десерт молча. Я предлагаю Роуз Голд еще кусочек, но та лишь качает головой. Ее взгляд приклеен к личику младенца, которого она баюкает на руках. Как только с моей тарелки исчезает последний кусочек, Роуз Голд встает и отдает мне Адама.

– Посиди в кресле, отдохни, – предлагает она, похлопывая меня по спине. – Ты не против присмотреть за Адамом, пока я тут все уберу?

– Вовсе нет, – говорю я и ухожу к своему любимому креслу с ребенком на руках.

Так-то лучше. Конечно, жаль, что моя дочь больше не уверена в себе как мать, но у себя дома я никому не позволю запугивать меня и разговаривать со мной снисходительным тоном. Я помогу Роуз Голд вернуть уверенность в себе после того, как она подчинится. Сперва мне нужно убедиться в том, что моя дочь оставила эти инфантильные попытки отомстить мне.

Через час Роуз Голд приходит ко мне и плюхается во второе кресло.

– Все чисто, – объявляет она, поворачиваясь ко мне. – У меня давно не было такого хорошего Дня благодарения.

– У меня тоже. – Я улыбаюсь, вспоминая, как я проводила этот праздник последние пять лет. В столовой нам давали сублимированную индейку и жидкое картофельное пюре, и ели мы это пластиковыми вилками. Каждый раз, вспоминая фиаско в продуктовом магазине, я буду вызывать в памяти этот комплимент. Пожалуй, можно простить дочь за недавнее издевательство.

Роуз Голд включает телевизор. Убедившись в том, что она не будет смотреть новости, я засыпаю. Просыпаюсь я оттого, что Роуз Голд похлопывает меня по руке.

– Мы идем спать, – шепчет моя дочь. – Спокойной ночи, мам.

Она уходит с Адамом по коридору, спрашивая:

– Готов спать? Тебе будут сниться щеночки? Или, может, котятки?

Роуз Голд закрывает за собой дверь спальни и начинает петь колыбельную. Я лениво потягиваюсь и, зевнув, встаю с кресла. В свою комнату я иду через кухню и по пути заглядываю в холодильник. Пластиковые контейнеры с едой аккуратно расставлены по полкам. На столешницах ни пятнышка. Роуз Голд отлично справилась с беспорядком, который я развела. Потом я замечаю забытый на холодильнике зип-пакет с остатками свиного жира. Я забираю его и несу на улицу, вспоминая о том, какой вкусный получился фарш.

Включается освещение. Я выхожу в ночной холод, открываю мусорный бак и закидываю туда пакет с жиром. Я уже готова закрыть крышку, когда вдруг замечаю еду, которая валяется в баке без пакета. Я недовольно цокаю языком: неужели Роуз Голд не знает, что нельзя выбрасывать мусор в дырявом мешке? И дело не только в енотах, которые могут забраться в бак и все растащить. У мусорщиков строгие правила: все должно быть упаковано.

Я вытаскиваю мусорный пакет из бака, уже готовясь к тому, что его содержимое вывалится на землю. Но мешок держит форму. Я приподнимаю его повыше в поисках дырки. Все цело. Тогда я заглядываю в бак. На дне валяются индейка, картофельное пюре, засахаренный батат, запеченная брокколи, клюквенный соус и мускатная тыква – всего примерно на одну порцию. Я вспоминаю, как увидела пустую тарелку Роуз Голд, вернувшись из ванной.

Кто бы мог подумать? Моя дочь что-то от меня скрывает. И, судя по всему, это «что-то» – расстройство пищевого поведения. Я долго закрывала на это глаза, но от фактов не спрячешься. Она худеет с каждым днем, ест одни злаковые батончики, выбрасывает еду втайне от меня. Отрицать больше невозможно. Все эти годы я говорила, что она больна. И посмотрите, кто оказался прав.

12.

Роуз Голд

Январь 2015

Я УСТАВИЛАСЬ НА КОРОБКИ с китайской едой. Алекс и Уитни уже принялись за свои порции, зажав между пальцами палочки. Я никогда ничего не ела такими палочками и делать это в первый раз при свидетелях не собиралась.

– Можно мне вилку? – спросила я, обращаясь к пустому месту между двумя девушками.

Алекс продолжила есть.

– В ящике справа от холодильника, – пробубнила Уитни, не отрываясь от телефона.

Когда я вернулась, они уже обсуждали планы на вечер, озвучивая варианты, которые всплывали на экранах смартфонов.

– Дженна хочет пойти в «Хэнг-ап», – объявила Алекс.

– В «Келсиз» пиво по доллару за бутылку, – сообщила Уитни. – Будут парни из баскетбольной команды.

– Тайлер с ребятами идет в «Кирквуд». – Алекс сделала глоток розового вина из бокала без ножки.

Я посмотрела на этикетку бутылки – «Дом Саттер, белый зинфандель» – и сказала себе, что куплю это вино на свой двадцать первый день рождения. До него оставалось меньше месяца.

У меня завибрировал карман. Я вытащила телефон и положила в рот кусочек говядины по-монгольски. Мясо совсем остыло, но все равно было вкусным, одновременно соленым и сладковатым. Я уже успела понять, что это мое любимое сочетание вкусов.

Папа: Анна до сих пор только и говорит, что о своих проколотых ушах. Сказала, что девчонки в школе в восторге от ее сережек.

За те два месяца, которые прошли с тех пор, как я ездила с ночевкой к папе в Индиану, я виделась с семейством Гиллеспи еще несколько раз. Во время своего последнего визита я убедила папу и Ким разрешить Анне проколоть уши. Я думала, что симпатичные сережки помогут ей справиться с неуверенностью в себе. Папа долго не решался, но в конце концов согласился. Мы с Ким и Анной сели в машину, доехали до торгового центра, где был салон «Клэрс», и попросили проколоть ушки. Мы с Анной взвесили все за и против, выбирая между розовыми и фиолетовыми гвоз́ диками. В конце концов она остановилась на розовых. Когда сотрудница салона принесла пистолет, Анна сжала левой рукой пальцы Ким, а правой – мои. Она не плакала и даже не вздрогнула, а когда все закончилось, пришла в полный восторг.

Папа: Даже впервые за год разрешила Ким сделать ей хвост.

Папа: Спасибо тебе огромное, Роуз.

Я улыбнулась, гордая тем, что нашла решение чьей-то проблемы, оказалась кому-то нужна. Меня в школе не приняли, но теперь благодаря мне примут Анну.

Я: Рада, что смогла помочь.

Я: Кстати, я добралась до Алекс. Она передает привет.

Я сфотографировала Алекс, пока та не смотрела, и отправила отцу.

Папа: И ей привет. Не перенапрягайся на этих выходных, ладно? Береги себя.

Он стал еще внимательнее ко мне с тех пор, как я сказала ему про рак, и даже предложил ездить со мной на химиотерапию. Я, разумеется, отказалась, объяснив это тем, что миссис Стоун обидится, если не сможет возить меня туда сама. С тех пор мы с папой виделись несколько раз – то у него дома, то в кафе «У Тины», и он всегда удивлялся моему здоровому виду. Я сказала, что химиотерапия на всех действует по-разному. У кого-то выпадают волосы, а я вот страдаю от хронической усталости, тошноты и отсутствия аппетита. Чтобы доказать это, я не съела ничего, кроме хлебной палочки, когда мы с семейством Гиллеспи пошли пообедать в «Олив Гарден»[13]. Все смотрели на меня с жалостью, но про поездку никто ничего так и не сказал. Когда я коснулась этой темы за десертом, папа погладил меня по спине и сказал, что мне нельзя уезжать в глушь, поскольку в любой момент может потребоваться медицинская помощь. Это я не предусмотрела.

Тем не менее я продолжила настаивать. Сказала, что химиотерапия закончится задолго до поездки. И что врач разрешил мне путешествовать этим летом. Теперь же я решила показать, что уже иду на поправку, и потому отправилась к Алекс. Если я уже сейчас в состоянии провести с друзьями выходные, то через шесть месяцев точно смогу поехать с папой и Ким. Мы будем играть в разные игры в дороге, смотреть на звезды, папа обнимет меня за плечи, сидя у костра… Это будут лучшие две недели в моей жизни.

– Меня уже достал «Кирквуд», – пожаловалась Уитни.

– Я хочу увидеться с Тайлером, – надулась Алекс.

– Кто такой Тайлер? – спросила я.

Алекс резко вскинула голову, как будто забыла, что я здесь. Может, и правда забыла.

– Парень, с которым я встречаюсь, – сказала она, закинув свой длинный хвост за спину, и повернулась к Уитни. – Мы идем в «Кирквуд». Ты передо мной в долгу.

Та не стала спорить. Судя по всему, в этих отношениях она вынуждена была все время расплачиваться за какие-то неведомые благодеяния Алекс. Уитни вздохнула и начала убирать остатки китайской еды.

– Ладно. Но тогда ты одолжишь мне свою новую кожаную куртку.

Я пошла в спальню вслед за Алекс. Она начала краситься, глядя на себя в зеркало туалетного столика. Я села на ее кровать, скрестив ноги.

– И что это за бар – «Кирквуд»? – спросила я.

– Спортивный.

– То есть наряжаться не надо?

– Мы всегда наряжаемся. Но тебе не обязательно. – На мгновение она застыла с помадой в руках и окинула меня взглядом, а потом вернулась к макияжу.

– Как правильно выбрать оттенок помады?

– Все зависит от тона кожи, – ответила Алекс. – С прохладными оттенками зубы кажутся белее.

Я поставила себе мысленное напоминание почитать что-нибудь о «прохладных оттенках». С правильной помадой мои будущие зубы станут еще красивее.

– У тебя есть поддельное удостоверение личности? – спросила Алекс.

Иногда она говорила такие глупости. Да, Алекс, я впервые попробовала алкоголь год назад в твоем присутствии и с тех пор его не пила, а по жизни я занимаюсь тем, что продаю компьютерные игры подросткам. Разумеется, у меня есть поддельное удостоверение.

– Нет, – ответила я.

– О-о, – протянула Алекс. Точно так же вздыхают зрители на программе «Колесо фортуны»[14], когда игрок ошибается с ответом на простейший вопрос. – В «Кирквуде» двадцать один плюс.

Я уставилась на нее:

– А у тебя есть поддельное удостоверение?

Она закусила губу:

– После моего двадцать первого дня рождения я продала его коллеге, которая похожа на меня.

– И что же мы будем делать? – спросила я.

– В каком смысле «мы»? Ты не первый раз здесь. Ты же знаешь, что в Чикаго все бары двадцать один плюс.

– А Тайлер не может встретиться с нами в другом месте?

Алекс уставилась на меня так, словно я предложила ей толкнуть Тайлера под снегоуборочную машину.

– Я тебя не приглашала на эти выходные. Ты сама напросилась.

У меня отвисла челюсть. Мне будто влепили пощечину.

В комнату вплыла Уитни.

– Кармен тоже идет в «Кирквуд», – объявила она и замерла, заметив выражение моего лица. – А ты что со скорбной миной?

Алекс не проявила ни капли сочувствия:

– Роуз Голд с нами не пойдет, ей еще нет двадцати одного.

Она закончила красить губы.

– Но у меня на телевизоре записано много передач, можешь смотреть все что захочешь. Там есть реалити-шоу, где преображают страшненьких девушек, тебе может быть интересно.

Уитни хихикнула. Я покраснела. Алекс продолжила:

– А завтра мы устроим девичник. Договорились? – Мне стало мерзко от ее снисходительного тона. И вообще вся она была мерзкая.

– У нас есть маски для лица, – вспомнила Уитни.

– А я уже несколько недель собираюсь покрасить брови и придать им форму, – добавила Алекс. Она посмотрела на мой лоб. – Тебе тоже можем подправить.

Эти двое внимательно осмотрели друг друга, помогли друг другу поправить прически, одежду и помаду, а затем поспешили к двери. Я пару секунд слышала смех и громкие разговоры, потом голоса Алекс и Уитни растаяли на лестничной площадке. Они легко бросили меня одну.

Мне хотелось ткнуть чем-нибудь острым и ядовитым прямо в лицо Алекс, но ее здесь не было. Поэтому я нашла ножницы и решила отрезать голову Бобо, ее любимому плюшевому медведю. Я хотела оторвать ему глаза и оставить пуговки на столе, а саму игрушку выкинуть в мусорный бак на улице. Я представила, как проворачиваю все это, но в итоге решила не трогать медведя. Бобо я знаю столько же, сколько и Алекс, и он не виноват в том, что она выросла ужасным человеком.

Устав плакать, я легла на диван, включила телевизор и листала каналы до тех пор, пока не наткнулась на «Десять причин моей ненависти». Недавно я переключилась на подростковое кино девяностых, которое в свое время упустила. Этот фильм я всегда смотрела с удовольствием, но сейчас мне мешала злость на Алекс. Я три часа ехала, чтобы с ней увидеться. Она заслужила наказание похуже, чем потеря любимой детской игрушки.

Я вернулась в комнату Алекс и порылась в косметичке, в которой та сама копалась всего час назад. Оттенок помады, которую выбрала Алекс, назывался «Малиновые поцелуи». Я сложила губы трубочкой и накрасила их, как это делала Алекс. Из зеркала на меня посмотрела более здоровая и симпатичная версия меня. Я спрятала помаду в карман, а потом побросала остальные тюбики и карандаши обратно в косметичку. Когда уже кто-нибудь проучит Алекс и даст ей понять, что нельзя безнаказанно вытирать об людей ноги? Всю жизнь она поступала, как хотела, но ей все сходило с рук благодаря красоте и очарованию.

Я открыла и закрыла шкафчик в ванной – ничего интересного. Под раковиной были аксессуары для волос, лекарства от простуды, крем для бритья, коробка тампонов и тюбик крема для депиляции. Увидев это незнакомое слово, я перевернула тюбик и прочитала этикетку на обратной стороне.

«Быстрый и безболезненный способ попрощаться с нежелательными волосами».

Я с сомнением нанесла крем на небольшой участок бедра, подождала восемь минут вместо пяти, указанных на упаковке, потому что пять – несчастливое число, а потом протерла кожу салфеткой. Волосы стерлись вместе с кремом. Почему мне никто про такое не рассказывал? Я нанесла крем на оба бедра и зону бикини и продолжила копаться в ванной, дожидаясь сигнала таймера. Алекс и Уитни, похоже, раскладывали вещи по ящикам безо всякой системы: в нижнем ящике я обнаружила пачку пластырей и коробочку светлой краски для волос.

Сработал таймер. Я стерла крем. Завтра Алекс будет красить брови этой самой краской. Снова взяв коробку в руки, я заглянула внутрь. Бутылочка была вскрыта. Я открутила крышку, понюхала содержимое бутылочки и тут же поморщилась от резкого химического запаха. Потом поставила краску на столик рядом с кремом для депиляции и уставилась на эти два средства. Мои губы изогнулись в улыбке еще до того, как я поняла, что решение принято.

Легко быть объектом обожания, когда ты хорошенькая. Но если отнять у Алекс красоту, кем она станет? Тоже Роуз Голд.

К тому моменту, когда моя ярость улеглась, было уже поздно. Я всю ночь не могла уснуть, все ворочалась и думала о бутылочке, стоявшей под раковиной в ванной. Пока Алекс и Уитни не вернулись, я дважды вставала с дивана, чтобы выбросить краску. И каждый раз я вспоминала, как Алекс, даже не оглянувшись, выпорхнула за дверь и бросила меня одну. Поэтому я оба раза заставила себя лечь обратно и укрыться тонким одеялом. Когда Алекс и Уитни ввалились в квартиру (это было около двух часов ночи), я сделала вид, что сплю. Обе они были слишком пьяны для того, чтобы обращать на меня внимание.

Теперь был уже полдень. Девчонки лежали на диване и стонали от похмелья. Я сидела на полу, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. Я боялась, что меня вырвет от волнения и что они обо всем догадаются по моему лицу.

– Ну когда уже начнется? – спросила я дрожащим голосом.

Подружки застонали.

– Алекс, ты обещала, – выдавила я. – Давай я все принесу.

– Ладно, – ответила Алекс. Ее глаза были закрыты повязкой для сна. – Маски для лица и краска для бровей в ванной. И захвати маленькое полотенце из шкафа в коридоре.

Я вскочила на ноги. Нет, нужно было успокоиться. Стараясь двигаться как можно медленнее, я пошла в ванную, взяла все необходимое и вернулась в гостиную, где Алекс и Уитни уже пили красный «Гаторейд»[15]. Я положила все, что принесла, перед Алекс с таким видом, словно возносила дары на алтарь божества. Та окинула мое подношение взглядом. Сердце у меня в груди забилось еще чаще.

Алекс жестом велела мне сесть напротив нее. Я наклонилась поближе. Она нанесла отшелушивающую маску на мое чистое лицо. Подушечки ее пальцев мягко касались моей кожи.

– У тебя такая нежная кожа, – сказала Алекс с искренним восхищением.

Я наблюдала за ее сосредоточенным лицом, уже сожалея о своем поступке.

– И сколько ее нужно держать? – спросила я.

– Пять минут, – ответила она.

Я кивнула. Подожду восемь.

– Уит, покрасишь мне брови? – спросила Алекс, снова откинувшись на диван.

Уитни взяла полотенце и накрыла им лицо Алекс от глаз и ниже. Теперь я видела только ее брови и лоб. Уитни зевнула и достала из коробки бутылочку и щеточку, потом встряхнула флакон и открутила крышку, не надевая перчатки. Она явно делала все это не один раз. Несколько минут работы кистью – и брови Алекс скрылись под сиреневатым кремом. Уитни убрала все в коробку, потом включила телевизор и выбрала канал с мультиками. Откинувшись на спинку дивана, она закрыла глаза.

Я мысленно отсчитывала каждую секунду – раз Миссисипи, два-Миссисипи. Через четыре минуты я решила, что Алекс успела заснуть под своим полотенцем. Уитни тоже не шевелилась. Мне хотелось сказать что-нибудь, но я сдерживалась.

– Ты собираешься смывать или нет? – спросила Алекс.

Я тут же ушла в ванную. Мои руки дрожали. Я продолжала умываться даже после того, как стерла с лица зернистую маску. Потом я вытерлась полотенцем и уставилась на себя в зеркало. Кожа была еще бледнее, чем обычно. Из гостиной до меня донесся вопль. Кричала Уитни. Мне хотелось остаться в ванной, запереться и подождать, пока все закончится. Но прежняя Роуз Голд прибежала бы на помощь, едва услышав крик подруги. Так что я помчалась в гостиную.

– У тебя бровь стерлась, – завопила Уитни, уставившись на мокрую бумажную салфетку, которую держала в руке.

Алекс сорвала полотенце с лица.

– В каком смысле «стерлась»?! – Она в ужасе отшатнулась, увидев волоски на салфетке. – Что ты натворила?! – У Алекс, которая мимо меня пронеслась в ванную, не было правой брови. Волоски не просто поредели – их вообще не осталось.

Алекс издала леденящий душу вопль. Мы с Уитни переглянулись и побежали в ванную.

– Где моя бровь, мать вашу?! – закричала Алекс, когда мы остановились рядом с ней.

– Я не знаю, что случилось, – в панике пробормотала смущенная Уитни. – Она… отвалилась.

– Я сама вижу, дура, – рявкнула Алекс.

Уитни ощетинилась в ответ:

– Я же тебе говорила, что нельзя пользоваться старой краской.

– Ты хочешь сказать, что у меня вылезли волосы из-за просроченной краски?! – прогремела Алекс. – Ты, блин, совсем тупая?

Уитни попыталась отвести от себя гнев Алекс:

– И что ты будешь делать со второй?

Алекс со стоном уставилась в зеркало.

– Нужно попытаться смыть эту хрень так, чтобы бровь осталась на месте.

Уитни потянулась к туалетной бумаге, но Алекс прорычала:

– Я сама!

Мы наблюдали за ней, затаив дыхание. Алекс смочила комочек туалетной бумаги водой из-под крана и стала легчайшими движениями промакивать бровь. Но крем все равно стирался вместе с волосами. Алекс удалось спасти часть левой брови, но выглядело это чуть ли не хуже. По лицу Уитни было понятно, что она со мной согласна, но ни одна из нас не рискнула посоветовать Алекс довести дело до конца и совсем убрать волоски.

«Видел бы ее сейчас Тайлер», – подумала я, несмотря на охвативший меня ужас.

Алекс уже плакала, забыв о похмелье.

– Смотри, – всхлип, – что, – всхлип, – ты, – всхлип, – натворила? – прорыдала она.

Я никогда раньше не видела, чтобы Алекс теряла самообладание. Я снова и снова повторяла себе, что она это заслужила. Никто не имеет права так ужасно обращаться с окружающими. Рано или поздно приходит час расплаты. Я уже преподала этот урок своей матери, и ей мало не показалась.

Уитни принялась извиняться.

– Ну что мне сделать? – умоляюще спросила она.

– Хватит того, что ты уже натворила! – крикнула Алекс и скрылась в спальне, хлопнув дверью. Мы с Уитни остались в ванной вдвоем.

Я повернулась к Уитни. Ее глаза наполнились слезами.

– Наверное, мне лучше уйти, – прошептала я, похлопав ее по плечу. – Ничего, она отойдет.

Уитни поплелась за мной в гостиную, словно заблудившийся щенок. Я впервые ощутила власть над этими девицами. Пусть я не могу заставить их хорошо ко мне относиться, зато я могу наказать их за то, что они меня унизили.

Я взяла свой бумажный пакет с вещами и проверила, все ли на месте. Возвращаться я не собиралась. Растерянная Уитни проводила меня к выходу.

– Спасибо, что разрешили переночевать, – сказала я. – Мне жаль, что все закончилось на такой грустной ноте.

Уитни, словно в трансе, кивнула. Не удержавшись, я, прежде чем выйти за дверь, добавила вполголоса:

– Просто она такая жалкая.

13.

Пэтти

Я ПОДНИМАЮ РУКУ И с напускной уверенностью стучу в дверь. Я уже несколько недель пыталась придумать повод нанести визит Мэри Стоун. Пищевое расстройство, обнаружившееся у моей дочери, – вполне веская причина. Пусть Мэри и порвала со мной, но она не оставит бедняжку Роуз Голд на съедение большому и страшному серому волку.

Прошла неделя с тех пор, как я нашла в мусорном баке выброшенную еду. С тех пор я не могу решить, что делать с дочерью. Уговоры не помогают. Предоставить ее самой себе – не вариант. Я никогда не считала зазорным обратиться за помощью к другим, особенно когда есть шанс намекнуть: мол, я же говорила.

В коридоре слышатся шаги. Через несколько секунд дверь распахнется. Мэри никогда не смотрит в глазок, прежде чем открыть дверь. Сколько раз я говорила подруге, что она слишком доверчива? Так недолго попасть к похитителям в багажник. Дверь открывается, и я вижу доброжелательное выражение на лице Мэри. Потом она понимает, кто стоит у нее на пороге. Я уже привыкла к тому, что улыбки исчезают с лиц, когда люди замечают меня.

– Я же говорила, тебе здесь не рады. – Мэри начинает закрывать дверь.

– Постой, – говорю я, хватаясь за ручку. – Я насчет Роуз Голд. Мне кажется, у нее проблемы.

Мэри медлит, глядя на меня. Потом все же открывает дверь и жестом приглашает меня в дом.

– Заходи.

Бинго! Дом все такой же, каким я его помню. Стены и ковры весенних пастельных оттенков. Коллекция ангелочков, которую Мэри хранит в гостиной, немного подросла. Теперь в ней, похоже, больше пятидесяти фигурок из керамики, цемента, стекла, дерева и мрамора. Интересно, Мэри хоть раз в жизни проезжала мимо гаражной распродажи, не остановившись?

Я сажусь на диван. На журнальном столике стоят две стеклянные миски: одна с ароматической смесью, вторая с «Эм-энд-эмс». Я уже готова сделать вид, что случайно все перепутала и съела пару сушеных лепестков, но все же напоминаю себе, что это серьезный визит. Мне нужно сыграть роль встревоженной матери. Я беру горсть драже из тарелки с «Эм-энд-эмс». Встревоженным матерям тоже нужно есть.

– Зачем ты пришла, Пэтти? – говорит Мэри.

Я кладу драже в рот.

– Мне кажется, Роуз Голд больна.

Лицо Мэри смягчается.

– Больна? Чем? Нужно вызвать врача?

Она тянется к телефону.

– Нет-нет, – успокаиваю я ее. Несколько секунд я сижу, уставившись на собственные руки, как будто мне тяжело говорить. Перед тем как сообщить важные новости, нужно выдержать паузу. Только так слушатели будут напряженно внимать каждому слову, сидя на самом краешке стула.

Мэри наклоняется вперед, как будто слышит мои мысли.

– Ты скажешь, что с ней, или нет?

Я делаю глубокий вдох:

– Мне кажется, у Роуз Голд расстройство пищевого поведения.

Я сто раз представляла, какой будет реакция Мэри, но я и подумать не могла, что ответом мне будет изумленный смешок. Она скрещивает руки на груди.

– Любопытно. Пока ты сидела в тюрьме, у нее не было никаких проблем с едой.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Она часто у меня ужинала, – отвечает Мэри, глядя на своих херувимов, танцующих на полке над камином. – И обычно просила добавки.

– А ты уверена, что она потом не вызывала у себя рвоту?

Мэри мрачнеет.

– Уверена.

– Почему? – не отстаю я.

Она вздыхает.

– Я бы заметила, если бы Роуз Голд уходила в туалет сразу после ужина. Ничего такого не было. Она помогала мне убрать со стола, а потом мы приходили сюда. Я не слышала, чтобы ее тошнило – ни во время беременности, ни до нее.

– Она могла вызывать рвоту уже дома. – Я продолжаю настаивать на своем.

– Пэтти, после ужина она подолгу засиживалась у меня. Мы смотрели фильмы или просто разговаривали.

Я стараюсь не представлять Мэри Стоун в образе приемной матери Роуз Голд. От одной мысли об этом у меня по коже расползаются крошечные паучки. Мэри смотрит на меня, скрестив руки на груди:

– Ты опять.

Я смотрю на нее, недоумевая.

– Опять выдумываешь болезнь там, где ее нет. – Сказав это, Мэри поджимает губы.

Если у Роуз Голд нет расстройства пищевого поведения, то почему я ни разу не видела, как она ест? Я задумываюсь. От моей еды она отказывается и сама при этом не готовит. С тех пор как я переехала к ней, моя дочь питается одними тостами и злаковыми батончиками. Молчание затягивается.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – возражаю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Я знаю одно, – отвечает Мэри. – Роуз Голд никогда в жизни не выглядела такой здоровой, как в те пять лет, что ты была в тюрьме.

Я представляю свою подругу на каминной полке, среди ее любимых ангелочков. Она раздета догола, горячий деготь стекает по ее спине меж ангельских крыльев, сделанных из грязных голубиных перьев. Руки Мэри сложены в молитвенном жесте.

– Мы все видели ее во время пробежек, – цедит Мэри сквозь зубы. – Эту девочку снова либо морят голодом, либо травят. Может, она и не в состоянии вывести тебя на чистую воду, но мы все видим. Мы знаем, что ты промыла ей мозги. И если малыш Адам хоть раз чихнет, пока ты за него отвечаешь, я вызову полицию. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в наручниках.

Пожалуй, в подобных обвинениях нет ничего удивительного, если вспомнить все, через что мне пришлось пройти. Но дело в том, что я действительно ничего не добавляла в еду Роуз Голд. Все это время я готовила на двоих. Если бы я добавила что-нибудь в кастрюлю, я бы и сама отравилась. Даже если моя дочь настолько чокнутая, что боится моей еды, почему она сама себе не готовит?

– Я знаю, что Роуз Голд начала навещать тебя, когда ты досиживала последний год, – говорит Мэри. – До этого она всей душой тебя ненавидела и не желала иметь с тобой ничего общего. Не знаю, как ты ее переубедила, но с тех пор она стала вести себя иначе.

– В каком смысле? – уточняю я.

– Довольно вопросов. Тебе давно пора уходить. – Она сгоняет меня (и весьма настойчиво, должна сказать) с дивана и начинает подталкивать к выходу.

Уже около двери у меня в голове что-то щелкает, будто деталь головоломки встает на место. Мэри думает, что Роуз Голд похудела из-за меня. Они все винят меня. Но что, если Роуз Голд этого и добивается? Что, если она хочет настроить всех против меня и потому притворяется больной?

– Если ты любишь Роуз Голд, если ты вообще способна любить, ты уедешь из ее дома и оставишь ее в покое.

Мэри открывает дверь и выталкивает меня на улицу.

– Мэри…

Бывшая подруга смотрит на меня с каменным лицом:

– До свидания, Пэтти.

Дверь закрывается прямо у меня перед носом. Я стою на крыльце, словно онемев. Раздается щелчок задвижки. Я начинаю колотить в дверь.

– Мэри, но что, если она все это подстроила?

Тишина. Я снова стучу.

– Мэри!

Ответа нет. Я стучу в третий раз.

– Мэри, возможно, она лжет!

По другую сторону двери раздается вздох.

– Я всегда тебе помогала, – говорит Мэри, и в ее голосе больше усталости, чем гнева. – Держала за руку, пока ты плакала. Готовила тебе еду, делилась деньгами. Ты была мне, – ее голос дрожит, как будто она пытается не расплакаться, – как сестра.

Я опускаю голову. Мэри прочищает горло. Я представляю, как она, промокнув глаза, берет себя в руки. В коридоре слышны удаляющиеся шаги. Между нами все кончено. Я отхожу от двери и, сев на крыльцо, прячу лицо в ладонях. Кажется, на сегодня весь мой оптимизм иссяк.

Однажды мы с Мэри решили приготовить эти французские макаруны. Я забыла накрыть комбайн крышкой, и сахарная пудра с миндальной мукой разлетелись по всей кухне. Когда мы, выложив тесто на противень, закончили уборку на кухне, сил у нас уже не осталось. Мы уселись на диван смотреть сериал «Все мои дети». Наш любимый качок Лео дю Пре полетел навстречу своей смерти, сорвавшись с обрыва над Миллерс-Фолс. Мы были в ужасе. И пока наши макаруны горели в духовке, мы сидели и сочиняли гневное письмо продюсерам сериала, чтобы те вернули персонажа. То письмо мы так и не написали.

Однажды весной мы с Мэри записались на пятикилометровый забег. Мы несколько месяцев тренировались бок о бок: сначала ходили, потом перешли на трусцу, а потом и на бег. В день забега мы обе были на нервах. У нас была цель – пройти дистанцию за тридцать пять минут. Но только мы пересекли линию старта, Мэри споткнулась о ветку и подвернула ногу. Но это не заставило мою подругу отказаться от участия в забеге. Мэри убедила меня в том, что справится, если я помогу ей идти. До финиша мы добрались за час и двенадцать минут. Тогда мы выиграли пятьсот долларов и пожертвовали их в фонд борьбы с лейкемией и лимфомой.

А как-то в сентябре мы с Мэри повели наших девочек в тупик через две улицы, чтобы устроить гонки на садовых тачках. Роуз Голд перед этим несколько дней пролежала в постели. Моя девочка была слишком слаба для того, чтобы резвиться на улице, но все равно умирала от скуки. Поэтому мы с Мэри посадили Роуз Голд и Алекс в тачки и катали по кругу. Задыхаясь от бега, мы смеялись над тем, что совсем потеряли форму. Потом мистер Гровер, этот ворчливый старикан, остановил нас, чтобы прочитать лекцию о правильном использовании садовых тачек. Каждый раз, когда он поворачивался к Мэри, я у него за спиной рукой, как куклой, изображала его и передразнивала его суровое выражение лица. Мэри тогда было очень тяжело сдержать смех. Она даже один раз закатила глаза – по ее меркам это все равно что показать средний палец, – пока старикан ругал меня.

Я понимаю, что потеряла лучшую подругу. Возможно, навсегда. Даже если я уговорю ее вернуться к двери, Мэри мне не поверит.

Я поворачиваюсь спиной к крыльцу Мэри и начинаю длинный путь домой, опустив взгляд на тротуар под ногами. Остекленевшие глаза следят за мной из темноты гаражей и из окон верхних этажей. Куда бы я ни пошла, на меня пялятся. Я чувствую их взгляды, даже когда моюсь в душе или сажусь в кресло вздремнуть. Эти взгляды ползают по коже, как насекомые, но когда я оборачиваюсь, никого не видно.

Я прибавляю шагу и мысленно возвращаюсь к разговору с Мэри, чтобы отвлечься. Меня тревожит одинединственный вопрос: действительно ли Роуз Голд больна? Если нет, то чего она добивается, делая вид, что у нее расстройство пищевого поведения? Ей нужно внимание? Сочувствие? Или она хочет, чтобы соседи еще сильнее меня возненавидели? Но оставим на минутку ее мотив. Если человек морит себя голодом, то он болен, разве нет? Может, у нее депрессия, или адреналиновая недостаточность, или рак. Разве не должна я помочь дочери?

Вернувшись, я начинаю ходить по дому взад-вперед. Нервное возбуждение сжигает меня изнутри. Роуз Голд вернется не скоро. Она повезла Адама к педиатру на вакцинацию.

Я сажусь в кресло, но мои ноги продолжают дрожать. Поэтому я встаю и снова начинаю ходить по дому. Нужно как-то стряхнуть с себя неприятные впечатления от разговора с Мэри. Я не смогу строить планы, пока не успокоюсь. Может, Роуз Голд и права насчет спорта.

У себя в комнате я переодеваюсь в треники и заношенную старую футболку. Водянистые голубые глаза следят за мной с потолка. Я затягиваю шнурки кроссовок. Потом на свинцовых ногах я иду на кухню, наполняю бутылочку водой из-под крана и закручиваю крышку. Я осматриваю кухню и гостиную в надежде найти айпод, на котором Роуз Голд слушает музыку, но ничего не нахожу. Тогда я иду в подвал. Бегать по улице, где меня будут преследовать злые взгляды, я точно не могу. Так что у меня только один вариант.

Вдох, выдох – я поворачиваю ручку двери, ведущей в подвал, и начинаю медленно спускаться по ступенькам, глядя в пол. Мои мысли заняты потолочными балками, но смотреть на них мне не обязательно. Я торопливо подхожу к беговой дорожке. Сосредоточься на своей задаче.

Роуз Голд приткнула тренажер в угол, так что правая и задняя сторона дорожки почти вплотную прижаты к стене. Я поднимаюсь на тренажер и нажимаю на кнопку «Старт». Экран тренажера включается, но окошко скорости показывает какую-то бессмыслицу. Я вздыхаю и нажимаю на кнопку увеличения скорости. Вот что бывает, когда подбираешь чужой мусор. Наш сосед не просто так собирался выкинуть это старье.

Лента беговой дорожки все еще не двигается. Я начинаю сильнее давить на кнопки. Список жителей этого городка, которые успели меня унизить, с каждым днем все длиннее. Однажды они пожалеют. Я давлю на кнопку со стрелкой вверх, представляя, что это лицо Мэри Стоун. Какова нахалка…

Вдруг полотно беговой дорожки оживает у меня под ногами. Непонятные цифры на табло выравниваются, скорость – шестнадцать с половиной километров в час. Тренажер отбрасывает меня назад. Потеряв равновесие, я пытаюсь наклониться вперед, но меня скидывает с полотна.

Я ударяюсь спиной о стену. Весь воздух разом выходит из легких. Нижнюю часть голеней обжигает болью. Я опускаю взгляд и вижу, что мои ступни застряли между стеной и дорожкой, и бегущая лента слой за слоем сдирает кожу с ног.

Я начинаю кричать. Прямо у меня на глазах тренажер срезает плоть с моих голеней, как мясо для гироса с вертела. На полотне беговой дорожки остаются кровавые следы. Кажется, я вот-вот упаду в обморок. Потеряв равновесие, я заваливаюсь вбок, мои ладони падают на бетон. Я поджимаю ноги. Они горят от боли. Мне удалось их высвободить, но они все в крови.

Беговая дорожка включена в розетку как раз рядом со мной. Я протягиваю руку и выдергиваю шнур. Лента останавливается. Машина замолкает. Я все еще кричу. В горле пересохло. Я закрываю рот. У меня звенит в ушах – то ли от шока, то ли от собственного крика. С минуту я лежу на полу, закрыв глаза. Бетон приятно холодит щеку. В ободранных ногах пульсирует боль. Я осматриваю голени. Крови много, но достаточно будет «Неоспорина» и лейкопластыря. Все обошлось. Однажды, возможно, я даже посмеюсь над этим происшествием.

У меня над головой вдруг раздаются шаги. Кто-то насвистывает песню из «Русалочки». Ту, что поет Урсула в своем логове. Роуз Голд. Она все это время была дома? Сидела и слушала, как я кричу от боли? Или это я стала слишком мнительной? Может, я просто немного не в себе после такого шока.

– Роуз Голд? – зову я.

Свист обрывается. Распахивается дверь, ведущая в подвал.

– Иду, мам, – бодро отвечает моя дочь.

14.

Роуз Голд

Июль 2015

Я НАДЕЯЛАСЬ НА БОЛЕЕ теплый прием.

– Роуз, ты что здесь делаешь?

Папа перебежал на другую сторону улицы. На подъездной дорожке возле его дома стоял синий кроссовер. Я открыла дверь своего фургона и прыгнула на тротуар.

– Привет, папа, – сказала я.

Дверь дома Гиллеспи распахнулась. Первой появилась Софи с толстыми спальными мешками. Билли-младший нес бумажные пакеты с едой. Следом вышла Ким, она заметила меня раньше, чем дети, и тут же нахмурилась. Я ни разу не видела этого недовольного выражения на ее лице после первого ужина в доме Гиллеспи. Узнав, что у меня рак, она стала намного добрее ко мне.

После первой моей поездки к Гиллеспи мы с ними виделись не реже раза в месяц. А после того как мы прокололи Анне уши, даже Софи и Билли стали лучше ко мне относиться. Папа и Ким были особенно гостеприимны. Иногда я даже чувствовала себя членом семьи.

Папа остановился рядом с фургоном. Спортивная сумка скатилась с его плеча на землю. Тяжело дыша, он сказал:

– Мы же говорили об этом по телефону. Тебе нельзя с нами в Йеллоустон.

Вообще-то папа говорил только, что это плохая идея, учитывая мое состояние. Он так и не сказал нет. У меня все было подготовлено. Я достала из кармана сложенный листок и сунула его папе в руки.

– Врач говорит, что мне можно путешествовать.

Папа прочитал справку, прищурившись.

Я выдумала какую-то загадочную боль в груди, которая якобы появилась от занятий спортом, и пришла с этой жалобой на прием к врачу. Когда медсестра записала мои данные и вышла, я заперла дверь в смотровой и стала копаться в шкафах у доктора Стэнтона, чтобы найти его бланки для рецептов. Когда они нашлись, взяла сразу два (один – для тренировки), спрятала их в сумочку, а потом отперла дверь и вернулась на стол для осмотра. Я все закончила еще до того, как доктор Стэнтон постучался. Мы с ним решили, что за болью в груди пока можно просто «понаблюдать».

Я начинала понимать, почему за столько лет мою мать никто не подловил на лжи. Доктора – это ходячие лейкопластыри: только и ждут шанса подлатать тебя. Нужно просто рассказать свою историю болезней, перечислить симптомы и попросить помощи. Доктору Стэнтону и в голову не пришло, что я могу врать. Мы с ним были командой, которая вместе идет к цели. Роль образцового пациента я выучила еще в детстве.

И да, я осознаю, что это лицемерно – обманывать врачей и осуждать при этом мать, которая делала то же самое. Но между нами было одно отличие: ее ложь вредила другому человеку, моя же ложь была во благо, она должна была помочь мне восстановить и укрепить связь между мной и отцом.

Папа вернул мне справку.

– Я рад, что доктор Стэнтон заметил у тебя прогресс, – сказал он, пряча глаза. Я еще в детстве узнала, что это значит. Тогда, много лет назад, все взрослые, которым приходилось сообщать мне плохие новости, – врачи, учителя, моя мать – отводили взгляд. – Но тебе все равно нельзя с нами, – продолжил папа.

– Но почему? – спросила я. Мой голос выдавал разочарование. – Я закончила химию. Доктор Стэнтон полон оптимизма.

Я уже начинала жалеть, что придумала всю эту историю про рак.

– В последнее время я только и делаю, что беспокоюсь о тебе, – ответил папа, нахмурившись. – Я устал. Мне тоже нужен отпуск. Мне нужно отдохнуть от… – он взмахнул рукой, указывая на меня, – от этого. На меня слишком много всего навалилось.

Папа посмотрел на свою жену и детей. Они продолжали укладывать вещи в машину. Он расправил плечи.

– Это мое семейное путешествие.

Мои кулаки сжались.

– Но я тоже часть твоей семьи.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Папа отвел взгляд.

Я подумала об удочке, маршмеллоу и мешке с углем, которые лежали на заднем сиденье фургона. Вчера вечером я увидела у Софи в фейсбуке пост о том, что ровно в девять утра Гиллеспи отправятся в путь. Я выехала из дома в четыре, чтобы успеть.

– Поверить не могу, что ты отказываешься брать меня, – сказала я, скрестив руки на груди.

Папа пожевал губу.

– Почему бы тебе не поехать на выходные к Алекс?

Я с трудом сдержала смешок. Я не видела Алекс и не разговаривала с ней уже шесть месяцев. Через неделю после фиаско с бровями она прислала мне сообщение.

Алекс: Я знаю, что ты сделала. Не пиши и не звони мне больше.

Я не стала отвечать. Надо отдать должное Уитни: она оказалась умнее, чем я думала. Судя по всему, она передала Алекс мою последнюю фразу, и одна из них сумела сложить два плюс два (а может, и обе). Я не осуждала их за то, что они больше не желают со мной дружить. Какая же это подруга, если она оставила тебя без бровей?

Я не знала, как реагировать на то, что потеряла Алекс. Да, мы дружили с самого детства. Но можно ли считать это потерей, если Алекс вытирала об меня ноги? Теперь я уже не могла писать ей о том, что происходит в моей жизни, поэтому стала чаще общаться с Филом и папой – особенно с папой.

Я пожала плечами.

– Она в отъезде. Видимо, придется вернуться в Дэдвик, сидеть дома и думать, действительно ли химия помогла.

Папа бросил на меня гневный взгляд.

– Вот только не надо, – не выдержал он.

– Не надо что?

– Не надо давить на чувство вины. Я предложил ездить с тобой на химию. Ты не захотела.

– Но ты нужен мне сейчас. – Мне было мерзко от собственного жалкого тона, но поездка ускользала от меня, как песок сквозь пальцы. Я посмотрела на свои новенькие ботинки для походов. На правом мизинце уже чувствовалась мозоль.

Папа закинул сумку на плечо.

– Господи. – Он раздраженно выдохнул и махнул рукой в сторону своего дома. – Ты будешь нас провожать или нет?

Я перешла дорогу вслед за ним и остановилась возле его машины. Из дома до меня донесся голос Ким:

– Анна, мы выезжаем!

Через несколько секунд Анна вприпрыжку выскочила на улицу. В руках у малышки была фрисби, а на спине – радужный рюкзачок. Заметив меня, Анна отбросила фрисби и побежала ко мне.

– Роуз! Роуз! – закричала она, обнимая меня за ноги. – Роуз поедет с нами? – спросила она у папы.

Тот покачал головой. Я наклонилась и обняла Анну.

– Я хочу, – сказала я, – но папа не разрешает.

– Почему, папочка? Почему? – расплакалась Анна. – Я хочу, чтобы Роуз поехала.

Папина челюсть напряглась.

– Садитесь в машину, дети, – велел он и, прищурившись, поглядел на меня.

Софи и Билли-младший равнодушно стояли, пока я обнимала их. Потом они забрались на сиденье и начали спорить о том, с чего начнут – с игры или с просмотра фильма. Никого, кроме Анны, не расстраивало мое отсутствие. А я-то думала, что меня приняли в семью.

– Я очень-очень хочу поехать с вами, – в отчаянии сказала я, обращаясь к Ким. Я ненавидела себя за этот умоляющий тон.

Ким ничего не ответила. Она только посмотрела на меня, склонив голову набок. Ее взгляд остановился на кончиках моих волос, которые уже доставали до плеч. Дети в машине притихли – подслушивали. Молчание нарушил папа:

– Как там зовут твоего врача?

– Доктор Стэнтон, – сказала я. – А что?

– А на какой улице его кабинет?

– Кинни, – ответила я. У меня на лбу выступила капелька пота.

– Тогда почему бы нам не позвонить ему, – спокойно сказал папа, доставая телефон, – чтобы убедиться в том, что он точно не против?

Я закусила нижнюю губу. Мое сердце начало биться чаще.

– Он сейчас в отпуске, – ответила я. – Ему нельзя позвонить.

Мне не нравилось то, какой оборот приняли события. Папа нажал что-то на телефоне.

– Но у него же должен быть ассистент? Или хотя бы медсестра.

Я покосилась на Ким. Та отказывалась смотреть мне в глаза. Нужно было уносить ноги.

– Наверное, вы правы, – сказала я. – Наверное, мне рано ехать в такую поездку. Не буду вам больше мешать.

Папа и Ким смотрели на меня. Они оба были напряжены. Билли-младший помахал мне из машины с грустной полуулыбкой. Теперь, когда мне тоже досталось от отца, он готов был мне посочувствовать. Наверное, не так уж часто папа ругал кого-то, кроме Билли.

С минуту я прожигала отца взглядом. Я-то поверила в то, что Билли Гиллеспи – добрый и порядочный человек.

– Я думала, тебе не все равно, – выплюнула я и пошла по тротуару в сторону своего фургона.

Не успела я перейти дорогу, как у меня за спиной послышались шаги. Папа поймал меня за руку. Я обернулась, надеясь на то, что мои щеки не такие красные, как мне казалось.

– Роуз, послушай, прости меня, – начал отец. Судя по голосу, он действительно раскаивался. – В последнее время мне было очень тяжело, но я не должен был вымещать все это на тебе. Ты мне очень дорога. Я серьезно.

Я подождала продолжения.

– Наверное, как отец я обязан знать, что делать. Но еще не написали инструкцию для родителей, которые хотят наладить отношения со взрослой, вновь обретенной дочерью. У меня такое ощущение, что я ошибаюсь на каждом шагу. – Он провел руками по лицу, и я впервые поняла, как сильно он устал от всего этого – от меня. – Может, встретимся и поговорим, когда я вернусь из поездки?

Я кивнула, ничего не сказав, – боялась, что голос меня подведет. Папа неловко обнял меня и вернулся к Ким. Я помахала им обоим, выдавив фальшивую улыбку. Они помахали в ответ, внимательно глядя на меня.

Сев в машину, я сделала вид, что копаюсь в бардачке, чтобы они перестали на меня смотреть. Какие родители отказывают больной раком дочери в семейном путешествии? Кем они себя возомнили? Почему решают за меня, что мне можно, а что нельзя? Папа однажды уже бросил меня, и теперь он пытается сделать это снова. Но они так просто от меня не отделаются. Когда дверь их машины захлопнулась, я выпрямилась.

Папа завел машину, и я тоже. Он ждал, пропуская меня вперед, но я махнула рукой, показав ему, чтобы он ехал первым. Я не желала повторения ситуации с «Диснеем на льду». Без меня они никуда не поедут. Дверь гаража закрылась. Папа вырулил на дорогу и посигналил мне, когда проезжал мимо. Ким смотрела вперед. Они проехали по улице и остановились возле знака «Стоп». Я тронулась с места и последовала за ними.

Через десять минут мы доехали до двухполосной дороги, по обе стороны от которой тянулись торговые ряды, и я поняла, что папа с Ким следят за мной через зеркало заднего вида. Я сделала вид, что не замечаю этого. Мы приближались к повороту на нужное им шоссе номер тридцать. Я наизусть выучила весь маршрут двадцатичетырехчасовой поездки, чтобы помогать папе, если спутниковый сигнал вдруг пропадет. Но синий кроссовер не свернул на шоссе. Вместо этого папа перестроился в другую полосу. Я сделала то же самое. Потом он резко включил левый поворотник и въехал на парковку «Сабвэя». Я свернула к ремонтной мастерской на другой стороне улицы. Вся семья Гиллеспи зашла в «Сабвэй». Софи оглянулась через плечо на мою машину. Они все знали, что я еду за ними.

Я до боли стиснула руль. Однажды мама рассказала мне, как в детстве она ездила с родителями в парк «Покагон». На второй день в их лагерь забрел белый скунс. Мамин отец запрыгнул на столик для пикника и замер, стараясь не напугать зверька. Мама говорила, что это был единственный раз, когда она видела такой страх в глазах отца. Когда скунс ушел, вся семья расхохоталась. По словам мамы, ее отец в тот момент напоминал робота, которого отключили во время танца. Они все потом смеялись до боли в животе, заливая слезами эскимо, которые держали в руках. Через несколько недель кому-то из них пришло в голову обозвать этот инцидент «вонючей опасностью».

Я хотела, чтобы у меня тоже были забавные происшествия, шутки, понятные лишь узкому кругу посвященных, истории, которые вспоминают на всех семейных посиделках. Я хотела, чтобы моя куртка пропахла костром. Я даже планировала не стирать ее как минимум пару месяцев, чтобы потом, дома, можно было каждый день ее нюхать. Я уже представляла хрустящую корочку обжаренного маршмеллоу, а под ней – липкую горячую массу. Мне уже казалось, что я сижу на бревне, держу Анну на коленях и слушаю, как Билли-младший рассказывает страшную историю.

Я думала, что все сделала правильно. Я была вежливой и остроумной, смеялась над всеми их шутками и старалась не упускать шанса чем-нибудь им помочь. Когда Ким сказала, что натерла мозоли, работая в саду, я купила ей пару перчаток. Я без конца повторяла папе, как мне с ним повезло. Я помогла Анне полюбить себя, принять то, что ей так в себе не нравилось, она теперь не боялась ходить в школу. Как они определяли, когда мне можно быть одной из них, а когда нет? Почему я вечно была недостаточно хороша?

«Не злись. Просто отомсти», – прошипел мамин голос. От ее слов мои мысли прояснились. Для начала мне следовало избавиться от фургона. Он был слишком большой и узнаваемый. Я нагуглила ближайший автовокзал. Через двадцать минут я уже изучала расписание автобусов и карту. Нужный мне автобус отправлялся через час. Я взяла билет.

Я заметила еще один «Сабвэй» через дорогу и поняла, что проголодалась. Взяв в кафе сэндвич с ветчиной и сыром, я уселась на жесткую желтую скамейку и представила, что я обедаю вместе с папиной семьей. «Фу, ветчина? – скривился воображаемый Билли-младший. – Салями лучше всего». – «Нет, лучше всего индейка», – возразила Софи. «Роуз Голд права, – вставила Ким, подмигнув мне. – Мне тоже больше всего нравится ветчина». Она откусила большой кусок сэндвича, прожевала и улыбнулась.

Через минуту Ким закашлялась. За кашлем началось удушье. Она схватилась за горло, знаками показывая папе, что ей нужна бутылка с водой, но тот тоже начал давиться. Папа и Ким – красные, с выпученными глазами – смотрели на своих четверых детей. А мы, дети, злобно смотрели на них.

– Пойдем, – сказала я остальным, – мы же не хотим пропустить светлячков.

Дети закивали, потирая руки в предвкушении. Ким с папой, извиваясь, лежали на полу, и мы с Софи помогли Анне перепрыгнуть через них по дороге к выходу. Я посмотрела на часы. До автобуса оставалось двадцать минут. Я выбросила обертку от сэндвича и вернулась к фургону. Большую часть вещей пришлось оставить в машине. Я взяла с собой только маленький чемодан и пакет маршмеллоу.

Пройдя вдоль длинного ряда автобусов на парковке, я остановилась возле номера девятьсот сорок два и пробежалась взглядом по списку остановок в поисках моей – Бозмен, Монтана. Вот она. Я покрепче сжала упаковку маршмеллоу, показала водителю билет и прошла в салон. Они и глазом моргнуть не успеют, как я их догоню.

15.

Пэтти

МИГНУВ ПОВОРОТНИКОМ, Я ПЕРЕСТРАИВАЮСЬ в другую полосу. Как же приятно снова сесть за руль. Теперь только я, Адам и дорога. Я смотрю на малыша через зеркало заднего вида.

– Куда, сэр? – спрашиваю я. – В «Мир гаджетов», Дживс, – отвечаю я сама себе писклявым детским голоском.

Адам молчит, непонимающе уставившись на меня. Когда я включаю радио, малыш начинает улыбаться, он разделяет мою любовь к музыке восьмидесятых. Я начинаю самозабвенно напевать Didn’t we almost have it all[16]. На прошлой неделе я ужасно расстроилась, узнав, что Уитни Хьюстон, оказывается, уже умерла. Адам грызет собственный кулачок.

После целого месяца образцового поведения я наконец завоевала доверие Роуз Голд и убедила ее оставлять ребенка со мной, пока она на работе. Мэри Стоун больше не сможет нашептывать моему внуку грязную ложь обо мне. Уверена, та закатила истерику, когда Роуз Голд сообщила ей новость. Но ведь Мэри Адаму не родная бабушка, верно? Вот пусть и не пытается отнять то, что мое по праву.

– Испортишь аппетит, – предупреждаю я малыша, но тот продолжает обсасывать пальцы.

Еще я уговорила Роуз Голд позволить мне самой возить ее на работу, чтобы фургон оставался у меня. Сначала она упиралась, но какой смысл целый день держать машину на парковке? Я ведь смогу ездить в магазин и возить Адама к врачу. Я предложила Роуз Голд возвращаться домой трусцой, раз уж она вдруг так полюбила спорт. Не могу же я возить эту маленькую лгунью и на работу, и с работы. У меня есть дела поважнее. К тому же на пробежку уйдет всего сорок пять минут.

После Дня благодарения Роуз Голд стала внимательнее к Адаму. Видимо, мои слова попали в цель. И когда дочь стала проводить больше времени с малышом, я смогла вернуть себе контроль над некоторыми сторонами ее жизни. Если честно, думаю, Роуз Голд наконец вздохнула с облегчением, потому что теперь часть решений за нее принимала я. Взрослая жизнь может быть такой утомительной. Намного проще, когда о тебе кто-то заботится. А я только рада помочь.

И вот доказательство того, что Роуз Голд нужна помощь: сегодня моя дочь забыла дома свой обед. Ей повезло, что у нее есть мать, готовая отвезти все к ней на работу. Роуз Голд даже не просила, я просто увидела коричневый бумажный пакет на кухне, укутала Адама и села в фургон. Хотя не знаю, какой в этом смысл: в пакете горстка морковных палочек и яблоко. Роуз Голд все так же ничего не ест.

Я переставляю ногу с педали тормоза на педаль газа. Кожа на голенях натягивается, и я морщусь. Ссадины уже покрылись болячками. Чем больше я думаю об этом, тем более нелепой мне кажется мысль о том, что Роуз Голд как-то замешана в случившемся. Невозможно настроить допотопную беговую дорожку так, чтобы она срабатывала только в определенный момент. По крайней мере, мне так кажется.

Я ищу Роуз Голд за кассами, но ее не видно. Она говорила, что работает здесь кассиром, но что, если… Я никогда не заходила сюда в ее смену. Вдруг дочь соврала мне насчет работы? Я останавливаюсь у второй кассы, за которой сидит долговязый парнишка. Он играет на воображаемых барабанах, закрыв глаза, и потому не замечает меня.

– Арни? – говорю я, посмотрев на бейджик.

Его глаза открываются. Соло на барабанах окончено. Надеюсь, ему аплодировали стоя.

– Роуз Голд сегодня работает? – спрашиваю я.

– Д-да, – мямлит Арни, покраснев. – Она в комнате для персонала. С тех пор как Роуз Голд вышла из декрета, наш менеджер разрешает ей делать перерывы почаще.

Я вздыхаю с облегчением. В нашей семье и так слишком много лжи.

– Она забыла свой обед, – говорю я, показывая коричневый пакетик. – Я ей его привезла.

По лицу Арни пробегает до боли знакомая тень любопытства.

– А вы ее мама? – спрашивает он.

Я осторожно киваю. Раньше я думала, что любое внимание – это хорошо, но быть козлом отпущения для всего города мне уже надоело. Было бы здорово иногда выйти по делам, не встречая повсюду косые взгляды.

– Это ее ребенок? – спрашивает Арни.

Я киваю.

– Его зовут Адам.

Малыш издает булькающий звук, как бы подтверждая мои слова. Арни улыбается Адаму, но я явно интересую этого парня больше.

– И давно вас выпустили из тюрьмы? – выдает Арни.

Похоже, о хороших манерах нынешняя молодежь даже не слышала.

– Пять недель назад.

– И что, там правда так ужасно кормят? – с надеждой спрашивает Арни.

– Кошмарно, – соврала я, стремясь вызвать у него сочувствие.

– Что из еды было самое мерзкое?

Кажется, этот разговор доставляет ему слишком много удовольствия. Я наклоняюсь поближе и шепотом сообщаю:

– Крысиные мозги.

Арни в ужасе отшатывается от меня. Он явно не поверил мне и теперь, покачав головой, вопросительно глядит на меня, словно требует доказательств. Я приподнимаю брови и киваю. Его лицо кривится в гримасе отвращения.

Я бы могла издеваться над этим беднягой весь день, но уж очень хочется вернуться домой, в удобное кресло. Сколько там Роуз Голд будет прохлаждаться на перерыве?

Арни смотрит на Адама, прижатого к моей груди, а потом переводит взгляд на пакет у меня в руках.

– Роуз Голд нам кое-что рассказывала, – говорит паренек, явно желая шокировать меня в ответ.

– Да неужели? И что же это? – безразлично спрашиваю я.

Моя дочь не стала бы доверять секреты этому ничтожному типу.

– Ну, что вы любите ее контролировать. – Он ждет моей реакции.

Я зеваю. Ни для кого не секрет, что Пэтти Уоттс стремится держать все под контролем. Арни продолжает:

– И что она не может есть то, что вы готовите.

Вот теперь он завладел моим вниманием. Неужели Роуз Голд говорила с ним о своих проблемах с питанием? Здесь нужно быть осторожной. Если я проявлю слишком большой интерес, Арни, чего доброго, откажется отвечать.

– Почему это? – говорю я, разглядывая свои ногти.

Арни так долго молчит, что мне приходится поднять взгляд и посмотреть ему в лицо. На нем отражается внутренняя борьба. В конце концов Арни начинает что-то мямлить, но я не могу разобрать слова.

– Говори громче, слюнтяй, – не выдерживаю я.

Он повторяет чуть громче:

– Она сказала, что вы пытаетесь отравить ее.

Значит, я была права. Она действительно пытается убедить всех в том, что я ужасна. Но почему? Это попытка добиться сочувствия соседей? Или моя дочь преследует более серьезные цели? Может, она правда думает, что я хочу ей навредить?

Я смотрю на этого ушлепка, не зная, как лучше ответить. Может, он врет. Может, весь город специально провоцирует меня, в очередной раз пытаясь добиться от меня признания в преступлении, которого я не совершала. Почем мне знать, может, Арни сейчас записывает этот разговор. Когда не знаешь наверняка, что у тебя под ногами, лучше двигаться осторожно. Я улыбаюсь.

– Понятно, почему ты ей нравишься. У тебя такое же странное чувство юмора. Лично я не вижу ничего смешного в шутках про яд, но, пожалуй, о вкусах не спорят.

Арни не отвечает, он просто молча смотрит на меня. Помахав ему, я неторопливым шагом ухожу к полкам с DVD. Там я начинаю рассматривать диски, делая вид, что что-то выбираю. Сотрудники магазина, сбившись в кучки, обступают меня. Арни живо разнес весть о моем появлении, и теперь около десятка отморозков жаждет поглазеть на меня. Две продавщицы постарше, растрепанные и потрясающе уродливые, шепчутся и кивают в мою сторону. Девчонка-подросток достает телефон и начинает снимать меня на видео. Мужчина с козлиной бородкой кривится, скручивая провод удлинителя. Кольцо сотрудников сжимается. На их лицах не видно улыбок. Меня бесят эти наглые взгляды и самоуверенность.

– Мама?

Я резко поворачиваюсь. Роуз Голд стоит между рядами, в самом конце прохода. Никогда в жизни я не была так рада видеть ее уродливую мордашку. Моя дочь явно удивлена. Она выглядит такой юной и невинной. Возможно, она и впрямь больна, но никто, кроме меня, этого не замечает.

Я подхожу к ней и протягиваю пакет с едой.

– Ты забыла это, – говорю я, чувствуя, как ее коллеги прожигают нас взглядом.

Она берет ланч.

– Не обязательно было из-за этого ехать, – говорит Роуз Голд, забирая у меня Адама и приглаживая пушок у него на голове. – Я бы купила себе что-нибудь.

Потом она тоже замечает, сколько людей наблюдает за нашим разговором, и сразу же преображается прямо у меня на глазах. Она опускает взгляд, ссутуливается и втягивает шею в плечи, как черепашка, которая прячется под панцирь.

– Спасибо, – отвечает она полушепотом.

Я поднимаю руку, чтобы заправить прядку волос ей за ухо и продемонстрировать всем вокруг свой материнский инстинкт. Роуз Голд вздрагивает, когда я подношу пальцы к ее лицу. Со стороны можно подумать, что она меня боится. В мозгу всплывают слова Арни. Может, он и не врет. Улыбнувшись дочери, я кладу руку ей на плечо и легонько его сжимаю.

– Увидимся дома, – тихо говорю я.

Роуз Голд кивает, все еще глядя в пол. Я забираю у нее Адама и выхожу из магазина. Малыш всю дорогу цепляется за мои пальцы. Я воркую с ним, а он улыбается – уже узнает мой голос.

Сев в машину, я прокручиваю в голове все возможные сценарии развития событий. Возможно, Арни врет. Но это маловероятно. Выходит, он говорит правду: Роуз Голд порочит мое доброе имя перед ним, перед Мэри – перед всеми, кто готов слушать. Но почему? У нее действительно расстройство пищевого поведения или она просто пытается всех в этом убедить? Если второе, то зачем ей это? Может, за время моего отсутствия Роуз Голд привыкла быть в центре внимания. Может, ей нравится изображать жертву. Может, она нашла коричневый флакон с белой крышечкой у меня в сумке, и теперь у нее началась паранойя. Я просовываю руку под подкладку сумки, нащупываю маленькую бутылочку и глажу ее прохладное стекло. У меня внутри все сжимается. Я завожу машину.

А может, все это просто демонстрация силы. Может, Роуз Голд мстит мне за слова о том, что Адам не особенно к ней привязан. Я ее осадила, и теперь ей хочется сравнять счет. Глупышка. Новичку не тягаться с мастером. В этой игре ей не победить.

Мне вспоминается один душный летний день. Роуз Голд тогда было десять. Стояла ужасная жара, в такие дни даже садиться нужно осторожно – так, чтобы складки кожи не соприкасались друг с другом, иначе они слипнутся намертво, и малейшее движение будет причинять боль. В нашем таунхаусе не было кондиционера, и мы ужасно страдали. Мы по очереди подсаживались к напольному вентилятору и дурачились, крича что-нибудь прямо в лопасти.

Чтобы как-то занять себя на выходных, нужно было проявить изобретательность. Вариантов было немного, учитывая нехватку денег и ограниченность в передвижениях: Роуз Голд страдала от хронической усталости. В тот день моей девочке пришла в голову идея продавать лимонад. Она не раз видела, как другие дети устраивают что-то подобное. Эта идея ее завораживала: свой бизнес, деньги, разговоры с покупателями… Все это выглядело очень по-взрослому.

У нас дома валялось несколько ненужных кусков картона, и я подумала, почему бы и нет? Роуз Голд взялась за дело. Сделав табличку, она сначала написала название карандашом, а потом обвела ароматизированными фломастерами: «Лимонад от Роуз Голд» (творческая жилка ей, должно быть, досталась от отца). Когда вывеска была готова, мы сделали лимонад: развели в воде упаковку готового порошка «Кул-эйд». У нас не было возможности добавить свежевыжатый сок или какие-нибудь экзотические ягоды, как делают современные дети. Но наши соседи все равно не разбирались в лимонаде.

Мы с дочерью погрузили все необходимое, сели в фургон и с радостью отправились в приключение, которое должно было внести разнообразие в монотонное существование больного ребенка. Мы поставили столик и стулья на пустой парковке возле торговых рядов, повесили картонную табличку и выставили лимонад и стаканчики. За порцию напитка Роуз Голд просила двадцать пять центов.

Сначала Роуз Голд все это ужасно нравилось. Она нараспев выкрикивала сомнительные двустишия типа «На улице жара, лимонад попить пора» и «Сомневаться смысла нет, покупайте лимонад в обед». Мне не хватило духу сказать ей, что если где и нет смысла, так это в ее стишках. Покупателей не было, и ее энтузиазм очень скоро начал таять. За час у нас не купили ни стаканчика. Роуз Голд начала уставать. Она уже обмахивалась своей картонной табличкой, откинувшись на спинку стула.

– Ну где же все? – ныла она. – Мимо нас прошло всего четыре человека, а мы сидим тут уже сто лет.

Мой инстинкт говорил, что нужно прочитать ей лекцию о нытье и терпении, но я сдержала это желание.

– Прошу прощения, мисс, – сказала я, обойдя столик, – можно мне стаканчик лимонада?

Роуз Голд закатила глаза, а потом осмотрелась вокруг, чтобы убедиться в том, что никто не наблюдает за этой унизительной сценой.

– Так вы продаете лимонад? – не отставала я.

Роуз Голд прищурилась:

– А у вас есть двадцать пять центов?

– Конечно. – Я взяла свою сумку, лежавшую под столом, и открыла кошелек с монетками.

Роуз Голд двумя руками подняла наполненный до краев графин и налила лимонад в красный пластиковый стаканчик, делая вид, что для нее это обычное занятие. Я сдержала смех, чтобы не испортить впечатление. Она вручила мне стаканчик:

– Держите.

Я отдала ей двадцать пять центов.

– А это вам.

Я поднесла стаканчик ко рту и отпила.

– Что вы туда добавляете? Волшебную пыльцу? Блестки? Какой у вас секретный ингредиент?

Роуз Голд невольно рассмеялась.

– Мам, ты закрываешь табличку, – отмахнулась она.

«От кого?» – хотела спросить я, но вовремя прикусила язык. Я вернулась на стул, отпила еще немного терпкого лимонада, а потом протянула стаканчик Роуз Голд, которая быстро проглотила остатки. Лимонад был одним из немногих напитков, которые она могла удержать в себе. Иногда.

Прошло еще полчаса. За это время мимо нас проехало десять машин. Семь промчались мимо, даже не притормозив, еще две сбросили скорость, чтобы прочитать табличку, но все равно проехали мимо, и только один чокнутый старикан – это ископаемое, должно быть, состарилось раньше, чем умерло Мертвое море, – остановился и попытался поторговаться. Он уверял нас, что лимонад больше десяти центов не стоит. Наверное, так и было. Триста лет назад, когда он родился. Моя дочь отказалась делать ему скидку. Он уехал ни с чем. Так ему и надо, скупердяю.

За два часа работы Роуз Голд продала только один стаканчик лимонада, да и тот – кровному родственнику. Моя девочка была не в восторге.

– Поехали домой, – сказала она. – Никому не нужен мой дурацкий лимонад.

Я предложила переместиться на центральную улицу, где было больше пешеходов. Дома нас ждали лишь духота да остатки рыбных палочек. Еще даже полдень не наступил, а я уже не знала, чем развлекать дочь, и потому хотела выжать из этой идеи максимум. Роуз Голд пожала плечами и согласилась. Ей было уже все равно.

Я погрузила столик и стулья в фургон. Внезапно глаза Роуз Голд загорелись.

– Давай заедем за моей коляской? – предложила она.

– Зачем? – спросила я. Моя дочь никогда по собственной воле не садилась в инвалидную коляску.

Она пожала плечами:

– Я уже попу отсидела на этом железном стуле.

Я согласилась. Мы доехали до дома и погрузили громоздкую коляску в багажник, а затем отправились на новое место. Там Роуз Голд села в коляску, а я заново все расставила.

Здесь и впрямь было больше пешеходов, которым гораздо сложнее было проигнорировать ребенка, продававшего лимонад. Но меня до сих пор мучает несколько вопросов. Сколько человек из тех, что остановились у нашего прилавка в тот день, сделали это потому, что увидели девочку в инвалидном кресле, которая изо всех сил старается продать лимонад. И самое главное – неужели в свои десять лет Роуз Голд уже понимала, что именно нужно сделать, чтобы вызвать сочувствие? Умела, так сказать, превратить свою проблему в преимущество?

За двадцать минут ей удалось продать два графина лимонада и заработать шесть долларов сорок центов. Деньги она потратила на мягкую игрушку бини-бэби – белочку Натс, если я правильно помню. Похоже, в этой семье я не единственный манипулятор.

Ночью я просыпаюсь от звона разбитого стекла. Звук донесся с улицы. Я смотрю на часы: три тридцать пять. Зевнув, я поднимаюсь и подхожу к окну, потом принимаюсь тереть глаза, чтобы они могли сфокусироваться. Когда это происходит, у меня вырывается крик. У нас на лужайке что-то горит. Пламя ближе к тротуару, чем к нашей двери, но оно достаточно большое для того, чтобы вызывать опасения. Я кидаюсь к спальне Роуз Голд и пытаюсь открыть дверь. Она, как обычно, заперта.

Я стучу.

– Роуз Голд!

Я отступаю на шаг, ожидая, что замок вот-вот щелкнет и дверь распахнется. Но этого не происходит.

– Роуз Голд! – Я стучу ладонью по двери.

Прижавшись к ней ухом, я слышу, что Адам начинает хныкать. Мою дочь не слышно. Я бегу в свою комнату, чтобы еще раз взглянуть в окно. Огонь успел разрастись. В панике я снова принимаюсь стучаться в спальню Роуз Голд, а потом, бросив эту затею, кидаюсь по коридору к выходу. Холодный ветер тут же начинает щипать мои босые ноги и голые руки. Я добегаю до боковой двери гаража. Распахнув ее, я включаю свет и начинаю искать огнетушитель. Заметив его в дальнем углу, я начинаю раскидывать хлам в стороны, чтобы добраться до него. Потом, схватив огнетушитель, мчусь обратно к подъездной дорожке.

Сенсорные датчики включают освещение во дворе. Теперь я вижу, что́ горит. Это наш мусорный бак. Я бросаюсь к нему и, пробегая по подъездной дорожке, замечаю, что на ней что-то нарисовано мелом. Розовые линии занимают все заасфальтированное пространство. Я обхожу изображение, пытаясь разгадать его значение. Наконец я понимаю: это череп с костями. Универсальный символ для обозначения яда.

Жар обжигает мою спину, и я, вспомнив о непотушенном пламени, поворачиваюсь к баку и выдергиваю чеку из ручки огнетушителя. Направив раструб на нижнюю часть пламени, я нажимаю на рычаг. Жидкость выстреливает из трубки, заливая огонь. Я продолжаю поливать пламя, двигая огнетушитель из стороны в сторону. Все это длится секунд тридцать, но мне кажется, что прошло несколько часов. Погасив огонь, я опускаюсь на колени, прямо в траву. Бак обгорел, я молча смотрю на него и слушаю свое прерывистое дыхание.

Запах бензина выводит меня из ступора. До меня наконец доходит: огонь загорелся не сам. Высматривая поджигателей, я вглядываюсь в темноту, скрывающую соседские дома. На улице нет никого, кроме меня. Я начинаю дрожать: мозг вдруг осознает, что тело замерзло. Я нахожу в гараже фонарик и осматриваю дорожку и деревья. Выходить за пределы участка мне страшно. Может, утром я более тщательно поищу улики. Пока у меня одно желание – вернуться в дом, туда, где безопасно.

Я забегаю в прихожую и закрываю за собой дверь. Несколько секунд я стою, прислонившись к ней спиной и наслаждаясь ощущением защищенности, и только потом делаю еще один неровный вдох. После я снова стучусь в спальню Роуз Голд в конце коридора. На этот раз дверь сразу открывается. Взлохмаченная Роуз Голд стоит на пороге и сонно моргает.

– Который час? – хрипло спрашивает она.

– Почему ты так долго не просыпалась? – восклицаю я.

– Я приняла снотворное. – Она зевает. – А что случилось?

– Кто-то поджег нашу мусорку, – отвечаю я. Мой голос звучит истерично, я сама себя не узнаю.

Роуз Голд приподнимает брови, начиная просыпаться.

– О чем ты?

– Я только что потушила пожар во дворе!

Да что же она так медленно соображает!

У нее открывается рот.

– Ты серьезно?

Наконец я добилась от нее нужной реакции. Несколько секунд мы стоим с открытыми ртами и просто смотрим друг на друга. Вдруг Адам заливается пронзительным плачем. Роуз Голд бросает на меня разгневанный взгляд и идет к детской кроватке. Видимо, мне не следовало тушить пожар на лужайке, чтобы не разбудить Адама.

На секунду я забываю о поджоге и заглядываю в темную комнату, чтобы понять, почему моя дочь вечно держит дверь в свою спальню закрытой. Но комната выглядит так же, как в тот день, когда я приехала сюда. Ничего необычного. Роуз Голд возвращается к двери, зевая.

– Ты не могла бы его укачать?

Она что, вот так просто ляжет спать? Да я теперь несколько недель глаз не сомкну. Я забираю у нее Адама. Она, улыбнувшись, аккуратно закрывает дверь прямо у меня перед носом. Я ухожу с малышом в гостиную, покачивая его на руках. Вскоре он перестает плакать и показывает мне язык. Я смеюсь, хотя еще не оправилась после случившегося, и прижимаю Адама к своему громко бьющемуся сердцу.

На этот раз кто-то зашел слишком далеко. Я понимала, что жители Дэдвика не будут встречать меня с распростертыми объятиями. Но я и подумать не могла, что здесь мне будет грозить опасность. Однако сейчас я чувствую, что все именно так. Я напрягаю извилины, пытаясь понять, кто стоит за этим – Мэри Стоун, Том Бехан, Боб Макинтайр, Арни, кто-то еще из сотрудников «Мира гаджетов»? Любой из них мог возомнить себя рыцарем в сияющих доспехах и отправиться в крестовый поход против меня.

Я смотрю на невинный кулечек, спящий у меня на руках. Было бы намного лучше, если бы он рос где-нибудь в другом месте, подальше от сумасшедших, которые живут в этом городишке.

Я вздыхаю, стараясь как следует насладиться последними минутами отдыха. Если потребуется, я всю ночь не буду спать, но ототру с асфальта перед домом весь мел до последней крупинки. Я не позволю угрозам, которые оставили крестоносцы Роуз Голд, дожить до утра. При свете дня их никто не увидит. В том числе и Роуз Голд.

16.

Роуз Голд

ЗА ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА пути мы сделали шесть остановок в Индиане, потом была длинная пересадка в Чикаго и две остановки в Висконсине. Мы уже пересекли границу Миннесоты, когда мой телефон завибрировал. Это было сообщение от папы. Несмотря на его грубость, я все же была рада видеть его имя на экране.

Папа: Хотел сообщить тебе, что мы почти добрались.

Папа: Последний отрезок пути за рулем сидит Ким.

Папа: Прости, что не взял тебя в поездку.

Папа: И что разозлился.

Папа: Я очень рад, что ты почти победила болезнь, но думаю, тебе все еще рановато отправляться в такую физически сложную поездку.

Поток сообщений приостановился.

Папа: Я помню, я обещал, что мы встретимся, когда я вернусь, но теперь, когда тебе намного лучше, думаю, мне нужно взять перерыв на какое-то время.

Что? На какое-то время – это на сколько?

Папа: Надеюсь, ты знаешь, как я рад, что познакомился с тобой.

Папа: Я серьезно.

Почему мне кажется, что он меня бросает?

Папа: Для меня это было так же важно, как и для тебя.

Папа: Но из-за частых поездок в Дэдвик, постоянного общения с тобой, из-за всех этих переживаний я уделял недостаточно времени семье.

Я написала: «Я тоже твоя семья», но потом стерла это.

Папа: Из-за повышения мне приходится больше работать.

Папа: Свободного времени стало меньше, и я хотел бы проводить его с женой и детьми.

Я сморгнула слезы. Что, если он больше не захочет меня видеть?

Папа: Я знаю, ты тоже моя дочь, но ты уже взрослая. Ты даже победила рак!

Папа: У тебя есть миссис Стоун и соседи, а у моих детей больше никого нет.

Папа: Анне всего семь.

Папа: Если они вырастут без отца, я себе этого не прощу.

Я почувствовала, что из моей груди вот-вот вырвется оглушительный крик. Я зажала рот рукой. В душе бурлила ярость. Как он мог так со мной поступить?

Папа: Однажды я уже совершил эту ошибку.

Папа: Мне жаль.

Папа: Мне так жаль, Роуз.

Он назвал меня просто Роуз – моим единственным ласковым прозвищем, – и это остудило мой гнев. Впервые с того момента, как я села на автобус, мне удалось взглянуть на все происходящее критически: мой папа не позволил мне поехать в Йеллоустон с его семьей, поэтому я решила преследовать их. О чем я вообще думала? Что украду у них еду? Перережу оттяжки палаток? Просверлю дырки в днище каноэ? Теперь, когда я успокоилась, мне стало ясно, что я навсегда потеряю отца, если заявлюсь к ним в лагерь и испорчу отдых. Чтобы завоевать расположение семьи Гиллеспи, мне нужно действовать постепенно, с умом. И сейчас точно нельзя ехать в Бозмен.

Я встала и вышла в проход.

– Остановите автобус! – закричала я.

Водитель посмотрела на меня в зеркало заднего вида.

– Мисс, сядьте, пожалуйста, – устало ответила она.

Я схватила свои вещи и прошла в переднюю часть автобуса.

– Мне нужно сойти, – умоляюще произнесла я.

– Вы что, думаете, в кино попали? Мы едем по шоссе, – с упреком сказала водитель. – А ну сядьте на место.

Я опустилась на ближайшее сиденье.

– Но я еду не в ту сторону, – пожаловалась я, чуть не плача. – Я ошиблась.

– Миннеаполис через десять минут, – объявила женщина пассажирам, а потом добавила уже тише, обращаясь ко мне: – Мы все ошибаемся. Всегда можно начать с чистого листа.

Я вцепилась в спинку сиденья передо мной, думая о новенькой удочке, которая осталась в багажнике моего фургона в Индиане. Я словно наяву видела, как семейство Гиллеспи забирается в арендованную ими шестиместную лодку, где уже лежат и ждут своего часа удочки. Папа помогает детям насадить наживку на крючок. Ким пытается намазать Анну солнцезащитным кремом, а та, вырываясь, смотрит в воду и называет всех рыб, которые проплывают мимо. На мое пустое место папа поставит сумку-холодильник с напитками, и дети будут спорить, кому достанется голубой «Гато-рейд». Когда мне еще доведется прокатиться на лодке или научиться ловить рыбу? Идея сделать все это самостоятельно казалась мне нелепой. Еще одна семейная поездка ускользнула от меня.

Я промокнула глаза. Папа не виноват. Если бы я выросла в нормальной семье, мне не пришлось бы напрашиваться в поездки. Я никогда не превратилась бы в надоевшего гостя. Если бы не моя мать, мне не нужно было бы наверстывать упущенное. Маму посадили почти три года назад. За это время я ни разу с ней не разговаривала. Я надеялась, что больше никогда не увижу ее мерзкую лживую рожу. Это маму нужно было ненавидеть. Папа ни при чем.

Когда автобус остановился на парковке, я выскочила из него, извинившись перед водителем и поблагодарив ее. Как я оказалась здесь? Не в Миннеаполисе, нет. На дне жизни. Моя лучшая подруга, пусть она и тварь, больше со мной не разговаривала. Мой отец решил от меня отдохнуть. Моя мать сидела в тюрьме. У меня никого не было. Я осталась одна. Мысль о том, чтобы развернуться и поехать домой, казалась невыносимой. Я с таким трудом выпросила у Скотта отпуск. Можно было бы остаться в Миннесоте, но я никого здесь не знала.

Так что я снова принялась изучать карту и расписание автобусов. Нужно было куда-то поехать – не могу же я просто остаться на автовокзале. Но куда отправиться, если ты совсем одинок? Мой взгляд, бегавший по карте, остановился. Я ведь не одинока. Все эти годы я обещала приехать кое к кому в гости. Разве сейчас не самый подходящий для этого момент? Я ведь в отпуске и уже забралась довольно далеко на запад.

Я подошла к кассе. Мой пункт назначения лежал немного южнее, но курс можно подправить. В субботу я уже буду на месте.

– Чем я могу вам помочь? – спросил кассир. У него на глазу была повязка – очень хороший знак.

– Один билет до Денвера, пожалуйста, – сказала я.

Пора было наконец увидеться с Филом.

В десять утра, когда до Денвера оставался час пути, я решила открыть Филу свое настоящее имя. Нельзя же всю жизнь притворяться другим человеком. Мне не хотелось начинать наше знакомство с рассказа о том, почему я не Кейти.

Я: Я была не совсем честна с тобой.

Фил: О чем ты?

Я: На самом деле меня зовут Роуз Голд.

Я: Я скрывала свое имя, потому что не хотела, чтобы ты нашел мою стремную семейную историю в интернете или в газетах.

Я: Прости.

Я бросила телефон на колени и вздохнула с облегчением. У меня тряслись руки. Я пошла на риск, признавшись в том, что соврала, но я была рада, что сказала Филу правду. Оставалось лишь надеяться, что в ближайший час он не полезет гуглить меня и не узнает, как я выгляжу, иначе он просто откажется со мной встречаться. Я подождала ответа.

Фил: Ого.

Фил: Я удивлен, но в то же время и нет. Все-таки это было онлайн-знакомство.

Я: Прости меня.

Фил: Да ладно, я все понимаю.

У меня внутри все оборвалось. Нужно было спросить.

Я: Ты не перестанешь со мной разговаривать?

Фил: Конечно, нет.

Я: Это хорошо, потому что я почти доехала до Денвера.

Фил: Что?

Я: Я знала, что ты не согласишься встретиться, если я скажу заранее. Я в автобусе и почти приехала.

Я: Жди меня через час на автовокзале Денвера. На 19-й улице. Я в фиолетовой толстовке.

Мое сердце бешено колотилось, но я была горда собой. В последнее время я смогла взять все в свои руки. Проучила Алекс. Потребовала отпуск у менеджера. Познакомилась с отцом и разорвала отношения с матерью. И вот я уже приказывала Филу. Робкая Роуз Голд осталась в прошлом.

Фил: Хорошо, я приду.

Я поморгала, уставившись на сообщение. Неужели я наконец-то увижу своего парня по переписке? Не верится.

Фил: Я буду в сером берете.

Меня не послали! Я так обрадовалась этому, что решила закрыть глаза на дурной знак – серый головной убор. Я никогда не видела сноубордистов, которые носят береты. Впрочем, я вообще никогда не видела сноубордистов вживую. Придется подождать встречи с ним.

Последний час пути тянулся мучительно долго. Большую часть времени я провела, изучая на ютубе видеоуроки по макияжу, – и в итоге просто накрасилась так же, как это делала при мне Алекс. Потом я потренировалась разговаривать, не показывая зубы. Впрочем, мне можно было бы этого и не делать. Я много лет назад отработала всевозможные способы прикрыть рот.

Автобус въехал на парковку. Я почувствовала, как в животе начинают трепыхаться бабочки. Как бы ни прошел этот день, он точно запомнится на всю жизнь. Я посмотрела в окно, надеясь увидеть Фила. На парковке было почти пусто, там стояло всего несколько машин. Но водителей не было видно.

Автобус остановился. Двери открылись. Передо мной, потягиваясь и зевая, выходили несколько пассажиров. Я мысленно подгоняла их. Наконец, преодолев три ступеньки, я последней шагнула на тротуар. Некоторые пассажиры сразу подошли к машинам на парковке. Все эти люди заглядывали в открытые окна, чтобы обнять и поцеловать скрытых от меня близких. Я окинула взглядом парковку. Серого берета нигде не было. Что, если Фил меня кинул?

Я стояла, скрестив руки на груди и постукивая носком ботинка по тротуару. «Никто не обращает на тебя внимания, – сказала я себе. – А если кто-то и заметит тебя, он просто подумает, что тот, кто должен тебя встретить, опаздывает». Я решила, что подожду пятнадцать минут. Если Фил не придет, то все с ним понятно. Тут я вдруг поняла, что в таком случае мне снова придется садиться в автобус. Эта мысль заставила меня вздрогнуть.

Вдруг кто-то постучал по моему левому плечу:

– Роуз Голд?

Я резко обернулась и увидела мужчину, который стоял у меня за спиной, держа напряженные руки по швам. В одной руке он держал две помятые ромашки. Из-под серого берета торчал рыжеватый хвостик. У мужчины был пивной животик, усы с проседью и очки, и на вид ему было лет шестьдесят, не меньше. Не может быть, это не Фил.

Мужчина протянул мне руку.

– Я Фил, – сказал он.

– Роуз Голд, – ответила я сдавленно и пожала ему руку.

Этот тип мне в дедушки годился, а я столько раз признавалась ему в любви во время наших ночных переписок. Кажется, меня сейчас вырвет прямо на его биркенштоки.

– Есть хочешь? Я подумал, мы можем перекусить в «Хрустящей корочке». Отличное кафе недалеко отсюда.

Фил почесал локоть, и от него отвалился кусочек сухой кожи. Я начала понимать, что поступила глупо и совершила огромную ошибку.

Фил зашагал к своему черному пикапу. Я медленно потащилась следом. Мне не хотелось садиться в машину к этому мужику. Недавно я начала смотреть фильмы ужасов, и теперь мне все время казалось, что персонажи сами нарываются на неприятности – вовремя не звонят в полицию, прячутся там, где их легко найти, садятся в машины к незнакомцам, – пока я с дивана кричу им, что они идиоты. Я решила, что одного идиотского поступка на сегодня достаточно.

– А далеко до кафе? – спросила я.

– Ехать две минуты. Даже меньше, – сказал Фил, прочистив горло.

– Тогда, может, пройдемся пешком? – предложила я. – Я просидела, наверное, целые сутки.

Фил искоса посмотрел на меня.

– Как скажешь, – ответил он и остановился, так что я тоже замерла. – Ты же не думаешь, что я какой-нибудь маньяк?

Я осторожно улыбнулась:

– Вовсе нет. Просто хочу подышать воздухом.

До ресторана мы шли молча. Фил предложил помочь мне с чемоданом, но я отказалась, хотя внутри не было ничего ценного. Если бы пришлось бросить его в чрезвычайной ситуации, то я бы переживать не стала.

В «Хрустящей корочке» равнодушная официантка усадила нас за давно не мытый столик и дала нам меню. Фил снял берет, и я поморщилась, увидев залысины. Он что-то мурлыкал себе под нос, изучая меню, а я тем временем планировала побег.

Я посижу с Филом в ресторане, а потом наплету что-нибудь про тетушку, которая должна меня встретить. Нет, пожалуй, про тетушку лучше сказать прямо сейчас, чтобы Фил знал, что мое исчезновение заметят. Но я ведь столько раз говорила, что у меня не осталось родственников, кроме мамы… Допустим, я только недавно узнала, что моя тетя жива. Стоп, я же рассказывала Филу про то, что нашла отца. Я могу сказать, что мой папа приехал по делам в Денвер и заберет меня после этой встречи. Может, нужно действительно написать отцу и сказать ему, что я в опасности. Он говорил, что ему нужен перерыв, но вряд ли это относилось к чрезвычайным ситуациям. Возможно, именно это и поможет нам с ним снова сблизиться. Он почувствует себя виноватым и забудет все, что сказал. Может, из него получится тот самый отец с дробовиком, который сидит на крыльце и ждет дочь, которая должна вернуться домой со своим шестидесятилетним бойфрендом. Я попыталась представить папу с дробовиком, но у меня не вышло.

– Ну что? – спросил Фил, глядя на меня. У него-то, наверное, полно дробовиков.

Я вздрогнула:

– Что, прости?

– Я возьму омлет по-денверски. А ты что-нибудь выбрала?

Я вдруг поняла, что даже волнение не смогло заглушить зверский голод, терзавший меня. Я уже два дня толком не ела. Я заглянула в меню и назвала первое, что попалось на глаза.

– Черничные оладьи.

– Отличный выбор. – Фил усмехнулся и наклонился поближе. – Знаешь, не обязательно сидеть с таким испуганным видом. Я же не какой-нибудь чокнутый маньяк с топором.

Я выдавила смешок.

– А разве чокнутый маньяк с топором не сказал бы то же самое? – Я вдруг напомнила себе свою мать.

– Но ты же сама предложила встретиться, – напомнил мне Фил.

– Ты просто… – Я осеклась.

– Слишком старый? – угадал Фил.

– Ты говорил, что бросил школу в старших классах.

– Бросил. Правда, это было очень давно. – Он усмехнулся.

– Ты говорил, что живешь в доме дяди и тети.

– Так и есть. Они уже давно мне его продали.

Я нахмурилась:

– Ты не такой, каким я тебя представляла.

Он окинул меня взглядом:

– Ты тоже не такая, какой я тебя представлял.

Это что еще значит? Что я слишком страшная? Плоская? Тощая? Что, если прямо сейчас Фил прикидывает, сколько я вешу и сильно ли буду сопротивляться, когда он потащит меня в свой пикап? Или, может, он решил, что силу применять не стоит, лучше просто приударить за мной? Я не собиралась заниматься сексом с этим мужиком ни при каких обстоятельствах.

– Я, знаешь ли, не планировал становиться старым холостяком, который сидит один в лесной хижине и читает Кафку. – Фил сделал паузу. – Шучу, Кафка – это полная хрень. Читала его когда-нибудь?

Я покачала головой.

– И не советую. Лично мне больше по душе Маргарет Этвуд. «Рассказ служанки» я перечитывал, наверное, раз тридцать. При каждом прочтении находишь что-то новенькое. Но, признаться честно, «Есть, молиться, любить» мне нравится не меньше. Элизабет Гилберт – наше национальное сокровище. – Судя по этой безудержной болтовне, Фил ни с кем не разговаривал уже лет шестьдесят. Пришлось признать, что на маньяка с топором он совсем не похож.

– Ты правда живешь один в лесной хижине? – спросила я.

Он снова усмехнулся:

– Это единственное, что тебя заинтересовало? Я же говорил, что живу в загородном доме.

– Да, с дядей и тетей, – недовольно напомнила я. Страх начал отступать.

– Ну, давай уж по-честному. – Его глаза весело сверкнули. – Никто не захочет переписываться со стариком, даже если он интересный. Иногда приходится придумывать что-то. Ты ведь понимаешь, о чем я, Кейти? – Происходящее явно его забавляло, как будто он устроил отличный розыгрыш.

Впрочем, наверное, так оно и было. Я пять лет думала, что у меня есть отношения, но первый поцелуй мне по-прежнему не светил. Мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

– Я так понимаю, на сноуборде ты тоже не катаешься.

Фил рассмеялся и похлопал себя по животику.

– Никакого сноуборда с тех пор, как надорвал спину в две тысячи восьмом. Но вообще я пытался научиться. Хантер сказал, что у меня талант, – самодовольно улыбнулся мой собеседник.

Хантер – вот это было подходящее имя для молодого инструктора на горнолыжном курорте. Мне хотелось хлопнуть себя по лбу.

– И не одиноко тебе жить одному? – спросила я.

– Ты вроде тоже говорила, что живешь одна, – возразил Фил.

Я уставилась на свой горячий шоколад.

– Но я не говорила, что мне не одиноко.

Лицо Фила смягчилось.

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы у меня были жена и дети и даже внуки. Но сколько бы раз я ни пытался начать отношения, у меня ничего не выходило. Мне так часто разбивали сердце, что я в конце концов оставил затею найти себе кого-нибудь. – Должно быть, на моем лице отразилась жалость, потому что он добавил: – Знаешь, я стараюсь не унывать. Выращиваю овощи, пеку хлеб. Мясо я покупаю в Денвере. Я пытаюсь создать автономное хозяйство, но я не какой-нибудь затворник. Раз в месяц я пою в церковном хоре. Еще Торо говорил: «Я так и не нашел товарища, который был бы мне столь же приятен, как уединение».

В любой другой истории Фил был бы серийным убийцей. В моей истории он оказался философствующим отшельником.

Официантка принесла наши заказы. Я полила черничные оладьи черничным же сиропом, отрезала кусочек и положила в рот. По моему телу по-прежнему пробегала дрожь, когда я пробовала что-нибудь особенно вкусное, и этот раз не стал исключением. Оладьи были толстыми и пышными. Они так и таяли во рту. Я уплетала их с такой скоростью, что, наверное, выглядела ненормальной, но мне было плевать на это.

– Что значит автономное хозяйство? – спросила я, прожевав очередной кусок.

– У меня свой гидропонный сад, своя система обогрева и охлаждения. Нет счетов в банке. Я плачу наличными, мне платят ими же.

– А кем ты работаешь?

– Продаю свои фермерские продукты, занимаюсь со старшеклассниками, зимой чищу снег. – Фил наклонился ко мне поближе, жестом показывая, чтобы я сделала то же самое. – Подделываю документы.

Я чуть не рассмеялась, но потом поняла, что он серьезно. Где же был этот дядька, когда мне нужно было удостоверение личности, чтобы пойти в «Кирквуд» с Алекс и Уитни?

– Фил – это тоже ненастоящее имя?

Тот приподнял брови, дав мне понять, что ответ утвердительный.

– А как тебя на самом деле зовут?

Фил покачал головой:

– Прости, деточка. Не скажу. Я сменил имя тридцать лет назад, чтобы скрыться от прошлого. – Он уставился в свою тарелку. – И еще у меня есть мать, которую я бы предпочел забыть.

Невероятно. У нас с настоящим Филом нашлось что-то общее. Я уже и забыла, что все эти годы я рассказывала ему истории о своей матери, достойные фильма ужасов.

– Я тебя прекрасно понимаю, – сказала я. В моем голосе появились гневные нотки. – Моя мама испортила мне жизнь.

Фил печально улыбнулся:

– Не держи в себе всю эту злобу, милая. Она тебя раздавит.

– И как мне ее отпустить? – спросила я.

– А вот это вопрос на миллион долларов.

Фил доел последний кусочек омлета. Я подумала, что, пожалуй, сейчас настоящий Фил мне намного нужнее, чем воображаемый бойфренд. Я улыбнулась ему искренней улыбкой, чтобы он понял, что я рада быть здесь, рада возможности пообщаться с человеком, у которого, как и у меня, было невеселое детство.

Фил слегка поморщился – разумеется, дело было в моих зубах. Я покраснела. Все это время мне казалось, что отвращение испытываю только я. Я представила, как встречаюсь с Филом в этом же ресторанчике через несколько лет, когда у меня уже будут блестящие белые зубы. Мне больше никогда не пришлось бы стыдиться своей улыбки.

– Прошу прощения, – сказал Фил, поднимаясь с диванчика и складывая салфетку. Он положил ее туда, где сидел. – Мне нужно отойти в уборную.

Когда он ушел, я достала телефон и написала отцу.

Я: Я решила встретиться с парнем из Колорадо, с которым переписывалась в интернете.

Я: О казалось, что ему лет 60 и он живет один в лесу. Я думала, ему 20.

Я: Он вроде ничего, но если я долго не буду выходить на связь, позвони в полицию Денвера, ладно?

Я перечитала сообщения. В них не было ни слова лжи. И что с того, что я опустила некоторые незначительные детали, которые могли бы успокоить папу? Зато теперь он точно не сможет меня игнорировать. Нужно только подождать, пока его телефон поймает сеть. Папа предупреждал о том, что с ним будет трудно связаться, пока они на природе. Я убрала телефон в сумочку.

Фил вернулся из уборной и снова сел напротив меня. Он заметил, что моя тарелка опустела.

– Понравилось? – спросил он.

– Безумно вкусно, – ответила я.

– «Хрустящая корочка» умеет порадовать.

Официантка принесла счет. Фил положил на стол две двадцатидолларовые купюры. Я потянулась за кошельком, но он только отмахнулся. Я не стала спорить.

Он прокашлялся:

– Что ж, думаю, мы оба не интересуем друг друга в физическом плане.

Я покачала головой. С одной стороны, я была безумно рада тому, что не привлекаю его; с другой – мне было стыдно за то, что меня отверг даже шестидесятилетний отшельник.

– Я вообще никогда не рассчитывал на близость, – добавил Фил, не зная, куда девать руки. – Просто мне тогда показалось, что тебе нужен друг.

Я открыла рот, но так и не придумала, что ответить. Это описание шестнадцатилетней меня вызывало лишь жалость. И что самое ужасное, оно подходило ко мне даже теперь, пять лет спустя.

– Мне тоже нужен был друг, – попытался утешить меня Фил, – поэтому я и решил согласиться на эту встречу. Когда-то я сам был молодым парнишкой, который сбежал из семьи от плохого обращения.

Можно ли сказать, что со мной произошло то же самое? Я стала искать ответ на этот вопрос, а Фил тем временем продолжил:

– Вот что я придумал. Почему бы мне не отвезти тебя в аэропорт? Я дам тебе четыреста баксов на билет, можешь отправиться куда угодно. Начнешь с чистого листа.

Фил посмотрел на меня с надеждой. Как же я ошибалась насчет этого человека. Он не хотел причинить мне вред – наоборот, стремился помочь. Я так устала от дороги и впечатлений, что не смогла даже прослезиться.

– Я не хочу опять в автобус, – сказала я и слабо рассмеялась.

– И не нужно. Давай я тебе помогу, – предложил Фил. – В свое время мне тоже помогли встать на ноги. И я поклялся, что однажды сделаю то же самое для другого человека.

– Ты уверен? – спросила я.

– Абсолютно уверен, – ответил он.

Мы вместе вышли из ресторана. Мне хотелось обнять этого давно знакомого мне незнакомца, но я боялась, что он меня неправильно поймет. Ну, мало ли.

Получасовая поездка в аэропорт Денвера прошла в молчании. Фил вел машину. Я думала о том, куда можно поехать. Я могла бы улететь в Калифорнию и впервые увидеть океан. Или посмотреть на статую Свободы в Нью-Йорке. Интересно, а четырехсот долларов хватит на билет в Мексику? Там, должно быть, тепло и солнечно… А еще там никто не знает мою историю. Я могла бы стать просто Роуз или вообще выбрать себе новое имя, как когда-то сделал Фил.

Я позволила себе погрузиться в эти фантазии, хотя уже решила, как поступлю. Я куплю билет на ближайший самолет до Индианаполиса. Оттуда я за два часа доеду до автовокзала, где остался мой фургон, а потом за пять часов доберусь до дома.

Я не могу отказаться от отца и той жизни, которую смогла построить. У меня была работа, машина, сберегательный счет в банке… Через несколько лет я смогу позволить себе новые зубы. Мне пока рано бежать из Дэдвика. Я не могу бросить все, как сделал Фил, хоть это и выглядит соблазнительно.

Фил притормозил около входа в зону вылета. Из кошелька он достал четыре хрустящих стодолларовых купюры и с улыбкой протянул их мне.

– Обещаешь, что позаботишься о себе?

Я просияла:

– Обещаю. Спасибо тебе огромное.

Меня переполняла благодарность, и я чмокнула его в щеку. Мы оба вздрогнули и оба сделали вид, что не заметили этого. Я вышла из пикапа и помахала Филу. Он тронулся, и я проводила его машину взглядом.

17.

Пэтти

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПРАЗДНИКИ В ДЭДВИКЕ всегда навевали тоску. У нас нет городской площади, так что все мероприятия проходят на парковке возле торговых рядов. Магазины тканей и стройматериалов, салон маникюра, пиццерия и видеопрокат «Холлмарк» – я-то думала, он ушел в небытие вслед за «Блокбастером» – стоят в ряд, безмолвные свидетели праздничных зрелищ.

По парковке разбросали несколько тысяч ватных шариков. Этого недостаточно, чтобы создать хотя бы видимость снега. Черного асфальта все равно больше, чем белых комочков. В одном углу парковки выставлены пряничные домики. Похоже, декораторы украшали их с завязанными глазами. Вместо северных оленей стоят пластиковые садовые оленята без рогов. Кто-то нарисовал им улыбки красной краской, так что они приобрели пугающее сходство с Джокером Хита Леджера (мы с Роуз Голд на днях посмотрели «Темного рыцаря» – да уж, она явно пристрастилась к мрачному кино). В центре парковки стоит довольно тощая елка в духе Чарли Брауна[17]. Украшения поцарапаны, гирлянда рассыпается, а фигурке ангела на вершине как будто стыдно за всех нас. Самодельная табличка с обратным отсчетом гласит: «9 дней до Рождества».

Напротив пряничных домиков находится цель нашего визита – Санта. Сейчас всего лишь десять утра, но к нему уже выстроилась очередь. Все дети наряжены в красное и зеленое. Некоторые скачут на месте в радостном волнении, другие как будто ждут оглашения приговора (мне ли не знать, что при этом чувствуешь). Одна девочка плачет. Жаль, я не могу к ней присоединиться.

Я хотела отвезти Адама к Санте в какой-нибудь из соседних городов, но Роуз Голд уговорила меня сходить с ней на «рождественские гулянья» в Дэдвике. Она хочет, чтобы все поняли, что мы семья, и увидели Адама в очаровательном костюме оленя (хотя бы у этого есть рога). Я оборачиваюсь и начинаю наблюдать за тем, как она показывает малышу все вокруг, будто он в состоянии понять, что происходит. Ее энтузиазм выглядит довольно мило. Я теперь даже рада тому, что пошла с ней.

На следующий день после пожара в мусорном баке я решила поговорить с Роуз Голд о том, почему она так странно вела себя той ночью. Дочь сказала, что была сонной из-за таблеток и потому не придала значения моим словам. А мои предположения о ее причастности, заявила она, глубоко ее оскорбили. Ей казалось, что это дело рук Арни. Он был в нее влюблен и потому хотел преподать мне урок, он сам об этом говорил пару недель назад. Роуз Голд обещала расспросить его об этом.

Через несколько дней она вернулась с работы с новостями: Арни сказал, что не устраивал поджог, но ей показалось, что он знает, кто это был. Роуз Голд подозревала старшего брата Арни – Ноа – и его дружков.

– Но что я им сделала? – спросила я.

Роуз Голд пожала плечами:

– Ты многим в Дэдвике не нравишься. Даже тем, кого ты не знаешь.

У меня брови на лоб полезли.

– Нужно позвонить в полицию.

Роуз Голд покачала головой:

– Глупости. Они совершенно безобидные.

– Я бы не назвала малолетних поджигателей безобидными. – Я закусила губу.

Роуз Голд вздохнула:

– Не знаю, что и сказать тебе, мам. Жители города считают своим долгом защищать меня. Они уверены, что я буду в безопасности, только если ты снова окажешься далеко отсюда. Слушай, давай сходим на рождественские гулянья на следующих выходных? Покажем всем, что у нас все хорошо.

И вот мы стоим на задрипанной парковке. Роуз Голд держит меня под локоть, дожидаясь своей очереди усадить моего внука на колени к незнакомому дядьке. Ее объяснения меня не убедили. Я не раз видела в городе Арни и Ноа с их неуклюжими дружками. По-моему, они не в состоянии справиться даже с мухобойкой, не говоря уже о том, чтобы устроить поджог.

Но я решила на время оставить эту тему: не хочу оттолкнуть от себя Роуз Голд обвинениями и неприятными вопросами. Я должна держать ее поближе к себе, если надеюсь выяснить, что она задумала. Только получив ответы на все свои вопросы, я верну себе контроль над нашей семьей.

Я поглаживаю Роуз Голд по руке. Дочь улыбается мне. В очереди перед нами пять семей. К счастью, я не знаю никого из них, а они не знают меня. Лицо Санты тоже мне незнакомо. С виду ему слегка за сорок. Раньше Санту всегда изображал Боб Макинтайр. Наверное, в этом году он не успел вовремя найти свои вставные челюсти.

Два маленьких мальчика спрыгивают с колен Санты после того, как родители сделали сто миллионов фотографий. Нет бы как раньше – щелкнул разок и пошел. Они же не для «Нэшнл Джиографик» снимают, в конце-то концов! Санта провожает их своими фирменными «Хо-хо-хо» и «С Рождеством». Пока следующие в очереди родители приводят в порядок праздничные костюмчики детей, взгляд Санты, скользнув по парковке, замирает на мне. Глаза Санты прищуриваются, а потом широко раскрываются. Может, я его и не знаю, но ему точно известно, кто я.

Теперь он смотрит на меня как-то злобно. Я стараюсь не поддаваться натиску, но играть в гляделки с Сантой – это для меня слишком. Я отворачиваюсь, но продолжаю чувствовать на себе его взгляд. Санта не сводит с меня глаз, хотя к нему на колени уже забираются дети.

Может, у меня просто паранойя? Вдруг он вовсе не на меня смотрит.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы понять, на кого из стоящих у меня за спиной мог бы смотреть Санта, и кого же я вижу? Через парковку идет не кто иной, как Арни Диксон, этот ходячий Гамби[18], и, судя по всему, твари, которые его породили. Меня накрывает волной жуткой ярости. Ничего подобного я не испытывала с тех пор, как Роуз Голд выступила против меня в суде.

Я пересекаю парковку, направляясь прямо к ним. Арни замечает меня, и на его лице отражается испуг. Я останавливаюсь напротив этого идиота и ставлю руки на пояс.

– Тебе и твоему беспутному братцу-поджигателю лучше держаться от моей семьи подальше! – кричу я.

Арни озирается, разинув рот, как будто решил, что я не к нему обращаюсь. Его тощие очкастые родители, от которых несет кошатиной, тоже озадачены.

– Скажи своим прихвостням, чтобы давали волю своей пиромании где-нибудь в другом месте. Если я еще кого-нибудь из вас увижу возле моего дома, то вызову полицию! – Я так громко кричу, что у меня начинает стучать в голове.

Мамаша Арни встревает. Голос у нее мягкий, но говорит она громко:

– Не лезь к моим сыновьям, ведьма.

Я поворачиваюсь к ней:

– Ваши сыновья подожгли мой мусорный бак!

Кто-то высокий, нависнув над всеми нами, хватает меня за локоть.

– Давай ты не будешь портить людям праздник? Отстань от Диксонов.

Том. Я вдруг понимаю, что за сценой, которую я устроила, наблюдал не только он. Вся парковка замерла. Щекастые болваны, закутавшиеся в пуховики, похожие на одеяла, смотрят на меня враждебно. Одна пара торопливо садится в машину вместе с дочерью, остальные неподвижно наблюдают, скрестив руки на груди. Хотите шоу? Ладно.

Вырвавшись из цепких рук Тома, я снова начинаю говорить, сопровождая свою громкую речь бурной жестикуляцией. Я хочу, чтобы меня заметили все.

– С тех пор как я вернулась, вы все ведете себя со мной ужасно. Вы ничего не знаете о наших с Роуз Голд отношениях, о том, как мы теперь близки. Но вы продолжаете строить против меня заговоры!

Гиперответственные мамаши демонстративно прижимают детишек к себе. Борцы из школьной сборной похрустывают костяшками пальцев. Я понимаю, что для большинства мои слова звучат как бред. Те, кому неизвестно о поджоге, решат, что я просто сумасшедшая. Я чувствую, что толпа горожан сейчас может снова изгнать меня с позором, и мне от этого горько. Внезапно у меня за спиной раздается хриплый голос.

– Отстаньте уже от Пэтти. Дайте ей порадоваться празднику и радуйтесь сами.

Я оборачиваюсь и вижу, что на меня сверху вниз смотрит Хэл Броуди, папин старый друг. Я с детства его не видела. Ему, наверное, уже под девяносто, но, если не считать морщин и легкой сутулости, возраст на нем не сказался. Раньше Хэл никогда не был особенно добр ко мне, так что не понимаю, почему он вдруг решил за меня заступиться.

Том изумленно смотрит на него.

– Ты ее защищаешь, Хэл? После всего, что она сделала с Роуз Голд?

Хэл снимает бейсболку «Чикаго Беарз», потом снова надевает ее на голову.

– Я знаю, что она сделала, Том, – говорит старик, глядя мне прямо в глаза. – Большинство из вас не знало Пэтти в детстве. Вы не представляете, через что она прошла. А я знаю.

Толпа застывает. Я чувствую, что в легких не осталось воздуха.

– Отец годами избивал ее до полусмерти. – На лицо Хэла ложится тень мрачных воспоминаний. – Я до сих помню эти синяки.

Так вот в чем дело. Хэл Броуди хочет очистить совесть, ведь он ничего не сделал, хотя знал, что его лучший друг до крови избивает своих детей. Я и не думала, что Хэл был в курсе. Мне казалось, кроме нашей мамы, никто ничего не видел. Кровь приливает к моему лицу. Мне жутко вспоминать все это и стыдно, что мой позор вновь раскрыли перед всеми.

– В детстве многих из нас лупили ремнем, – ворчит кто-то в толпе. – Но мы-то не выросли чудовищами. Мы не травим дочерей и не морим голодом сыновей.

Раздается одобрительный гул. Кто-то даже аплодирует. Хэл хмурится.

– Ну, значит, в раю вам всем вручат по медали. Вы это хотели услышать? Я говорю только, что у этой женщины была непростая жизнь. Сейчас Пэтти нужен второй шанс. Может, нам следует дать ей этот шанс.

Все молчат. Жаль, что я не могу остановить время и сохранить это мгновение навсегда. За шесть лет никто не сказал мне ни одного доброго слова. Я смаргиваю подступившую слезу.

Хэл продолжает:

– А как же прощение? Если я правильно помню, оно играет большую роль в Священном Писании, которое вы так любите цитировать.

На парковке стоит тишина. Я готова расцеловать морщинистое лицо Хэла. Именно такого момента я ждала. Я бросаю взгляд на Роуз Голд. Ее лицо перекошено от гнева.

– Знаешь что, Хэл, – подает голос Дженни Уизерспун, наша клуша-библиотекарша, – мне твои проповеди сейчас не нужны. Всему есть предел. Не все стоит прощать.

Макс, муж Дженни, выходит вперед.

– Если Пэтти нужен второй шанс, пусть едет в другой город. У жителей Дэдвика не настолько короткая память. – Макс сплевывает на асфальт. Интересно, этот Уизерспун до сих пор носит за поясом пистолет? – Чего она ждала? Вечеринки по случаю ее возвращения? – продолжает Макс, глядя на меня.

Мамаши с детьми хихикают.

Дженни на секунду делает вид, что всерьез задумалась, а потом говорит:

– Она никогда не стеснялась просить о помощи. Без зазрения совести брала у нас еду, занимала деньги. Сколько мы дали ей за все эти годы, Макс?

Тот откашливается и приближается ко мне.

– Не меньше семисот долларов, по-моему. – На мгновение маска сурового парня соскальзывает с его лица, и я вижу в глазах Макса боль.

Дженни кивает. Она прячет от меня взгляд.

– Плюс счета за лечение. Сколько раз библиотека устраивала сборы средств, чтобы помочь ей расплатиться с больницами!

Деньги тут ни при чем, хотя эти двое старательно делают вид, что дело именно в них. Я обнимала Дженни и Макса после каждой их поездки в клиники, где лечат бесплодие. Я помогала им искать альтернативные решения до тех пор, пока мы не перепробовали все. Мы с Роуз Голд носили им куриную лапшу «Кэмпбелл» и записывали дурацкие видео, лишь бы только поднять им настроение. Сейчас они называют меня чудовищем; двадцать лет назад я была для них ангелом-хранителем.

Я делаю шаг назад.

– Отстаньте от меня и от моей дочери! – кричу я толпе. – Мне надоели ваши нотации.

Макс, засунув ладони в карманы, широко разводит руки и распахивает куртку. С левой стороны в районе пояса блестит металл.

– Если тебе надоел этот разговор, я без слов покажу, что мы все думаем, – спокойно отвечает он.

Кровь стынет у меня в жилах. Я бросаю взгляд на Хэла, надеясь, что тот снова выскажется в мою защиту. Но старик лишь покусывает щеку изнутри, с прищуром глядя на Макса Уизерспуна, и молчит.

– Тебе не рады в Дэдвике, Пэтти, – добавляет Дженни. – Мы не можем выгнать тебя из города, но не думай, что мы будем сидеть сложа руки.

Роуз Голд подбегает ко мне, опустив голову, и берет меня под локоть.

– Пойдем отсюда, – бормочет она. От ее злости не осталось и следа. Она вновь превратилась в нежную и покорную Роуз Голд. Когда-нибудь у меня случится припадок из-за изменений в ее поведении.

Я оцепенело киваю. Она приобнимает меня и уводит к фургону. Черные зрачки людского роя следят за нами. Хэл Броуди качает головой. Он единственный, кто не рад моему уходу.

Вернувшись домой, я начинаю расхаживать по гостиной взад-вперед. Я все еще в ярости. Роуз Голд уходит кормить Адама в спальню и вскоре возвращается вместе с ним, напевая «Мерцай, звездочка, мерцай». Войдя в гостиную, она поднимает малыша повыше и чмокает его четыре раза – в лоб, в обе щеки и в подбородок. Адам смеется.

– Они не имеют права так со мной обращаться, – заявляю я, глядя на дочь. – Я всегда стараюсь быть с ними милой. А они меня травят.

– Может, поиграешь немного с Адамом? – с улыбкой предлагает Роуз Голд и, обняв малыша, передает его мне. – А я приготовлю нам ужин.

– На этот раз они слишком далеко зашли, – говорю я, но уже тише, потому что у меня на руках внук.

– Я знаю, мам, – отвечает Роуз Голд, стараясь говорить серьезно, но я все же замечаю на ее лице намек на улыбку. – Давай-ка я приготовлю твое любимое блюдо.

Роуз Голд исчезает на кухне. Хорошее настроение дочери меня раздражает, но я сдерживаю желание отчитать ее. Сев в кресло, я переключаю все внимание на Адама и начинаю покачивать его на руках. По крайней мере, он не запомнит эту ужасную сцену на рождественской ярмарке. Пожалуй, за ужином стоит предложить Роуз Голд переехать. Малыш должен расти где-нибудь подальше от Дэдвика. Может, моя дочь согласится начать все сначала, если избавить ее от влияния этих мстительных людей. Они только и умеют, что сплетничать и строить коварные планы. Я сыта этим по горло.

Через полчаса Роуз Голд зовет меня к кухонному столу. Она уже разложила по тарелкам польские колбаски, квашеную капусту, вареную картошку и салат – мою любимую еду. Дочь ставит передо мной тарелку. Несмотря на сегодняшние неприятные события, я улыбаюсь. Впервые с тех пор, как я вышла из тюрьмы, Роуз Голд что-то приготовила для нас. Мы укладываем Адама в люльку и садимся за стол.

– Обязательно скажи, как тебе, – просит она, указывая на наши тарелки. – Я никогда сама это не готовила. Надеюсь, ничего не напутала.

– Уверена, все вышло идеально, – отвечаю я, отрезаю кусок колбаски и кладу его в рот. – Очень вкусно. – Я отрезаю еще.

Просияв, Роуз Голд тоже берет вилку и нож, нарезает все сосиски и картошку у себя в тарелке и начинает есть. Я вздрагиваю, вдруг осознав значение этих простых действий.

Моя дочь ест. Не гоняет еду по тарелке, не раскладывает по кучкам. Она жует и глотает, жует и глотает, прямо как я. Откуда вдруг у нее такой аппетит? Может, ей надоело притворяться. Или ей стало жаль меня после того, как она своими глазами увидела беспощадный гнев жителей Дэдвика. Возможно, ей даже стало стыдно за роль, которую она сыграла в раздувании их ненависти. А может, моя дочь готова к тому, чтобы мы стали нормальной семьей.

Я пододвигаю к себе блюдо, чтобы взять добавки. У меня урчит в желудке. Странно. Я кладу себе щипцами еще одну колбаску и отрезаю кусочек. Только я подношу его ко рту, как меня накрывает волной тошноты. Я роняю вилку. Роуз Голд вскакивает со стула.

– Что случилось?

Я чувствую новый приступ тошноты – сильнее, чем предыдущий. Меня сейчас вырвет. Я со скрипом отодвигаю стул и бегу к ванной. Роуз Голд кричит мне вслед: «Мам?» Но я думаю только о том, как бы поскорее добраться до туалета.

Едва я успеваю наклониться над унитазом, как меня начинает рвать. Я зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на свой пережеванный ужин. Я стою, вцепившись в унитаз. Голова кружится, все тело дрожит, меня бросает то в жар, то в холод. Запах рвоты заполняет всю ванную. Меня вырвало еще раз. Я нажимаю на смыв, чтобы поскорее убрать источник этого запаха. Отодвинуться от унитаза мне пока страшно. В памяти всплывает статья, которую я когда-то читала: когда смываешь в туалете, частицы фекалий взлетают в воздух на четыре с половиной метра, а потом оседают на раковину, на зубную щетку и – на этот раз – на мое лицо. Но мне так плохо, что сил на отвращение не осталось. Кажется, эта рвота никогда не закончится.

Раздается стук в дверь.

– Мам, ты в порядке? – доносится до меня голос Роуз Голд.

Я не поднимаю головы. Меня уже рвет одной желчью.

– Кажется, салат был испорченный.

– А я нормально себя чувствую, – говорит она чуть ли не самодовольным тоном.

«И что, тебе за это медаль вручить?» – хочется сказать мне.

– Не принесешь мне «Севен-Ап»? – спрашиваю я.

Шаги Роуз Голд удаляются по коридору. Через минуту она возвращается с чистым стаканом и банкой газировки, переливает напиток в стакан, а потом начинает постукивать донышком о столик, чтобы вышли пузырьки, – я делала так же, когда Роуз Голд рвало в детстве.

– Оставь на столике, – говорю я, все еще нависая над унитазом в ожидании очередного приступа рвоты.

– Уф-ф, – простонав, говорит Роуз Голд. – Ну и запах тут. Не знаю, как ты это терпела столько лет.

Я молчу, мысленно умоляя ее заткнуться и выйти.

– Позови, если что-нибудь будет нужно, – добавляет она и выходит в коридор.

Как это возможно: я со своим крепким желудком сижу возле унитаза, а Роуз Голд с ее хлипкой пищеварительной системой в полном порядке?

Когда проходит пять минут без новых приступов тошноты, я опускаюсь на кафельный пол. Я так устала! Не могу не то что протянуть руку за стаканом газировки или почистить зубы – у меня нет сил даже сидеть. Я лежу, стараясь не шевелиться, чтобы не провоцировать свои внутренние органы, и молю о том, чтобы этот кошмар закончился.

Роуз Голд заглядывает ко мне еще несколько раз. Она предлагает все то же самое, что я сама говорила ей в детстве: пей маленькими глотками, положи прохладную тряпочку на лоб, дыши глубже. Но теперь эти советы меня раздражают. Не знаю, сколько я так пролежала, слушая ее указания, но через некоторое время она просовывает голову в дверь и говорит:

– Мы с Адамом ложимся спать. Надеюсь, утром тебе станет лучше.

Малыш крутится у нее на руках, она ему улыбается. Я молчу. Роуз Голд смотрит на меня, лежащую на полу, и говорит совсем без выражения:

– Не знаю, как ты это делала столько лет.

«Она ведь уже это говорила», – с раздражением отмечаю про себя я. Потом, приподняв руку, я отвечаю:

– Спокойной ночи, милая.

Дверь хозяйской спальни закрывается. Замок щелкает. Дом погружается в тишину. Я остаюсь наедине с собственными мыслями. Я поднимаюсь и, пошатываясь, дохожу до гостиной. Кресло манит меня к себе, и я падаю в него. Мои глаза закрываются. Нет, в первый раз она сказала: «Не знаю, как ты это терпела столько лет». А во второй раз было другое: «Не знаю, как ты это делала столько лет». Мое измученное, обезвоженное тело отвечает: «И что с того?» Но что-то не дает мне покоя.

Когда Роуз Голд сказала «делала это», она имела в виду то, что я ухаживала за ней, когда ее рвало? Или под этими словами подразумевалось что-то обличительное?

Мои глаза открываются. Роуз Голд приготовила ужин. Роуз Голд съела ужин. Роуз Голд не вырвало. А меня вырвало. Нет, это абсурд… Или все же?.. Неужели моя родная дочь отравила мою еду? Может, Арни, Мэри или Том ее надоумили. Может, она поверила репортерам, судье и присяжным. Может, именно этот урок она хотела мне преподать и именно поэтому позволила поселиться у нее. Роуз Голд добивается моего внимания. Что ж, милая моя, я вся внимание.

Никто в этом городе не хочет, чтобы я оставалась здесь, даже моя родная дочь. Но одно дело – запугивать и травить меня, а другое – причинять мне физический вред. Беговая дорожка, поджог, отравленная еда: некоторые в этом городе совсем свихнулись, и моя дочь в их числе. Неужели они думают, что я буду сидеть и ждать, пока они сожгут меня на костре?

Мой мозг не справляется, я не готова к этим скорым выводам и решениям. Как я могла быть так наивна? Как могла подумать, что Роуз Голд пустила меня пожить по доброте душевной, искренне намереваясь наладить отношения? Пора оставить попытки исправить Роуз Голд и разгадать ее планы. Все намного серьезнее, чем простая демонстрация силы.

Мне нельзя оставаться здесь. Нужно уезжать. Моя дочь непредсказуема, а значит, может быть опасна. Она сама уже доказала это. Выходит, я не могу оставить здесь Адама. Придется забрать его с собой.

18.

Роуз Голд

Ноябрь 2015

Я УВИДЕЛА ОТЦА ВПЕРВЫЕ за четыре месяца. Он ходил взад-вперед вдоль края футбольного поля, подбадривая свою команду криками. Пять маленьких девочек сидели у него за спиной на скамейке, наблюдая за матчем.

На поле Анна попыталась попасть по мячу, но промахнулась. Я заметила, что ее волосы завязаны в хвост, и улыбнулась. Девочка из другой команды пробежала мимо Анны и увела у нее мяч. К тому моменту, когда Анна заметила, что потеряла мяч, ее соперница уже успела пробежать половину поля.

Папа очень старался быть терпеливым с младшей дочерью. Может, он надеялся, что она вырастет спортивной, как Софи, или хотя бы ловкой, как Билли-младший. Но Анна была совсем не такая, как они. Она больше походила на отца, чем на Ким. Это была вторая я, а не вторая Софи. Глядя на то, как Анна без энтузиазма плетется по полю, я почувствовала, что люблю ее еще больше.

Ким сидела на трибуне с другими родителями, все вместе они, смеясь, болели за команду Анны. С улыбкой Ким выглядела моложе. Мне она никогда так не улыбалась.

Четыре месяца назад папа сказал, что ему нужен перерыв, и я не стала возражать. Но я думала, это означало, что мы просто будем реже переписываться и видеться. Мне и в голову не приходило, что папа почти полностью прекратит общение со мной. Да, он встревожился и сам написал мне, когда увидел мои сообщения про Фила. Но я успокоила папу, сказала ему, что все в порядке, и он снова замолчал. После поездки в Йеллоустон он отвечал в лучшем случае на половину моих сообщений, чаще всего одним словом, в лучшем случае – одним предложением. Когда я звонила, папа не брал трубку. Мы не виделись с того дня, когда Гиллеспи отправились в путешествие. Я терпеливо ждала. Сосредоточилась на работе, копила деньги на новые зубы (мне уже удалось собрать половину суммы). Все это время мне было ужасно одиноко. Я боялась, что, если перестану сама писать папе, он про меня совсем забудет.

В тот день, когда папа появился в «Мире гаджетов», он вел себя так, будто действительно хотел наладить со мной отношения. А теперь, спустя полтора года, он готов снова сдаться? Кто вообще так поступает? Наверное, никто не говорил моему отцу, что родительская любовь должна быть безусловной. Я не так много просила. Я хотела лишь, чтобы меня приняли в семью.

Поэтому я поступила так, как сделала бы на моем месте любая хорошая дочь и сестра: я стала следить за семьей в соцсетях. Узнав, что у Анны футбольный матч, я села в фургон и пять часов ехала на север, чтобы поболеть за нее. Я, правда, все еще не набралась смелости выйти из машины. Впрочем, с парковки открывался неплохой вид на поле. Счет был ноль – ноль. Не самый захватывающий матч, но мне все равно было интересно. Меня восхищала легкость, с которой эти семилетние дети носились по полю. Их тела переполняла энергия, их ноги были крепкими и послушными. Эти дети бегали и катались по траве, они не лежали на больничной койке под капельницей. Они сами не знали, насколько им повезло, и потому воспринимали свою удачу как данность.

Раздался свисток, и матч закончился. Команды выстроились в две параллельные шеренги, чтобы поблагодарить друг друга за игру. Я потянулась, потом открыла дверь фургона и выпрыгнула на бетонное покрытие парковки. Мои внутренности словно связались в тугой узел, но, увидев, как Анна дает пять девчонкам из второй команды, я невольно расслабилась. Я любила свою сестренку и скучала по ней все эти месяцы. Мне хотелось поскорее почувствовать, как меня обнимают ее маленькие ручки. Когда меня в последний раз обнимали? Когда ко мне в последний раз прикасался другой человек?

Я пошла прямиком к Анне, не обращая внимания на родителей, которые смотрели на меня с трибун, на судей, уходивших с поля, и на девочек из обеих команд. Когда Анна увидела меня, ее глаза загорелись.

– Роуз! – закричала она и кинулась ко мне. За мячом во время матча она с такой скоростью не бегала.

Когда мы обе добежали до середины поля, ее маленькое тельце буквально впечаталось в меня. Я подхватила ее и закружила. Анна смеялась и визжала от восторга. Я кружила ее все быстрее и быстрее. Мне хотелось сделать для нее что-то хорошее, как сделал для меня Фил. Я хотела воздать добром за добро.

– Меня сейчас укачает! – пожаловалась Анна, но смеяться не перестала, поэтому я продолжила кружить ее. Именно так я представляла себе эту встречу с сестренкой. – Смотри, у меня новые сережки!

Я перестала кружиться и поставила Анну на землю. Мы обе пошатывались, и пришлось подождать, пока головокружение пройдет. Потом я с восхищением как следует рассмотрела гвоз́ дики с Минни Маус. Мне хотелось прилечь на траву и остановить время.

– Роуз, ты что здесь делаешь? – сказал голос у меня за спиной. Ким.

– Она пришла посмотреть мою игру, – ответила Анна.

Я перевела взгляд с сестры на ее мать. Иногда было трудно поверить в то, что они родственники. Я постаралась перенять беззаботный тон Анны.

– Я по вам соскучилась.

Ким положила руку на плечо Анны и притянула ее к себе.

– Иди к своей команде, милая, – велела она, показывая на девочек, которые собрались в кружок возле папы и слушали его разбор матча. Анна побежала к ним.

Ким проводила дочь взглядом и повернулась ко мне.

– Тебе не следовало приезжать, – сказала она. – Билли же сказал, что ему нужен перерыв.

Я нахмурилась, не зная, что ответить. Ким скрестила руки на груди.

– Я бы предпочла обсудить это лично с отцом, – наконец сказала я. Мне нужно было как-то прорваться к нему.

– Билли занят, – сказала Ким. – Да и что тут обсуждать?

Я никогда не ругалась ни на кого матом. Может, начать с Ким? Она идеальный кандидат. Я все же прикусила язык, увидев, как Анна с другими девочками кладут руки одну поверх другой и кричат «Команда!» на счет три. Ким проследила за моим взглядом и сделала несколько шагов, пытаясь заслонить от меня папу и девочек.

В этот момент Анна дернула отца за рукав и показала ручкой в мою сторону. Папа посмотрел в указанном направлении и прищурился. Узнав меня, он отправил Анну к девочкам и трусцой побежал к нам с Ким, держа в руках планшет и рюкзак.

Когда запыхавшийся папа оказался возле нас, я заключила его в объятия.

– Папа! – произнесла я.

Он сдержанно обнял меня в ответ. Я постаралась не думать о том, что они с Ким сейчас, должно быть, обмениваются у меня за спиной многозначительными взглядами или говорят друг другу что-то одними губами.

Папа высвободился из моих объятий.

– Что ты здесь делаешь? Мы же это обсуждали.

Я улыбнулась, несмотря на то что внутри у меня все сжалось.

– Я не трогала тебя четыре месяца. Долго еще продлится этот перерыв?

Я попыталась сказать это шутливым тоном, но в вопросе сквозило отчаяние. И, что еще хуже, никто мне не ответил. Папа нахмурился и покраснел. Ким, кажется, готова была взорваться. Ее скрещенные на груди руки напоминали мне крендель.

Секунды тянулись, как часы. Я молилась о том, чтобы хоть кто-нибудь заговорил. Мне казалось, что даже голос Ким был бы приятнее этого молчания.

Зря я так думала.

– Билли, – не выдержала Ким, – если ты не скажешь, то это сделаю я.

Папа повернулся к жене.

– Ким, – сказал он пугающе тихим голосом, – подожди в машине.

Та надулась, но все же ушла.

Папа уставился на меня равнодушным взглядом.

– Мы знаем, Роуз.

– Что знаете? – спросила я. Сердце начало тяжело колотиться.

– Не строй из себя дурочку, – прямо ответил папа. – Я знаю, что ты солгала.

Я старалась ничем не выдать своего волнения.

– Насчет чего?

Родители начали забирать спортсменок. Отцы обнимали дочек и поздравляли их с достойным завершением матча. Мамы собирали остатки еды в сумки-холодильники. Дети болтали и потягивали сок. Всем им нужно было пройти мимо нас, чтобы попасть на парковку.

– Насчет рака, – прошипел папа, стараясь не повышать голос, потому что вокруг были родители других девочек. Я никогда не видела отца таким злым. – Ты соврала про рак! Зачем ты это сделала?

Я покраснела. Нужно было изобразить такую же сильную ярость, чтобы папа мне поверил.

– Что, прости?!

Проходившие мимо родители заинтересованно поглядывали на нас. Вряд ли они когда-нибудь слышали, как Билли Гиллеспи повышает голос.

– Я позвонил доктору Стэнтону, – сказал папа.

Черт.

– Он терапевт, а не онколог, – продолжил отец. Его руки затряслись от гнева. – Ты хоть представляешь, как унизительно это было?

Я боялась того, что это случится. И поступила так, как поступила бы моя мать: стала все отрицать.

– Доктор Стэнтон – мой терапевт, да. Онколог у меня тоже есть, – сказала я, чувствуя, как нарастает возмущение. – Зачем ты вообще звонил моему врачу?

– Справка была от доктора Стэнтона, – возразил папа, сжав челюсти.

– Да. – Я подняла подбородок. – Он способен определить, можно ли мне путешествовать.

– Ты сказала нам, что тебя лечит доктор Стэнтон. – Папа начал размахивать руками, как ненормальный. – И кто тогда твой загадочный онколог?

Я тихо сказала:

– Я попросила онколога написать справку, но он отказался. Поэтому я уговорила доктора Стэнтона сделать это вместо него.

Папа наморщил лоб:

– И почему твой онколог отказался?

Я пожала плечами:

– Сказал, что я слишком много всего перенесла, поэтому мне нужно отдохнуть еще несколько недель, а там посмотрим.

Некоторое время папа молча смотрел на меня.

– Роуз, – наконец сказал он, в его голосе слышалась боль, – разве семейная поездка стоит того, чтобы рисковать здоровьем?

– Для меня – стоит, – ответила я не задумываясь.

Наши взгляды встретились. Я закусила губу. На секунду папа мне поверил. Потом он заморгал и потер лоб, как будто очнулся от чар.

– Господи, да что я такое говорю? – взорвался он. – С какой стати один доктор станет писать справку, если другой отказался? Ты и не выглядела больной. Ты толком не рассказывала про лечение. Ты требовала от меня поддержки, но не разрешила мне сходить с тобой к врачу. – Папа сделал паузу, а потом продолжил с новыми силами: – Ты соврала про лимфому Ходжкина, чтобы вызвать у меня чувство вины. Чтобы я взял тебя в поездку. Зачем ты это сделала? Ты в своем уме? – Под конец он уже кричал.

Родители начали изумленно переглядываться: прямо у них на глазах тренер их детей кричал на беспомощную девушку. Я представила, как потом они будут переговариваться вполголоса: «Мы точно хотим, чтобы такой человек работал с нашими детьми?» Может, папу даже выгонят с должности тренера?

Я почувствовала себя ужасно маленькой. Только теперь мне стало ясно: я совершила фатальную ошибку. Моя мать никогда не попадалась на лжи – пока не попала в тюрьму. Как же так получилось, что все пошло наперекосяк? Я просто хотела, чтобы у меня была семья, моя семья.

Я прочистила горло и открыла рот, понятия не имея, что сказать.

Папа осадил меня еще до того, как я успела заговорить.

– И не смей мне больше врать. Не вздумай даже рот открывать, если хочешь сказать хоть слово про рак, про то, как ты больна и как тебе нужен я и мои родные.

К нам подбежала Анна, она улыбалась, но, увидев перекошенное от гнева лицо отца, замерла.

– Папа? – неуверенно позвала Анна.

Тот посмотрел на нее:

– Иди в машину, к маме.

Анна не стала спорить. Она пошла прямиком к машине, всего один раз оглянувшись на меня. С трудом поборов желание съежиться под тяжестью отцовского взгляда, я подняла голову и подумала о том, какая сегодня чудесная погода. Солнце сияло, в небе не было ни облачка. Как мог мой мир рухнуть в такой прекрасный день? Если бы это был фильм, то сейчас лил бы дождь, а у меня не было бы зонтика. Было бы неплохо, если бы сейчас налетел торнадо и унес меня куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Целый год я старалась прогнать мамин голос из головы, но сейчас мне хотелось, чтобы эта женщина подсказала, что делать. Но она молчала с тех пор, как я приехала на матч. Я вдруг поняла, что впервые в жизни этот голос умолк. Он сопровождал меня большую часть моей жизни. Говорил мне, что есть, как одеваться, как вести себя и как строить планы. Я и не знала, что не могу без этих советов, до тех пор пока они не исчезли. И теперь меня бесило, что без помощи мамы мне не обойтись. Я была абсолютно уверена в том, что мне ничего больше не нужно от этой женщины, но теперь поняла, что лгала самой себе. Сейчас, когда, казалось бы, без нее было не обойтись, мне пришлось справляться своими силами.

Папа, шагнув ближе, наставил на меня палец.

– Не лезь к моей семье, поняла?

Он пытался запугать меня, но все это звучало слабо. Я не боялась папы, я боялась его отсутствия. Меня пугала надвигающаяся пустота. Да, у папы были недостатки, но лучше такой папа, чем никакого.

– И меня тоже оставь в покое, – добавил папа. Весь этот праведный гнев уже начинал меня раздражать. Как будто сам папа святой и никогда не совершал ошибок. Мой отец двадцать лет молчал, а потом пришел ко мне, подразнил мечтой о семье – и сам же ее у меня отнял.

Мы дошли до точки невозврата. Исправить уже ничего не получится. Не будет большой счастливой семьи – по крайней мере у меня.

– Я еще понимаю, когда мой сын хулиганит, – сказал папа, все еще красный от злости, – но девочки должны вести себя хорошо.

Похоже, моей маме это никто не объяснил.

Почти все семьи погрузили вещи в багажники, сели в машины и уехали. Лишь несколько зевак задержались, чтобы досмотреть нашу маленькую драму до конца.

– Ты такая же, как твоя мать, – презрительно бросил отец.

Мне хотелось только одного – чтобы он уже наконец заткнулся и ушел. Я представила, как проклинаю четверых старших Гиллеспи, и они начинают покрываться опухолями и ранами, постепенно превращаясь в связанные кровными узами мумии.

Но папа не должен был об этом знать. Пусть не видит во мне угрозы, пусть думает, что я раскаиваюсь. Кротость и смирение – вот чего он от меня ожидает.

– Мне так жаль, – сказала я с отчаянием в голосе. Этот тон вызывал у меня отвращение, но я знала, что это необходимо. – Я не хотела причинять тебе боль.

Папа убрал планшет в рюкзак и сказал, покачав головой:

– Зря я вообще с тобой встретился. – Он развернулся и пошел прочь.

Я стояла, не шевелясь и не сводя с отца глаз. Он не может вот так просто уйти. Я проглотила свою злобу.

– Папа, прости меня! – крикнула я ему вслед, пытаясь пробудить в себе прежнюю Роуз Голд, слабую, бесхребетную девочку. Но она осталась в прошлой жизни. Она умерла. Я плясала на ее могиле. – Я прошу тебя, прости!

Отец развернулся, прожигая меня гневным взглядом.

– Одно я знаю наверняка, – сказал он.

У него были маленький нос и карие глаза, прямо как у меня. Папа сжал кулаки.

– Ты заслуживаешь всего того, что с тобой случилось.

19.

Пэтти

БЛЕДНО-ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА СМОТРЯТ на меня с потолка, но я слишком устала для того, чтобы бояться их. После четырех часов в компании белого друга во мне уже ничего не осталось. Я спускаю ноги с кровати. Мне нужно отвезти Роуз Голд на работу. Но сначала я хочу поговорить с ней о том, что произошло вчера вечером.

С трудом переставляя ноги, я дохожу до гостиной. В этот момент закрывается входная дверь, и Роуз Голд проходит мимо окна, одетая для пробежки: майка, спортивные шорты и кроссовки. В середине декабря моя дочь выглядит просто нелепо. С минуту я наблюдаю за ней. Она пускается трусцой по Эппл-стрит. Ее острые локти, торчащие лопатки и выпирающие ключицы сильно бросаются в глаза. Пока я борюсь с желанием кинуться за ней с шарфом и варежками, она добегает до поворота на Эвергрин-стрит и скрывается за углом.

Ладно, поговорим в машине. Там Роуз Голд от меня не убежать.

Через сорок минут мы вместе выходим из дома, все как обычно. Пока я запираю дверь, Роуз Голд пристегивает Адама в кресле. Потом она садится на пассажирское сиденье рядом со мной. Я берусь за руль, завожу мотор и выезжаю в сторону шоссе.

– Тебе лучше? – спрашивает Роуз Голд.

Я отвечаю, что да, хотя в животе еще осталось неприятное ощущение. Но мне не хочется выдавать свою слабость. Роуз Голд играет в гляделки с Адамом, а я думаю о том, как лучше начать разговор. Может, она и не имела отношения к поджогу и к инциденту с беговой дорожкой. Но жертвой Роуз Голд себя точно выставляет. И перед Арни, и перед Мэри, и кто знает, перед кем еще. А теперь она отравила мою еду. Все зашло слишком далеко.

– Не понимаю, почему меня рвало, а у тебя все в порядке, – говорю я.

Роуз Голд пожимает плечами.

– Наверняка тюремное питание сказалось на твоем пищеварении. Может, ты все еще привыкаешь к обычной еде.

– Я вышла на свободу полтора месяца назад. И меня ни разу не рвало.

Спокойно, Пэтти, держи себя в руках.

– Действительно… – Роуз Голд умолкает. Она будто рада тому, что причина моего недомогания по-прежнему неизвестна.

Но я намерена довести этот разговор до конца. Сегодня я не позволю Роуз Голд пожимать плечами, как ни в чем не бывало, и кормить меня скользкими отговорками. Я смотрю прямо перед собой. Мы едем со скоростью под восемьдесят, хотя на этом участке нельзя набирать больше семидесяти.

Все в порядке, Пэтти. Пусть будет немного быстрее, чем положено, главное, не разгоняйся слишком сильно, а то остановят.

– Ты что-то добавила в мою еду? – спрашиваю я нарочито спокойным тоном.

Роуз Голд поворачивается ко мне, широко распахнув глаза.

– Что?

– Мы ели одно и то же. Почему у тебя все хорошо, а меня всю ночь выворачивало наизнанку?

Выражение шока, притворная невинность – мне хочется дать дочери пощечину, чтобы стереть это выражение с ее лица.

– Ты хочешь сказать, что я тебя отравила?

Она возмущена. Спидометр ползет к отметке в девяносто пять километров в час. Адам на заднем сиденье что-то лопочет.

– А как еще это объяснить?

Спокойно, Пэтти. Сохраняй полное спокойствие.

– Не знаю, мама. – Вот опять, опять она произносит слово «мама» с сарказмом. – Ты хоть понимаешь, насколько ты долбанутая, если сразу начинаешь с таких предположений? После всего, что я для тебя сделала?

Я так сильно сжимаю зубы, что у меня начинает дрожать челюсть. После всего, что она сделала для меня? Моя дочь пустила меня пожить на шесть недель. Я же отдавала ей всю себя на протяжении восемнадцати лет. Вплоть до того момента, когда она отблагодарила меня, отправив в тюрьму.

И Роуз Голд знает, что ей запрещено грубо выражаться. Спидометр доходит до отметки в сто десять километров в час. Роуз Голд повышает голос:

– С какой стати мне тебя травить?

Я спокойная озерная гладь. Я кактус в жаркий безветренный день. Рациональное мышление всегда побеждает.

– Может, ты хочешь отомстить.

Роуз Голд прищуривается и с насмешкой говорит:

– С чего, если ты ни в чем не виновата?

Ее ухмылка вдруг заслоняет для меня весь мир, она дразнит меня, как бы намекая на то, что Роуз Голд известно больше, чем мне, что она каким-то образом меня перехитрила. Какая наглость!

– Может, журналисты запудрили тебе мозги, как и всем остальным.

Я сворачиваю с шоссе, и мне приходится сбросить скорость. За поворотом уже видна парковка «Мира гаджетов».

– Всем, кроме тебя, да? – с издевкой бросает Роуз Голд. – Все вокруг свихнулись, кроме Пэтти Уоттс. У тебя всегда виноват кто-то другой. Только ты одна ни в чем не виновата.

Я почти чувствую под пальцами гладкую кожу ее шеи. Вот я сдавливаю гортань. И позвоночник изгибается, послушный моей воле… Да как она смеет? Мысли несутся с бешеной скоростью. Я не стану это терпеть.

Мы с Адамом смотрим на замерзший пруд, выискивая в парке признаки жизни. Но все животные отправились зимовать на юг. Поднимается ветер. Я застегиваю комбинезон Адама до самого подбородка. На улице зябко, погода сегодня не для прогулок по парку, но мне нужно было выбраться из дома. Мы сорок минут ехали, чтобы найти площадку, где нас никто не узнает. Никаких Мэри Стоун, Томов Беханов и Арни Диксонов, которые хотят нам навредить. Здесь вообще никого нет – парк сегодня пуст.

Я достаю Адама из коляски и сажаю к себе на колено. Можно сказать, он уже стал личностью: улыбается, когда пукает, любит жевать свои пальцы, заливает слюнями всю одежду, которую я для него стираю. Адам уже привык ко мне, ведь в последние несколько недель он намного больше времени проводил со мной, чем с Роуз Голд. По крайней мере, ему не придется уезжать в неизвестность с незнакомым человеком. А уехать нам действительно необходимо. Теперь я это понимаю. Нам обоим опасно оставаться в одном доме с его матерью.

Моя дочь натравила на меня весь город, выставляя напоказ свои обтянутые кожей кости во время пробежек по округе. Мэри и все соседи думают, что я травлю дочь. Ее коллеги уверены в том, что я над ней издеваюсь. Все это время я считала, что меня пытаются уничтожить Том, Арни или кто-то из соседей. Но дело было в том, что Роуз Голд всегда мастерски изображала жертву. Она просто купалась во внимании, пока она была больна. Сколько бесплатных игрушек и конфет она получала от медсестер! А как ее обожали жители Дэдвика. Ее чуть ли не боготворили, но она сама все испортила. А теперь хочет все вернуть.

Я пыталась снова стать заботливой мамочкой, думала, что именно это нужно моей дочери. А она пытается снова выставить меня монстром. Нет, не для того я страдала в тюрьме. Дочь хочет меня выгнать? Ладно, я уйду.

Я смотрю на Адама.

– Твоя мама в этом возрасте выглядела совсем так же, – говорю я. Те же карие глаза, тот же крошечный носик. Надеюсь, он вырастет не таким слабым, как она.

Я подбрасываю Адама и ловлю, опускаю его вниз и снова подкидываю. Он радостно хохочет, уставившись на меня широко раскрытыми любопытными глазками. Сейчас он абсолютно здоров. Но это ненадолго. В конце концов, проблемы с пищеварением у Роуз Голд начались как раз в этом возрасте. У Адама не было ни апноэ, ни пневмонии, как у нее, но за этими розовыми щечками наверняка прячется какая-нибудь опасная болезнь. Не бывает совершенно здоровых детей.

Я кладу Адама животом вниз на покрытую инеем траву. Пусть закаляется. Он вытягивает ножки и дергает ими, уткнувшись лицом в холодную землю.

– Адам, – шепчу я. – Адам, посмотри на бабушку.

Малыш поднимает голову, словно он понял, что я сказала. Его ручки сжимаются в кулачки, ноги начинают дергаться еще сильнее, ротик открывается. Может, пусть поплачет немного? В последний момент я наклоняюсь, беру его на руки и снова подбрасываю в воздух. Хватит на сегодня. Начавшийся было плач превращается в смех. Я тоже начинаю смеяться. А потом прикасаюсь ладонью к лобику Адама. У него такие розовые щечки… Или зеленые? Может, у него простуда или грипп? Наверное, в ближайшее время не помешает сходить к врачу. Лучше перестраховаться.

Уложив Адама в коляску, я иду с ним к фургону. Потом завожу машину, и мы отправляемся обратно в Дэдвик. Удивительно, как быстро человек подстраивается под новые обстоятельства. Я, к примеру, уже привыкла сворачивать на подъездную дорожку дома моих родителей. Теперь у меня новая причина его ненавидеть.

На кухне я перекладываю два пакета замороженного молока Роуз Голд из морозилки в холодильник, а потом достаю бутылочку прохладного молока. Мы давно следуем заведенному порядку: Роуз Голд сцеживает молоко и кладет в морозилку, потом я его размораживаю и кормлю Адама. Видимо, придется перевести его на молочную смесь, но ничего, переживет. Меня выкормили смесью, и я выросла вполне здоровой.

Адам присасывается к бутылочке. У него отличный аппетит, его редко тошнит. Учитывая его вес и рост, ни один врач не поверит в то, что у него проблемы с пищеварением. В этом он совсем не похож на мать. Малыш пьет, глядя на меня, свою благодетельницу. Вот за что я люблю младенцев: они во всем от нас зависят. Без нас им не выжить.

Став матерью, я мечтала лишь об одном: быть нужной. В первые несколько лет жизни ребенка для него нет никого важнее тебя. Отцу с тобой не сравниться. Биологические потребности необходимо удовлетворять снова и снова. Но вот твоему ребенку исполняется десять, или двенадцать, или восемнадцать, и он теперь может обходиться без тебя. И как нам с этим жить? Мы, матери, отдаем детям все, а потом они вдруг решают, что наше «все» им больше не нужно.

Какая дочь не винит мать во всех своих изъянах? И не важно, идет ли речь о тусклых волосах или о привычке все время врать. Все недостатки – наша вина, а не их. И разумеется, к их лучшим чертам мы не имеем никакого отношения. Какие еще ловушки ждут меня за закрытой дверью? Роуз Голд намеренно превратила этот проклятый дом в западню.

Я кладу Адама в люльку, не раздевая. Пусть у него немного поднимется температура, чтобы щеки покраснели сильнее обычного. Малыш начинает хныкать. Может, нужно сменить ему подгузник.

По пути к ванной я по привычке проверяю спальню Роуз Голд. Заперто, как всегда. Открыв шкафчик под раковиной, я достаю из коробки подгузник. Адам начинает кричать громче. Я возвращаюсь к нему и переодеваю его. Малыш продолжает плакать. Я помогаю ему срыгнуть, потом начинаю покачивать его и развлекать игрушками – все на материнском автопилоте. Адам мешает мне думать, поэтому я пытаюсь его успокоить. Мне нужно посидеть в тишине и все спланировать. Когда я уже готова вынести его на улицу, он наконец замолкает.

Я смотрю на ребенка, лежащего у меня на руках. Нельзя оставлять его с Роуз Голд. Она совсем с ума сошла. К врачу можно сходить и позже. К тому же лучше обратиться к новому доктору где-нибудь в другом штате. Там меня точно не узнают. С чего бы новому врачу не поверить в печальную историю о том, как бабушка одна растит внука после семейной трагедии?

Я беру телефон, чтобы посмотреть расписание рейсов из Чикаго. Куда же мы отправимся? В Калифорнию? В Мэн? В Монтану? Я всю жизнь провела в этом богом забытом городишке. Может, просто взять билет на ближайший самолет, куда бы он ни направлялся?

– Не торопись, Пэтти, – говорю я себе, стараясь успокоиться. – Хорошенько все продумай. Ты всегда поступаешь рационально. Это она действует на эмоциях.

Я смотрю на часы. Четыре пятьдесят восемь. Роуз Голд вернется с работы через сорок пять минут. Мне нужно больше времени на побег, ведь, если я заберу Адама, моя дочь свернет горы, чтобы найти его. Она не даст нам жить спокойно. Так что лучше иметь запас времени. Насколько все было бы легче, если бы Роуз Голд просто… исчезла.

За окном начинает падать снег. Через восемь дней Рождество. Ни Роуз Голд, ни я – никто не стал украшать дом. Мы единственные во всем квартале, у кого нет красно-зеленой гирлянды под крышей. Наверное, Роуз Голд рассчитывала, что я возьму на себя подготовку к празднику. Все, что я делала, она всегда воспринимала как данность: вырезанные вручную снежинки, рождественскую деревню в миниатюре, колачки[19] из польской пекарни. Я всегда старалась изо всех сил ради дочери.

Я обнимаю Адама, радуясь тому, что я не одна. Пока мы не можем никуда уехать, скоро Роуз Голд вернется домой с работы. Я разворачиваю кресло к входной двери. Что ж, подождем.

20.

Роуз Голд

Ноябрь 2016

ОХРАННИК ИСПРАВИТЕЛЬНОГО ЦЕНТРА «Мордант» с каменным лицом ткнул ручкой в пунктирную линию.

– Распишитесь здесь, – сказал он, хмуро глядя на меня.

Я подписала документ и подтолкнула планшет с листком обратно к нему.

– Садитесь. За вами придут. – Он указал на ряд пластиковых стульев у меня за спиной. На поясе у охранника сверкнул пистолет. Интересно, каково это – застрелить человека?

В тюрьме было тише, чем я ожидала. По крайней мере, в приемной для посетителей. Кроме меня и охранника, здесь никого не было. Я разглядывала уродливый линолеум, охранник сверлил меня взглядом. Мне хотелось, чтобы меня поскорее пропустили.

Прошло больше года с тех пор, как мой отец показал мне свою истинную сущность. С Алекс и с Филом я тоже уже давно не общалась. Попытки завести новых друзей на работе не увенчались успехом: никто из моих коллег не шел на контакт. Поэтому я решила посмотреть все фильмы, когда-либо получавшие «Оскар». А еще в свободное время я стала рисовать. К моему удивлению, у меня получалось неплохо. Не скажу, что мои работы претендовали на место в галерее, но рисунок, на котором папе ломали кости на средневековой дыбе, вышел ужасающе реалистичным. Лица удавались мне особенно хорошо. Оказалось, что у меня талант.

Я собрала почти всю сумму, которая требовалась для того, чтобы сделать зубы. Совсем скоро я должна была стать девушкой, которая широко улыбается, не прикрывая рот рукой. После этого я собиралась копить на первый взнос по ипотеке. Каждый день, проведенный в «Мире гаджетов», я напоминала себе, ради чего работаю.

Но сидеть и смотреть на растущий счет в банке было скучно. Примерно через год после того, как папа устроил мне разнос на футбольном поле, я поняла, что несчастна. Я на собственном горьком опыте убедилась в том, что у родителей нет ответов на многие вопросы. Мы все очень хотим, чтобы эти ответы были. И первые двадцать лет своей жизни даже верим в то, что так и есть (впрочем, тут все зависит от конкретных родителей и от того, как успешно они прикрывают свои задницы). Но в конце концов ты понимаешь, что твои родители – простые смертные, точно так же как однажды понял, что Санты и пасхального кролика не существует.

Теперь каждый день у меня ничем не отличался от предыдущего: подъем, работа, ужин перед телевизором, фильм, рисование, сон. После того как меня изгнали из семейства Гиллеспи, я решила, что буду счастливой, пусть и без них. Я купила папоротник, назвала его Кустик и сказала себе, что его компании мне будет достаточно.

А потом моя коллега Бренда, та самая, которая подбивала меня поехать к Филу, однажды не пришла на работу. И на следующий день тоже. Бренда просто пропала. Никто не знал, где она. Прошло несколько недель, прежде чем Скотт собрал нас в комнате для персонала перед открытием магазина и объявил, что у Бренды обнаружили рак поджелудочной железы в четвертой стадии. Через месяц Бренда умерла. Ее четырехлетняя дочь и двухлетний сын остались без матери.

Я никогда особенно не дружила с Брендой – она была женщиной за тридцать с двумя детьми; мы находились на совершенно разных жизненных этапах, – но я постоянно вспоминала о том, как мы сидели с ней во время перерывов и она сцеживала молоко. Теперь ее не стало. Я больше никогда не смогу с ней поговорить. Я впервые хоронила кого-то знакомого. Возможно, это прозвучит глупо, но именно смерть Бренды заставила меня осознать, что я не буду жить вечно. И что не стоит ждать, пока кто-нибудь изменит мою жизнь за меня, раз уж она мне не нравится. Я сама должна все исправить. И для этого мне нужно вернуться к началу, туда, где моя жизнь впервые свернула с правильного пути. То есть мне нужно вернуться к маме.

Когда суд запретил ей контактировать со мной, была ли я уверена в том, что не хочу больше никогда в жизни общаться с ней? В минуты злости – возможно, но, если честно, то нет, конечно нет. Даже несмотря на то что я уже вычеркивала людей из своей жизни. Мама все же была мамой, к тому же только она могла ответить на вопросы, мучившие меня. Я хотела узнать про ее детство, про мое детство и – самое главное – понять, почему все у нас было именно так.

Почему – это слово стало гимном, каждый день звучавшим у меня в голове, когда я открывала глаза и когда ложилась спать. Почему? ПОЧЕМУ? ПО-ЧЕ-МУ? Мне нужно было, чтобы она объяснила мне все, открыла правду, попросила прощения. Так я и оказалась в исправительном центре «Мордант».

Я старалась не возлагать больших надежд на эту встречу. Мама была лгуньей. Возможно, она вовсе не умела говорить правду и извиняться. Если так, то можно было восстановить запрет на общение. Я готова была общаться с мамой только на моих условиях. Я четыре года жила одна и не собиралась снова становиться ее марионеткой.

В дверях появился мужчина в форме, огромный, с выпуклыми бицепсами.

– Это единственная посетительница? – спросил он. У него были усы – дурной знак.

Первый охранник кивнул.

– Идите за мной, – велел мне второй.

Я встала со стула и, вытерев потные ладони о брюки, попыталась убедить себя в том, что волноваться не стоит, ведь для меня эта встреча ничего не значит. Здоровенный охранник повел меня по длинному бетонному коридору. Над головой мигал свет. На стенах были нацарапаны инициалы и матерные слова. На полу виднелось ржавое пятно.

Мы дошли до двери в конце коридора и остановились. На стене висела табличка «Зал свиданий». Мой проводник просканировал свой бейдж, раздался щелчок, и замок открылся. Охранник распахнул дверь, и я вошла внутрь вслед за ним.

В помещении, где мы оказались, никого не было. Там стояли столы, а вокруг них – стулья, где-то два, где-то четыре, где-то шесть. В одном углу на стене висели детские рисунки и индейки, вырезанные из картона в честь Дня благодарения. Перья птиц были раскрашены красными, оранжевыми и коричневыми маркерами. Надпись на одной из поделок гласила: «Я люблю тебя, мама». Я постаралась не думать о том, где сейчас эти дети и как им живется.

– Присаживайтесь, – сказал охранник и вышел из зала. Я осталась одна.

Я отодвинула стул – тоже пластиковый, как в приемной, – и села. Может, все-таки не стоило мне приходить?

В противоположном конце комнаты открылась другая дверь: охранник вернулся. А за ним шла моя мать. Мне показалось, что за время нашей разлуки она стала меньше ростом. Разве можно стать ниже? Или это я подросла? Наверное, дело в ее осанке. Мама всегда ходила по Дэдвику с высоко поднятой головой, а женщина, которую я увидела, сутулилась. Она вся сжалась, как черепашка, которая хочет спрятаться обратно в панцирь. Это преображение меня шокировало.

Мама увидела меня и просияла. «Рождественские глазки», – подумала я. Шаркающая походка тут же сменилась уверенным шагом. Мама подошла ко мне. Я не собиралась обнимать ее, не хотела, чтобы она подумала, что прощена. Но меня все же тянуло в мамины медвежьи объятия. Пока я раздумывала над тем, стоит ли поддаваться искушению, мамины мощные руки уже обхватили меня. И я тут же расслабилась.

– Милая моя, – пробормотала мама мне на ухо, гладя меня по волосам. – Ты не представляешь, как я рада тебя видеть.

Я заставила себя высвободиться из ее объятий, напомнив себе, что для мамы и объятия, и держание за руку всегда были не проявлением любви, а одной из форм контроля. Понять это мне помог психотерапевт. Я сходила на несколько сеансов, но потом все-таки решила, что лучше потрачу деньги на зубы.

Я взялась за спинку стула, собираясь снова сесть, но в это мгновение заметила мамину распухшую губу – уродливую, посиневшую, рассеченную.

– Господи! Что у тебя с губой? – не сдержалась я.

Мама села напротив меня и коснулась ее пальцем.

– Ах, это, – сказала она. – Вчера на прогулке споткнулась. Какая я неловкая!

Моя мать никогда не была неуклюжей.

– Ты упала и ударилась губой?

– Нет, упала я на четвереньки. Я просто прикусила губу, пока летела.

Ее руки лежали передо мной на столе. На них не было ни ссадин, ни синяков, ни повязок. Они выглядели вполне нормально, если не считать того, что под ногтями было больше грязи, чем обычно. До этого визита я думала, что у мамы вся тюрьма под контролем, что мама давно выбилась в любимчики смотрителя и узурпировала власть, заставив тех, кто правил здесь до нее, потесниться. Она всегда сияла, внутри нее бурлила энергия; мне казалось, что уж маму-то никто не посмеет тронуть. Она всегда защищала тех, кого травили. Теперь же она сама превратилась в жертву травли.

Передо мной сидела женщина с покрасневшими белками глаз, растрепанная, с тусклой кожей. Человек со стороны, наверное, увидел бы в ней сходство с той, что воспитала меня. Но я не видела ничего общего между этой женщиной и ее прежним образом. Я вспомнила все, что сказала в зале суда. Я тогда унизила ее, выложив все самые неприятные подробности. Отчасти я была виновата в том, что мама теперь выглядит так. Если бы я не сдала ее, то она не попала бы в тюрьму.

– С тобой точно все в порядке, мам? – вырвалось у меня.

Я мысленно выругалась. Я ведь планировала называть ее Пэтти, чтобы установить дистанцию – и задеть мамины чувства.

Это не твоя вина. Она попала в тюрьму, потому что плохо с тобой обращалась.

Я наконец-то начинала слушать свой собственный голос, не мамин. Мама отмахнулась и выдавила из себя улыбку.

– Все нормально, милая. Не беспокойся. – Она подперла подбородок рукой, но тут же поморщилась и изменила позу. – Ну, расскажи мне, как у тебя дела. Ты работаешь? У тебя есть парень? Я хочу знать все.

Я рассказала маме про «Мир гаджетов», про то, что коплю деньги и что за прошедшие несколько лет меня три раза удостоили звания лучшего работника месяца. Услышав об этом, мама просияла. Потом я рассказала ей про Фила, моего первого настоящего парня, к которому я ездила в Денвер. Я не стала говорить о том, что мы уже полтора года не общаемся и что он старше мамы. Об отце я, подумав, решила не рассказывать. Эту историю пока лучше отложить. Интуиция подсказывала мне, что лучше пока держать это от мамы в тайне.

– А как там Дэдвик? – спросила мама.

– В каком смысле? – Я не поняла вопроса.

– Ты с кем-нибудь там общаешься? С нашими старыми соседями и друзьями?

– С миссис Стоун, если ты о ней, я в последнее время редко вижусь, – ляпнула я, не подумав. Я знала, что маме будет приятно это слышать. Впрочем, так все и было. Мэри Стоун оказалась не лучше всех остальных. Она продолжала видеть во мне ребенка и все время напоминала о том, что я могу поплакаться у нее на плече. Мне надоело плакать, надоело, что люди больше любят меня прежнюю, а не меня настоящую, но миссис Стоун это не волновало. Она хотела видеть меня сломленной, потому что делала добрые дела лишь для того, чтобы ей сказали, какая она хорошая.

Нет уж, спасибо, я лучше сама. Разумеется, маму обрадовали эти новости. Она была в ярости, когда миссис Стоун принялась порочить ее доброе имя перед репортерами. До ареста никто и слова не смел сказать против Пэтти Уоттс.

– Как там моя старая подруга? – Мамин голос сочился притворной лаской. Мама снова стала похожа на прежнюю себя: ее щеки порозовели, глаза смотрели внимательно, оживленно поблескивая. Она ловила каждое мое слово, подмечала каждую мелочь.

– Все такая же надоедливая, – сказала я. Мне хотелось поскорее сменить тему. Я пришла сюда за ответами, но пока что разговорить маму не получалось. Она снова начала манипулировать мной. Совсем как в детстве.

– Послушай, мама, – сказала я, отказавшись от идеи называть ее Пэтти. – Если мы хотим начать все с чистого листа, мне нужно, чтобы ты была со мной предельно честна. Не пытайся больше уходить от разговоров или отвечать вопросом на вопрос.

Мама молча смотрела на меня.

– Если ты начнешь врать, я уйду, – добавила я, глядя в стол. Но потом заставила себя посмотреть маме в глаза. – И больше не вернусь.

Молчание тянулось целую вечность.

– Ты меня поняла? – спросила я.

Мама кивнула.

– Конечно, милая, – пробормотала она. – Я ни за что не стану снова портить наши отношения. Однажды я уже потеряла тебя.

Я сомневалась в том, что мама говорит правду, но разговор хотя бы вошел в правильное русло. Я припасла немало вопросов, чтобы проверить маму на честность.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда я спрошу еще раз: что случилось с твоей губой? – Я скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, всем своим видом показывая, что не потерплю вранья.

Мама опустила руки на колени. Я знала, что если загляну под стол, то увижу, как она крутит большими пальцами, сцепив все остальные. Мама говорила, что подхватила эту привычку от моего деда. Месяц назад, сидя перед телевизором, я заметила, что делаю то же самое. Мне пришлось подсунуть руки под себя и сидеть так до конца серии.

Мама вздохнула:

– Меня ударила другая заключенная.

– За что? – спросила я.

– Я ей не очень нравлюсь.

– Мама, – одернула ее я, – не надо увиливать.

Она удивленно приподняла брови. Может, не ожидала, что я знаю слово «увиливать»? Во время наших уроков английского мама не говорила мне про него, так почему же я его употребляю? Я же должна была стать ее продолжением, ее творением, созданным в соответствии с ее представлениями о прекрасном.

Мама потерла глаза.

– Стивенс невзлюбила меня с самого начала, поэтому раз в несколько месяцев собирает своих подружек и устраивает мне темную. Две из них прижимают меня к стене, чтобы Стивенс могла пару раз мне врезать. – Мама пожала плечами. – Не спрашивай, за что она меня ненавидит. Я ей ничего не сделала.

Зная мать, я в этом глубоко сомневалась, но решила пока не расспрашивать про это больше. У меня были задачи поважнее.

– Почему ты соврала насчет разбитой губы?

– Потому что не хотела, чтобы ты волновалась! – возмутилась мама. – Потому что такова материнская природа. Мы скрываем от детей горькую правду, чтобы защитить их. Мы принимаем удар на себя, чтобы им не пришлось страдать.

– Я уже не ребенок, – спокойно ответила я. – И за последние несколько лет не раз сталкивалась с горькой правдой.

Мама погладила меня по руке.

– Не важно, сколько лет ребенку. Мать всегда будет защищать его. Так что за это я извиняться не стану. – Она нахмурилась. Отлично, мама всерьез восприняла мою угрозу уйти. – Поймешь, когда у тебя будут свои дети, – добавила она.

Я фыркнула. Как будто я когда-нибудь захочу детей после такого ужасного детства.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своей семье, – потребовала я. – Каждый раз, когда я спрашивала о них, ты просто говорила, что у тебя было непростое детство. Я хочу знать подробности. Каким именно оно было? Какими были мои бабушка и дедушка? И мой дядя Дэвид?

Мама застонала:

– Значит, так ты хочешь провести нашу первую за пять лет встречу? Расспрашиваешь про этих дегенератов?

– Мама, – одернула ее я, – ты обещала, что будешь отвечать честно.

– Да, но я не обещала не возражать, – проворчала она. Потом закатала рукава и наклонилась ближе к столу. – Моего отца призвали в армию в сорок четвертом, когда ему было девятнадцать, и отправили в Бельгию. Это произошло уже после того, как он познакомился с моей матерью, но до того, как они поженились.

Следующие тридцать пять минут говорила мама. Она в пугающих подробностях рассказала о жестокости своего отца. О самоубийстве брата. О выкидышах, которые пережила моя бабушка, прежде чем родить мою мать, – их было три. В семье Уоттсов каждый был сам за себя. Бабушка никогда не защищала маму. Брат тоже. Как только ей исполнилось восемнадцать, мама съехала в отдельную квартиру на другом конце города и устроилась на работу сиделкой. С родителями мама больше не общалась. Иногда они пересекались в магазине или в банке, тогда мама молча разворачивалась и уходила. Она так с ними и не помирилась.

– Прости, что не рассказывала тебе об этом, – сказала мама. – Ты имеешь право знать. – Она устало откинулась на спинку стула, и я поняла, что рассказ окончен.

Меня он тоже утомил. Я догадывалась, что история будет печальной, но не думала, что настолько. Теперь я поняла, почему все эти годы мама так уклончиво отвечала на мои вопросы о родственниках. Она не пыталась навредить мне – наоборот, она защищала меня. Я вспомнила то утро, когда решила соврать отцу про рак. Я и не собиралась причинять папе боль, я лишь хотела, чтобы Гиллеспи меня приняли. Мы с мамой выбрали сомнительный метод, но намерения у нас обеих всегда были добрые. Мы просто искали любви.

Никто никогда не смотрел на меня так, как мама. Ни папа, ни Фил, ни Алекс. Стоило мне открыть рот, и для мамы все остальные люди переставали существовать. Когда мне было больно, она забывала о собственной боли. Мама ненавидела всех, кто задирал меня, больше, чем я сама. Я могла простить всех хулиганов, но она ничего не забывала.

Ребенок навсегда остается в неоплатном долгу у матери. Это все равно что пытаться догнать соперника, который уже опередил тебя на двадцать пять километров. На что тут надеяться? Не важно, сколько открыток на День матери ты нарисуешь, сколько избитых фраз и признаний в любви напишешь в них. Можешь даже сказать, что любишь ее больше, чем отца, и подмигнуть, будто вы сообщники. Можешь рассказывать ей о своей жизни в мельчайших подробностях. Всего этого недостаточно. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, что ты никогда не сможешь любить свою мать так, как она любит тебя. Она помнит тебя еще крошечным маковым зернышком у нее в животе. А ты помнишь себя лет с трех. А может, даже с четырех или с пяти. У мамы была огромная фора. Мама знала тебя, когда ты еще не существовал. Как можно с этим тягаться? У нас нет шансов. Мы смирились с тем, что в любви наши мамы нас обошли. Мы позволили им носить эту любовь, как яркое украшение, потому что она неизменно превосходит нашу.

– Спасибо, – сказала я. – Мне жаль, что тебе пришлось столько пережить.

Мама пожала плечами, покраснев. Было ясно, что она больше не хочет об этом говорить. Но рассказ о детстве моей мамы был лишь разминкой перед вопросом, который я очень хотела задать. Я сочувствовала маме, но мое собственное прошлое волновало меня больше. Я хотела, чтобы мама признала, что отняла у меня детство точно так же, как его отняли у нее. Я хотела, чтобы она взяла на себя ответственность за все плохое, что натворила. Мне нужно было, чтобы она попросила прощения, глядя мне в глаза.

Я репетировала эту речь с тех пор, как попросила отменить решение суда, которое запрещало маме общаться со мной. Но после того как ограничения были сняты, я еще несколько месяцев не решалась позвонить в тюрьму: сомневалась в том, что действительно хочу снова влезать в эту драму. Зачем ворошить пчелиный улей?

– И еще кое-что, – сказала я.

Мама подняла взгляд.

– Что угодно, – ответила она. Ее голос звучал совершенно искренне. За такую игру ей могли бы дать «Оскар».

Дверь на другом конце комнаты открылась, и я увидела уже знакомого охранника.

– Время вышло, Уоттс, – рявкнул он.

– Так скоро? – удивилась мама.

Она встала, и я сделала то же самое. Мама снова заключила меня в объятия и прошептала мне на ухо:

– Продолжим позже?

Этот визит прошел намного лучше, чем я ожидала. Встреча с матерью казалась мне отчаянным шагом. Я боялась, что в итоге уйду, хлопнув дверью, и никогда больше не захочу снова видеться с мамой. Но она согласилась пойти мне навстречу. Похоже, она действительно отвечала честно. Кто знает, вдруг мы сможем отпустить прошлое.

– Как насчет следующей недели? – шепнула я в ответ.

Она отстранилась и, положив ладони мне на плечи, всмотрелась в мое лицо, чтобы понять, не шучу ли я. Убедившись в том, что я говорю серьезно, мама широко заулыбалась, несмотря на разбитую губу, и крепко сжала мою руку.

– Я буду очень рада.

Моя мать уходила за охранником, расправив плечи и высоко подняв голову. Она подмигнула и помахала мне, прежде чем скрыться за дверью, насвистывая какую-то мелодию. Я увидела прежнюю Пэтти Уоттс.

21.

Пэтти

РОУЗ ГОЛД ВСЕ ЕЩЕ не вернулась. Она задерживается уже на час, но до сих пор не позвонила и не написала мне. Может, в «Мире гаджетов» сегодня много работы и менеджер попросил ее задержаться? Может, она пошла выпить с друзьями, о которых я не знаю? Я пишу ей сама.

Я: Здравствуй, солнышко! Скоро вернешься?

Потом жду, уставившись на экран. Ответа нет. Адам в люльке издает булькающий звук. Малыш понятия не имеет, что его мать куда-то запропастилась. Я встаю с кресла и иду на кухню, достаю его бутылочку и заодно перекладываю еще несколько пакетиков молока из морозилки в холодильник. Как хорошо, что Роуз Голд сцедила и заморозила столько молока.

Я нагреваю бутылочку, несу ее в гостиную и беру Адама на руки.

– Если хочешь подрасти, нужно больше кушать, – напеваю я.

Он жадно глотает молоко. Я полностью отдаюсь внуку. Когда он допивает бутылочку, я помогаю ему отрыгнуть. Потом я долго купаю его, наряжаю в пижамку с утятами и начинаю укачивать. Вот бы теперь так было каждый вечер: мы с Адамом в тихом доме где-нибудь далеко отсюда готовимся ко сну. Только я и он.

Я рождена быть его матерью. Я переношу из гостиной в свою спальню люльку малыша. В семь тридцать Адам уже крепко спит в ней. Пока придется обходиться тем, что есть. Его кроватка стоит в запертой спальне Роуз Голд.

Я дважды звоню ей. Ответа нет. Можно уехать прямо завтра утром. Я прогоняю эту мысль. Если я уеду на следующий же день после того, как Роуз Голд исчезла, это будет выглядеть подозрительно. Я звоню в «Мир гаджетов», но трубку никто не берет. Утром нужно будет позвонить еще раз, если Роуз Голд не вернется домой к тому моменту. Хорошо, если у меня будут звонки и сообщения, чтобы доказать, что я беспокоилась о дочери и искала ее. На случай, если Роуз Голд не вернется.

Я: Я беспокоюсь, милая. Пожалуйста, ответь.

Разумеется, она не отвечает. Я кругами хожу по дому – из гостиной в кухню, из кухни в коридор и снова в гостиную, снова и снова повторяя этот маршрут и сжимая телефон в руках. Ведь так бы себя вела встревоженная мать? Именно эту роль мне нужно сыграть.

Я начинаю отдирать волокна от тканевых обоев в коридоре, как делала в детстве, когда стояла и подслушивала споры родителей. Я скручиваю нитку между большим и указательным пальцами, превращая ее в комочек. В этих комнатах живут призраки – мамы, папы, Дэвида, а теперь и Роуз Голд.

Я звоню дочери еще раз десять и оставляю встревоженные голосовые сообщения. Ради последнего я даже бьюсь мизинчиком об угол двери, чтобы выдавить слезу. В одиннадцать я сдаюсь и иду умываться и чистить зубы, чтобы приготовиться ко сну. Со своей пропавшей малышкой я разберусь утром.

Мне не удается нормально поспать: приходится постоянно вставать, чтобы покормить Адама. К тому же я нервничаю из-за Роуз Голд. В шесть я уже на ногах. Она не вернется. Я проверяю телефон, хотя еще вечером включила звук и вывернула громкость на максимум, чтобы не проспать, если Роуз Голд позвонит ночью. Ни писем, ни сообщений, ни звонков.

Дав Адаму бутылочку, я взвешиваю возможные варианты. Встревоженная мать позвонила бы в полицию, но они начнут задавать слишком много вопросов. К тому же встревоженная мать не уверена в том, что Роуз Голд в опасности. Может, моя дочь устала от меня и Адама и просто сбежала.

Мне нравится это объяснение. Если нас кто-нибудь найдет, я скажу, что уехала, потому что Роуз Голд нас бросила. Ничто не держало нас с Адамом в Дэдвике. Я хотела начать все с чистого листа. Я помогаю Адаму отрыгнуть, думая тем временем, не проверить ли новости. В конце концов решаю, что не стоит. Я уже пять лет и два месяца не слежу за новостями, нет смысла начинать сейчас. К тому же полиция связалась бы со мной еще до того, как репортеры что-то пронюхали бы. Да и потом, журналисты всегда все перевирают. Я вспоминаю авторскую статью, которая вышла в «Вестнике Дэдвика» перед началом моего судебного процесса: «ПЭТТИ УОТТС И ЕЙ ПОДОБНЫЕ – УГРОЗА ДЛЯ НАШИХ ДЕТЕЙ». Какая нелепость. Я кладу внука в люльку и ухожу, сказав, что скоро вернусь.

Я звоню Роуз Голд, принимаю душ, потом снова набираю ее номер. Нет ответа. Тогда я отправляюсь в свою комнату, чтобы одеться, но в коридоре останавливаюсь у двери Роуз Голд. Что же такое она прятала от меня все эти шесть недель? Может, встревоженная мать найдет подсказки в комнате дочери? Одевшись и проверив Адама, который к моему возвращению успел заснуть, я возвращаюсь к хозяйской спальне и в миллионный раз дергаю ручку. Все так же заперто, разумеется. Захватив шпильку из ванной, я снова пытаюсь вскрыть замок. Шпилька ломается.

Я выхожу на улицу и подхожу к окнам Роуз Голд. Шторы, как обычно, задернуты. Разбивать окно смысла нет, намного проще выломать дверь. К тому же любопытные соседи не могут за мной следить, когда я внутри, поэтому я быстрым шагом возвращаюсь в дом. Может, загуглить «как выломать дверь»? Нет, это отнимет слишком много времени. Встревоженной матери и в голову бы не пришло читать полезные советы во время поисков пропавшего ребенка. Она бы не раздумывая принялась ломать дверь.

Я снова подхожу к комнате Роуз Голд. Сначала я пытаюсь высадить дверь плечом. Она не поддается. Потом наверняка будет синяк. Но я продолжаю биться в дверь. Когда правое плечо начинает ныть, я поворачиваюсь левым. Через десять минут дверь начинает шататься, но пока не сдается.

Я иду в свою комнату, натягиваю тяжелые ботинки и крепко зашнуровываю их, потом возвращаюсь к спальне Роуз Голд и начинаю ломать дверь ногами. После четвертого пинка из косяка полетели щепки. После шестого появилась длинная трещина. На восьмом дверь поддается и распахивается, ударившись о стену. У меня получилось.

Я с опаской заглядываю внутрь. Постель заправлена. С детской кроваткой все в порядке. Окна закрыты. Спальня выглядит так же, как в тот день, когда я только вышла на свободу, Роуз Голд тогда показывала мне дом.

Я провожу рукой по комоду. Потом проверяю все его восемь ящиков: одежда на месте. Я заглядываю в шкатулку с украшениями: все дешевые сережки и браслеты лежат внутри. Я подхожу к шкафу и отодвигаю зеркальную дверцу. Окинув взглядом внутренности шкафа, я понимаю, что отсюда тоже ничего не пропало: полки, как и раньше, завалены всяким хламом.

Я проверяю ящики письменного стола. Они набиты мятыми газетами и старыми дневниками. Я проверяю даты в них, но не нахожу ничего за последние несколько месяцев. Последние записи в них сделаны больше пяти лет назад. Я возвращаю дневники на место. Перед тем как попасть в тюрьму, я регулярно читала их, так что мне известно их содержание.

Ноутбук Роуз Голд разряжен. Я втыкаю шнур в розетку и нажимаю на кнопку включения. Компьютер оживает и начинает загружаться. Встревоженная мать нетерпеливо топает ногой в ожидании.

Чтобы не тратить время зря, я срываю с кровати одеяло, потом простыню, потом наматрасник. В итоге я нахожу только одеялко, которое сделала для Роуз Голд, когда та была совсем маленькой. Странно, что она до сих пор спит с ним. Эту потертую тряпку я тоже отбрасываю в сторону, к постельному белью.

Кряхтя от напряжения, я поднимаю матрас, уверенная в том, что найду что-нибудь под ним. Пусто. Я беру фонарик, ложусь на пол и проверяю пространство под кроватью. Там обнаруживается лишь стопка пыльных журналов «Космополитен» и «Нэшнл Джиографик» – тех самых, что так любила читать Алекс. Листая их страницы, я представляю Роуз Голд в этом доме, она одна, без друзей, она пытается скопировать жизнь своей успешной подружки, покупая те же продукты, что и она, пользуясь такой же косметикой, читая те же журналы. Жалкое зрелище.

Из журналов ничего не выпадает. На полях нет никаких странных пометок. Я возвращаюсь к ноутбуку. Он запаролен. Я ввожу разные комбинации имен Роуз Голд и Адама, их дни рождения и даже собственное имя (хотя его Роуз Голд вряд ли выбрала бы в качестве пароля). После шестой неудачной попытки ноутбук блокируется. Я с досады бью кулаком об стол. Встревоженная мать уже на грани отчаяния. Я провожу рукой по лбу. На ладони остается влага.

Сидя за столом дочери, я окидываю спальню взглядом. Теперь в ней царит беспорядок – моих рук дело, – но ничего необычного или подозрительного я не вижу. Никаких тайн тут не было. Почему же все эти недели Роуз Голд запирала дверь? Я смотрю на часы – девять утра. «Мир гаджетов» наверняка уже открылся. Я снова набираю их номер и начинаю ждать. Раздаются гудки. После третьего кто-то берет трубку.

– Вас приветствует «Мир гаджетов». Меня зовут Зак. Чем я могу вам помочь? – бодрым голосом спрашивает паренек.

– Здравствуйте, Зак. Роуз Голд на работе? – спрашиваю я.

– Нет, но мы только открылись. Может, она немного опаздывает. – Он говорит так беззаботно! Вот гаденыш.

Я думаю, как задать нужный мне вопрос и при этом не вызвать подозрений.

– А вчера она была? – спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно.

– Не знаю, я вчера не работал. Погодите, я переключу вас на менеджера.

Зак переводит меня в режим ожидания. Раздается два гудка. Измученный голос отвечает с фальшивым энтузиазмом:

– Скотт Кулидж, менеджер «Мира гаджетов». Чем могу вам помочь?

– Здравствуйте. Я звоню насчет Роуз Голд Уоттс, – говорю я.

– А что такое? – спрашивает Скотт после паузы.

Помедлив, я отвечаю:

– Это ее мама, Пэтти.

Скотт молчит.

– Я хотела узнать, была ли она на работе вчера. – Я даже прикрываю глаза – так стараюсь говорить спокойно.

– Нет, ее не было, – раздраженно говорит Скотт.

Бинго. Я цокаю языком. Это может означать что угодно.

– И даже не удосужилась меня предупредить, – ворчит Скотт. – Я ей три раза звонил. Безрезультатно.

– Уверена, что ей очень жаль, Скотт, – отвечаю я. – Я тоже не могу до нее дозвониться.

– Так она и сегодня не придет? – спрашивает тот, ни капли не тревожась о самой Роуз Голд. – Слушайте, я тут не в игрушки играю. Достаточно дать поблажку кому-то одному, и они все мне на шею сядут. Я выношу ей первое предупреждение.

– Справедливо. Я знаю, она вас уважает, – говорю я, стремясь закончить этот разговор. – Как только с ней свяжусь, обязательно попрошу ее позвонить вам. До свидания.

Я сбрасываю звонок, пока Скотт не начал читать мне лекцию об ответственности, и снова набираю номер Роуз Голд. Все должно выглядеть убедительно. Она не берет трубку. Я кладу телефон на стол.

От размышлений меня отвлекает громкий плач. Адам. Я и забыла, что он все это время лежал один в соседней комнате. Ну ничего, пусть поплачет. Чем раньше научится успокаиваться без помощи других, тем лучше. Многие всю жизнь пытаются освоить этот навык – и безрезультатно.

Поставив руки на пояс, я хожу по комнате, пытаясь сосредоточиться и понять, что же я упустила. Через минуту плач Адама превращается в крик. Я замираю. Это уже не нытье младенца, который проголодался, устал или хочет на ручки. Я не раз слышала этот звук и теперь узнаю его из тысячи других.

Я бегу к люльке. Адам лежит на животе, дергая ручками и ножками. Перед ним растекается лужица зеленой рвоты. Он смотрит на меня, заливаясь слезами. Прямо как Роуз Голд.

22.

Роуз Голд

Ноябрь 2016

МОЯ МАТЬ НАКЛОНИЛАСЬ ко мне и понизила голос, хотя другая заключенная сидела далеко от нас, в противоположном углу комнаты, и о чем-то плакалась пожилой женщине.

– У меня новая сокамерница, – сказала мама.

Я старалась не терять позитивный настрой, но мне не понравилось, как заблестели ее глаза в этот момент. Я не успела ничего ответить, потому что она продолжила:

– Ее зовут Алисия. Ей не больше двадцати. Угадай, за что она сидит.

– За что? – спросила я. Прошло две недели с моего первого визита в тюрьму. Мы начали хорошо, так что на вторую встречу я возлагала большие надежды. Мне нужно было, чтобы мама объяснила, почему сделала то, что сделала, и взяла на себя ответственность за причиненный мне вред. Через год она должна была выйти из тюрьмы.

– Угадай, – не унималась мама.

– Кража со взломом?

– Нет.

– Наркотики?

– Нет.

– Вождение в нетрезвом виде?

– Ты ни за что не угадаешь, – с восторгом сказала мама.

Я откинулась на спинку стула, задумавшись. Мне было плевать на мамину сокамерницу, но я решила подыграть, чтобы поскорее добраться до важных вопросов. Мама наклонилась еще ближе.

– В выпускном классе Алисия родила малыша. Когда ему было две недели, она поехала с ним в зоопарк и оставила ребенка там. В кустах возле вольера с гориллами.

Я вздрогнула и подняла взгляд:

– Гориллы ничего ему не сделали?

Мама покачала головой:

– Один из работников зоопарка обнаружил малыша на следующее утро. Тот орал как резаный, но был абсолютно цел. Через несколько дней они вышли на Алисию.

– И что с ним теперь? – спросила я.

Мама пожала плечами:

– Ребенка забрали органы опеки или что-то типа того. Алисию арестовали.

– И почему же она решила выбросить ребенка?

– Это я еще не выяснила. Она не особенно разговорчивая. В любом случае такой молодой девушке тяжело тянуть ребенка. – Мама все время косилась на заключенную в другом углу, пытаясь понять причину драмы. Женщина была среднего возраста, мощная, широкоплечая. Ее обвислые щеки тряслись, когда она качала головой.

– А почему ребенка не нашли вечером, когда закрывали зоопарк? – Я попыталась представить себя на месте сотрудника, обнаружившего сына Алисии. Я никогда не держала на руках младенца.

Мама закатила глаза.

– У нас тут викторина, что ли? Ну откуда я знаю, Роуз Голд? – Она подняла голову повыше и посмотрела на меня сверху вниз. – Мы всего неделю в одной камере. Вчера Алисия попала в медпункт после того, как порезала вены.

Я прикрыла рот рукой.

– Какой ужас.

Мама кивнула.

– Я обнаружила ее на полу камеры в луже крови. – Она сказала это с такой гордостью, будто нашла в магазине дорогую колбасу с большой скидкой.

Увидев ужас на моем лице, мама подняла руку:

– Да ты не беспокойся. У меня же медицинское образование, не забыла? Я доставила ее куда нужно. Спасла ей жизнь.

Какая скромная спасительница.

– Они ее подлатают и быстренько пришлют обратно. Здесь с тобой никто не будет сюсюкать. Придется мне ей помочь. Думаю, я могу изменить жизнь Алисии к лучшему, – продолжила мама. – Остальные заключенные превратили ее жизнь в ад. Они плохо относятся к тем, кто отказывается от детей.

Это был мой шанс.

– Правда? А как они относятся к тем, кто жестоко обращается с детьми?

– Опрос я не проводила, – как ни в чем не бывало ответила мама, – но, скорее всего, тоже не очень хорошо.

Заключенная, которая все это время всхлипывала, притихла, и пожилая дама с каменным лицом, сидевшая рядом с ней, точно не имела никакого отношения к этому. Заключенная встала и пошла к выходу. Увидев мою маму, она подняла голову повыше и стиснула зубы.

Мама помахала ей пальцами, то ли улыбнувшись, то ли презрительно оскалившись при этом. Потом кивнула и сказала, как бы приветствуя:

– Стивенс.

Заключенная прошла мимо, сделав вид, что ничего не заметила, вышла из зала свиданий и хлопнула дверью. Мама усмехнулась.

Мне было любопытно, что за странные отношения у нее с этой заключенной, но я боялась, что мама увильнет от разговора, если я отойду от темы.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – спросила я.

Мама снова переключила внимание на меня:

– Конечно, сладкая моя.

Она замолчала, надеясь, что я заговорю. Я ждала того же от нее. Когда стало ясно, что она не планирует пускаться в подробности, я прокашлялась:

– Я хочу, чтобы ты сказала это.

Мама нахмурилась и вопросительно посмотрела на меня.

Я уставилась на стол между нами и попробовала еще раз:

– Я хочу, чтобы ты сказала, за что ты сидишь.

По моей груди пробежала капелька пота. Мама раскинула руки, словно изображая букву «Т». Как Иисус на кресте – она бы себя сейчас, наверное, так описала.

– Жестокое обращение с ребенком при отягчающих обстоятельствах, – объявила она.

Я почувствовала, как руки покрываются гусиной кожей. Я не верила своим ушам. Моя мать наконец решила взять на себя ответственность за то, что издевалась надо мной. Готова ли она признать, что испортила мне детство? Может, этот день станет переломным в наших отношениях. Может, мне не придется сторониться ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я подняла взгляд, мама прекратила мурлыкать веселый мотивчик. Я и не заметила, когда она начала. Мама шмыгнула носом:

– Но мы-то с тобой знаем, что это все глупости и вранье.

Нет, пронеслось у меня в голове. Нет, нет, нет. До этого момента я не понимала, как сильно мне хочется сохранить наши отношения.

Мама сжала мои ладони в своих:

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, милая. Я бы ни за что и никогда не причинила тебе вреда.

Я вырвала руки, покрасневшие, дрожавшие, из ее цепкой хватки. Мне казалось, что я вот-вот взорвусь и разлечусь на миллион маленьких осколков, а из моих ушей и глаз польется кипящая лава.

– Ты хочешь сказать, что невиновна? – спросила я, едва не скрипя зубами.

Мама фыркнула и отмахнулась от меня.

– Я никогда не называла себя идеальной матерью, – ответила она, – но я всегда старалась изо всех сил.

– Вот только не надо…

– А я тебе не рассказывала про…

– Ты опять уходишь от ответа. Вспомни, что ты говорила мне раньше, когда я так поступала, – сказала я, перебив ее, как когда-то делала она сама. – Нарисуй линию на песке. С какой стороны от нее ты стоишь? Ты травила меня или нет?

Мое сердце бешено колотилось. Я была уверена, что сейчас оно либо провалится куда-то вниз, либо проскочит через горло и вылетит наружу. Я вытерла ладони о джинсы. Мама молча наблюдала за мной с полуулыбкой на губах. Потом она усмехнулась:

– Вот почему я не разрешала тебе много смотреть телевизор. Когда смотришь слишком много сериалов, мозг разжижается, и ты начинаешь думать, что жизнь похожа на кино.

– Да или нет? – В моем голосе больше не было доброжелательности.

Мама перестала улыбаться. Она чуть не убила меня взглядом.

– Нет, конечно, нет, – сказала она. – Брось эти глупости. Ты перешла все границы. Не забывай, кто тебя вырастил, нахалка неблагодарная.

Я отшатнулась. Мама ни капли не изменилась. Мне следовало бы об этом догадаться. У меня в жизни не было ни одного человека, который бы меня не разочаровал.

– Я не виновата в том, что у тебя нет друзей и что у тебя бесперспективная работа. – Мама раскраснелась. Она явно закипала. – Тебе некого винить, кроме себя, в том, что ты криворукая уродина. Я дала тебе все возможности. Ради тебя я отказалась от карьеры, от свободы, от надежды на романтические отношения. Я отдала тебе все – всю себя. Можешь ты это понять своей тупой башкой? И чем ты меня отблагодарила? Предала меня при первой же возможности! Вышла давать против меня показания! Ты верила этой швабре Алекс и ее мамашке, у которой рот не закрывается! Ты верила им больше, чем мне! Я здесь по твоей вине, а не по своей.

«Продолжай, – мысленно сказала ей я. – Сожги все к чертям».

– Как ты смеешь врываться сюда после четырех лет молчания и требовать извинений? – закричала моя мать. – Это ты должна извиняться. Где я так согрешила, что Небеса послали мне такую дочь? В детстве меня избивали даже за мелочи. Скажи спасибо, что не в моих правилах хвататься за ремень!

– Потише, заключенная! – рявкнул стоявший в углу охранник.

Его голос напомнил мне о том, где я нахожусь. Я отпустила подлокотники, в которые вцепилась, слушая маму. Здесь она ничего мне не сделает. Мне нечего бояться.

Мама откинулась на спинку стула, успокоившись. Она всегда быстро остывала. Прежняя я тут же попыталась бы загладить свою воображаемую вину. Я тогда мечтала быть идеальной дочерью. Но больше мне не нужно было строить из себя пай-девочку. Я больше не принадлежала своей матери. Я могла уйти в любую минуту.

Стиснув зубы, я собрала свои вещи и достала из сумки солнечные очки. Пусть мама дальше стареет в тюремной камере, а я пойду наслаждаться солнечным деньком. Я отодвинула стул от стола.

– Прости, – выпалила мама. – Я не должна была говорить про ремень. Это было уже слишком. Ты же знаешь, что я бы и пальцем тебя не тронула.

Я сидела, отодвинувшись от стола. Злость мешала мне придумать ответ.

Мама жестом предложила мне снова подвинуться поближе к столу.

– Ну-ну, иди сюда. Я принесла тебе фотографию собаки одной из заключенных. – Она достала фото из кармана. – Брокколи – так зовут песика – живет в Калифорнии у мужа этой женщины. Он только что занял первое место на Всемирной выставке уродливых собак. Вот, посмотри. – Я сидела со скрещенными на груди руками, отказываясь сдвинуться с места. – Ладно, я сама к тебе подойду.

Нависнув надо мной, она сунула мне под нос фотографию и принялась щебетать о том, какая смешная эта страшненькая собака. Передо мной вновь была милая, остроумная мама, к которой я привыкла. Но я не услышала ни слова из того, что она говорила. Впервые за долгое время я мыслила абсолютно ясно.

Меньше чем через год мама выйдет на свободу, и снова начнется этот бесконечный цикл: доктора Джекила то и дело будет сменять уродливый мистер Хайд. За лаской и шутками обязательно последует насилие, а потом мама снова превратится в лапушку. Накричать на нее или даже дать пощечину? Нет, этого недостаточно для таких перепадов настроения. За столь ужасное зло нужно наказывать иначе.

Я должна оставить маме шрам. Что-то, что всегда будет напоминать ей о полученном уроке. Я посмотрела на часы на стене. Через шесть минут охранник скажет, что свидание окончено. Шесть минут можно потерпеть. Поэтому я сделала вид, что слушаю мамину болтовню. Я улыбалась, смеялась и ахала в нужных местах. Я играла роль любящей дочери до тех пор, пока охранник не сообщил мне, что время вышло. Для того чтобы победить мою маму на ее поле, нужно было притворяться. Однажды, уговорив полицейского не выписывать штраф за превышение скорости, мама сказала мне, что манипулировать людьми намного проще, когда они не видят в тебе угрозы.

Я отодвинула стул, встала, подошла к маме и крепко ее обняла.

– Ты не обиделась? – спросила она меня, вглядываясь в мое лицо.

Я широко улыбнулась, помотала головой и пошла к выходу, радостно крикнув ей на прощание:

– Увидимся через неделю!

Я припарковалась на стоянке «Уолша» и долго потом сидела в фургоне, кипя от злости. Оторвав руки от руля, я с удивлением заметила, что они дрожат. Меня еще никогда не трясло от злости. Чаще всего мои эмоции сводились к слезам и страху. Я подумала, что, наверное, больше никогда в жизни не смогу заплакать. Мне казалось, что за время свидания с мамой я постарела лет на сорок. Меня опять обманули. Это повторялось снова и снова.

Мне не хотелось, чтобы соседи, которых я могла случайно встретить в магазине, увидели меня в таком состоянии. Мне нужно было сначала успокоиться. Глубокий вдох, плавный выдох.

Я достала из сумочки телефон и открыла приложение с соцсетью, где у меня было больше всего друзей – целых тридцать пять. До Рождества оставалось несколько недель, и поэтому писали все только про праздники. Джонсоны катались на коньках в Риверфилд-парке. Кэт Митчем выложила фотографии щеночка: родители в этом году пораньше вручили ей подарок на Рождество. Я остановилась, увидев имя Софи Гиллеспи: они с папой и с остальными стояли возле высокой сосны на елочном базаре. Папа показывал большие пальцы и глупо улыбался. С виду он был абсолютно счастлив. Вряд ли этот человек не спал ночами, жалея о том, что потерял меня.

Вздохнув, я выбралась из машины и поплелась в магазин. Мне нужно было закупить побольше замороженных готовых блюд. А потом я поеду домой тусить с моим Кустиком. Я покатила тележку вдоль морозильника, нагружая ее стейками «Солсбери». Кто-то окликнул меня.

– Роуз Голд? Милая, это ты?

Мне не нужно было оборачиваться для того, чтобы посмотреть, кто это. Я и так знала, что это миссис Стоун. Беззвучный стон вырвался из моей груди. Только дурацкой болтовни этой тетки мне и не хватало. Но я, натянув на лицо улыбку, все же развернулась.

– Здравствуйте, миссис Стоун.

Она обняла меня, а потом окинула взглядом содержимое моей тележки.

– Ты хорошо питаешься? Не забывай кушать овощи и фрукты.

Мне ужасно хотелось крикнуть: «Да заткнись уже, мать твою!» Почему все вокруг указывали мне, как жить? Где были все эти взрослые, пока меня пичкали ядом в моем собственном доме целых восемнадцать лет? Тогда никто из них ни о чем даже не догадывался. Так с чего они взяли, что теперь знают, как правильно?

– Как раз собиралась в овощной отдел, – соврала я. Теперь придется действительно что-нибудь взять на тот случай, если я столкнусь с миссис Стоун на кассе. Мне хотелось просто вернуться домой, приготовить попкорн в микроволновке и посмотреть «Амадея», следующий оскароносный фильм в моем списке. Неужели я о многом прошу?

– Вот и хорошо. Знаешь, нехватка витаминов приводит к выпадению волос. А ты всегда так комплексовала из-за своих…

– Расскажите мне, как прошел ваш день, – сказала я, усилием воли расцепив зубы. – Есть интересные новости?

– Нет, ничего особенного, – ответила она. Миссис Стоун работала администратором в начальной школе Дэдвика, так что отсутствие новостей меня не удивило. – Хотя… Ты же помнишь Карен? Мисс Пибоди? – спросила бывшая мамина подруга. Карен Пибоди раньше жила по соседству со мной. Она работала директором начальной школы, где я училась до тех пор, пока не перешла на домашнее обучение.

Я кивнула, и миссис Стоун продолжила:

– Ее родители подумывают продать свой дом на Эппл-стрит. У Джеральда случился рецидив. Рак вернулся к бедному мистеру Пибоди, благослови Господь его душу. Мейбл уже не справляется с делами по дому. Так жаль.

Я понятия не имела, почему миссис Стоун решила, что эта история может кого-то заинтересовать. Впрочем, меня она действительно заинтересовала.

– Дом номер двести один по Эппл-стрит? – уточнила я, надеясь, что голос не выдал моего волнения.

– Точно, как раз его и продают, – ответила миссис Стоун, а потом ненадолго задумалась. – Сейчас припоминаю… Кажется, это дом, где выросла твоя мать.

Я кивнула. Шестеренки в моем мозгу уже завертелись.

Миссис Стоун презрительно улыбнулась и погладила меня по руке.

– Твоя мама получила по заслугам. Надеюсь, теперь тебе лучше спится по ночам. – О том, что я начала навещать маму в тюрьме, миссис Стоун даже не догадывалась. Недавно я вдруг поняла, что эта любительница совать свой нос в чужие дела многого не знала о своей бывшей лучшей подруге.

Попрощавшись, я направилась к овощному отделу, весело насвистывая. Пожалуй, можно купить парочку манго, побаловать себя.

Две недели назад мама рассказала – мне, человеку, который умеет держать язык за зубами, – что именно происходило в доме номер двести один по Эппл-стрит. Она утверждала, что никому раньше не рассказывала все в таких подробностях. Пэтти Уоттс открыла мне свои секреты, потому что доверяла мне – лишь мне одной. Или нет. Может, и не доверяла. Может, просто не думала, что я решу воспользоваться ее слабостью.

Но мама меня недооценила.

23.

Пэтти

Я ДОСТАЮ АДАМА ИЗ ЛЮЛЬКИ и прижимаю тыльную сторону руки к его лбу. Он не горячий, температура нормальная. Я покачиваю Адама, но малыш продолжает кричать. До меня доносится запах рвоты. Нужно поскорее навести порядок в люльке. Я кладу своего внука в кроватку в комнате Роуз Голд.

– Подожди немножко, солнышко, – говорю я под аккомпанемент его криков.

Я бегу на кухню, хватаю рулон бумажных полотенец и антибактериальный спрей. Адам все еще не успокоился, но теперь, когда он в спальне, его слышно похуже. Я могла бы выйти на улицу и постоять во дворе, пока он не успокоится. Но я, разумеется, этого не сделаю. Излишне властная? Возможно. Но никто не обвинит меня в том, что я была невнимательной к ребенку.

Расправив плечи, я возвращаюсь в свою спальню со всем необходимым для уборки, включая мусорный пакет. Я сгребаю рвоту, насвистывая «Ложку сахара» из «Мэри Поппинс», чтобы заглушить крики малыша. Отчистив люльку, я возвращаюсь в комнату Роуз Голд и склоняюсь над детской кроваткой, чтобы посмотреть на Адама. Он все еще плачет, но уже не так надрывно. Я беру его на руки.

– Мы с тобой теперь команда, – говорю я ему. – Так что веди себя хорошо. Ради бабушки.

У Адама дрожит нижняя губа. Душераздирающее зрелище. Его плач звучит очень жалобно.

– Что с тобой, мой пирожочек? Проголодался?

Я несу его на кухню и достаю бутылочку из холодильника. Пару дней назад Роуз Голд еще была здесь, сцеживала молоко, кормила малыша. А теперь она испарилась. Я проверяю морозилку. Там еще много бутылочек, но если Роуз Голд не вернется, то нам с Адамом рано или поздно придется перейти на детскую смесь.

Когда я подношу бутылочку ко рту Адама, он жадно припадает к ней и – слава младенцу Иисусу! – наконец замолкает. Я тяжело опускаюсь на стул. Нужно растянуть кормление, чтобы тишина продлилась подольше. Правду говорят: хорошо, когда ребенка видно и не слышно.

Теперь, когда малыш притих, я снова могу думать. Мне нужно составить план, понять, где моя дочь. Когда бутылочка пустеет, я укладываю Адама в чистую люльку в моей комнате. Он тихонько хнычет, но если прикрыть дверь, то в доме будет почти совсем тихо. Оставив небольшую щелку, я выхожу. В поисках подсказок я начинаю осматривать гостиную. Минуты через четыре малыш снова заходится плачем. Я сжимаю зубы. Только этого мне сейчас и не хватало. И так ситуация непростая. Я иду в комнату, чтобы проверить Адама.

Его снова вырвало, на этот раз сильнее. Я напрягаю мозг в поисках объяснения. Грипп? Рефлюкс? Расстройство желудка? Я принюхиваюсь к подгузнику и, поморщившись, несу Адама к пеленальному столику в комнате Роуз Голд. Ну разумеется, у малыша диарея. Я поскорее натягиваю на него новый подгузник, пока он не успел прибавить мне дел еще и в этой комнате.

От его воя у меня начинает болеть голова. Я кладу Адама в кроватку и отправляюсь убирать рвоту из люльки во второй раз за утро. Когда уборка почти закончена, снова раздается характерный звук. Подбежав к кроватке, я вижу, что Адама вырвало еще и там.

– Паникой проблему не решить, – говорю я вслух. Мой голос заметно дрожит, а сердце громко колотится. Все это должно быть для меня привычно – я столько лет ухаживала за больным ребенком. Но с тех пор прошло уже много времени. Я потеряла хватку.

Я вытираю лицо Адама и бегу в ванную. Там я начинаю выдвигать ящички, распахивать шкафчики. Я хватаю все бутылочки, которые попадаются мне, и тут же отбрасываю их в сторону, прочитав этикетку. Где-то должен быть «Педиалайт». Если, конечно, его все еще дают детям, у которых рвота. Я не знаю. Я уже давно не работаю в медицине. Адам начинает кричать еще громче.

Я перерыла всю ванную в поисках подходящего лекарства, но так ничего и не нашла. У Роуз Голд очень мало детских лекарств. Она совершенно не готова к болезни ребенка. Я снова бегу к Адаму. Его отрывистые вопли сменились беспрерывным воем. Я достаю внука из кроватки.

– Пожалуйста, малыш, пусть с тобой все будет хорошо, – говорю я, пытаясь успокоить его.

Адама снова тошнит. На этот раз его вырвало прямо на мою футболку.

– Да что же с тобой такое! – кричу я.

Одной рукой я пытаюсь сорвать с себя футболку, в другой у меня Адам. Если его и дальше будет так рвать, то ему грозит обезвоживание.

Нужно позвонить его врачу. На всякий случай. Тогда еще по крайней мере один человек будет знать о моей проблеме. И сможет помочь мне найти выход. Если выяснится, что это просто кратковременное расстройство желудка, – ну и славно. Все равно лучше перестраховаться.

Я беру телефон с тумбочки и открываю список контактов, но потом вспоминаю, что не знаю имени педиатра, который ведет Адама. Может, Роуз Голд записала его номер в своей записной книжке? Я бегу на кухню, в ящике со всяким хламом нахожу блокнот и начинаю листать его с самого начала. Но даже добравшись до последней буквы алфавита, я не нахожу ни одного имени, рядом с которым стояло бы слово «доктор». Мне уже хочется расплакаться за компанию с Адамом.

– Может, поищем в столе у мамочки? – спрашиваю я малыша.

Мы возвращаемся обратно в комнату Роуз Голд. Я уже перерыла все ящики в поисках подсказок, которые помогли бы объяснить ее исчезновение, но тогда я не искала ничего про врача. Может, я что-то упустила.

Я снова перебираю все, что есть на полках над столом, на этот раз в лихорадочной спешке, не убирая вещи на место. В папках ничего нет. На полках ничего нет. В ящике с карандашами тоже. Видимо, контакты педиатра записаны у Роуз Голд в телефоне. Я кричу от досады.

Проходит час. Адам все еще плачет, его продолжает рвать. Я так и не придумала план. Я уже в том состоянии, когда хочется упасть на пол и закатить истерику. «Я не знаю, что делать, – крутится у меня в голове. – Пожалуйста, кто-нибудь, скажите мне, что делать».

Внезапно на меня снисходит озарение: я дам Адаму еще одну бутылочку. В прошлый раз мне удалось успокоить его таким образом минут на десять. Десять минут – больше мне и не нужно. Этого хватит для того, чтобы все обдумать и составить план. К тому же я ведь не хочу, чтобы дело дошло до обезвоживания. Молоко пойдет малышу на пользу. Уже в сотый раз за этот день я бегу из спальни на кухню.

Адам впивается в резиновую соску. Его крики затихают. Я готова упасть на колени от облегчения. Я смотрю на мокрое от слез личико Адама, пока он пьет. Мне нужна помощь. Наконец мне в голову приходит идея. Я могу – нет, должна – отвезти его в больницу. По спине у меня начинают бегать мурашки. Я представляю, как врачи и медсестры толпятся вокруг нас, стараясь помочь моему больному малышу. Они задают мне вопросы и ловят каждое мое слово…

А что еще делать бабушке, озабоченной состоянием внука? Я не могу связаться с педиатром Адама. Малыша рвет уже пять часов. Это явно чрезвычайная ситуация. Я жду, пока Адам допьет бутылочку, а потом кладу его на кровать Роуз Голд и начинаю метаться по дому, собирая в сумку для подгузников молоко, салфетки и прочие нужные вещи. Потом я бегу к своему шкафу и надеваю чистую футболку, после чего вылетаю на улицу, открываю дверь гаража и завожу фургон, чтобы он прогрелся к тому времени, когда я принесу Адама.

Затем я разворачиваюсь и иду в дом. Открыв боковую дверь, я сразу же замечаю, что крики стихли. Внутри так же тихо, как на улице. Мое сердце замирает. Я понимаю, что оставила Адама на кровати Роуз Голд. Он мог упасть и удариться – или хуже того. Я бегу мимо кухни по коридору, охваченная ужасом. Что, если кто-нибудь… Нет, я туда больше не попаду. Меня не было всего пару минут.

– Пусть все будет в порядке, пусть все будет в порядке, – повторяю я.

Наконец я переступаю порог комнаты Роуз Голд. Адам вдруг начинает выть. От неожиданности я вздрагиваю, будто мне в лицо выплеснули стакан холодной воды. Малыш дергает ручками и ножками, лежа на кровати матери. Едва я это замечаю, меня переполняет облегчение. И меня даже не расстраивает то, что его опять вырвало. Главное, он здесь. Он в безопасности.

Клянусь, я никогда больше не выпущу его из виду. Но передышка длится недолго. Мне кажется или крики Адама стали еще громче? Я чувствую, что здесь что-то не так. Моему внуку срочно нужно к врачу.

– Ну ладно, малыш, поехали, – говорю я и беру его на руки. Потом забрасываю сумку с подгузниками на плечо и еще раз окидываю взглядом хаос, который устроила в комнате Роуз Голд.

Я не планировала оставлять дом в таком состоянии. Если она вернется, то сразу поймет, что я копалась в ее вещах. Но к тому моменту я буду спасительницей ее сына. Будем считать, что мы квиты.

Я пристегиваю Адама в креслице и снова вспоминаю о том, куда мы едем. Какой нам попадется врач? Милый и общительный? Или сухой и строгий? Готова поспорить, медсестры, поглаживая меня по спине, будут повторять, что я поступила правильно. Остальные пациенты в приемной будут умиляться Адаму, говорить, что он похож на меня, трогать его лобик и предлагать свои варианты решения проблемы. Вот за что я люблю медицинское сообщество: все хотят тебе помочь.

Я выезжаю из гаража, чувствуя внезапный укол страха. Возможно, в больнице до сих пор работают врачи и медсестры, которые когда-то лечили Роуз Голд. И, что еще хуже, есть опасность снова встретиться с Томом. Впрочем, раньше он всегда работал в ночные смены. Да и разве у меня есть выбор? Даже если они меня недолюбливают, помочь моему внуку все равно должны. Мы все давали клятву: «Не навреди».

Может, у Адама развилась острая пищевая аллергия, нужно ее диагностировать и взять под контроль. В этом нет ничего удивительного. У его матери много лет были проблемы с пищеварением.

Я нажимаю на педаль газа. Может, малышу Адаму тоже понадобится пищевой зонд.

24.

Роуз Голд

Декабрь 2016

Я УСТАВИЛАСЬ НА ТРИ РАЗОГРЕТЫХ БЛЮДА, стоявших передо мной на раскладном столике: стейк «Солсбери», лазанья и фаршированный зеленый перец. Решив начать с лазаньи, я пододвинула ее поближе к себе. В последнее время я не заморачивалась готовкой. Какой смысл готовить что-то сложное, если я все равно съем все в одиночестве перед телевизором? В опустевшую чашку я подлила еще белого зинфанделя.

Я принялась поглощать еду, листая списки фильмов и сериалов на «Нетфликсе». Недавно вышел фильм «Красавица и Чудовище». Мама очень любила мультик, по которому он был снят. Я нажимала кнопки на пульте до тех пор, пока не наткнулась на документалку о хорьках. Я уже было решила ее посмотреть, как вдруг поняла, что они напоминают мне маму. Лучше поискать что-то другое. Когда варианты закончились, я выключила телевизор и доела свой ужин в тишине.

Уже две недели у меня в голове не умолкал голос, он все кричал: «Лгунья! Лгунья! Лгунья! Лгунья! Лгунья!» Это напоминало противоугонную сигнализацию, которую нельзя выключить. Вчера я даже разбила тарелку, думая об этом.

Выбросив пластиковые лоточки, я плюхнулась в кресло и постучала пальцами по подлокотнику. «Русалочку» на этой неделе я смотрела уже четыре раза. Мой взгляд упал на Кустика, который стоял в углу. Отыскав ножницы, я поняла, что вчера уже срезала у него все засохшие листья. Я ткнула пальцем в землю – влажная, поливать не надо.

Побродив по квартире, я зашла на кухню, открыла холодильник и уставилась на приправы и соусы, расставленные в алфавитном порядке. Внезапно вспомнив, что мама расставляла их так же, я начала передвигать бутылочки, пока все три полки не поглотил хаос. При этом я локтем задела одну банку, и она свалилась на пол. Стекло разбилось, по кухне разлетелись маринованные огурцы.

Я сжала руки в кулаки и закричала. Кричать мне нравилось. В последнее время я часто это делала. Обычно я зажимала себе рот подушкой, чтобы соседи не услышали меня и не вызвали полицию. Не убрав огурцы, я пошла в спальню. Там мне на глаза попалась лежавшая на кровати подушка. Я схватила ее за углы и изо всех сил потянула их в разные стороны. Мои руки тряслись – то ли от напряжения, то ли от ярости. От звука рвущейся ткани по телу пробежала приятная дрожь. Наполнитель посыпался мне под ноги. Я будто бы оказалась на облаке.

Стук в дверь вывел меня из оцепенения. Я моргнула, бросила то, что осталось от подушки, на кровать и побежала к двери. Когда в этой квартире в последний раз был кто-то, кроме меня? Наверное, шесть месяцев назад, когда курьер приносил посылку с «Амазона»…

Я распахнула дверь. В коридоре стояла миссис Стоун. Как она прошла в здание? Мне захотелось захлопнуть дверь у нее перед носом. Хотя… Возможно, мне не повредит немного пообщаться с кем-то, кто не работает в «Мире гаджетов». Может, бывшая мамина подруга мне еще пригодится.

– Здравствуй, милая, – сказала миссис Стоун и осмотрела меня с ног до головы, будто боялась, что я прячу бомбу под одеждой.

Интересно, что эта женщина увидела перед собой? Сегодня я не ходила в душ и даже в зеркало на себя не смотрела. Какой смысл, если у меня выходной?

– Какая приятная неожиданность! – сказала я, натянуто улыбнувшись.

– Ты так давно не заходила. Я подумала, что стоит тебя навестить. Можно пройти? – Миссис Стоун жестом указала на мою квартиру.

Я открыла дверь пошире, впустила миссис Стоун, забрала у нее пальто и повесила его на стул. Она прошла мимо меня и стала внимательно осматриваться. Я не знала, что она ищет. Пожалуй, она достойна медали за способность выводить других из себя: в моей квартире Мэри Стоун провела меньше тридцати секунд – и уже умудрилась взбесить меня.

– Как дела на работе? – спросила миссис Стоун, пройдя на кухню и замерев у холодильника. – Ой, что это?

Я вспомнила про раскатившиеся по полу огурцы.

– Я как раз собиралась убрать, – ответила я, наклоняясь за несчастными мокрыми овощами. – Случайно уронила.

Миссис Стоун прижала ладони к щекам с присущей ей излишней эмоциональностью.

– Ох, милая, с тобой все в порядке?

Вот бы никогда в жизни больше не слышать этот вопрос. Я начинала понимать, что есть вещи похуже одиночества. Например, общество неприятного человека.

Я выбросила огурцы и принесла мусорное ведро к холодильнику. Потом, опустившись на колени, начала подбирать осколки стекла.

– Солнышко, зачем же голыми руками! Ты порежешься. Осторожнее.

Поглаживая какой-то осколок, я прикрыла глаза и представила себе, что́ кусок стекла может сделать с некоторыми жизненно важными сосудами на шее миссис Стоун. Потом я вернулась к уборке, причем делала все голыми руками, проигнорировав предупреждение маминой бывшей подруги.

– Все в порядке, миссис Стоун? – спросила я, подняв взгляд.

Она немного помялась в нерешительности, но потом все-таки спросила:

– Я слышала, что ты навещала свою мать в тюрьме. И что ты отменила решение суда о запрете на общение.

Господи Иисусе, неужели так трудно не совать свой долбаный нос в чужие дела?

Бросив выразительный взгляд на миссис Стоун, я отправила последний крупный осколок в ведро и начала вытирать рассол полотенцем. Миссис Стоун молчала.

– Значит, это правда? – наконец спросила она, теребя пуговицу своего кардигана цвета фуксии.

Я подошла к шкафу в коридоре, достала щетку и совок и вернулась на кухню.

– Да, это правда.

Я смела мелкие осколки щеткой в кучку. Миссис Стоун, увидев, что я делаю, торопливо схватила совок и подставила его поближе к осколкам. Я замела весь мусор на него, а она стряхнула все в ведро. Забрав совок у нее, я отнесла его вместе с щеткой обратно в шкаф. Миссис Стоун вышла следом за мной, и мы отправились в гостиную. Там я села в кресло, а моя незваная гостья осталась стоять. Она не знала, чем занять руки, и потому продолжала крутить пуговицу.

– Может, это и не мое дело, – сказала миссис Стоун, прокашлявшись, – но почему?

Вот именно, черт побери. Не твое собачье дело.

Я широко распахнула глаза – сама невинность.

– Ну, она все-таки моя мать.

Миссис Стоун скривилась, как будто я предложила ей съесть огурцы с пола, причем прямо вместе с осколками.

– После того, что она с тобой сделала, ты ничего ей не должна.

Раньше мы с миссис Стоун избегали этой темы. Пожалуй, нам обеим хотелось поменьше думать о том, как моя мать обхитрила нас и как глупо было с нашей стороны вестись на ее вранье столько лет. Я-то, по крайней мере, была ребенком. Миссис Стоун, наверное, чувствовала себя полной идиоткой, ведь она купилась на все эти выдумки, будучи взрослым человеком. Сейчас она явно была в ярости. Я никогда не видела, чтобы у нее так раздувались ноздри.

– Она отсидела уже больше четырех лет, – сказала я, сложив руки на коленях и сцепив пальцы. – Вам не кажется, что мама заслужила второй шанс?

Миссис Стоун сжала губы, превратив их в тонкую линию.

– Нет. Я думаю, что тебе лучше держаться подальше от этой женщины.

Наверное, пока лучше не сообщать Мэри о том, что я встретилась с Джеральдом и Мейбл Пибоди. Они согласились продать мне дом подешевле. По словам Мейбл, это было меньшее, что они могли для меня сделать после такого «непростого» детства. Она в свое время дружила с моей бабушкой и заявила, что моя мать была «дурного семени».

Купить дом я могла, лишь отказавшись от красивых белых зубов. Это решение далось мне нелегко. Сколько я себя помнила, каждый раз, когда в минуту радости уголки моих губ начинали приподниматься, в голове проносилась мысль: стой. Мне нельзя было улыбаться. Но я скопила денег для того, чтобы можно было это исправить. Я столько лет мечтала радоваться без смущения. Что могло быть важнее уверенности в себе и счастья?

Пожалуй, чувство удовлетворения, столь полного, что ты ощущаешь его каждым сантиметром кожи. Это тоже счастье, просто оно другого рода. Люди, с которыми никто никогда плохо не обращался, назвали бы его извращенным.

Я знала, что моя мать, выйдя из тюрьмы, захочет – нет, даже потребует, – чтобы я взяла ее к себе. В общем, я готова была потратить все свои заработанные тяжелым трудом деньги, чтобы поиздеваться над ней, пока она будет жить под моей крышей, в доме своего детства. Зубы я всегда успею исправить. А возможность, которая представилась мне сейчас, требовала немедленных действий. На этот раз все было в моих руках.

А миссис Стоун все продолжала говорить:

– Она опасна, Роуз Голд. Однажды она уже навредила тебе. Я не удивлюсь, если она предпримет еще одну попытку.

Мысль о том, что моя мать может что-то сделать со мной, взрослой двадцатидвухлетней девушкой, показалась мне смешной.

– Я уже не ребенок, миссис Стоун, – беззлобно поддела я ее. – Думаю, я в состоянии справиться с ее уловками.

– Я говорю не только об уловках, – не отставала та. – Она промыла нам всем мозги – тебе в первую очередь. Что помешает ей провернуть все это снова? Что, если она начнет добавлять отраву тебе в еду, пока ты не видишь?

Какая нелепая идея. Или нет?

– Вы правда думаете, что она станет это делать? – спросила я.

Миссис Стоун ответила не задумываясь.

– Я скорее удивлюсь, если не станет. Если она вернется в Дэдвик после выхода из тюрьмы, мы все будем следить за ней, как ястребы.

Все это время я мыслила недостаточно масштабно. Устраивая в доме хулиганские розыгрыши, я бы, может, и напугала ее, но не проучила бы как следует. А вот старый дом мог бы стать для мамы первым серьезным испытанием в череде трудностей.

Миссис Стоун прервала нить моей мысли:

– Милая, пообещай, что больше не впустишь ее в свою жизнь.

– Этого я обещать не могу, – ответила я, надеясь, что натурально изобразила искренность. – Я хочу, чтобы мы с ней начали с чистого листа.

Миссис Стоун открыла рот, чтобы что-то возразить, но не успела, потому что я встала и приобняла ее за плечи.

– Давайте договоримся: если она снова попытается мной манипулировать или хоть пальцем меня тронет, вы будете первой, кому я позвоню. – Я уставилась ей прямо в глаза, чтобы она знала, что я говорю правду. Ведь так и было. – Я обещаю.

Миссис Стоун вздохнула. Ей все это не нравилось.

– Не понимаю, чего ты хочешь этим добиться. Она плохой человек, милая моя.

Я улыбнулась.

– Она моя мать, Мэри, – ласково сказала я. От меня не укрылось удивление, отразившееся на ее лице, когда я назвала ее просто по имени. – Узы, связывающие мать и дочь, священны. Какими бы ужасными ни были наши родные, мы все равно находим в себе силы любить их. Вам ли этого не знать.

Миссис Стоун – Мэри – озадаченно смотрела на меня, словно пыталась понять, действительно ли я только что оскорбила Алекс – ее радость и гордость.

– К слову, – сказала бывшая мамина подруга, – моя дочь говорит, вы с ней больше не дружите.

Мы с Алекс не общались уже почти два года, и она только теперь удосужилась сообщить об этом матери. Поразительно.

Я печально кивнула.

– Когда это случилось? Я ничего об этом не знала.

Ну конечно. Потому что твоя дочь двуличная сучка, которая тебе ни о чем не рассказывает.

Я опустила голову:

– Не хотелось бы говорить о ней ничего дурного, но… она плохо со мной обошлась. Я слышала, как она за моей спиной рассказывает своим университетским друзьям гадости обо мне.

Миссис Стоун ужасно смутилась:

– А Алекс сказала мне, что это ты виновата. Но если ты говоришь правду, то мне очень жаль. Не так я ее воспитывала.

Нет, ты воспитывала ее именно так, и теперь она вытирает ноги об тебя и обо всех остальных.

Я подала миссис Стоун пальто:

– Простите, но мне нужно уйти, Мэри. Мы договорились встретиться с другом с работы, – сказала я, подталкивая ее к двери. – Но спасибо, что зашли. Для меня это очень важно.

Я вывела миссис Стоун за порог. Она никак не желала заканчивать разговор.

– Это новый друг? А как его зовут?

– Арни. – Я назвала первое имя, которое пришло мне в голову, и едва не рассмеялась, представив, как мы с ним проводим время вместе.

– Арни – особенный друг? – уточнила миссис Стоун с улыбкой.

Господи Иисусе.

– Нет, самый обычный друг. – Я улыбнулась в ответ и помахала. – Ну, до свидания.

Миссис Стоун развернулась и пошла по коридору.

– До свидания, милая, – крикнула она, обернувшись.

Я закрыла дверь и подошла к окну, которое выходило на парковку возле дома. Через минуту округлая фигура моей незваной гостьи появилась на тротуаре. Миссис Стоун стояла, уставившись в темноту. Наверняка высматривала несуществующих дэдвикских бандитов. Я отошла от окна, чтобы закончить с уборкой.

Через пять минут я снова выглянула. Мэри Стоун еще не уехала. Она сидела в своей машине. Мотор работал, фары горели. Она даже не пыталась скрыть свое присутствие. Но зачем все это? Миссис Стоун что, следит за мной?

– Черт, – простонала я. Придется сесть в фургон и поехать куда-нибудь, чтобы она не поняла, что я соврала. Достаточно один раз попасться на лжи, и никто уже никогда тебе не поверит.

Я натянула куртку и схватила сумочку. Пришлось пробежаться до фургона, сделав вид, что я в спешке не заметила машину миссис Стоун, стоявшую через два ряда от моей. Парковка была набита битком. В девять вечера в среду большинство соседей давно зевало перед телевизором. Я бы сейчас делала то же самое.

Я доехала до местного бара в пяти минутах от дома, поглядывая в зеркало заднего вида, и зашла в него – на всякий случай. Вдруг миссис Стоун все еще следит за мной.

В баре было тихо и пусто. Только двое пожилых посетителей сидели в углу за столиком, уставленным пустыми стаканами. Один из мужчин заметил меня, когда я вошла. Я села за барную стойку, выбрав стул, стоявший дальше всего от них.

Бармен – неряшливого вида парень примерно моего возраста – подошел и спросил, что мне налить. Я заказала водку с клюквенным соком. Бармен поставил напиток передо мной. Я пять минут не сводила глаз с двери заведения. Миссис Стоун не появилась. Я вздохнула с облегчением.

Потягивая напиток, я обдумывала открывавшиеся передо мной перспективы.

Придется как следует постараться, чтобы все поверили в то, что я снова попала в мамины сети. Нужно будет очень хорошо сыграть свою роль. Впрочем, я шестнадцать лет была жертвой Пэтти Уоттс, так что с моим-то опытом это не должно вызвать трудностей. Главное, чтобы все выглядело максимально убедительно. Потребуется выложиться по полной, если я хочу, чтобы моя мать отправилась туда, откуда пришла.

Уголки моих губ приподнялись.

– И что такая милашка делает в баре совсем одна?

Бармен подошел ко мне. Его глаза поблескивали. Милашкой меня еще никто не называл.

– А сам как думаешь? – сказала я, показывая свой опустевший стакан.

– Повторить? – спросил он, приподняв бровь.

– Для этого ты тут и стоишь, верно? – Я поставила локоть на стойку и подперла подбородок рукой.

Бармен усмехнулся и взял бутылку дешевой водки:

– Люблю дерзких.

Я ничего не ответила. Просто сидела и наблюдала за тем, как он добавляет клюквенный сок в водку.

Бармен открыл ведерко со льдом:

– Черт, лед закончился. Сейчас вернусь.

Он сделал шаг в сторону комнаты для персонала, держа мой коктейль в руке.

– Эй, – окликнула его я. Тот обернулся. Я жестом попросила его подойти ко мне. – Ничего страшного. Я не люблю со льдом.

На лице бармена промелькнула тень разочарования, но он все же поставил напиток на стойку и, бросив новую трубочку в стакан, подтолкнул его ко мне.

Я обхватила трубочку губами и отпила немного. Прохладная жидкость обожгла горло. Мы с барменом встретились взглядом.

Бармен подмигнул:

– Хотел бы я быть этой трубочкой.

Я оторвалась от напитка и выпрямилась.

– Правда? – спросила я, склонив голову набок, а потом широко улыбнулась, продемонстрировав все свои гнилые зубы.

Бармен отшатнулся, потом пробормотал что-то про лед и быстро ретировался в комнату для персонала. Я проводила его взглядом.

Как только паренек скрылся, я спрыгнула со стула, взяла свой стакан и наклонила его над барной стойкой. Красная жидкость полилась струйкой.

– Это за то, что пытался добавить какую-то дрянь мне в коктейль, – пробормотала я.

Я прошла вдоль всей стойки, поливая ее коктейлем. Я не так давно стала полноценным членом общества, но уже могла с уверенностью заявить, что в этом не было ничего особенного. Люди ужасно меня утомляли.

Я вернулась к своему стулу, перегнулась через стойку, достала из наполовину полного ведерка кубик льда и разгрызла его. Потом, внимательно изучив напитки, стоявшие вдоль стены, выбрала самую дорогую на вид бутылку и изо всех сил швырнула в нее свой стакан. Он разбился, а бутылка завалилась вбок и сбила несколько других. От грохота я сама подскочила на месте, почувствовав себя не столько крутой, сколько чокнутой.

Ожидая, что меня попытаются скрутить, я огляделась по сторонам и впервые заметила в углу симпатичного парня со светлыми волосами. Он ухмыльнулся, глядя на меня, и подмигнул. Я улыбнулась в ответ.

– Упс, – произнесла я одними губами.

Я не сомневалась в том, что бармен вот-вот вернется. Нужно было уносить ноги. Я схватила сумочку и вышла за дверь. Мне хотелось обернуться, чтобы проверить, пойдет ли симпатичный незнакомец за мной, но я сдержалась.

У меня впереди было много работы.

25.

Пэтти

Я ВРЫВАЮСЬ В ДВЕРИ БОЛЬНИЦЫ с ребенком на руках. Полдюжины посетителей, сидящих в приемной, поворачиваются к нам – вопли Адама невозможно игнорировать. Я окидываю помещение взглядом. С тех пор как я бывала здесь с Роуз Голд, кое-что изменилось. Впрочем, перемены были незначительные. Я подхожу к стойке регистратуры.

– Моему малышу нужно к доктору, – кричу я, потому что молодой администратор не реагирует на меня. Наверняка играет во что-то у себя на компьютере. Этот парень, судя по всему, слишком долго жил в подвале маминого дома.

Администратор переводит взгляд с экрана на ревущего младенца у меня на руках и, кажется, оттаивает. По его лицу пробегает тень сочувствия. Но потом сочувствие сменяется скепсисом: администратор наконец заметил меня.

– Это ваш ребенок? – спрашивает он.

Я фыркаю:

– А разве это Бенджамин Баттон? Это мой внук. Его рвет уже больше шести часов. Я не понимаю, в чем дело, несмотря на свою подготовку. Видите ли, я по образованию сидел…

Администратор перебивает меня:

– На него заведена медицинская карта?

– Да, он родился в этой больнице, – отвечаю я.

– Как его зовут?

– Адам Уоттс.

Администратор вбивает имя ребенка в базу данных и ждет результата.

– Его никогда так не рвало. Боюсь, он мог проглотить что-нибудь, когда я отвлеклась. Или, может, у него пилоростеноз. Я читала…

Администратор снова меня перебивает:

– В системе нет никакого Адама Уоттса.

Я перегибаюсь через стойку, пытаясь увидеть экран.

– Может, вы не так написали? Уоттс. У-О-Т-Т-С.

Парень бросает на меня раздраженный взгляд, но мне плевать.

– Адам. А-Д-А-М.

– Я знаю, как пишется «Адам», – огрызается парень. – Я сразу так и написал. – Но он все равно набирает имя заново и нажимает клавишу «Ввод».

Через несколько секунд он (с самодовольным видом) заявляет:

– Под этим именем никто не зарегистрирован. Вам придется заполнить анкету пациента. – Администратор морщится, когда Адам издает оглушительный крик.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох.

– А его мать, Роуз Голд Уоттс? – спрашиваю я. – Она-то должна быть у вас в системе.

Администратор вручает мне планшет, к которому прикреплена пустая анкета.

– Это не имеет значения, мэм. У каждого пациента должна быть своя медицинская карта.

Парень жестом приглашает меня присесть, а потом вздыхает с облегчением, потому что я наконец уношу ревущего младенца подальше от него. Другие посетители тоже не рады тому, что ребенок орет. Я смотрю на них с извиняющейся улыбкой. Одна пожилая женщина улыбается в ответ, так что я сажусь рядом с ней.

Я начинаю заполнять анкету. Готова поклясться, Роуз Голд говорила, что собирается рожать Адама здесь. Помню, я еще сказала, что это много для меня значит, она ведь родит ребенка там же, где я родила ее. Ее это, кажется, не особенно тронуло, но я тогда решила, что моя дочь просто нервничает. Наверное, в последний момент она передумала и выбрала, например, больницу в Вествью в тридцати километрах отсюда.

Заполнив анкету, я возвращаюсь с ней к неприветливому администратору. Мне хочется отчитать его, но я прекрасно знаю, что в медицинском сообществе лучше никого не злить, иначе ты ничего не добьешься. Так что я отдаю парню анкету, улыбаясь.

– Вас вызовут, ждите, – говорит он.

Я хочу спросить, долго ли придется ждать, но знаю, что администратора этот вопрос только разозлит. Поэтому я переключаю внимание на Адама. Он весь раскраснелся от плача. Мы возвращаемся на место. Я достаю бутылочку из сумки с подгузниками. Когда я подношу соску ко рту Адама, он умолкает и начинает пить.

– Слава тебе господи, – бормочет мужчина средних лет.

Я бросаю на этого грубияна в свитшоте и трениках недовольный взгляд. Люди бывают так жестоки по отношению к детям.

Через тридцать бесконечных минут медсестра называет имя Адама. Я вскакиваю со стула и закидываю сумку с подгузниками и свою дамскую сумочку на плечо. Адам снова начал плакать, так что мне хочется поскорее уйти подальше от остальных посетителей, их терпение уже на исходе. У чудовища в спортивном костюме глаза едва не вылезают из орбит от того, как сильно он их закатывает. Проходя мимо, я случайно наступаю ему на ногу.

Вслед за медсестрой я, нырнув в какую-то дверь, иду по стерильно-белому коридору. По обе стороны расположены смотровые. Я вспоминаю, как придумала для маленькой Роуз Голд больничное бинго: она закрашивала квадратик каждый раз, когда попадала в новый кабинет. К семи годам она заполнила всю табличку.

В конце коридора мы поворачиваем направо и оказываемся в еще одном длинном коридоре. Медсестра идет быстрее, чем я, хотя меня, несомненно, оправдывает тот факт, что я несу на руках семикилограммовый шар для боулинга и все, что к нему прилагается. Я опускаю взгляд, чтобы проверить Адама, и тут же врезаюсь в кого-то.

– Пэтти?

Мне даже не нужно поднимать голову, я узнала голос. Это Том. Дело плохо. Отступив на шаг, я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на своего бывшего друга, одетого в форму медбрата.

– Здравствуй, Том.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он с искренним недоумением. Осматривая меня в поисках повреждений, Том замечает Адама и прищуривается.

– Мне пора, Том. Потом поболтаем, ладно? – Я пытаюсь обойти его, чтобы догнать медсестру, которая уже скрылась за поворотом.

Том делает шаг одновременно со мной, чтобы преградить мне дорогу.

– Что ты здесь делаешь? – повторяет он.

– Мой внук заболел, – отвечаю я. Мое терпение на исходе.

Том наклоняется к Адаму – сработал инстинкт медработника.

– Что с ним? – спрашивает Том.

Я знаю, что это прозвучит подозрительно и что я точно предстану в невыгодном свете, но другого способа отделаться от Тома придумать не получается. Я встречаюсь взглядом со своим бывшим другом.

– Его без конца рвет.

Глаза Тома наполняются сначала страхом, а потом гневом. Том делает шаг мне навстречу. У меня наконец появляется возможность проскочить, и я решаю ею воспользоваться. Том хватает меня за руку, но я вырываюсь.

– Я ничего с ним не делала.

Прошипев это, я убегаю. В конце коридора я оглядываюсь. Том стоит на том же месте, глядя мне вслед.

Я чуть не сталкиваюсь с медсестрой.

– А я думаю: куда вы делись? – говорит она и отводит меня в кабинет номер шестнадцать. Роуз Голд называла его счастливым, потому что число шестнадцать было ее любимым.

Медсестра говорит, что ее зовут Дженет, и закрывает за нами дверь. Потом начинаются стандартные вопросы о симптомах, замеченных у Адама. Параллельно с опросом медсестра проверяет глаза Адама, его уши и рот. Потом достает стетоскоп, чтобы послушать сердце и легкие. Затем она осматривает кожу и гениталии, проверяя, нет ли сыпи. Когда медсестра нажимает Адаму на животик, малыш снова заходится плачем.

– Прости, дружище, – говорит Дженет. Ее голос звучит искренне. Она играет с ножкой Адама, пытаясь успокоить его. Я устало откидываюсь на спинку стула, радуясь тому, что рядом со мной наконец-то есть человек, который умеет обращаться с детьми.

– Адам на грудном вскармливании, верно? – спрашивает Дженет.

Я киваю.

– Вы его бабушка, верно? – Она не оставляет попыток утихомирить малыша.

Я киваю.

– Как зовут его мать и отца? – спрашивает она, возвращая ребенка мне.

– Роуз Голд Уоттс и Фил… Я не знаю его фамилию.

Пальцы Дженет замирают над клавиатурой.

– Моя дочь с ним больше не общается, – объясняю я.

Адам начинает вопить громче, и Дженет приходится повысить голос, чтобы его перекричать.

– А где сейчас Роуз Голд?

К моему облегчению, в этот момент Адама тошнит прямо на меня. Надо же, меня спасла рвота.

– Видите! Вот о чем я говорю, – восклицаю я, довольная тем, что моим словам нашлось подтверждение. – И так с девяти утра.

Дженет вскакивает со стула, хватает пачку бумажных салфеток и помогает мне вытереть рвоту. Выбросив перепачканные салфетки, Дженет идет к двери.

– Сейчас к вам подойдет доктор Сукап.

Я широко улыбаюсь. Обожаю знакомиться с новыми врачами.

Покачивая хныкающего малыша, я приговариваю:

– Сейчас тебе дадут лекарство, мой пирожочек. И животик сразу пройдет.

Адам продолжает плакать, но лицо у него сухое. У малыша обезвоживание. Я обнимаю внука покрепче.

Через какое-то время доктор Сукап стучится в дверь и входит. Это аккуратная женщина с сединой в волосах, доброжелательная, но строгая – обожаю таких врачей. Может, мы даже подружимся. Я могла бы заходить к ней в больницу во время обеденного перерыва, а она бы рассказывала мне о новинках фармацевтики. Потом я вспоминаю, что мы с Адамом надолго в Дэдвике не задержимся. Жаль. Придется подыскать себе другого доктора Сукап в новом городе.

Посмотрев на экран компьютера, врач перечисляет симптомы, которые я назвала Дженет. Я киваю. Мне не терпится перейти к лечению. Доктор Сукап смотрит на меня поверх своих стильных очков в черепаховой оправе.

– А где мать Адама?

Не могу же я ответить: «Понимаете, я уже тридцать два часа не могу с ней связаться, поэтому не знаю». Где бы ни была моя дочь, там ей и место.

– На конференции по работе, – говорю я. – Она оставила Адама со мной на всю неделю.

Доктор Сукап качает головой:

– Конференция за неделю до Рождества? Эти современные компании совсем совесть потеряли.

Я киваю:

– Она так много работает, что почти вся забота о ребенке легла на мои плечи. Я стараюсь изо всех сил. Видите ли, я по образованию сиделка, так что, хочется думать, я знаю, что делаю. Но в такие дни, как сегодня, я чувствую себя совершенно бесполезной.

Доктор Сукап похлопывает меня по плечу:

– Не беспокойтесь, Пэтти. Вы прекрасно справляетесь.

Знакомое тепло растекается по всему телу, словно меня укрыли электроодеялом. Я ловлю каждое слово доктора, чтобы потом, в трудную минуту, вспоминать ее похвалу.

– Я бы хотела начать с малых доз раствора электролитов перорально, чтобы восстановить водный баланс, – говорит доктор Сукап. – Видите? Он плачет без слез. Это признак обезвоживания.

– Но доктор, – возражаю я, – учитывая, как долго и обильно его рвет, это что-то посерьезнее расстройства желудка, вам так не кажется? И как же диарея?

– Прошло всего восемь часов, – замечает доктор Сукап. – Обычно мы начинаем беспокоиться только после двенадцати. У вас дома есть «Педиалайт»? Нужно подождать от получаса до часа после приступа рвоты, прежде чем давать его ребенку.

Я что, притащилась сюда ради какого-то несчастного «Педиалайта»? Ну уж нет.

– Мне кажется, у него пилоростеноз, – нервно говорю я.

Доктор Сукап смотрит на меня удивленно:

– Его рвет после еды?

– Да, – говорю я. – Его все время рвет. – В том числе после еды.

Доктор Сукап щупает живот Адама:

– Обычно при пилоростенозе в животе прощупывается оливкообразная выпуклость – увеличенный пилорический сфинктер. Но у Адама такого нет.

Доктор Сукап вот-вот уйдет, но мне нужно, чтобы она осталась. Я не хочу, чтобы этот прием закончился так быстро. Мне нужно, чтобы нам назначили настоящее лечение, а не какую-то клубничную водичку из супермаркета, которой нерадивые студенты запивают свое похмелье. Но мой мозг уже не так быстро соображает; моя энциклопедическая подборка диагнозов успела запылиться. Я потеряла хватку и не могу придумать подходящую болезнь.

– Я принесу бутылочку «Педиалайта». Мы дадим Адаму первую дозу прямо здесь, хорошо? Я сейчас вернусь. – Доктор Сукап исчезает за дверью раньше, чем я успеваю возразить. Доброжелательная, но ориентированная на результат – настоящий профессионал, ничего не скажешь.

Дожидаясь ее, я перебираю в уме варианты. Я могу сказать, что Адам проглотил мелкую деталь игрушки. Если врач спросит, почему я не сообщила раньше, то я могу сделать вид, что мне очень стыдно, мол, я боялась, что она сочтет меня плохой бабушкой. Если деталь достаточно крупная, то она не выйдет естественным путем. Может, доктор даже предложит операцию.

У меня дежавю: точно такие же поездки в больницу с Роуз Голд, точно такое же бесконечное ожидание – пока придет врач, пока назначат лечение, пока моей девочке станет лучше. Даже то, как Адама рвет, напоминает мне о Роуз Голд.

Сейчас, когда моя дочь пропала, оставаться в больнице надолго – не лучшая идея. Мне не следует усложнять ситуацию. Когда Адама перестанет рвать, я смогу продумать план. Наверное, действительно нужно просто дать ему «Педиалайт» и надеяться на лучшее.

Я смотрю на часы. Почему она так долго? Доктор Су-кап забыла, где хранятся лекарства? Я открываю дверь, высовываю голову наружу, смотрю направо, потом налево: ничего. Тогда я выхожу, делаю несколько шагов и выглядываю из-за угла.

В конце коридора стоят доктор Сукап и Том. Он жестикулирует как сумасшедший. Они слишком далеко, чтобы я могла расслышать, что он говорит, но мне это явно не сулит ничего хорошего. Почему этот грубиян постоянно сует свой нос в мои дела? Никому не нужно твое геройство, Том Бехан.

Он поворачивает голову и замечает меня. Я не успеваю спрятаться за угол: доктор Сукап тоже поворачивается. Они оба замирают, уставившись на меня. Я возвращаюсь в шестнадцатый кабинет. Тепло, которое переполнило меня после похвалы, сменилось страхом. Но я не могу уйти прямо сейчас.

Через пару минут доктор Сукап приносит «Педиалайт». Я ищу признаки того, что Том успел настроить ее против меня: отсутствие зрительного контакта, руки, скрещенные на груди, резкий тон. Но нет, доктор Сукап ведет себя так же доброжелательно.

– Знаете что, Пэтти, мне кажется, вы правы, – говорит она, откручивая крышку бутылочки и наливая совсем чуть-чуть в ложечку. – Раз Адама так сильно рвет, думаю, нам следует оставить его здесь. На всякий случай. – Она дает малышу раствор для восстановления водного баланса.

Невольная дрожь предвкушения пробегает по моему телу, когда я думаю о госпитализации. Кто-то любит походы, кто-то – поездки на пляж. А я? А мне всегда нравилось проводить время в больнице. Но сегодня я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Мне так страшно, что я не получаю от происходящего никакого удовольствия.

– Надолго? – спрашиваю я.

Том пытается задержать меня здесь.

– Хотя бы на несколько часов. Может, на ночь, – отвечает доктор Сукап, наблюдая за Адамом. – Я хочу провести кое-какие обследования. Чтобы исключить более серьезные заболевания.

Она смотрит на меня поверх своих изящных очков:

– Вы ведь не станете возражать, правда?

– Конечно же нет, – говорю я, сглотнув подступивший к горлу ком.

Мое сердце стучит очень громко. От восторга или от паники? Я и сама не знаю.

26.

Роуз Голд

Март 2017

Я ПОМАХАЛА РОБЕРТУ, НАШЕМУ охраннику, вышла из «Мира гаджетов» и направилась к парковке. День для раннего марта выдался удивительно теплым. Скоро начнется весна, мое любимое время года. Весной все восхищаются тем, что летом становится обыденным. Это самое подходящее время для новых планов и начинаний. Я многое успела обдумать за три месяца, что прошли с тех пор, как Мэри Стоун зашла ко мне.

Я села в фургон и выехала с парковки, проигнорировав дурное предзнаменование – четыре белые машины, которые стояли одна за другой в соседнем ряду. Я и так слишком много времени потратила на свои дурацкие приметы и суеверия. Меня ждало серьезное дело: мамулечка должна была выйти на свободу через восемь месяцев, надо было подготовиться к этому.

К тому времени, когда мы с ней будем жить под одной крышей, я превращусь в ходячий скелет. В ноябре будет слишком холодно для того, чтобы разгуливать в майке, поэтому я решила заняться бегом. Так у меня будет повод пробежаться по кварталу в легкой одежде. Если повезет, может, даже как-нибудь потеряю сознание во время пробежки и устрою переполох. Я уже представляла, как Том Бехан провожает меня домой, звонит в дверь и гневно смотрит на мою мать, когда та открывает дверь. А может, меня проводит Мэри Стоун? Они сразу представят себе, как мама, стоя у плиты, потирает ручки, злодейски смеется и добавляет в мой суп приторно-сладкую отраву. Их гнев будет только началом…

Я планировала серьезно урезать калории только через несколько месяцев. Я и так была худой, так что могла быстро прийти в нужную мне форму. Но мне хотелось убедиться, что я справлюсь с этой задачей, когда потребуется. Я успела полюбить еду, как человека. В каком-то смысле еда была даже лучше: надежная и питательная, она никогда не огрызалась.

Мысль о том, что придется отказаться от бургеров, черничных оладий и макарон с сыром, не вызывала у меня энтузиазма. К тому же мне не очень хотелось делать вид, что я совершенно беспомощна на кухне. К этому моменту я уже могла приготовить отпадную фриттату. Но ради высшего блага нужно было чем-то пожертвовать.

Чтобы подготовиться, я составила себе что-то вроде программы тренировок. Например, я могла два часа готовить шикарную жареную курицу, а потом полить ее средством для снятия лака, чтобы ее уже нельзя было есть. Однажды я положила упаковку «Скиттлз» перед собой на раскладной столик и проверила, сколько я продержусь, прежде чем открою ее (мой рекорд – сорок две минуты). Месяц назад я испекла великолепный торт «Конфетти», откусила один кусочек, а потом заставила себя выкинуть все остальное. После этого я поняла, что готова.

Обязательно ли было прибегать к таким суровым мерам? В общем-то, нет. Однако не стоит недооценивать влияние скуки. Доехав до парковки у дома, где я когда-то снимала квартиру, я вспомнила, что больше здесь не живу, и выругалась. Какой-то старик недовольно покосился на меня. Я ответила ему таким же злобным взглядом.

Через десять минут я остановилась у знака «Стоп» на пересечении Эвергрин-стрит и Эппл-стрит. Справа от дороги, возле дома мистера Опала, стояла старая беговая дорожка. Раз уж он собрался ее выкидывать, надо будет спросить, нельзя ли мне ее забрать. Завтра загляну к нему и узнаю.

Я свернула налево, на Эппл-стрит, и доехала до тупика. Номер двести один, дом, милый дом. Я дождалась, пока дверь гаража откроется, въехала в него и припарковалась.

Две недели назад я переехала в дом, где выросла моя мать. Мейбл Пибоди надеялась пожить там до конца года, но состояние Джеральда ухудшалось намного быстрее, чем они оба ожидали. Два месяца назад он умер. Я сходила на похороны, чтобы выразить свою скорбь, а заодно напомнить Мейбл о том, что готова въехать в свой новый дом. Она была так убита горем, что сама спешила сбежать оттуда.

– Здесь слишком много приятных воспоминаний, – сказала миссис Пибоди.

Мне хотелось сказать: «Я смотрю, у вас была просто охрененная жизнь», но я сдержалась. Я открыла дверь своего дома. Мой дом. Эти слова все еще приятно кружили мне голову. Он был старый и страшненький, местами разваливался, но на первое время сойдет. У меня не хватало мебели на две гостевые спальни, а в одной из них скоро должен был появиться постоялец.

Я скинула ботинки и просмотрела почту. Счета, рекламки службы доставки и один толстый конверт. Я вскрыла его. Пришлось потратить не один месяц, прежде чем я нашла, где можно заказать это. Раньше, когда я была маленькой, оно продавалось в аптеках и супермаркетах, но теперь за ним нужно было лезть в самые темные уголки интернета. Сунув руку в конверт, я коснулась прохладной округлой стеклянной бутылочки с белой крышечкой. Моя добыча. На этикетке синими буквами было написано: «Сироп ипекакуаны».

– Вот оно, Кустик, – сказала я папоротнику, стоявшему в углу.

Я уставилась на бутылочку – такая маленькая, меньше моей ладони, а сколько вреда она мне причинила. В детстве я видела ее лишь единожды, в мамином ящике с носками. Наверное, потом моя мать ее перепрятала от «любопытных носиков» – так она меня называла. Я сжала флакончик в руке, чувствуя одновременно прилив силы и отвращение.

Меня не радовала перспектива травить саму себя, но это был самый действенный способ доказать, что моя мать снова взялась за старое. Вряд ли присяжные поверят в то, что взрослого, самостоятельного человека можно морить голодом против его воли, но вот незаметно подлить ему яд вполне реально. Конечно, надо быть идиоткой, чтобы дважды попасться на один и тот же крючок, но, видимо, мне придется сыграть роль такой идиотки. Но есть и плюс: на этот раз рвать будет не только меня. Настал мой черед играть в Бога.

Я спрятала коричневую бутылочку в носок и положила в комод в своей спальне. По пути в гостиную я остановилась на пороге комнаты, которую вскоре должна была занять моя мать. К ее приезду я планировала подготовить сюрприз. Я не хочу, чтобы мамуля сидела здесь и смотрела на скучные стены. Она заслужила жизнь в роскоши.

Иногда мне казалось, что в этом доме бродит мрачный дух моего деда. Интересно, как мама пряталась от его гнева? Может, поначалу она выбирала очевидные укрытия и забиралась в шкаф у себя в спальне, под кровать, за шторку в душе? Стала ли она хитрее с возрастом? Начала ли прятаться в гараже на сиденье машины? А на дереве? А в огромном холодильнике, что стоит в подвале?

– Что думаешь? – спросила я у Кустика, проходя через гостиную. – Полагаю, Уоттсы не слишком много времени проводили в подвале после того, как умер дядюшка Дэвид?

На кухне я проверила календарь, висевший на холодильнике, и выругалась, когда обнаружила, что на сегодняшней дате стоит пометка «Тренировка по самоограничению». А я уже собралась заказывать пиццу. Но план есть план, к тому же я уже несколько недель себя не проверяла. Я приготовила ужин – пять крекеров, две ложки запеченных бобов «Буш» прямо из банки и один идеально разогретый в микроволновке куриный наггетс – и отнесла все это в гостиную, чтобы поесть, сидя в кресле перед раскладным столиком. В последнее время я не ела на кухне. Мне не хотелось сидеть и смотреть на пустой стул напротив.

Я включила «Крестного отца» фоном. Я уже несколько раз смотрела этот фильм. Голос дона Корлеоне меня успокаивал. Я отодвинула банку с бобами подальше от себя, чтобы не было искушения съесть побольше. Потом взяла телефон и полистала соцсети. Оказалось, что Мэри Стоун создала профиль в фейсбуке. Я закатила глаза.

– Нашла еще один способ совать нос в чужие дела, – сказала я Кустику и, цокнув языком, продолжила листать ленту.

У всех была такая скучная и бессмысленная жизнь. Они только и делали, что меняли работу, парней и место жительства.

Я остановилась, увидев одно имя.

– Ой, смотри, кто тут у нас, – воскликнула я, обращаясь к Кустику.

Софи из несносного клана Гиллеспи. Я уже полтора года не общалась с этими идиотами. Они не пытались связаться со мной, так почему я должна была первой идти на контакт? Я старалась не думать о том, как сильно скучаю по Анне. Они все сами виноваты.

Я кликнула на пост Софи. Это было семейное фото. Его выложила Ким, а Софи просто поделилась ее записью. Все пятеро стояли на лужайке, одетые одинаково: белые штаны и синие футболки. Все члены семейства светились от счастья и с восторгом глядели на своего матриарха. Ким стояла в центре и держала синий шарик. На шарике был нарисован мультяшный аист, несущий младенца, а снизу красовались крупные, броские буквы: «У НАС БУДЕТ МАЛЬЧИК».

– Нет, – сказала я.

Мой взгляд скользнул к подписи, которую Ким оставила под фото: «В сентябре мы с Билли ждем прибавления в семействе».

– Нет! – повторила я, глядя на идиотскую улыбку на лице папы.

Я вернулась к подписи, которую оставила Ким: «Мы так много лет мечтали о четвертом ребенке. И наши молитвы были услышаны».

– У ВАС. ЕСТЬ. ЧЕТВЕРТЫЙ. РЕБЕНОК! – закричала я и швырнула телефон через всю комнату.

Он ударился об стену и грохнулся на пол. Мне было плевать. Из груди вырвался всхлип, и пробудилась давно притихшая боль утраты. Но эти люди больше не могли заставить меня плакать. Я не желала сидеть и реветь, пока живот не сведет судорогой. Злиться было намного проще.

Я пнула складной столик. Бобы и крекеры разлетелись по комнате. Потом ударила кулаком по спинке кресла с такой силой, что захрустели пальцы. Я так долго и громко кричала, что в ушах еще несколько секунд звенело даже после того, как я замолчала. Потом закусила кулак, вонзая зубы в собственную плоть, и от боли закричала снова. Когда я высвободила руку, на ней выступила кровь.

Я принялась метаться по комнате, запустив пальцы в волосы. Эти твари разгуливают повсюду, делая вид, что они такие замечательные и порядочные, и никто не знает, как легко они могут вышвырнуть из своей жизни человека, на которого им наплевать. Никто не знает, какие они на самом деле ужасные.

Я остановилась и посмотрела на свои дрожащие руки. Они сжимали пряди светлых волос. Когда я успела их вырвать? У них был – и есть – четвертый ребенок. Но они отвергли меня. Никто из них не заслуживал этого малыша, и особенно папа и Ким. Я не могла позволить им и дальше делать все, что они хотят, брать от жизни все самое лучшее, пока остальные страдают. Кто-то должен был наказать их, чтобы они поняли, какую боль причиняют другим людям. Кто-то должен был показать им, каково это, когда у тебя отнимают родных.

Я еще долго сидела и злилась. Село солнце, потом погасли огни в соседских домах. А у меня перед глазами все стояла глупая папина улыбка. Я поклялась, что не встану с места, пока не придумаю, как стереть эту ухмылку с его лица.

Около двух часов ночи, сидя на полу и собирая с ковра засохшие бобы и раздавленные крекеры, я поняла, что продолжаю мыслить недостаточно масштабно. Прирожденным стратегом меня назвать было нельзя, но если у меня находилось достаточно времени на то, чтобы подумать, то я могла выдать что-нибудь стоящее. И сейчас мне в голову пришла хорошая идея.

– Да, просто прекрасная идея, – сказала я, поворачиваясь к Кустику. Оказалось, что я швырнула растение в стену. Горшок разбился, земля рассыпалась по ковру. Я пожала плечами. Потом приведу все в порядок, будет как новенький. Так бывает. Порой ты случайно причиняешь боль тем, кого любишь.

Улыбнувшись, я подняла несколько бобов с пола, зажала их между большим и указательным пальцем и положила в рот. На этот раз, пожалуй, нарушу свое правило и съем побольше. Сегодня празднуем.

Я была так горда собой, что мне хотелось петь. В голову пришла старая детская колыбельная – отлично, вот вам и проявление материнского инстинкта. Я продолжила подбирать бобы, напевая: «И на землю прямо в люльке наша крошка упадет».

27.

Пэтти

У МЕНЯ НАД ГОЛОВОЙ мигает флуоресцентная лампа, ее раздражающее жужжание нарушает тишину. Я перестаю ходить взад-вперед и бросаю недовольный взгляд на потолок. Нужно сказать какой-нибудь из медсестер, чтобы прислали мастера.

Я проверяю Адама. Он уснул на больничной койке. За последние полтора дня я постарела лет на двадцать. Я с тоской думаю о своей уютной постели на Эпплстрит. Теперь, когда Роуз Голд исчезла, я могла бы даже занять ее двуспальную кровать.

Мы с Адамом уже давно в больнице, и никто из медперсонала к нам не заходит. Эти четыре стены превратились в камеру изолятора. Обычно мне нравится запах больниц: аромат стерильности меня успокаивает, напоминая о том, что за углом всегда есть кто-то, кто готов помочь. Теперь же этот запах душит меня, вызывая тошноту. Может, лучше сбежать отсюда с Адамом? Я и сама смогу о нем позаботиться.

Только я начинаю собирать вещи в сумку с подгузниками, раздается стук в дверь. Я роняю сумку и отхожу от нее на шаг, как будто в желании позаботиться о ребенке есть что-то преступное. Я поворачиваюсь к двери, ожидая увидеть доктора Сукап или медсестру Дженет. Я готова разговаривать с кем угодно, кроме Тома.

Чего я не ожидаю, так это двух полицейских в форме. Ладно, я готова разговаривать с кем угодно, кроме Тома и полиции. Женщина-полицейская, показавшаяся на пороге, высокая и худая, как восклицательный знак. Ее глаза поблескивают – что-то подсказывает мне, что она неравнодушна к телесным наказаниям. Она входит в палату, а следом за ней ее напарник.

– Я сержант Томалевич из полиции Дэдвика. Вы Патрисия Уоттс?

– Пэтти, – поправляю я. Патрисией меня называл отец. – Вы здесь из-за Адама? – спрашиваю я. – Он очень болен.

– О ребенке мы сейчас поговорим, – говорит Томалевич, а потом указывает на своего напарника. Тот выглядит совсем молодо, будто только получил свои первые водительские права. – Это инспектор Поттс.

Тот машет мне рукой, как будто нас представляют друг другу на пляжной вечеринке. Сердито глянув на него, Томалевич снова поворачивается ко мне.

– Где Роуз Голд, Патрисия? – спрашивает она, сверля меня взглядом.

Эта женщина напоминает мне стервятника.

– Пэтти, – снова поправляю ее я. – И я не знаю.

У меня начинают дрожать руки, так что я скрещиваю их на груди.

– Когда вы в последний раз ее видели?

– Вчера утром я отвезла ее на работу. Тогда моя дочь сказала, что вернется домой пешком, но так и не явилась.

Мои руки каким-то образом выскользнули из узла, в который я их завязала, и теперь теребят друг друга где-то на уровне талии. Я прячу их в задние карманы штанов, потом снова достаю, решив, что такая поза выглядит слишком дерзко. Я должна произвести впечатление человека, который ни в чем не виноват.

Томалевич продолжает:

– Почему вы не позвонили в полицию и не сообщили о ее исчезновении?

Вот сейчас нужно быть осторожной.

– Прошло немногим больше суток, – объясняю я. – Может, она поехала куда-то выпустить пар.

– Для нее это типично? Вот так вот «выпускать пар»? – спрашивает Томалевич, рисуя пальцами в воздухе кавычки.

«Нет», – думаю я.

– Да, – отвечаю я. – Иногда.

В этот момент я понимаю, что выгляжу как мать, которую не слишком заботит местоположение дочери. Поэтому я добавляю:

– Привыкать к материнству непросто. Я хотела дать Роуз Голд немного личного пространства.

– Понятно, – говорит Томалевич; мне не нравится ее тон. – Сейчас мой коллега находится в «Мире гаджетов» и разговаривает с менеджером. По его словам, Роуз Голд не появилась на работе ни вчера, ни сегодня. В последний раз в магазине ее видели в пять часов вечера в субботу. С тех пор прошло уже пятьдесят два часа. Уточняю на тот случай, если у вас не очень с математикой.

Мне нужно воды. Горло дерет, будто я только что проглотила два кило песка. Я пытаюсь прокашляться.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Мне неизвестно, где она.

Сержанта Томалевич это, похоже, ни капли не тревожит. Она подходит к стулу напротив койки и опускается на него, сгибая свои длинные, как у кузнечика, ноги под острым углом. Я сажусь на кровать. По крайней мере, так мне не придется стоять на подгибающихся ногах.

– По словам доктора Сукап, вы сказали ей, что Роуз Голд уехала на конференцию. – Томалевич смотрит на меня в ожидании ответа, но я не могу ничего придумать, поэтому молчу. – Я так понимаю, вы этого не отрицаете. Почему вы сказали так несколько часов назад, а теперь говорите, что не знаете, где Роуз Голд?

Я прокашливаюсь:

– Мне нужно было решить хотя бы одну проблему. Адам заболел. Я не могла заниматься им и поисками дочери одновременно.

– Для этого есть полиция, – возражает Томалевич, прищурившись. – Инспектор Поттс осмотрит ваши вещи.

Я киваю, хотя у меня не спрашивали разрешения на досмотр. Чтобы показать, что я готова к сотрудничеству и что мне нечего скрывать, я сама отдаю сумку с подгузниками и свою сумочку.

Поттс начинает с сумки с подгузниками. Она весит килограммов пять, не меньше. В ней множество маленьких отделений, молний и кармашков с кнопками. Полицейский начинает вынимать из сумки все подряд. Вещи он складывает в кучу на прикроватном столике: подгузники, влажные салфетки, соска, переносной пеленальный коврик, мазь от опрелостей, дезинфицирующее средство для рук, запасной комбинезончик, цепочка для соски, шапочка, слюнявчик. Из боковых карманов он достает две бутылки молока, осматривает их и ставит на пол, отдельно от всего остального.

Поттс зарывается в сумку все глубже и глубже. Он находит бумажные платочки, резинки для волос, которыми пользуется Роуз Голд, и прочие мелочи, которые могут пригодиться в течение дня. У меня громко колотится сердце.

Полицейский уже по локоть забрался в сумку и теперь проверяет маленькие боковые кармашки, которые мы никогда не используем. Из одного он извлекает что-то небольшое и прямоугольное – айфон. Я понятия не имела, что он там. Кажется, меня сейчас вырвет.

– Ваш? – спрашивает Поттс.

Это его первые слова за сегодня. Голос у него намного ниже, чем я думала. Полицейский нажимает на кнопку, но экран остается черным: телефон разряжен. Поттс лезет в свою сумку и достает шнур. Он находит розетку на стене и ставит телефон на зарядку. Довольный собой, он, глядя на меня, ждет, пока гаджет включится.

Я могла бы соврать. Сказать, что это мой. Или что я не знаю, чей он. Но по телефону, скорее всего, очень легко определить владельца, а я слишком мало знаю о технологиях для того, чтобы перехитрить полицию. Поттс выглядит как человек, который родился с айфоном в руках.

– Это телефон Роуз Голд, – бормочу я.

Оба полицейских удивленно вскидывают брови. Томалевич приподнимает уголки губ.

– Я уже несколько дней звоню ей без конца и оставляю голосовые сообщения, – продолжаю я. – Проверьте список звонков.

– Несколько дней? Вы вроде бы сказали, что прошло около суток, – замечает Томалевич.

– Значит, не дней, а часов, – говорю я. – Просто часы для меня сейчас тянутся как дни. Я очень волнуюсь, – добавляю я и на этот раз даже не лукавлю. – Я так волнуюсь за них обоих.

Айфон уже включился и загрузился. Поттс начинает что-то листать, нажимать, выискивать. Я не вижу экрана, поэтому не знаю, что этот полицейский пытается найти в телефоне.

– Дело вот в чем, Патрисия, – говорит Томалевич. – Сегодня нам поступил тревожный звонок от одного из жителей города. Этот человек получил от Роуз Голд пугающее письмо.

«Кто это был?» – думаю я, а потом поднимаю взгляд. Надеюсь, я не произнесла это вслух.

Томалевич закидывает лодыжку правой ноги на колено левой.

– Судя по тону письма, Роуз Голд была напугана. Похоже, вы снова начали жестоко с ней обращаться.

И снова это обвинение. Этот городок никогда не успокоится.

Поттс откладывает телефон Роуз Голд и снова берется за сумку с подгузниками, чтобы продолжить обыск. Полицейский проверяет каждый карман, прощупывает каждый сантиметр подкладки – и все молча, даже не глядя в нашу сторону.

Томалевич продолжает говорить:

– Она сказала, что это вы заставили ее украсть ребенка.

– Что? – Я резко перевожу взгляд с Поттса на Томалевич.

– Вы заставили ее сделать вид, что это ее ребенок, и говорили, что навредите ей, если она не будет слушаться. Вы сказали ей, что пришло время отомстить, что человек, который бросил Пэтти и Роуз Голд Уоттс, должен понести наказание. Ваша дочь говорит, что сначала согласилась на ваш план. Но потом она испугалась, подумала, что вы начнете делать с Люком то же самое, что делали с ней. Роуз Голд попыталась остановить вас, уговаривала положить всему этому конец, но вы начали угрожать, сказали, что навредите им обоим раньше, чем она сможет что-то сделать.

У меня закружилась голова.

– Люк?

Сжав губы, Томалевич смотрит на Адама:

– Это Люк Гиллеспи.

При звуке этого имени меня накрывает волной тошнотворного страха. В комнате вдруг становится темно, а у меня перед глазами начинают кружиться звездочки.

Я поворачиваюсь к малышу на кровати и спрашиваю:

– Вы хотите сказать, что этот ребенок не мой внук?

– Все сходится, история Роуз Голд подтвердилась, – говорит Томалевич. – Мы позвонили в отделение полиции Фэрфилда. Билли Гиллеспи – отец Роуз Голд и ваш бывший любовник – сообщил об исчезновении ребенка два с половиной месяца назад. С тех пор его искали по всей Индиане.

Поттс достает из кармана швейцарский нож, делает небольшой надрез в подкладке сумки и достает маленькую коричневую бутылочку.

– Нашел! – с торжеством в голосе объявляет он.

Томалевич и Поттс поворачиваются ко мне. Я вдруг понимаю, что от меня ждут ответа. Они думают, что бутылочка ипекакуаны принадлежит мне. Но это не так. Свою я еще утром отвезла в соседний город и разбила на мелкие кусочки за зданием «Сабвэя», а потом собрала осколки и выбросила в мусорку. Я не могла рисковать. Мне нельзя было привозить ипекакуану в больницу.

– Зачем мне привозить в больницу ребенка, которого я сама же и отравила? – спрашиваю я.

Томалевич пожимает плечами:

– Отличный вопрос. Но вы уже не раз так делали.

Я игнорирую это заявление.

– И зачем мне брать с собой отраву?

Томалевич бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Если мне есть что скрывать, почему я не поехала в другую больницу, где никто меня не знает?

Сержант поворачивается к Поттсу и указывает на бутылочки с грудным молоком Роуз Голд:

– Давай упакуем все это и отправим на экспертизу.

По ее приказу Поттс укладывает вещи обратно в сумку с подгузниками. Затем он выходит из палаты с бутылочками и с айфоном Роуз Голд. Я провожаю его взглядом, так до конца и не поверив в происходящее.

– Я почти двадцать пять лет не разговаривала с Билли Гиллеспи, – возражаю я. – Я даже не знала, что Роуз Голд известно его настоящее имя. Я вообще ничего не понимаю.

Томалевич снимает правую ногу с левой, наклоняется вперед и, поставив локти на колени, подпирает подбородок рукой.

– Да, нам известно, что вы склонны уверять всех в своей невиновности. Вы никогда ни в чем не виноваты, – говорит она. – Всегда виноват кто-то другой. Забавно, что правосудие с вами не согласно.

Мне нужно принять решение, но времени на это очень мало. Инстинкт, как всегда, требует, чтобы я все отрицала. Но я понимаю, насколько серьезные обвинения мне могут предъявить: похищение, жестокое обращение с ребенком (уже во второй раз) и бог знает что еще. Меня загнали в угол. Я делаю глубокий вдох.

Слова сами сыплются с губ.

– Ладно, я признаю, что в детстве иногда плохо обращалась с Роуз Голд, – говорю я.

Я ждала, что меня накроет волной облегчения, когда я произнесу это вслух. Я так долго держала это в себе, притворяясь невиновной и делая вид, что сама ничего не понимала. Но теперь я чувствую себя опустошенной, потерпевшей окончательное поражение неудачницей. Никто никогда не улыбнется мне, не похлопает по плечу и не скажет мне, что я справляюсь отлично, даже великолепно. Я умею играть только одну роль – роль матери-супергероини. Без нее я никто.

Я сглатываю.

– Но я никогда в жизни и пальцем не тронула Адама, то есть Люка. Я не знала, что его похитили.

Дверь комнаты распахивается, и в палату врывается разъяренная Мэри Стоун.

– Я знала, что ты виновна! – кричит она. – Мы все знали. Мы знали, что раньше ты плохо обходилась с Роуз Голд, а теперь ты снова взялась за старое. Что ты с ней сделала, чудовище?

Томалевич вскакивает на ноги, недовольная тем, что нам помешали. Она кладет руку на плечо Мэри.

– Миссис Стоун, я же просила вас подождать в лобби, – спокойно говорит сержант. – Теперь я вынуждена попросить вас покинуть помещение.

Мэри скидывает с себя руку Томалевич и снова начинает кричать, наставив на меня палец:

– Ты травила их обоих, а потом убила Роуз Голд. Ты не хотела, чтобы она помешала тебе испортить жизнь этому бедному малышу точно так же, как ты испортила жизнь ей. Роуз Голд обо всем рассказала мне в письме. А когда она попыталась тебя остановить, ты ее уничтожила.

Мэри начинает рыдать. Томалевич подносит ко рту рацию.

– Уэлч и Митчелл в шестнадцатый кабинет.

– Я не видела Роуз Голд целый месяц после рождения ребенка. – Мэри почти плачет. – Она сказала мне, что поехала рожать в Спрингфилд из-за возможных осложнений. Где она?

Вопли Мэри разбудили Адама. Он тоже начинает плакать.

– Малыш! – кричит она и тянется к нему, вращая покрасневшими глазами и захлебываясь соплями. Томалевич заслоняет собой Адама от нас обеих.

– Бедный, бедный малыш, – воет Мэри, сгибаясь пополам от всхлипов.

В комнату входят еще двое полицейских. Их взгляды тут же останавливаются на Мэри. Один офицер поворачивается к Томалевич за подтверждением. Она коротко кивает. Полицейский берет Мэри под руку и помогает ей выпрямиться.

– Идемте, мэм, – говорит он, подталкивая ее к выходу.

Даже через дверь я слышу вопли бывшей подруги.

– Приведи доктора Сукап или медсестру, чтобы забрали ребенка, – говорит Томалевич второму полицейскому.

Тот кивает и выходит. Через тридцать секунд Дженет – та самая медсестра – возникает в дверях кабинета. Томалевич кивает ей:

– Мы подозреваем, что ребенок был отравлен сиропом ипекакуаны. Не знаю, что именно тут нужно делать…

Дженет, не дослушав, уверенно отвечает:

– Мы о нем позаботимся.

Потом она подходит к кровати и берет Адама – Люка – на руки. У меня внутри все переворачивается. Дженет начинает что-то шептать малышу, пытаясь унять его усталый плач. Перехватив мальчика одной рукой, она открывает дверь и перед тем, как навсегда забрать у меня моего малыша, бросает на меня злобный взгляд, полный ненависти и отвращения. В следующую секунду Дженет исчезает, а с ней и Адам, то есть Люк.

Кабинет погружается в тишину. Я словно оцепенела. Вскоре снова появляются два других полицейских. Я, сразу же заметив наручники, завожу руки за спину.

– Я ни в чем не виновата, – говорю я. – Это правда!

Томалевич начинает зачитывать мои права, но я не слушаю. У обвиняемых нет прав. Презумпция невиновности, говорите? Вранье.

Томалевич продолжает:

– Мои коллеги проводят вас в участок. Я бы с удовольствием сделала это сама, но мне нужно позвонить в отделение полиции Фэрфилда. Думаю, мы сейчас обрадуем целый город.

Но ведь Роуз Голд навещала меня, будучи беременной. Сцеживала молоко. Она думала, что ее отец мертв и что его зовут Грант. А я так ни разу и не воспользовалась своей бутылочкой с ипекакуаной. Все это какая-то бессмыслица.

– Вы должны найти мою дочь, – говорю я. – У нее есть ответы на все ваши вопросы.

Томалевич снова бросает на меня пронзительный взгляд своих хищных глаз:

– Поверьте, мы ее найдем.

Кивнув коллегам, она выходит. Полицейские выводят меня из кабинета в коридор. Я иду, уставившись в кафельный пол. Надеюсь, что Том ушел на перерыв или – что было бы лучше – провалился сквозь земную кору и теперь варится где-нибудь в районе ядра. Мы медленно двигаемся к выходу. Я ловлю на себе чужие взгляды, но не чувствую унижения, только шок. Адама на самом деле зовут Люк. Мой внук оказался сыном Билли. У меня нет внука.

Машина уже ждет нас у дверей больницы. Один из полицейских усаживает меня на заднее сиденье, а второй садится за руль. Их лица расплываются у меня перед глазами. И машина расплывается. И все вокруг тоже. Весь этот город сливается в одно большое мутное пятно. Я пытаюсь осмыслить происходящее, сложить слова в связные мысли. И одна у меня выходит. Эта мелкая сучка меня подставила.

28.

Роуз Голд

РАЗУМЕЕТСЯ, Я ЕЕ ПОДСТАВИЛА. И вам тоже наверняка когда-то хотелось поступить так же. Вы тоже когда-то лежали в постели бессонной ночью и придумывали изощренные наказания для тех, кто плохо с вами обошелся. Вы знаете, о ком я. Даже сейчас лицо этого человека стоит у вас перед глазами. «Вот бы мне…» – думаете вы, не смея закончить эту мысль.

Разница между вами и мной в том, что я довела дело до конца. Воплотила свои фантазии. Когда Урсула решила уничтожить Ариэль, принц Эрик не пытался уладить все мирным путем. Он не предлагал поделить океан поровну и найти общий язык с морской ведьмой. Он проткнул ей брюхо корабельной мачтой и убил ее. Я сама себе принц Эрик. Я сама спасла себя.

Прошла неделя с тех пор, как мою мать снова арестовали. Даже сейчас, стоит мне произнести эти слова, голова начинает кружиться от восторга, хотя, возможно, у меня просто солнечный удар. Здесь каждый день плюс двадцать и голубое небо.

Я стою в очереди в пекарне, чтобы купить булочку. Стены магазинчика разрисованы красочными изображениями местных достопримечательностей. Покупатели болтают между собой, активно жестикулируя, они не обращают на меня внимания. Я постоянно хожу в этот магазинчик – главным образом потому, что кассир здесь очень дружелюбный. Когда подходит моя очередь, я отдаю ему деньги. Он улыбается, и на секунду мне становится не так одиноко.

Я выхожу из магазина и снова останавливаюсь для того, чтобы посмотреть на красивую кирпичную церковь на другой стороне улицы. Вот уже третье утро подряд я любуюсь ее колокольней. Вершина украшена кованой железной короной, которую держат ангелы. Заметив, что стою у всех на виду и глазею с открытым ртом, я продолжаю путь по шумным улицам. Булку я ем на ходу.

Через несколько минут я дохожу до переулка, где бросила машину, подержанный белый седан от известного производителя, название которого я оставлю при себе. Если верить гуглу, на местных дорогах это самая распространенная модель. Я слилась с потоком. Я могу быть кем угодно. Я не хочу, чтобы меня нашли. А полиция ищет, уж поверьте. Спорим, теперь Винни Кинг из «Сплетника» на коленях умолял бы меня дать ему интервью.

Я открываю машину, сажусь на водительское сиденье и приглаживаю челку своего парика, глядя в зеркало заднего вида. Не скажу, что всегда мечтала об угольно-черных коротких волосах, но с ними я почти неузнаваема. Я снова подношу булку ко рту. В нос тут же ударяет резкий запах пота. Я принюхиваюсь к подмышкам – ну и вонь! В ближайшее время нужно будет помыться ну или хотя бы искупаться в океане. До него рукой подать.

За последние семь дней я проехала больше, чем за всю свою жизнь. Все это часть новой меня. Я хотела начать с чистого листа, поэтому мне нужно было сжечь все мосты.

Утром в прошлый понедельник я, как всегда, собралась на работу. Моя мать высадила меня около «Мира гаджетов» примерно без десяти девять, как обычно. Но на этот раз, вопреки обыкновению, я развернулась и отправилась домой вместо того, чтобы пойти на работу. Я спряталась в заброшенном доме напротив и несколько часов сидела там. Как только мама увезла Люка в парк, я принялась за дело.

Мне нужно было убрать все из шкафа, добавить сироп ипекакуаны в молоко, а потом спрятать свой телефон и маленький коричневый флакончик в сумке для подгузников. Бросив письмо в почтовый ящик, я отправилась в путь.

Я планировала отправить письмо полиции Фэрфилда, но решила, что мама особенно разозлится, если я передам ее судьбу в руки Мэри Стоун. А это приятный бонус. Затем я сделала остановку в Денвере, чтобы забрать из абонентского ящика на почте свои новые документы, любезно изготовленные для меня моим бывшим парнем. Я не боялась, что он меня сдаст, когда увидит мое имя в газетах: за подделку документов можно угодить за решетку на десять лет. Потом я направилась к южной границе.

Я выхожу из машины, открываю заднюю дверь и складываю свое одеяло (старое пляжное полотенце) и подушку (фиолетовая толстовка). На полу валяются обертки от фастфуда и грязное белье. Наверное, надо будет все постирать, когда пойду в душ.

Я завожу машину, думая, куда отправиться. Я совсем не ориентируюсь в этом городе. Мне непривычно повсюду видеть мощеные дороги, горизонтальные светофоры и телефонные провода. Я никогда не видела столько пальм – вживую я вообще ни одной не видела. И горы я тоже раньше не видела, а теперь они окружают меня со всех сторон. Мне хочется побывать везде, но я боюсь свернуть не туда. Приходится постоянно напоминать себе о том, что ошибиться невозможно, ведь у моего путешествия нет конкретной цели.

Я подумываю о том, чтобы устроиться на работу уборщицей или администратором в отель. Можно будет говорить по-английски с гостями – иногда приятно побеседовать, пусть и с незнакомым человеком. Я уже семь дней ни с кем не разговаривала. Мне не хочется уезжать отсюда, но интуиция настойчиво гонит меня вперед.

Где проще спрятаться – в большом городе или в маленьком? Очень большой город находится к востоку отсюда, в одиннадцати часах пути. Мне легко будет затеряться в толпе на улицах миллионника. Впрочем, там, наверное, копов больше. Если я выберу пыльный городишко, то вряд ли встречу много полицейских. Но там я буду сильно выделяться на фоне остальных жителей. Я постукиваю пальцами по рулю, стараясь не смотреть в глаза прохожим. Любой из них может охотиться за мной.

Я думала, что когда проверну свое дело, то буду абсолютно свободна. Я не понимала, что придется и дальше продумывать каждый свой шаг, и черт его знает, на сколько все это затянется. Вывернув с парковочного места, я решаю направиться к шоссе. Всегда можно вернуться, а пока не стоит нигде задерживаться надолго.

Такое ощущение, что всех волнует только ребенок. С Люком все в порядке. Он вернулся к папе и Ким. В каждую бутылочку я добавила всего несколько капель ипекакуаны. К необратимым последствиям это привести не могло. Я бы не стала убивать родного брата. Я же не сумасшедшая.

Украсть его оказалось очень легко. В сентябре я принялась тщательно следить за аккаунтами Софи в соцсетях. И вот в один прекрасный день – бах, готово – он пришел в этот мир. Все Гиллеспи поделились его фотографией из роддома: малыш здоров, мама здорова, бла-бла-бла. Я подождала несколько недель, потом поехала в Индиану в свой выходной и припарковала фургон на автовокзале. Потом прошла пару километров пешком до дома семейства Гиллеспи, дождалась, пока папа увезет детей в школу и сам отправится на работу, и стала прислушиваться. Многого можно добиться, если просто слушать.

Увидев, что Ким пошла на второй этаж, я пробралась в дом через заднюю дверь и спряталась в кладовке с сезонными украшениями, куда, по словам папы, никто никогда не заглядывает. Как только наверху зашумел душ, я скользнула в гостевую спальню, которая должна была стать моей комнатой. Ее снова превратили в детскую. На стенах, как и тогда, когда я здесь ночевала, были нарисованы дурацкие утята. А в детской кроватке спал он – месячный малыш. Я осторожно взяла его на руки, стараясь не потревожить сладкие сны о щеночках или о пожарных машинках. Малыш прижался ко мне, и меня переполнило чувство огромной любви.

– Я твоя старшая сестра, – шепнула я. – С тобой все будет в порядке.

Разумеется, подставить мою мать можно было бы, украв ребенка из родильного отделения или даже из парка. Но этот малыш позволил мне убить двух зайцев. Оба моих родителя заслуживали наказания за свою жестокость.

Эти два месяца дались мне нелегко. Приехав с Люком домой, я какое-то время с ума сходила от страха, мне казалось, что я совершила ошибку и теперь Гиллеспи меня поймают. Да, прошло уже два года с тех пор, как отец вышвырнул меня из своей жизни, и я не давала ему повода заподозрить, что я желаю его семье зла. Я не пыталась связаться с ними, а в тот день на футбольном поле лишь лепетала жалкие извинения. Однако я боялась, что оставила в доме отпечаток ботинка или еще какую-то улику, по которой меня смогут вычислить.

Вечером того дня, когда я забрала маму из тюрьмы, мне позвонил папа, и я чуть сознание не потеряла от паники. Но я зря волновалась. Он просто обзванивал весь список контактов и просил каждого быть повнимательнее: вдруг появится какая-то информация о его пропавшем малыше. Папа мямлил, ему явно было неловко, и я поняла, что он ни о чем не догадывается. Я с облегчением опустилась на пол и умудрилась сказать как раз то, что было нужно, как раз тогда, когда следовало это сделать. Я даже предложила приехать и помочь с поисками. Разумеется, он тут же отказался. Даже в трудную минуту папа не желал подпускать меня к своей семье. На следующее утро, когда мама спросила: «Это был отец Адама?», я даже не соврала, ответив «да».

Вы хоть представляете, как трудно притворяться матерью маленького ребенка? В сравнении с этим костюм беременной – в наше время на «Амазоне» можно купить что угодно – это так, ерунда. Мне приходилось прятать в спальне огромное количество детской смеси. Я даже пропускала эту жидкость через молокоотсос трижды в день, чтобы все выглядело так, будто им и впрямь пользуются. Ипекакуану я добавила только в самом конце. Если забыть об этой мелочи, в остальном я была образцовой матерью. В сравнении со мной Люк очень легко отделался.

Как же я скучаю по своему пирожочку. Он стал моим лучшим другом, единственным человеком в этой жизни, который никогда меня не бросал. В некотором смысле я могу понять свою мать. Отказаться от него было для меня сложнее всего на свете.

Я знала, что мне простят мою роль в похищении, только если я умру ради ребенка. Полиция меня разыскивает, но, подозреваю, никто особенно не надеется найти меня живой. Если меня поймают, общественность меня просто линчует. Меня осудят и заклеймят. Но мне необходим был ребенок, чтобы мамины мнимые издевательства выглядели реалистично. Взрослую женщину, которую травит родная мать, все сочтут дурой. Другое дело – беззащитный младенец.

Ничто так не возмущает толпу – и присяжных, – как жестокость по отношению к детям. Уж я-то знаю. Удачи, мамуля. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться.

Я еду несколько часов. Меня восхищает обилие зелени, ее видно даже с шоссе. Горы всегда рядом, они нависают надо мной то с одной стороны, то с другой. Все это намного красивее, чем кукурузные поля. Я включаю радио. Играет Sweet Dreams[20] группы Eurythmics. Мама обожает эту песню. Интересно, где она сейчас. Я выключаю радио.

В конце концов я замечаю, что у меня заканчивается бензин, и сворачиваю с шоссе. Мне нужна заправка. Стоя на светофоре, я достаю свой одноразовый мобильник и пересматриваю видеозапись, на которой Мэри Стоун разговаривает с прессой. Я проматываю первые сорок секунд и нажимаю «Воспроизвести». Вот она стоит на возвышении и кричит в букет из микрофонов, заливаясь слезами. Миссис Стоун даже не догадывается, что любовь к драме сделала ее моей соучастницей.

– Я собственными ушами слышала, – восклицает Мэри, – как Пэтти Уоттс призналась в том, что травила и морила голодом Роуз Голд.

Я нажимаю на паузу и откидываюсь на спинку сиденья. Это видео я пересматриваю раз десять в день, не меньше. На светофоре загорается зеленый свет. Я жму на газ.

Ты сама виновата.

От моей матери требовалась такая малость – взять на себя ответственность за то, что испортила мне жизнь. Всего один раз сказать правду. Но мамочка упустила свой шанс. К тому же она меня недооценивала. Мама думала, что я не смогу, не посмею ее обмануть. Она так и не сумела забыть ту крошку Роуз Голд, которую воспитывала, – слабую, бесхребетную, беспомощную. Мама считала, что ее тупенькой дочурке не тягаться с таким хитрым стратегом, как она. Не смешите меня.

О, теперь-то она пытается наверстать упущенное, рассказывая каждому репортеру, который готов выслушать, что ее подставили, что это я все подстроила и теперь где-то прячусь. Но никто не хочет слушать лгунью, даже если она говорит правду.

Я сворачиваю на ветхую заправку и останавливаюсь возле бензоколонки. Наполнив бак, я захожу внутрь и оплачиваю бензин наличными. Потом я прохожу в глубь магазина и закрываюсь в туалете. Там снимаю парик и начинаю умываться над раковиной. Закончив с лицом, я мою подмышки, выворачиваю одежду наизнанку, чтобы не было видно пятен, и с минуту просто стою, обмахиваясь.

Мой взгляд скользит по отражению в зеркале и останавливается на волосах. Наконец-то они стали длинными, я всегда об этом мечтала. Кончики доходят мне до груди. Я перекидываю волосы через плечо и вдруг понимаю, на кого я стала похожа. Алекс Стоун. Несколько лет назад я бы все отдала, только бы стать ее точной копией. Но теперь я уже не хочу быть такой. Я не из тех, кто закатывает истерику из-за пары выпавших волосинок. Я намного сильнее Алекс.

Я выезжаю с заправки и останавливаюсь возле магазина. Всего несколько минут, и я нахожу как раз то, что нужно. Со своей покупкой я возвращаюсь в туалет на заправке. Если кассир и узнал меня, он ничем не выдал своего удивления. Заперев дверь, я достаю из сумки машинку для стрижки волос и принимаюсь за дело. Длинные русые пряди осыпаются на пол.

Я методично работаю машинкой, двигаясь по кругу. Ее жужжание переносит меня в маленькую ванную в нашем таунхаусе. Мне снова шесть лет, я сижу, скрестив ноги, с пеньюаром вокруг шеи, а мама бреет мне голову, то и дело напоминая о том, что мои волосы начнут выпадать клочьями, если не обрезать их под корень. Она обещает мне, что так я буду выглядеть лучше.

Впервые в жизни я сама приняла это решение. Я брею, брею, брею… Брею до тех пор, пока на голове не остается ни одного волоска. Теперь мои пряди лежат на полу таким плотным ковром, что я не вижу свои ступни. Пока, Алекс.

Я провожу руками по своей пушистой голове и широко улыбаюсь. Теперь, когда я снова начала есть, мое лицо понемногу округляется. Глаза уже не кажутся такими впалыми. Два ряда гнилых зубов поблескивают, скалясь на меня из зеркала. Я уже много месяцев не пытаюсь их прикрывать. Я сама не помню, почему так их стеснялась. Не такие уж они и ужасные. И пусть мои зубы кажутся хрупкими, на самом деле они достаточно крепкие. Я могу есть, держать язык за зубами и скрипеть ими от злости.

Большинство людей не любит долго злиться. Им кажется, что гнев поглощает и разрушает их, поэтому они отпускают его и забывают обиды. Но некоторые из нас ничего не забывают и никого не прощают. Мы каждый день точим свои топоры, они всегда наготове. Мольбы о пощаде для нас все равно что леденцы, хрустящие на зубах. Говорят, тяжело постоянно таскать с собой груз обид.

Хорошо, что мы такие сильные.

Сноски

1

Прямоугольное печенье с начинкой, покрытое глазурью.

2

Американский телевизионный актер, снимался в сериале «Частный детектив Магнум» в 80-х годах.

3

Книга Гэри Чепмена по саморазвитию, снискала большую популярность в США и в других странах.

4

Эгг-ног – сладкий напиток кремового цвета на основе сырых куриных яиц и молока. Популярен в США, Канаде и других странах.

5

Глаз тигра (англ.).

6

Кратковременная остановка дыхания.

7

Персонаж американского мультсериала.

8

Американский комедийный телесериал конца 60-х – начала 70-х годов, рассказывающий об овдовевшем многодетном отце, который женится на вдове с детьми.

9

Каждый твой вдох (англ.).

10

Под прикрытием (англ.).

11

Крупная американская сеть парков развлечений.

12

Согласно распространенному заблуждению, сонливость, которая наблюдается после Дня благодарения, связана с высоким содержанием триптофана в индейке, являющейся традиционным праздничным блюдом.

13

Популярная в США сеть ресторанов итальянской кухни.

14

Американская телеигра, похожа на российское телешоу «Поле чудес».

15

Спортивный напиток.

16

У нас было почти все, разве нет? (англ.).

17

Персонаж комиксов и телепрограмм, известный в том числе тем, что выбрал для украшения на Рождество непривлекательного вида елку.

18

Пластилиновая кукла, персонаж анимационного сериала.

19

Колачки – польское рождественское печенье, конвертики из песочного теста с джемом.

20

Сладостные мечты (англ.).

Content

С. Вробель
Милая Роуз Голд

1. Пэтти

2. Роуз Голд

3. Пэтти

4. Роуз Голд

5. Пэтти

6. Роуз Голд

7. Пэтти

8. Роуз Голд

9. Пэтти

10. Роуз Голд

11. Пэтти

12. Роуз Голд

13. Пэтти

14. Роуз Голд

15. Пэтти

16. Роуз Голд

17. Пэтти

18. Роуз Голд

19. Пэтти

20. Роуз Голд

21. Пэтти

22. Роуз Голд

23. Пэтти

24. Роуз Голд

25. Пэтти

26. Роуз Голд

27. Пэтти

28. Роуз Голд

Сноски